МЕЖДУНАРОДНЫЙ

ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ

ЖУРНАЛ литературы, науки и искусства.

ТОМ II.

ДЕКАБРЬ — МАРТ, 1850-51.

НЬЮ-ЙОРК:

STRINGER & TOWNSEND, 222 BROADWAY.

FOR SALE BY ALL BOOKSELLERS.

BY THE NUMBER, 25 Cts.; THE VOLUME, $1; THE YEAR, $3.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Завершая второй том «Международного журнала», издатели с уверенностью обращаются к его страницам в подтверждение всех обещаний, данных относительно его характера. Они полагают, что вердикт американских журналов был единодушным в том, что «Международный» является лучшим журналом литературных новостей в мире, постоянно информирующим своих читателей об интеллектуальной деятельности Великобритании, Германии, Франции, других европейских стран и нашей собственной страны. Как журнал, посвященный изящным искусствам, он ставил своей целью, по замыслу редактора, быть во всех отношениях справедливым и столь же подробным, насколько позволяло место, отведенное для этого раздела. А его репродукции лучшей современной зарубежной литературы носят имена Уолтера Сэвиджа Лэндора, Мадзини, Бульвера, Диккенса, Теккерея, Барри Корнуолла, Альфреда Теннисона, Р. М. Милнса, Чарльза Маккея, миссис Браунинг, мисс Митфорд, мисс Мартино, миссис Холл и других; его оригинальные переводы — имена нескольких ведущих авторов континента, а его анонимные подборки — названия великих обозрений, журналов и газет, а также многих наиболее важных новых книг во всех областях литературы. Но «Международный» — это не просто компиляция; в двух уже выпущенных томах он содержал оригинальные статьи епископа Спенсера с Ямайки, Остина Генри Лэйарда, доктора права, самого прославленного из ныне живущих путешественников и антикваров, Дж. П. Р. Джеймса, Альфреда Б. Стрита, Байярда Тейлора, А. О. Холла, Р. Х. Стоддарда, Ричарда Б. Кимбалла, Парка Годвина, Уильяма К. Ричардса, Джона Э. Уоррена, Элизабет Оукс Смит, Мэри Э. Хьюитт, Элис Кэри и других выдающихся авторов, чьи произведения дали ему право занять место в первом ряду оригинальных литературных периодических изданий. Помимо писателей, уже привлеченных к работе в «Международном», многие авторы с выдающейся репутацией дали обязательство сотрудничать с ним в будущем; и издатели приняли меры для того, чтобы как можно раньше получать главные произведения европейской прессы, так что для американских читателей весь журнал будет таким же новым и свежим, как если бы он был целиком написан специально для их удовольствия.

Стиль иллюстраций, который до сих пор так высоко ценился читателями «Международного», будет сохранен, и среди привлекательных материалов будущих номеров будут замечательные портреты Ирвинга, Купера, Брайанта, Халлека, Прескотта, Тикнора, Фрэнсиса, Готорна, Уиллиса, Кеннеди, Митчелла, Мэйо, Мелвилла, Уиппла, Тейлора, Дьюи, Стоддарда и других авторов, сопровождаемые, по возможности, видами их резиденций и очерками их литературного и личного характера.

Действительно, будут использованы все возможные средства, чтобы сделать «Международный журнал» для всех категорий лиц самым ценным, а также самым занимательным сборником на английском языке.

СОДЕРЖАНИЕ: ТОМ II. ДЕКАБРЬ — МАРТ, 1850-51.

Adams, John, upon Riches,426
Ambitious Brooklet, The.—By A.O. Hall,477
Accidents will Happen.—By C. Astor Bristed,81
Anima Mundi.—By R.M. Milnes,393
Astor Library, The. (Illustrated,)436
Attempts to Discover the Northwest Passage, On the,166
Audubon, John James.—By Rufus W. Griswold,469
Age, Old.—By Alfred B. Street,474

Arts, The Fine.—Munich and Schwanthaler's "Bavaria,"
26.—Art in Florence, 27.—W.W. Story's Return from
Italy, 27.—Les Beautes de la France, 27.—History of Art
Exhibitions, 28.—Enamel Painting at Berlin, 28.—Portrait
of Sir Francis Drake, 28.—The Vernets, 28.—Leutze,
Powers, &c., 28.—Kaulbach, 28.—Illustrations of Homer,
28.—Old Pictures, 29.—Michael Angelo, 29.—Conversations
by the Academy of Design, 29.—David's Napoleon
Crossing the Alps, 29.—Gift from the Bavarian Artists to
the King, 190.—Charles Eastlake, 190.—New Picture by
Kaulbach, 190.—Russian Porcelain, 190.—Mr. Healey,
191.—Von Kestner on Art, 191.—Russian Music in Paris,
191.—The Goethe Inheritance, 191.—Art Unions; their
True Character Considered, 191.—Waagner's "Art in the
Future," 313.—Thorwaldsen, 313.—Heidel's "Illustrations
of Goethe," 313.—A New Art, 313.—Albert Durer's Illustrations
of the Prayer Book, 313.—Moritz Rugendus,
and his Sketches of American Scenery, 314.—An Art Union
in Vienna, 314.—New Picture by Kaulbach, 314.—Powers's
"America," 314.—Dr. Baun's Essay on the two
Chief Groups of the Friese of the Parthenon, 314.—Victor
Orsel's Paintings in the Church of Notre Dame de Lorelle,
314.—Ehninger's Illustrations of Irving, 314.—Wolff's
Paris, 314.—M. Leutze's "Washington Crossing
the Delaware," 460.—Discovery of a Picture by Michael
Angelo, 460.—The Munich Art Union, 460.
Authors and Books.—A Visit to Henry Heine, 15.—Dr.
Zirckel's "Sketches from and concerning the United
States," 16.—Aerostation, 17.—New Works by M. Guizot,
17.—Works on the German Revolution, 18.—Dr.
Zimmer's Universal History, 18.—Schlosser, 18.—MS. of
Le Bel Discovered, 19.—M. Bastiat alive, and plagiarizing,
19.—Cæsarism, 19.—Songs of Carinthia, 20.—Mr.
Bryant, 20.—Dr. Laing, 20.—French Reviewal of Mr. Elliot's
History of Liberty, 20.—Dr. Bowring, 21.—Henry
Rogers and Reviews, 21.—Rabbi Schwartz on the Holy
Land, 21.—Mr. John R. Thompson, 21.—German Reviewal
of "Fashion," 22.—Ruskin's New Work, 21.—Oehlenschlager's
Memoirs, 22.—Planche on Lamartine, 22.—Prosper
Mérimée, his Book on America, &c., 22.—Hawthorne,
22.—Matthews, the American Traveller, 23.—Professor
Adler's Translation of the Iphigenia in Taurus,
23.—The Pekin Gazette, 23.—New Book by the author
of "Shakespeare and his Friends," 23.—Vaulabelle's
French History, 23.—Sir Edward Belcher, 23.—Guizot an
Editor again, 23.—Life of Southey, 23.—Bulwer's Ears,
23.—The Count de Castelnau on South America, 23.—Diplomatic
and Literary Studies of Alexis de Saint Priest,
24.—Mrs. Putnam's Review of Bowen, 24.—Herr Thaer,
24.—New Work announced in England, 24.—"Sir Roger
de Coverley; by the Spectator," 25.—Memoir of Judge
Story, 25.—Garland's Life of John Randolph, 25.—Sir
Edgerton Brydges's edition of Milton's Poems, 25.—The
Keepsake, 25.—Gray's Poems, 25.—Rev. Professor Weir,
25.—Douglas Jerrold's Complete Works, 25.—Memoirs
of the Poet Wordsworth, by his Nephew, 25.—New German
books on Hungary, 173.—"Polish Population in
Galicia," 173.—Travels and Ethnological works of Professor
Reguly, 174.—Works on Ethnology, published by
the Austrian Government, 174.—Karl Gutzlow, 174.—Neandar's
Library, 174.—Karl Simrock's Popular Songs,
175.—Belgian Literature, 175.—Prof. Johnston's Work on
America, 175.—Literary and Scientific Works at Giessen,
175.—Beranger, 175.—The House of the "Wandering
Jew," 176.—The Count de Tocqueville upon Dr. Franklin,
&c., 176.—Audubon's Last Work, 176.—Book Fair at
Leipsic, 176.—Baroness von Beck, 177.—Berghaus's Magazine,
Albert Gallatin, &c., 177.—Auerback's Tales, 177.—Baron
Sternberg, 177.—"The New Faith Taught in
Art," 177.—Freiligrath, 177.—New Adventure and Discovery
in Africa, 178.—French Almanacs, 178.—The Algemeine
Zeitung on Literary Women, 178.—Cormenin
on War, 178.—Writers of "Young France," 179.—George
Sand's Last Works, 179.—New Books on the French Revolution,
Mirabeau, Massena, &c., 179.—Cousin, 179.—Tomb
of Godfrey of Bouillon, 179.—Maxims of Frederic
the Great, 179.—New Poems by Elizabeth Barrett
Browning, 180.—Rectorship of Glasgow University,
180.—Tennyson, 180.—Mayhew, D'Israeli, Leigh Hunt,
The Earl of Carlisle, &c., 180.—New Work by Joseph
Balmes, 180.—The late Mrs. Bell Martin, 181.—The Athenæum
on Mrs. Mowatt's Novels, 181.—New work by
Mrs. Southworth, 181.—Charles Mackay, sent to India,
182.—Pensions to Literary Men, 182.—German Translation
of Ticknor's History of Spanish Literature, 182.—David
Copperfield, 183.—D.D. Field and the English Lawyers,
183.—Louisiana Historical Collections, 183.—Elihu
Burritt's Absurdities, 184.—John Mills, 184.—Dr. Latham's
"Races of Men," 184.—"Homœopathic Review,
184.—Bohn's Publications, 184.—Professor Reed's Rhetoric,
185.—Mr. Bancroft's forthcoming History, 185.—Dr.
Schoolcraft, 185.—MS. of Dr. Johnson's Memoirs,
185.—Literary "Discoveries," 185.—M. Girardin, 185.—Vulgar
Lying of the last English Traveller in America,
186.—The Real Peace Congress, 186.—Milton, Burke,
Mazzini, Webster, 187.—Sir Francis Head, 187.—Dr.
Bloomfield, 187.—New Book by Mr. Cooper, 187.—Mr.
Judd's "Richard Edney," 187.—E.G. Squier, Hawthorne,
&c., 187.—The Author of "Olive," on the Sphere
of Woman, 188.—Flemish Poems, 188.—"Lives of the
Queens of Scotland," 188.—John S. Dwight, 188.—History
of the Greek Revolution, 188.—New Edition of the
Works of Goethe, 188.—W.G. Simms, Dr. Holmes, &c.,
188.—The Songs of Pierre Dupont, 189.—Arago and
Prudhon, 189.—Charles Sumner, 189.—"The Manhattaner
in New Orleans," 189.—"Reveries of a Bachelor,"
"Vala," &c., 189.—Of Personalities, 297.—Last Work
of Oersted, 298.—New Dramas, 299.—German Novels,
300.—Hungarian Literature, 301.—New German Book on
America, 301.—Ruckert's "Annals of German History,"
301.—Zschokke's Private Letters, 301.—Works by Bender
and Burmeister, 301.—The Countess Hahn-Hahn, 302.—"Value
of Goethe as a Poet," 302.—Hagen's History of
Recent Times, 302.—Cotta's Illustrated Bible, 302.—Wallon's
History of Slavery, 302.—Translation of the Journal
of the U.S. Exploring Expedition into German, 302.—Richter's
Translation of Mrs. Barbauld, 302.—Bodenstet's
New Book on the East, 302.—Third Part of Humboldt's
"Cosmos," &c., 303.—Dr. Espe, 303.—The Works of
Neander, 303.—Works of Luther, 303.—L'Universe Pittoresque,
303.—M. Nisard, 303.—French Documentary
Publications, 303.—M. Ginoux, 303.—M. Veron, 304.—Eugene
Sue's New Books, 304.—George Sand in the Theatre,
304.—Alphonse Karr, 304.—Various new Publications
in Paris, 304.—The Catholic Church and Pius IX.,
305.—Notices of Hayti, 305.—Work on Architecture, by
Gailhabaud, 305.—Italian Monthly Review, 305.—Discovery
of Letters by Pope, 305.—Lord Brougham, 305.—Alice
Carey, 305.—Mrs. Robinson ("Talvi"), 306.—New
Life of Hannah More, 306.—Professor Hackett on the
Alps, 306.—Mrs. Anita George, 307.—Life and Works of
Henry Wheaton, 308.—R.R. Madden, 308.—Rev. E.H.
Chapin on "Woman," 308.—Discovery of Historical Documents
of Quebec, 308.—Professor Andrews's Latin Lexicon,
309.—"Salander," by Mr. Shelton, 309.—Prof. Bush
on Pneumatology, 309.—Satire on the Rappers, by J.R.
Lowell, 309.—Henry C. Phillips on the Scenery of the
Central Regions of America, 310.—Sam. Adams no Defaulter,
310.—Mr. Willis, 310.—Life of Calvin, 310.—Notes
of a Howadje, 310.—Mr. Putnam's "World's Progress,"
310.—Mr. Whittier, 310.—New Volume of Hildreth's
History of the United States, 311.—The Memorial of Mrs.
Osgood, 311.—Fortune Telling in Paris, 311.—Writings of
Hartley Coleridge, 311.—New Books forthcoming in
London, 312.—Mr. Cheever's "Island World of the Pacific,"
312.—Works of Bishop Onderdonk, 312.—Moreau's
Imitatio Christi, 312.—New German Poems, 312.—Schröder
on the Jews, 312.—Arago on Ballooning, 312.—Books
prohibited at Naples, 312.—Notices of Mazzini,
313.—Charles Augustus Murray, 313.—New History of
Woman, 313.—Letters on Humboldt's Cosmos, 446.—German
Version of the "Vestiges of Creation," 447.—Hegel's
Aesthetik, 447.—New Work in France on the Origin
of the Human Race, 448.—Lelewel on the Geography
of the Middle Ages, 448.—More German Novels, 448.—"Man
in the Mirror of Nature," 449.—Herr Kielhau, on
Geology, 449.—Proposed Prize for a Defence of Absolutism,
449.—Werner's Christian Ethics, 449.—William
Meinhold, 449.—Prize History of the Jews, 449.—English
Version of Mrs. Robinson's Work on America, 449.—Poems
by Jeanne Marie, 449.—General Gordon's Memoirs,
449.—George Sand's New Drama, 449.—Other New
French Plays, 451.—M. Cobet's History of France, 451.—Rev.
G.R. Gleig, 451.—Ranke's Discovery of MSS. by
Richelieu, 451.—George Sand on Bad Spelling, 451.—Lola
Montes, 451.—Montalembert, 451.—Glossary of the
Middle Ages, 451.—A Coptic Grammar, 451.—The Italian
Revolution, 452.—Italian Archæological Society, 452.—Abaddie,
the French Traveller, 452.—The Vatican Library,
452.—New Ode by Piron, 452.—Posthumous Works of
Rossi, 452.—Bailey, the Author of "Festus," 453.—Clinton's
Fasti, 453.—Captain Cunningham, 453.—Dixon's
Life of Penn, 453.—Literary Women in England, 453.—Miss
Martineau's History of the Last Half Century,
453.—The Lexington Papers, 453.—Captain Medwin,
453.—John Clare, 454.—De Quincy's Writings, 454.—Bulwer's
Poems, 454.—Episodes of Insect Life, 454.—Dr.
Achilli, 454.—Samuel Bailey, 454.—Major Poussin, and
his Work on the United States, 454.—French Collections
in Political Economy, 455.—Joseph Gales, 456.—Rev.
Henry T. Cheever, 456.—Job R. Tyson on Colonial History,
456.—Henry James, 456.—Torrey and Neander,
457.—Works of John C. Calhoun, 457.—Historic Certainties
respecting Early America, 457.—Mr. Schoolcraft,
457.—Dr. Robert Knox, 458.—Mr. Boker's Plays, 458.—The
Literary World upon a supposed Letter of Washington,
458.—Dr. Ducachet's Dictionary of the Church,
458.—Edith May's Poems, 458.—The American Philosophical
Society, 458.—Professor Hows, 458.—Mr. Redfield's
Publications, 458.—Rev. William W. Lord's New
Poem, 450.
Battle of the Churches in England,327
Ballad of Jessie Carol.—By Alice Carey,230
Barry Cornwall's Last Song,392
Bereaved Mother, To a.—By Hermann,476
Biographies, Memoirs, &c.,425
Black Pocket-Book, The,89
Bombay, A View of.—By Peter Leicester,130
Boswell, The Killing of Sir Alexander,329
Brontë and her Sisters, Sketches of Miss,315
Burke, Edmund, His Residences and Grave.—By Mrs. S.C. Hall. (Illustrated.)145
Bunjaras, The,377
Burlesques and Parodies,426
Byron, Scott, and Carlyle, Goethe's Opinions of,461
Camille Desmoulins,326
Carey, Henry C.—By Rufus W. Griswold,402
Castle in the Air, The.—By R.H. Stoddard,474
Chatterton, Thomas. (Illustrated.)289
Classical Novels,161
Count Monte-Leone. Book Second,45
Count Monte-Leone. Book Third,216
Count Monte-Leone. Book Third, concluded,349
Count Monte-Leone. Book Fourth,495
Cow-Tree of South America, The,128
Correspondence, Original: A Letter from Paris,170
Cyprus and the Life Led There,216
Davis on the Half Century: Etherization,317
Dacier, Madame,332
Dante.—By Walter Savage Landor,421
Death, Phenomena of,425

Deaths, Recent.—Hon. Samuel Young, 140.—Robinson, the
Caricaturist, 140.—The Duke of Palmella, 142.—Carl
Rottmann, 142.—The Marquis de Trans, 142.—Ch. Schorn,
142.—Hon. Richard M. Johnson, 142.—Wm. Blacker,
142.—Mrs. Martin Bell, 142.—Signor Baptistide, 142.—Gen.
Chastel, 142.—Dr. Medicus, and others, 142.—Rev.
Dr. Dwight, 195.—Count Brandenburgh, 196.—Lord Nugent,
196.—M. Fragonard, 196.—M. Droz, 197.—Professor
Schorn, 197.—Gustave Schwab, 197.—Francis Xavier
Michael Tomie, 427.—Governors Bell and Plumer, 427.—Birch,
the Painter, 427.—Professor Sverdrup, W. Seguin,
Mrs. Ogilvy, 427.—W. Howison, 428.—H. Royer-Collard,
428.—Col. Williams, 428.—William Sturgeon, 428.—J.B.
Anthony, 428.—Mr. Osbaldiston, 428.—Professor Mau,
428.—Madame Junot, Mrs. Wallack, &c., 428.—Herman
Kriege, 429.—Madame Schmalz, 429.—George Spence,
429.—General Lumley, 429.—Robert Roscoe, 429.—Richie,
the Sculptor, 429.—Martin d'Auch, 429.—Rev. Walter
Colton, 568.—Major d'Avezac, 569.—M. Asser, 569.—M.
Lapie, 569.—Professor Link, 569.—General St. Martin,
570.—Frederick Bastiat, 570.—Benjamin W. Crowninshield,
571.—Professor Anstey, 571.—Donald McKenzie,
572.—Horace Everett, LL.D., 572.—James Harfield,
572.—Wm. Wilson, 572.—Professor James Wallace,
572.—Joshua Milne, 572.—General Bem, 573.—T.S. Davies,
F.R.S., 573.—H.C. Schumacher, 573.—W.H. Maxwell,
573.—Alexander McDonald, 573.
Dickens, To Charles.—By Walter Savage Landor,75
Drive Round our Neighborhood, in 1850, A.—By Miss Milford,     270
Duty.—By Alfred B. Street,332
Duchess, A Peasant,169
Edward Layton's Reward.—By Mrs. S.C. Hall,201
Editorial Visit, An,421
Egypt under the Pharaohs.—By John Kinrick,322
Encouragement of Literature by Governments,160
Exclusion of Love from the Greek Drama,123
Fountain in the Wood, The,129
French Generals of To-Day,334
Gateway of the Oceans,124
Ghetto of Rome,393
Gleanings from the Journals,285
Grief of the Weeping Willow,31
Haddock, Charles B., Charge d'Affaires to Portugal. (With a Portrait on steel.)1
Hecker, Herr, described by Madame Blaze de Bury,30

Historical Review.—The United States, 560.—Europe,
564.—Mexico, 565.—British America, 566.—The West
Indies, 566.—Central America, the Isthmus, 566.—South
America, 567.—Africa, 567.
Hunt, Leigh, upon G.P.R. James,30
Ireland in the Last Age: Curran,519
Journals of Louis Philippe,377
Kellogg's, Mr., Exploration of Mt. Sinai,462
Kimball, Richard B., the Author of "St. Leger." (Illustrated.)156
Layard's Recent Gifts from Nimroud. (Illustrated.)4
Layard, Austen Henry, LL.D. (With a Portrait,)433
Lafayette, Talleyrand, Metternich, and Napoleon.—Sketched by Lord Holland,465
Last Case of the Supernatural,481
Lectures, Popular,319
Life at a Watering Place.—By C. Astor Bristed,240
Lionne at a Watering Place, The,533
Lost Letter, The,522
Mazzini on Italy,265
Mackay, Charles, Last Poems by,348
Marvel, Andrew. (Illustrated.)438
Mother's Last Song, The.—By Barry Cornwall,270
Music and the Drama.—The Astor Place Opera, Parodi,
29.—Mrs. Oake Smith's New Tragedy, 30.
Mystic Vial, The, Part i.61
Mystic Vial, The, Part ii.249
Mystic Vial, The, Part iii.378
My Novel, Or Varieties in English Life.—By Sir Edward
Bulwer Lytton, Book II. Chapters i. to vi.109
Book II. Chapters vii. to xii.273
Book III. Chapters i. to xii.273
Book III. Chapters xiii. to xxvii.273
Murder Market, The,126
New Tales by Miss Martineau—The Old Governess,163
Novelist's Appeal for the Canadas, A,443
Old Times in New-York,320
Osgood, The late Mrs.—By Rufus W. Griswold,131
Paris Fashions for December. (Illustrated.)144
Paris Fashions for January. (Illustrated.)286
Paris Fashions for February. (Illustrated.)431
Paris Fashions for March. (Illustrated.)567
Peace Society, The First,321
Penn, (William,) and Macaulay,336
Pleasant Story of a Swallow,123
Poet's Lot, The.—By the author of "Festus,"45
Power's, Hiram, Greek Slave.—By Elizabeth Barret Browning,88
Poems by S.G. Goodrich, A Biographical Review. (Illustrated.)153
Public Libraries, Ancient and Modern,359
Recent Deaths in the Family of Orleans,122
Reminiscences of Paganini,167
Responsibility of Statesmen,127
Rossini in the Kitchen,321
Scandalous French Dances in American Parlors,333

Scientific Miscellany.—Hydraulic Experiments in Paris,
430.—French Populations, 430.—African Exploring Expedition,
430.—The Hungarian Academy, 430.—Gas
from Water, &c., 430.—The French "Annuaire," 573.—Sittings
of the Academy of Sciences, 573.—New Scientific
Publications, 574.—Sir David Brewster, 574.
Sir Nicholas at Marston Moor.—By Winthrop M. Praed,80
Sliding Scale of Inconsolables. From the French,162
Smiths, The Two Miss.—By Mrs. Crowe,76
Song of the Season.—By Charles Mackay,128
Sounds from Home.—By Alice G. Neal,332
Spencer, Aubrey George, LL.D., Bishop of Jamaica,157
Spirit of the English Annuals for 1851,197
Stanzas.—By Alfred Tennyson,273
Statues.—By Walter Savage Landor,126
Story Without a Name, A.—By G.P.R. James,32
Chapters vi. to ix.205
Chapters x. to xiii.337
Chapters xiv. to xvii.482
Story of Calais, A.—By Richard B. Kimball,231
Story of a Poet,88
Swift, Dean, and his Amours. (Illustrated.)7
Temper of Women,437
Theatrical Criticism in the Last Age,334
To a Celebrated Singer.—By R.H. Stoddard,86
To one in Affliction.—By G.R. Thompson,541
Troost, of Tennessee, The Late Dr.332
Twickenham Ghost, The,60
Valetudinarian, The Confirmed.—By Sir Edward Bulwer Lytton,203
Vampire, The Last.—By Mrs. Crowe,107
Voltigeur.—By W.H. Thackeray,197
Voisenen, The Abbé de, and his Times,511
Wane of the Year, The,129
Webster, LL.D., Horace, and the Free Academy. (Portrait.)444
Wearing the Beard.—Dr. Marcy,130
Wiseman, Dr., Cardinal Archbishop of Westminster (Illustrated.)143
Wild Sports in Algeria.—By Jules Gerard,121
Wolf Chase, The.—By C. Whitehead,86

МЕЖДУНАРОДНЫЙ ЖУРНАЛ

литературы, искусства и науки.

Vol. II.NEW YORK, DECEMBER 1, 1850.No. I.

OUR DIPLOMATIC SERVANTS.

CHARLES B. HADDOCK,

CHARGE D'AFFAIRES FOR PORTUGAL.

[With a Portrait, Engraved by J. Andrews.]

Старые представления о дипломатии устарели. Простой, прямой и мастерский способ, которым Дэниел Уэбстер и лорд Эшбертон урегулировали сложные дела, грозившие несколько лет назад войной между нашей страной и Англией, преподал человечеству полезный урок на этот счет. Мы видим, что лондонская «Таймс» вела дискуссию о том, нужны ли дипломаты вообще, должен ли, по сути, существовать этот институт; аргументируя на примере этого дела, проведенного нашим прославленным государственным секретарем и лордом Эшбертоном, что переговоры в зарубежных странах — дело простое для великих людей, и что обычные агенты справились бы с необходимой работой в обычных случаях. Мы не готовы принять доктрину «Таймс», хотя и вполне готовы признать, что она предпочтительнее использования таких лиц, как многие из тех, кого мы отправляли за границу в последние двадцать лет — многие из тех, кто сейчас в различных качествах представляет Соединенные Штаты в зарубежных странах. Однако мы не намерены сейчас вдаваться в этот вопрос. Это вопрос, который можно отложить еще надолго — до тех пор, пока средства связи не станут более совершенными, чем их сделали пар и электричество, или пока беды от недостойного представительства не заставят людей пойти на возможные опасности отказа от системы без такой причины. Мы намерены в этом и будущих номерах «Международного» просто дать несколько кратких личных очерков о наиболее почетно отличившихся дипломатических служащих Соединенных Штатов, находящихся сейчас за границей, и мы начнем с вновь назначенного поверенного в делах в Лиссабоне.

Чарльз Брикетт Хэддок родился в Солсбери (ныне Франклин), штат Нью-Гэмпшир, 20 июня 1796 года. Его отец, Уильям Хэддок, был уроженцем Хаверхилла, штат Массачусетс. Его дед по отцовской линии переехал из Бостона в Хаверхилл и женился на сестре доктора Чарльза Брикетта, выдающегося врача этого города. Семья, согласно семейному преданию, происходит от адмирала сэра Ричарда Хэддока, одного из десяти сыновей и одиннадцати дочерей мистера Хэддока из Ли, Англия. Ричард Хэддок был выдающимся офицером Королевского флота. Он был посвящен в рыцари до 1678 года и в том же году, а затем снова в 1685 году, был избран членом парламента. Он умер в 1713 году и был похоронен в семейном склепе в Ли, где находится надгробие с латунными пластинами, на которых выгравированы портреты его отца, трех жен его отца, а также тринадцати сыновей и одиннадцати дочерей.

Матерью доктора Хэддока была Эбигейл Уэбстер, любимая сестра Иезекииля и Дэниела Уэбстеров, которые вместе с Сарой были единственными детьми достопочтенного Эбенезера Уэбстера от его второй жены, Эбигейл Истман, пережившей своего мужа и всех своих дочерей. Миссис Хэддок была женщиной сильного характера, ее очень любили в обществе. Она умерла в декабре 1805 года в возрасте двадцати семи лет, оставив двух сыновей, Чарльза и Уильяма, одному из которых было около девяти, а другому — семь лет. Ее последними словами мужу были: «Я оставляю тебе двух прекрасных мальчиков: мое желание, чтобы ты дал им обоим образование». Это наставление не было забыто; оба в свое время были помещены в подготовительную школу в Солсбери, оба поступили в Дартмутский колледж и, не получив ни одного академического замечания или выговора, окончили его с отличием.

Младший, изучив профессию юриста, женился на дочери Миллса Олкотта из Ганновера и через несколько лет, подавая большие надежды на профессиональное признание, умер от чахотки в Ганновере в 1835 году.

Старший, Чарльз Б. Хэддок, родился в доме, в котором впервые жил его дед после переезда к реке во Франклине; хотя его детство прошло главным образом в Элмс-Фармс, в особняке, построенном его отцом и ныне являющемся любимой резиденцией его дяди, Дэниела Уэбстера, — месте, едва ли имеющем равных по живописной и безмятежной красоте в той части Новой Англии. Сколько своих сельских вкусов и нежных чувств профессор обязан месту своего рождения, не нам судить. Несомненно, что более подходящую сцену для вдохновения чувств, которыми он отличается и которые он любит освежать частыми посещениями этих мест, трудно себе представить. Каждый холм и долина, каждый камень и водоворот кажутся ему знакомыми и имеющими легенду для его сердца. Его самые ранние отчетливые воспоминания, как часто можно было слышать от него, — это похороны младшей сестры, собственное крещение у постели умирающей матери и смерть деда; а первыми вещами, пробудившими романтические чувства, были полет козодоя и крик вилли-вилли, которых там было необычайно много и которые были заметны летними вечерами.

С 1807 года он посещал академию в летние месяцы и ходил в обычную школу зимой, пока в 1811 году, на шестнадцатом году жизни, не начал преподавать в своей первой зимней школе. Ему посчастливилось иметь в качестве наставников людей, которым суждено было достичь необычайной известности: мистера Ричарда Флетчера, ныне одного из судей Высшего суда Массачусетса; судью Уилларда из Спрингфилда; преподобного Эдварда Л. Паркера из Лондондерри и Натаниэля Х. Картера, известного поэта и писателя. Именно под руководством мистера Картера он впервые почувствовал подлинную любовь к знаниям; и он всегда приписывал больше своих литературных вкусов его незаметному влиянию, когда тот читал ему Вергилия и Цицерона, чем любому другому живому учителю. Его первой латинской книгой была «Энеида», над первой половиной которой он лето за летом утомлял и изводил себя, прежде чем ему пришла в голову мысль, что это эпическая поэма; и эта мысль пришла к нему в конце концов не от учителей, а от вопроса его дяди, Дэниела Уэбстера, о спуске героя в подземное царство. Когда правильное впечатление о ее замысле было сформировано и приобретено некоторое знакомство с языком, Вергилий был прочитан с большой скоростью: по полкниги в день. Так же и с Цицероном: по орации за урок. Никакой словесной точности не приобреталось и не требовалось; но было достигнуто быстрое овладение ходом дискурса — знакомство с сутью и духом работы. В августе 1812 года он был принят на первый курс Дартмутского колледжа. Это был небольшой класс, но примечательный тем, что выпустил большое количество выдающихся людей, среди которых мы можем упомянуть Джорджа А. Симмонса, выдающегося юриста в северном Нью-Йорке и одного из самых глубоких философов в этой стране; доктора Абсалома Питерса; президента Уилера из Вермонтского университета; губернатора Хаббарда из Мэна и профессора Джозефа Торри из Вермонтского университета, с тех пор так почетно известного как ученый переводчик Неандера и как не имеющий равных среди американских ученых в знании глубокой немецкой литературы. Покойный прославленный и почитаемый доктор Джеймс Марш, редактор Кольриджа и единственный ученик этого великого метафизика, который был равен своему учителю, был из класса ниже его и был близким товарищем по учебе.

С самого начала своей студенческой жизни он стремился отличиться. По общему согласию своих однокурсников и по назначению факультета он занимал первое место на каждой публичной выставке в течение четырех лет, пока был студентом, а на последнем выпускном вечере был удостоен комплимента за то, что порядок частей, согласно которому латинское приветствие до сих пор было первым, был изменен так, что он мог сохранить первенство и при этом произнести английское прощальное слово. В течение его предпоследнего курса его мысли впервые решительно обратились к религии, и вместе с Уилером, Торри, Маршем и еще сорока другими он публично исповедал веру. Два года после окончания колледжа он провел в Андовере, изучая богословие. Находясь здесь, вместе с Торри, Уилером, Маршем и еще одним или двумя людьми он участвовал в критическом чтении Вергилия — упражнении, имевшем большую ценность для расширения владения собственным языком, а также его знания латыни. В конце второго года у него началось кровоизлияние в легкие, и ему посоветовали попробовать южный климат на зиму. В октябре 1818 года он отплыл в Чарльстон и провел зиму в этом городе и в Саванне, с периодическими поездками в окрестности. Следующим летом он путешествовал, в основном верхом, в компании преподобного Плини Фиска из Чарльстона домой. Этому путешествию он приписывает свое выздоровление. Вскоре после этого он получил степень магистра и был назначен первым профессором риторики и изящной словесности в Дартмутском колледже. С того времени в литературном духе преподавания в институте произошли очевидные перемены. Кафедра, на которую он был призван, очень скоро стала самой привлекательной в колледже, и некоторые из самых выдающихся ораторов нашей страны с удовольствием признают, что получили свои первые впечатления об истинном красноречии и правильном стиле от молодого профессора. Он ввел чтения из Священного Писания, а также Шекспира, Мильтона и Юнга с оригинальными критическими замечаниями своих учеников по поводу конкретных особенностей главных произведений гения, таких как ад Вергилия, Данте и Мильтона; и выдающихся персонажей лучших трагедий, таких как еврей Камберленда и Шекспира; и импровизированные дискуссии по эстетическим и политическим вопросам, например, о подлинности Оссиана, авторстве Гомера, искренности Кромвеля или целесообразности казни Карла. Он также приложил усилия к созданию ассоциации для неформальных письменных и устных дискуссий по литературе, в которой доктор Эдвард Оливер, доктор Джеймс Марш, профессор Фиск, мистер Руфус Чоат, профессор Чемберлен и другие играли видную роль.

Он занимал эту кафедру до августа 1838 года, когда был назначен на кафедру интеллектуальной философии и политической экономии, которую занимает и сейчас, но которая, конечно, будет занята другим во время его отсутствия на государственной службе — факультет отказался принять его отставку или назначить преемника.

Доктор Хэддок был приглашен на должность профессора риторики в Гамильтон-колледж и на пост президента этого учебного заведения, на пост президента и профессора в Обернской теологической семинарии, на пост президента Боудин-колледжа и, менее официально, на аналогичные должности в нескольких других колледжах Новой Англии.

В общественных делах он четыре года подряд был представителем в законодательном собрании Нью-Гэмпшира, и в этот период активно внедрял нынешнюю систему народных школ штата, будучи первым уполномоченным по народным школам, положив начало курсу действий в этой важной должности, который с тех пор и проводился. Он был одним из отцов железнодорожной системы в Нью-Гэмпшире, и его различные выступления имели эффект изменения политики штата по этому вопросу. Он выступил на первом съезде, созванном в Ливане для рассмотрения возможности строительства дороги через штат, а затем на аналогичном съезде в Монпелье. В течение двух лет он читал лекции каждое воскресенье вечером студентам и жителям деревни об исторических частях Нового Завета. В течение нескольких лет он проводил еженедельные собрания для толкования Писания, на которых дамы деревни встречались у него дома. И в течение двадцати лет он постоянно проповедовал в вакантных приходах в окрестностях. Он выступал с юбилейными речами перед обществами Phi Beta Kappa в Дартмуте и Йеле, риторическими обществами в Андовере и Бангоре, религиозным обществом Вермонтского университета, Историческим обществом Нью-Гэмпшира и Обществом Новой Англии в Нью-Йорке; многочисленными публичными лекциями в Бостоне, Лоуэлле, Салеме, Портсмуте, Манчестере, Нью-Бедфорде и других местах; и в течение двенадцати или пятнадцати лет он был секретарем Образовательного общества Нью-Гэмпшира, публикуя ежегодные отчеты. Основные периодические издания, в которые он писал, — это «Biblical Repository» и «Bibliotheca Sacra». Том его «Речей и различных сочинений» был опубликован в 1846 году, и сейчас он готовит работу по риторике.

Он был дважды женат — в последний раз на сестре мистера Кимбалла, автора «Сент-Леже» и др. У него трое живых детей, и семерых он похоронил.

В сельском хозяйстве, садоводстве и общественных улучшениях всех видов он принимал живое участие. Сельские украшения города, в котором он живет, многим обязаны ему. Можно сказать, что он ввел фрукты и садоводство, которые сейчас становятся столь обильными в качестве предметов роскоши и столь примечательными украшениями деревни.

В 1843 году он получил степень доктора богословия в Боудин-колледже. Почти половина выпускников Дартмутского колледжа — его ученики. Будучи уполномоченным по народным школам, он опубликовал серию писем учителям и студентам, которые были перепечатаны в различных газетах страны более широко, чем что-либо подобное, написанное ранее. Пожалуй, никто в этой стране не обсуждал столь большое разнообразие тем. Его эссе о надлежащем стандарте образования для кафедры, речи о полезности некоторых предложенных железнодорожных линий, орации о долге гражданина перед государством, лекции перед различными медицинскими обществами, выступления в Палате представителей Нью-Гэмпшира, письма, написанные во время работы уполномоченным по народным школам, статьи для периодических изданий, выступления перед множеством литературных ассоциаций, труды по сельскому хозяйству и садоводству, ежегодные отчеты об образовании, лекции по классическому обучению, риторике и изящной словесности, а также проповеди, читавшиеся еженедельно более двадцати лет, иллюстрируют жизнь необычайной активности, посвященную лучшим интересам человечества. Недвижимый призывами честолюбия, которые могли бы искусить его на какое-то одно великое и поглощающее усилиние, его целью было общее благо людей.

Следующий отрывок из посвящения своим ученикам в его «Речах и различных сочинениях» свидетельствует о некоторой части его целей:

«Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я принял решение никогда не отказываться от попыток сделать что-либо, совместимое с моими профессиональными обязанностями, в деле обучения или религии, к чему меня могли бы пригласить. Об этом решении я никогда не жалел, и, пожалуй, могу сказать, что существенно его не нарушал. Как бы то ни было, я никогда не страдал от недостатка дел».

Стиль профессора Хэддока примечателен чистотой и правильностью. Все его предложения — законченные предложения, никогда не подвергавшиеся вредной словесной критике, без ошибок любого рода или грамматических погрешностей.

Мы не писали о докторе Хэддоке как о политике; но он всесторонне информированный государственный деятель, глубоко сведущий в публичном праве и знакомый со всей политикой и целями американского правительства. Он, конечно, виг. Он был воспитан политически в школе своего прославленного дяди, и, вероятно, никто из ныне живущих не знаком более глубоко с взглядами мистера Уэбстера или более способен к их применению в делах. Поэтому в высшей степени уместно, чтобы он был в списке наших представителей за рубежом, пока внешнеполитическое ведомство находится под управлением мистера Уэбстера. Партия вигов в Нью-Гэмпшире не осталась равнодушной к выдающимся способностям, проницательности или заслугам доктора Хэддока. Если бы они могли это сделать, они сделали бы его губернатором или сенатором в Конгрессе в любой из случаев за многие годы, когда такие должностные лица избирались. Рассматривая его без привязки к партии, мы не можем представить себе в стране джентльмена, который мог бы более достойно представлять Соединенные Штаты при иностранных дворах или который своими способностями, обходительностью манер или благородной натурой произвел бы более приятное и желаемое впечатление на самое высококультурное общество. Те, кто хорошо его знает, согласятся со справедливостью классификации, которая помещает его в тот же список интеллектуальных дипломатов, который включает Бунзена, Гизо и наших собственных Эверетта, Ирвинга, Бэнкрофта и Марша.

No. I.—WINGED HUMAN-HEADED BULL.

НЕДАВНИЕ ДАРЫ ДОКТОРА ЛЭЙАРДА ИЗ НИМРУДА.

Исследования ни одного антиквара или путешественника в наше время не вызывали столь глубокого интереса, как исследования Остина Генри Лэйарда, который призвал царей и народы Ниневии через три тысячи лет дать свое свидетельство против скептиков нашего века в поддержку божественного откровения. В одном из предыдущих номеров «Международного» мы представили оригинальное и очень интересное письмо самого доктора Лэйарда о характере и значении его открытий. С тех пор он отправил в Лондон, куда они благополучно прибыли, несколько наиболее важных скульптур, описанных в его работе, переизданной здесь в прошлом году мистером Патнэмом. Среди них массивные и внушительные статуи быка с человеческой головой и льва с человеческой головой, гравюры которых мы видели в некоторых лондонских журналах. «Illustrated London News» описывает эти образцы древнего искусства следующим образом:

«№ I — это бык с человеческой головой и орлиными крыльями. Это животное, по-видимому, имеет некоторую аналогию с египетским сфинксом, который представляет голову царя на теле льва и считается некоторыми типичным воплощением союза интеллектуальной мощи с физической силой. Однако сфинкс египтян неизменно сидит, тогда как фигура из Нимруда всегда изображается стоящей. Поскольку внешнее сходство столь велико, по крайней мере стоит рассмотреть, не является ли голова на крылатых животных ниневитян головой царя, и не идентичен ли замысел замыслу сфинкса; хотя мы считаем более вероятным, что такой связи нет, и что намерение ниневитян состояло в том, чтобы олицетворить своего бога под общими эмблемами интеллекта, силы и быстроты, как это обозначено дополнительными атрибутами птицы. Представленный перед нами экземпляр выполнен из гипса и имеет колоссальные размеры, плита составляет десять футов в квадрате при толщине в два фута. Он располагался у входа в камеру, будучи встроенным в боковую часть двери, так что зрителю были видны только одна сторона и вид спереди. Соответственно, ниневийский скульптор, чтобы сделать оба вида совершенными, дал животному пять ног. Четыре ноги, видимые сбоку, показывают животное в момент ходьбы; в то время как, чтобы сделать изображение полным при виде спереди, он повторил правую переднюю ногу, но в состоянии неподвижного стояния. Выражение лица благородное и доброжелательное; черты лица истинно персидского типа; он носит яйцевидную шапку с тремя рогами и шнуром вокруг основания. Волосы на затылке имеют семь рядов локонов; а борода, как на портретах царя, разделена на три ряда локонов с промежутками из волнистых волос. В ушах, которые являются ушами быка, висят серьги. Весь подгрудок покрыт ярусами локонов, и четыре ряда продолжаются под ребрами вдоль всего бока; на спине шесть рядов локонов, а на бедре — квадратный пучок, расположенный последовательно, и вниз по задней части бедра — четыре ряда. Волосы на конце хвоста завиты, как борода, с промежутками из волнистых волос. Волосы на коленных суставах также завиты, заканчиваясь в профильных видах конечностей одиночным локоном того вида (если мы можем использовать этот термин), который называется croche cœur. Тщательно вылепленные крылья простираются по спине животного до самого края плиты. Вся плоская поверхность плиты покрыта клинописной надписью; между передними ногами двадцать две строки, двадцать одна строка посередине, девятнадцать строк между задними ногами и сорок семь строк между хвостом и краем плиты. Вся эта плита не повреждена, за исключением передних ног, которые прибыли в предыдущей партии, но теперь возвращены на свое надлежащее место».

No. II.—WINGED HUMAN-HEADED LION.

«№ II представляет льва с человеческой головой и крыльями — девять футов в длину и столько же в высоту; по назначению и положению он такой же, как и предыдущий, который, однако, он не совсем превосходит по исполнению. В этом рельефе мы имеем ту же голову с яйцевидным трехрогим головным убором, точно таким же, как у быка; но ухо человеческое, а не львиное. Борода и волосы на голове завиты еще более тщательно, чем у последнего; но волосы на ногах и боках животного представляют собой косматый придаток этого животного. Вокруг поясницы — последовательность многочисленных шнуров, которые завязаны в четыре отдельных узла; на концах — бахрома, образующая столько же отдельных кисточек. На конце хвоста отчетливо виден коготь, о котором мы упоминали в предыдущей статье. Сила обоих животных передана восхитительно и характерно. На плоской поверхности этой плиты, как и в последней, имеется клинописная надпись; двадцать строк между передними ногами, двадцать шесть посередине, восемнадцать между задними ногами и семьдесят одна на обороте».

По поводу восточных языков, понимание которых необходимо для правильного восприятия этих надписей, самый проницательный антиквар, майор Роулинсон, замечает:

«Мое собственное впечатление таково, что сотни языков, когда-то распространенных по всей Азии, ныне совершенно утрачены; и поэтому не следует ожидать, что филологи или этнологи когда-либо преуспеют в составлении генеалогического древа языка и в установлении родства всех различных диалектов. Переходя к ассирийскому и вавилонскому языкам, мы впервые познакомились с ними как с переводами персидских и парфянских документов в трехъязычных надписях Персии; но в последнее время мы получили огромное количество исторического материала, выявленного на каменных табличках, написанных только на этих языках. Рассматриваемые языки я, безусловно, считаю семитскими. Я сомневаюсь, что мы могли бы в настоящее время проследить в каких-либо зданиях или надписях Ассирии и Вавилонии первоначальную примитивную цивилизацию человека — ту цивилизацию, которая имела место в самые ранние века. Я придерживаюсь мнения, что цивилизация впервые проявилась в Египте после иммиграции ранних племен из Азии. Я думаю, что человеческий интеллект впервые пророс на Ниле, и что затем, в более позднюю эпоху, произошел отлив цивилизации от Нила обратно в Азию. Я вполне удовлетворен тем, что система письма, использовавшаяся на Тигре и Евфрате, была взята с Нила; но я признаю, что в Ассирии она была доведена до гораздо более высокого состояния совершенства, чем когда-либо достигала в Египте. Самые ранние ассирийские надписи — это те, что были недавно обнаружены мистером Лэйардом в северо-западном дворце в Нимруде, будучи гораздо более ранними, чем все, найденное в Вавилоне. Теперь великий вопрос — это дата этих надписей. Сам мистер Лэйард, когда опубликовал свою книгу о Ниневии, считал их относящимися к 2500 году до христианской эры; но другие, и доктор Хинкс в их числе, отнесли их к гораздо более поздней дате, полагая, что исторические таблички относятся к ассирийским царям, упомянутым в Писании (Салманасар, Синаххериб и др.). Я не согласен ни с одним из этих расчетов, ни с другим. Я склонен поместить самые ранние надписи из Нимруда между 1350 и 1200 годами до христианской эры; потому что, во-первых, у них был предел древности; ибо в самых ранних надписях было упоминание о морских портах Финикии, Тира и Сидона, Библа, Арцида и т. д.; и было хорошо известно, что эти города были основаны не более чем за 1500 лет до христианской эры. У нас есть все перспективы для самого важного пополнения наших материалов, ибо каждое письмо, которое я получаю из стран, которые сейчас исследуются, возвещает о новых открытиях величайшей важности. В Нижней Халдее мистер Лофтус, геолог комиссии, назначенной для установления границ между Турцией и Персией, посетил многие города, до которых никогда не добирался ни один европеец, и повсюду нашел самые необычайные остатки. В одном месте (Сенкерех) он наткнулся на мостовую, простирающуюся от половины акра до акра, полностью покрытую письменами, которые были выгравированы на обожженных плитках и т. д. В Урке (или Уре Халдейском), откуда вышел Авраам, он нашел бесчисленные надписи; они были невелики, но чрезвычайно интересны, давая много ранее неизвестных царских имен. Урка (Ур или Орхоя) казалась священным городом, ибо вся страна на многие мили была не чем иным, как огромным некрополем. Ни в одних раскопках Ассирии никогда не находили гробов, но в этом городе Халдеи их были тысячи и тысячи. История о рождении Авраама в Урке возникла не у арабов, как иногда предполагалось, а у евреев; и у восточных народов было бесчисленное множество басен об Аврааме и Нимруде. Мистер Лэйард, раскапывая под великой пирамидой в Нимруде, проник в массив каменной кладки, внутри которого обнаружил гробницу и статую Сарданапала, сопровождаемые полными анналами правления монарха, выгравированными на стенах! Он также нашел таблички всех видов, все они были историческими; но главное открытие ему еще предстояло описать. Дворец в Ниневии, или Коюнджик, был, очевидно, разрушен пожаром, но одна часть здания, по-видимому, избежала его влияния; и мистер Лэйард, раскапывая эту часть дворца, нашел большую комнату, заполненную тем, что, по-видимому, было архивами империи, расположенными на последовательных табличках из терракоты, причем надписи были такими же совершенными, как и тогда, когда таблички были впервые проштампованы. Они были сложены огромными кучами от пола до потолка. Судя по прогрессу, уже достигнутому в чтении надписей, я верю, что мы сможем довольно хорошо понять содержание этих табличек; во всяком случае, мы установим их общее содержание и таким образом получим много ценной информации. Можно вспомнить отрывок в книге Ездры, где евреи, будучи потревоженными при строительстве Храма, молились о том, чтобы был произведен поиск в доме записей для обнаружения указа Кира, разрешающего им вернуться в Иерусалим. Недавно найденную там камеру можно предположить домом записей ассирийских царей, где должным образом хранились копии царских указов. Когда эти таблички будут изучены и расшифрованы, я верю, что мы будем лучше знакомы с историей, религией, философией и юриспруденцией Ассирии за 1500 лет до христианской эры, чем мы знакомы с Грецией или Римом в любой период их соответствующих историй».

Помимо гигантских фигур, гравюры которых мы скопировали на предыдущих страницах, доктор Лэйард отправил в Британский музей большое количество других скульптур, некоторые из которых еще более интересны тем светом, который они проливают на древнюю ассирийскую историю. Для них, как и для греческого мрамора и египетских древностей, оборудуется специальная галерея.

JONATHAN SWIFT.

ХАРАКТЕР ДЕКАНА СВИФТА И ЕГО АМУРНЫЕ ДЕЛА.

Имя Свифта — одно из самых знакомых в английской истории. Из двадцати томов в восьмерку, в которых напечатаны его произведения, читается только часть одного тома; но эта часть тома читается всеми и всеми восхищается, хотя, как ни странно, никто из тысячи никогда не задумывается о ее реальном значении и не ценит ее за то, что есть и что должно было быть ее высшими достоинствами. Как автор «Путешествий Гулливера», Свифт является предметом общего интереса; и этот интерес углубляется, но едва ли распространяется, цепью загадок, которые озадачили столь многих его биографов.

Самая популярная биография декана Свифта принадлежит мистеру Роско, но с тех пор, как она была написана, появилось несколько работ, либо о всей его истории, либо в разъяснение отдельных ее частей: одна из которых была тщательным расследованием и обсуждением его безумия, опубликованным около двух лет назад. В последнем номере «Международного» мы упоминали любопытный роман «Стелла и Ванесса», в котором француз в этом году попытался защитить его от общего суждения в вопросе его амурных дел, и мы копируем на следующих страницах статью из лондонской «Таймс», которая была навеяна этим произведением.

«Стелла и Ванесса» М. де Вайи, несомненно, очень изобретательная и блестящая беллетристика — во всех смыслах только беллетристика, — ибо ее гипотезы полностью ошибочны. Даже мистер Роско, чьи мемуары называют обстоятельным оправданием и который, как можно было ожидать от человека столь любезного и благотворительного характера, стремится придать лучший смысл всем действиям Свифта, — даже он уклоняется от оправдания поведения декана по отношению к мисс Ванхомер и миссис Джонсон. Рассматривая обвинения, которые выдвигались против Свифта при его жизни или которые с тех пор выдвигались против его репутации, элегантный историк призывает на помощь каждое смягчающее обстоятельство; а там, где смягчающих обстоятельств найти нельзя, стремится привлечь наши благожелательные чувства в пользу человека глубоко несчастного, преследуемого врагами, забытого друзьями и всю жизнь преследуемого предчувствием страшного бедствия, которым в конце концов в глубокой старости он был атакован и сокрушен. В некоторых пунктах следует сказать, что мистер Роско преуспел в этой защите, столь почетной как для него, так и для ее предмета; но более серьезные обвинения против Свифта остаются нетронутыми и, вероятно, навсегда останутся таковыми, какими бы способностями, красноречием или щедрой пристрастностью их ни оспаривали. Говоря прямо, Свифт был неисправимо плохим человеком, снедаемым тщеславием и эгоизмом, и настолько полностью мертвым для любого возвышенного и мужественного чувства, что всегда был готов пожертвовать теми, кто был наиболее преданно привязан к нему, ради удовлетворения своей недостойной страсти к власти и известности.

Жизнь Свифта, хотя и мрачная и бурная, была тем не менее романтичной. Он скрывал отталкивающую гнусность бесчувственного сердца под манерами, необычайно обаятельными, которые снискали не только восхищение и привязанность более чем одной женщины, но также дружбу нескольких выдающихся людей, которые были слишком ослеплены блеском его разговора, чтобы обнаружить низкие качества, существовавшие на заднем плане. Но эти обстоятельства только усиливают интерес к его жизни. На каждой странице есть какая-то дискуссия, которая сильно затрагивает наши чувства: какая-то трудность, которую нужно устранить, какая-то тайна, чтобы поддерживать любопытство. Мы не знаем, строго говоря, кем был Свифт, каковы были влияния, которые подняли его на занимаемое им положение, какими сложными узами он был связан со Стеллой или какова была природа той странной скорби, которая, в дополнение к источникам печали, о которых мы упоминали, постоянно терзала его и в конце концов в значительной степени способствовала крушению его разума. По этой причине невозможно с безразличием пройти через обстоятельства его жизни, хотя очень немногие внимательные исследователи смогут истолковать их в снисходительном и благотворительном духе.

Мистер Роско, по-видимому, полагает, что каждый, кто неблагоприятно относится к гению и морали Свифта, должен руководствоваться завистью или партийным духом, но очень немногие из поздних или ранних критиков разделяют его мнение. Во-первых, большинство почетных людей предпочли бы остаться неизвестными в вечности, чем принять репутацию декана. Как говорит Сэвидж Лэндор, он был «непочтителен к великим и к Богу: раздражительный, кислый, высокомерный человек, который льстил некоторым из худших и клеветал на некоторых из лучших людей, когда-либо живших». Какие бы услуги он ни оказывал партии, от которой отступился, в его более постоянных писаниях нет ничего, что могло бы принести малейшую пользу английскому торизму. Действительно, в политике и морали он, кажется, никогда не имел никаких твердых принципов. Он служил партии, которая, как он думал, скорее всего сделает его епископом, и покинул ее, когда обнаружил, что она теряет позиции. Он изучал правительство не как государственный деятель, а как партизан, как выносливый, активный и беспринципный швейцарец, который мог и хотел бы делать много грязной работы для министра, если видел причину ожидать щедрого вознаграждения. Он, однако, всегда экстравагантно преувеличивал свои собственные силы, как и его биографы, и как автор следующей статьи из «Таймс», который, кажется, принял слишком мало критически ту оценку, которую он дал сам себе. Самодовольство, с которым он часто ссылается на свое предполагаемое влияние на министров, просто смехотворно. Он полностью упускает из виду как свое собственное положение, так и их. Проницательный, как он показывает себя при других обстоятельствах, здесь он так же наивен, как самый зеленый крестьянин из леса. «Я использую министров как собак», — говорит он в письме к Стелле, но в действительности министры сделали из него собаку, используя его, чтобы приносить и уносить, лаять, рычать и показывать свои острые зубы своим врагам; и когда шум, который он поднял, послужил их цели — когда он отпугнул многих их противников и грязью и вонью, которую он поднял, заставил даже их друзей держаться в стороне, — они уволили его, как сделали бы с мастифом, ставшим беззубым и неспособным лаять. Не имея для него больше грязной работы, они отправили его в Дублин, чтобы избавиться от его присутствия.

Обосновавшись в стране, которую он до сих пор всегда делал вид, что ненавидит, он начал чувствовать, возможно, некоторую подлинную привязанность к ее народу, и во многих случаях он энергично трудился для их блага; хотя возможно, что реальным импульсом было желание досадить и смутить администрацию, которая так уязвила его самолюбие. Каков бы ни был мотив, однако, он, несомненно, работал усердно и с большим эффектом на благо Ирландии. Его стиль был рассчитан на популярность: он был простым, прозрачным и, хотя обильным, острым и энергичным. Его памфлеты, посреди их рассуждений, сарказма и торжественной иронии, демонстрировали широту, разнообразие и глубину знаний, совершенно не имеющие равных в случае любого другого писателя того времени. Но действие его необычайных сил никогда не направлялось ни искрой почетного принципа. Гигант был столь же беспринципен, как самый ничтожный и низкий демагог, который чеканил и распространял ложь для наших собственных последних выборов. Он, казалось бы, был моделью, которую полдюжины наших городских редакторов пытались с более слабым крылом имитировать. Он никогда не признавал никаких заслуг у своих антагонистов, он разбрасывал свои пасквили направо и налево без жалости, отбрасывал из виду все благотворительные и даже приличия частной жизни и утверждал самые чудовищные положения с таким холодным, спокойным и торжественным видом, что в девяти случаях из десяти им обязательно верили.

Без дальнейших наблюдений мы переходим к интересной статье «Таймс», вызванной любопытным и очень умным романом Леона де Вайи «Стелла и Ванесса».

"VANESSA." (MISS VANHOMRIGH.)

[From the London Times.]

THE AMOURS OF DEAN SWIFT.

Могли жить люди и более великие, чем декан Свифт. Более замечательный человек никогда не оставлял свой след в эпохе, увековеченной его гением. Сказать, что английская история не дает повествования более необычного и оригинального, чем карьера Джонатана Свифта, — значит сказать немногое. Мы сомневаемся, могут ли истории мира представить, для примера и назидания, для удивления и жалости, для восхищения и презрения, для одобрения и осуждения, образец человечества, одновременно столь прославленный и столь малый. Перед глазами современников Свифт стоял живой загадкой. Для потомства он должен навсегда остаться мучительной головоломкой. Одна гипотеза — и только одна — собранная из внимательного и откровенного прочтения всего, что было передано нам по этому интересному предмету, помогает нам объяснить целую жизнь аномалий, но не прояснить тайну, в которую она окутана. С начала и до конца своих дней Джонатан Свифт был более или менее безумен.

Интеллектуально и морально, физически и религиозно декан Свифт был массой противоречий. Его карьера дает богатый материал как для биографа, который произнес бы панегирик над его могилой, так и для цензора, чье дело — улучшать одно поколение за счет другого. Посмотрите на Свифта со светом интеллекта, сияющим на его челе, и вы заметите качества, которые могли бы подобать ангелу. Осмотрите его под темным облаком, и каждая черта искажается в черту демона. Если мы скажем читателю, кем он был, в то же время мы сообщим все, чем он не был. Его добродетели были преувеличены до пороков, а его пороки не были лишены привкуса добродетели. Оригинальность его писаний под стать сингулярности его характера. Он не копировал никого, кто предшествовал ему. Его не смогли успешно имитировать те, кто последовал за ним. Сочинения Свифта обнаруживают блеск острого ума, однако записано, что человека этого никогда не видели смеющимся. Его дружба была сильной, а антипатии — яростными и неумолимыми, однако он иллюстрировал дружбу, грубо оскорбляя своих близких, и выражал ненависть, подшучивая над своими врагами. Он был экономен и бережлив до крайности, однако шел на жертвы ради нуждающихся и бедных, сурово отказывая себе. Он мог скупиться на еду и вино, потребляемые гостем, однако всю жизнь отказывался извлекать малейшую денежную выгоду из своих опубликованных работ, а при смерти завещал все свое состояние благотворительному учреждению. С юности Свифт страдал телом, однако его телосложение было энергичным, способным к большой выносливости, и сохраняло свою силу и жизнеспособность со времен Карла II до глубокого правления второго Георга. Никто не ненавидел Ирландию больше, чем Свифт, однако он был первым и величайшим патриотом Ирландии, храбро отстаивавшим права этого королевства, когда его рыцарство могло стоить ему головы. Он жаждал награды, однако отказывался от оплаты с презрением. Нетерпеливый к продвижению, он предпочитал высшим почестям, которые могло даровать государство, безвестность и позор политических соратников, с которыми он привязанно трудился, пока они не пали в позоре. Никто не знал лучше него жалящую силу успешного пасквиля, однако такие снаряды сотнями метались в его голову, нисколько не нарушая его телесного спокойствия. Искренне религиозный, скрупулезно внимательный к обязанностям своего святого сана, энергично защищавший положение и привилегии своего ордена, он положительно подыгрывал неверности шагами, которые предпринимал, как в своем поведении, так и в писаниях, чтобы разоблачить ханжество и лицемерие, которые он ненавидел так же сердечно, как восхищался и практиковал непритворное благочестие. Сказать, что Свифту не хватало нежности, значило бы забыть многие отрывки его необъяснимой истории, которые переполнены мягкостью духа и кроткой человечностью; но отрицать, что он проявлял непростительную жестокость там, где мягкость его натуры должна была быть главным образом вызвана — где отсутствие нежности, действительно, оставляло его обнаженным и неисправимым дикарем, — столь же невозможно. Если мы отказываемся продолжать противоречивую серию далее, то это из жалости к читателю, а не из-за недостатка материалов в распоряжении. В самом деле, таким материалам нет конца.

Свифт родился в 1667 году. Его отец, который был управляющим Общества Королевской гостиницы в Дублине, умер до его рождения и оставил вдову без гроша. Ребенок, названный Джонатаном в честь отца, воспитывался на благотворительные средства. Обязательство перед дядей было тем, что Свифт никогда не забывал и не мог вспомнить без непростительного негодования. Поскольку родственники не оставили его умирать с голоду, или потому что дядя не мог сделать больше, чем мог, Свифт проникся вечной неприязнью ко всем, кто носил его имя, и высокомерным презрением ко всем, кто разделял его натуру. Он пробился в активную жизнь и предстал перед своими ближними в настроении врага. В возрасте четырнадцати лет он был принят в Тринити-колледж в Дублине, а четыре года спустя в качестве особой милости — ибо его приобретения, по-видимому, не смогли заслужить этого отличия — ему была присвоена степень бакалавра искусств. В 1688 году, в год, когда в Ирландии вспыхнула война, Свифт, на двадцать первом году жизни и без шести пенсов в кармане, покинул колледж. К счастью для него, жена сэра Уильяма Темпла была родственницей его матери, и по ее ходатайству перед этим государственным деятелем бездомный юноша был обеспечен кровом. Он поселился у сэра Уильяма в Англии и в течение двух лет усердно трудился над своим собственным совершенствованием и для развлечения своего покровителя. Насколько Свифт преуспел в завоевании хорошего мнения сэра Уильяма, можно узнать из того факта, что когда король Уильям почтил Мур-Парк своим присутствием, ему было позволено принимать участие в интервью, и что когда сэр Уильям не мог посетить короля, его протеже было поручено ждать Его Величество и говорить от имени покровителя. Будущее юноши обещало лучшие вещи, чем его начало. Он решил пойти в церковь, так как продвижение смотрело ему в лицо. В 1692 году он отправился в Оксфорд, где получил степень магистра, а в 1694 году, поссорившись с сэром Уильямом Темплом, который холодно предложил ему место стоимостью 100 фунтов стерлингов в год, он с отвращением покинул своего покровителя и сразу же отправился в Ирландию, чтобы принять духовный сан. Он был рукоположен и почти сразу же после этого получил приход Килрут в епархии Коннор, причем стоимость прихода была примерно равна стоимости должности, предложенной сэром Уильямом Темплом.

Свифт, несчастный в своем изгнании, тосковал по преимуществам, от которых отказался. Сэр Уильям Темпл, чувствуя себя одиноким без своего умного и проницательного спутника, томился по его возвращению. Пребенда в Килруте была поспешно сложена в пользу бедного викария, ради которого Свифт приложил немало усилий, чтобы добиться назначения; и с 80 фунтами стерлингов в кошельке независимый священнослужитель снова отправился в Мур-Парк. Сэр Уильям принял его с распростертыми объятиями. Они жили вместе до 1699 года, когда великий государственный деятель скончался, оставив Свифту в знак своего уважения сумму в 100 фунтов стерлингов и свои литературные рукописи. Рукописи были должным образом опубликованы и смиренно посвящены королю. Их с таким же успехом можно было посвятить повару Его Величества, учитывая ту пользу, которую они принесли издателю. Свифт был вигом, но его политическая карьера сильно пострадала из-за пренебрежения со стороны Его Величества, который не извлек никакой особой выгоды из «рукописей» сэра Уильяма Темпла.

Утомленный долгим и тщетным ожиданием при дворе, Свифт наконец принял из рук лорда Беркли, одного из лордов-юстициариев Ирландии, приход Агер и викариаты Ларакор и Ратбегган. В 1700 году он вступил во владение приходом в Ларакоре, и его манера приступать к своим обязанностям была в высшей степени характерна для этого человека. Он пришел в Ларакор, вошел в дом викария и представился «как его хозяин». В своей обычной манере он выказывал грубость и, достаточно напугав своих жертв, постепенно успокаивал и утешал их проявлениями несомненного дружелюбия и доброй воли. «Это, — говорит сэр Вальтер Скотт, — было главной чертой характера Свифта по отношению к другим; его похвала принимала вид и язык жалобы; его благодеяния часто предварялись прологом угрожающего характера». «Главная черта» характера Свифта — болезненная эксцентричность. Куда меньшая эксцентричность спасала многих убийц в наши дни от виселицы. Мы приближаемся к периоду истории Свифта, когда мы должны принять этот вывод или отвернуться от хладнокровных поступков монстра.

Во время второго пребывания Свифта у сэра Уильяма Темпла он познакомился с обитательницей Мур-Парка, совсем не похожей на того выдающегося человека, чьим интеллектуальным удовольствиям он в значительной степени способствовал. Юная и прекрасная девушка — наполовину подопечная, наполовину зависимое лицо в этом доме — привлекла внимание и потребовала неустанного внимания со стороны новоиспеченного священника. Эстер Джонсон нуждалась в образовании, и Свифт стал ее наставником. Он взялся за дело с рвением, снизошел до самого простого обучения и внушил своей ученице безграничную благодарность и уважение. Свифт был не менее чувствителен к простоте и красоте этой леди, чем она к любезным услугам своего учителя; но Свифт не был бы Свифтом, если бы он, подобно другим людям, ответил на повседневную любовь обычной привязанностью. Свифт и раньше испытывал нежные чувства на свой манер. Однажды в Лестершире друг обвинил его в неосмотрительной привязанности, на что он ответил, что его «холодный темперамент и необузданный нрав» предотвратят любые серьезные последствия, даже если бы не было правдой то, что поведение, которое его друг принял за галантность, было лишь свидетельством «активного и беспокойного темперамента, неспособного выносить праздность и хватающегося за такие возможности развлечения, которые легче всего подворачивались». В другой раз, спустя четыре года после лестерширского увлечения, Свифт сделал решительное предложение руки и сердца некой мисс Уэринг, клянясь в своем объяснительном письме, что он откажется от любых перспектив ради своей «Ванессы» и что «любовь этой леди была куда более роковой, чем ее жестокость». После долгих раздумий Ванесса согласилась на предложение. Этого было достаточно для Свифта. Он встретил капитуляцию, обвинив свою Ванессу в недостатке чувств, оговорив неслыханные жертвы и заключив выражением готовности жениться, «хотя у нее не было ни состояния, ни красоты», при условии, что каждый пункт его письма будет безоговорочно принят. Мы можем содрогнуться за Эстер Джонсон, чье юное сердце было отдано на попечение столь дикому человеку.

"STELLA." (ESTHER JOHNSON.)

Как только Свифт обосновался в Ларакоре, было решено, что Эстер, обладавшая небольшим состоянием в Ирландии, поселится рядом со своим бывшим наставником. Она приехала, и слухи были пресечены условием, на котором настаивал Свифт: его прекрасная подопечная должна иметь компаньонку-матрону и никогда не видеть его иначе, как в присутствии третьего лица. Эстер было семнадцать лет. Викарию Ларакора было под сорок. Стоит ли удивляться, что даже в Ларакоре она получила предложение руки и сердца, а последний, своенравный и непоследовательный от начала до конца, отказал другому в счастье, которым сам решил никогда не наслаждаться? Эстер нашла возлюбленного, которого Свифт отверг, к бесконечной радости преданной девушки, чья судьба была уже связана, к добру или к худу, с судьбой ее учителя и друга.

Неизвестность и праздность были не для Свифта. Любовь, которая постепенно поглощала незанятую девушку, даже не была для этого человека отдыхом. Тяготясь изгнанием, он отправился в Лондон и смешался с остроумцами той эпохи. Аддисон, Стил и Арбетнот стали его друзьями, и он быстро доказал, что достоин их близости, опубликовав в 1704 году свою «Сказку бочки». Успех произведения, выпущенного анонимно, был решающим. Его исключительные достоинства принесли автору вечную славу и эффективно помешали ему подняться до высших церковных санов в той самой церкви, которую его книга стремилась возвеличить. Только вдохновенный безумец мог попытаться воздать почести религии в духе, который мог искренне одобрить лишь неверующий.

Политики не отличаются брезгливостью. Виги не видели ничего предосудительного в насмешках и остроумии, которые могли послужить светским интересам с большей выгодой, чем они продвигали интересы церковные; и друзья Революции приветствовали столь редкого сторонника своих принципов. С притворным пылом, который последующие события доказали столь же преждевременным, сколь и пустым, перо Свифта было поставлено на службу его союзникам и работало достаточно энергично до 1709 года, когда, помогая Стилу в основании «Татлера», викарий Ларакора вернулся в Ирландию к обязанностям сельского пастора. Однако ненадолго! В настроении нации внезапно произошла перемена. Сашеверелл собирался одной проповедью разрушить всю популярность, которую Мальборо и его друзья создали своими славными кампаниями. Свифт тщетно ждал повышения от вигов, и его подозрения усилились, когда лорд-лейтенант неожиданно начал оказывать ему знаки внимания. Избегая ущерба, который явное внимание старого правительства могло нанести ему при новом, Свифт отправился в Англию в 1710 году, чтобы своими глазами наблюдать за поворотом политического колеса и попытать счастья в этой игре. События развивались стремительно. Свифт прибыл в Лондон 9 сентября; 1 октября он уже написал памфлет на старого соратника; а 4 октября был представлен Харли, новому министру.

Карьера Свифта с этого момента и до тех пор, пока длилось правительство Харли, была великолепной и могущественной. Если бы он не был чудаковатым с самого детства, у него сейчас закружилась бы голова. Свифт правил; Свифт был правительством; Свифт был королевой, лордами и общинами. Нужно было проделать огромную работу, и Свифт сделал ее всю. Тори вытеснили вигов и поставили на их место правительство, столь же вигское по духу, чтобы выполнять работу тори. Смягчить желания народа, если не ослепить его, было предварительной и основной задачей министерства. Они не могли выполнить ее сами. Свифт взялся за эту задачу и выполнил ее. У него хватило для этого интеллекта и мужества, и даже больше. Более того, у него были бурные страсти, которые нужно было удовлетворить, и все они могли приобщиться к славе его успеха; он был горд, и его гордость упивалась властью; он был амбициозен, и его амбиции не могли достичь более высокой точки, чем та, что была по правую руку от премьер-министра; он был мстителен, и месть не могла желать более сладкого удовлетворения, чем корчи тех великих людей, которые пренебрегали гением и заслугами, когда те искали у них продвижения и получали лишь холодное равнодушие. Свифт в одиночку сражался с вигами. В течение семи месяцев он вел периодическое издание, в котором беспощадно нападал, как никто другой, на всех, кто был ненавистен правительству и неприятен ему самому. Ни один человек не был пощажен, если его страдания могли добавить спокойствия и стабильности правительству. Сопротивление было тщетным; его пытались оказать, но неизменно с одним эффектом — первая рана царапала, вторая убивала.

Публика была в экстазе. Все любители посмеяться были на стороне сатирика, и нет нужды говорить, сколь огромная часть общества к ним относится. Но не только в «Экзаминере» Свифт приносил своих жертв на алтарь всеобщего веселья. Он мог писать стихи, над которыми грубое сердце нации посмеивалось и находило удовольствие. Личные выпады сегодня часто не достигают цели; тогда они попадали точно в яблочко. Привычки, слабости, моральные и физические несовершенства человечества — все это было законной добычей, при условии, что стрела была смазана желчью и ядом. Короткие стихи, длинные памфлеты — все, что могло помочь правительству и покрыть их врагов насмешками и презрением, Свифт изливал на город с таким усердием и мастерством, что это бросало вызов любой похвале. И поскольку они действительно не нуждались в похвале, Джонатан Свифт никогда не просил ее и всегда был слишком велик, чтобы принять ее.

Но он требовал гораздо большего. Его расстроенный, но изысканный интеллект не признавал никакого превосходства. Он не просил благодарности за свой труд, он презирал денежное вознаграждение за свои несравненные и неоценимые услуги — его не заботила слава, но он властно требовал, чтобы величайшие люди относились к нему как к равному. Мистер Харли предложил ему деньги, и он поссорился с министром за его дерзость. «Если мы позволим этим великим министрам, — сказал он, — слишком много воображать о себе, ими невозможно будет управлять». Тот же министр пожелал сделать Свифта своим капелланом. Одна ошибка была столь же велика, как и другая. «Лорд Оксфорд через посредника предложил мне стать его капелланом, что я через посредника отверг. Я не буду ничьим капелланом, пока жив». Высокомерие этого человека было более чем королевским. В более поздний период своей жизни он составил список своих друзей, распределив их соответственно по рубрикам «Неблагодарные», «Благодарные», «Безразличные» и «Сомнительные». Поуп значится среди благодарных. Королева Каролина — среди неблагодарных. Дерзость этих разграничений весьма поучительна. Какой автократ перед нами, ради одного лишь расположения которого весь мир должен склониться и быть «благодарным»!

Однако следует отдать должное властности Свифта: как только его признавали равным, он был готов пойти на любую жертву, которую можно было ожидать от друга. Признайте его положение, и он был одинаково готов как к богатству, так и к позору. Харли и Болингброк, быстро распознавшие эту слабость, называли своего неуязвимого союзника по имени, но не спешили оказывать ему какую-либо выгоду. Пренебрежение не имело значения для гордого писателя, который довольствовался тем, что разрушал барьеры, дерзко воздвигнутые, чтобы отделить его от знати и мирского величия. Но если Свифт уклонялся от положения клиента, то не было роли, которую он исполнял бы с большей охотой, чем роль покровителя. Он взял литературу под свое крыло и заставил правительство воздать ей должное. Он поссорился со Стилом, когда тот покинул вигов, и преследовал своего бывшего друга неумолимым сарказмом и насмешками, но по его просьбе Стил был сохранен правительством на должности, которой его собирались лишить. Конгрив был вигом, но Свифт настоял на том, чтобы он нашел признание у тори, и Харли оказал ему соответствующие почести. Свифт представил Гея лорду Болингброку и обеспечил этому вельможе весомое покровительство поэту. Роу был рекомендован на должность, Поуп — за помощью. Состоятельные люди, благодаря личному интересу Свифта, находили уважение, нуждающиеся — деньги для облегчения своих страданий. При дворе, по настоянию Свифта, лорд-казначей сделал первые шаги навстречу литераторам и этим актом молчаливо признал власть, которую Свифт так щедро использовал для выгоды всех, кроме самого себя. Но какое мирское отличие, по правде говоря, могло добавить важности особе, которая считала делом чести, чтобы герцог наносил ему первый визит, и которая однажды публично отправила премьер-министра в Палату общин, чтобы вызвать первого государственного секретаря, которому Свифт хотел сообщить, что не будет с ним обедать, если тот собирается обедать поздно?

Памфлет, направленный против фаворитки королевы, над чьими рыжими волосами Свифт пошутил, помешал продвижению сатирика в Англии. Епархия Херефорда освободилась в 1712 году. Болингброк теперь выплатил бы долг, который его правительство имело перед Свифтом, но герцогиня Сомерсет на коленях умоляла королеву не давать своего согласия на это назначение, и Свифт был объявлен Ее Величеством «слишком ярым партийцем» для повышения. Самый важный человек в королевстве в одно мгновение оказался самым бессильным. Источник стольких почестей не мог удержать ни капли драгоценных вод для самого себя. Говорят, Свифт заложил основы состояния более чем для сорока семей, которые поднялись до высокого положения благодаря одному слову с его уст. Какая сатира на власть — судьба самого сатирика! Он не мог продвинуться в Англии ни на дюйм. Продвижение в Ирландии началось и закончилось его назначением на пост декана собора Святого Патрика, во владение которым он вступил, к своему великому отвращению и досаде, летом 1713 года.

Лето, однако, не закончилось, прежде чем Свифт снова оказался в Англии. Колеса правительства зашли в тупик, и, конечно, никто, кроме него, не мог их поправить. Министерство было в полном беспорядке. Само его существование зависело от взаимопонимания между главами, Болингброком и Харли, а коварные амбиции последнего, сталкиваясь с бурными желаниями первого, породили ревность, подозрения и теперь грозили немедленным развалом. Тысяча голосов призывала декана к месту действия, и он приехал, полный важности своей миссии. Он сразу же погрузился в бурное море политических споров и, прилагая все усилия, чтобы ублажить своих друзей, не упускал случая уязвить их врагов. Его перо было таким же губительным и трудолюбивым, как и прежде. Оно привело город в лихорадку. Оно стало причиной исключения Ричарда Стила из Палаты общин и заставило весь корпус шотландских пэров во главе с герцогом Аргайлом отправиться к королеве с мольбой о том, чтобы была издана прокламация для обнаружения их клеветника. Свифт был более успешен в своих нападках, чем в посредничестве. Министры были непримиримы. Уязвленный разочарованием, декан, по своему обыкновению, внезапно покинул Лондон и заперся в Беркшире. Одну попытку он предпринял в своем строгом уединении, чтобы поддержать правительство и спасти страну, и это сочинение — любопытная вещь в своем роде. Он опубликовал предложение об исключении всех диссентеров из власти любого рода, о дисквалификации вигов и низкоцерковников для любой возможной должности и о принуждении предполагаемого наследника престола заявить о своем отвращении к вигам и своем полном удовлетворении нынешними советниками Ее Величества. Дела должны были быть близки к кризису, когда этот скромный памфлет был выпущен; так оно и было. Своими интригами Болингброк одержал верх над своими коллегами, и Оксфорд был опозорен. Последний, собираясь удалиться в безвестность, адресовал письмо Свифту, умоляя его, если он еще не устал от своего бывшего процветающего друга, «потратить столько времени на того, кто любил его, чтобы сопровождать его в его печальном путешествии». Та же почта принесла ему известие, что его собственная победа одержана. Торжествующий Болингброк умолял своего Джонатана, если он любит свою королеву, поддержать ее министра и помочь ему в его опасном приключении. Ничего не должно было недоставать, чтобы воздать должное его лояльности. Герцогиня Сомерсет будет примирена, королева будет милостива, путь чести должен лежать широким, открытым и беспрепятственным перед ним. Болингброк и Харли были в равной степени друзьями Свифта. Что он мог сделать в своем крайнем положении? Что сделали бы миллион человек, взятых наугад из толпы, если бы они оказались в таком положении, так искушаемы? Не то, на что Свифт в своем рыцарском великодушии сразу же решился. Он бросил процветающих, чтобы следовать за несчастными и утешать их. «Я не вмешиваюсь в ошибки лорда Оксфорда, — таковы его благородные слова, — как государственного министра, но его личная доброта ко мне была чрезмерной. Он выделил и выбрал меня среди всех людей, когда был велик». Через несколько дней после самоотверженного решения Свифта королева Анна была мертва, Болингброк и Оксфорд бежали, спасая свои жизни, а сам Свифт прятал свою беззащитную голову в Ирландии среди людей, которые одновременно боялись его и ненавидели.

Во время визита Свифта в Лондон в 1710 году он регулярно передавал Стелле, под каким именем Эстер Джонсон известна потомкам, отчет о своих ежедневных делах с новым правительством. Журнал демонстрирует взгляд автора, который неизменно представляет его поведение. Он полон нежности и доверия, и не лишен грубости, которая поражает и шокирует. Он содержит подробный и детальный отчет не только обо всем, что происходило между Свифтом и правительством, но и о его изменчивых чувствах, возникавших изо дня в день, и о его физических недугах, которые обычно шепотом доверяют врачу. Если Свифт любил Стеллу в обычном понимании этого термина, он мало заботился в своем дневнике о том, чтобы возвысить чувства, с которыми она относилась к своему герою. Журнал не гармоничен во всем. Ближе к концу ему не хватает нежности и теплоты, детальности и доверительности, которые так заметны в начале. Мы можем объяснить эту разницу. Свифт расширил круг своих знакомых женщин, сражаясь за своих друзей в Лондоне. Он стал постоянным посетителем, особенно дома миссис Ваномри, у которой было две дочери, старшей из которых было около двадцати лет, и ее звали так же, как Стеллу. Эстер Ваномри имела большую тягу к чтению, и Свифт, который, по-видимому, находил удовольствие в таких занятиях, снизошел, второй раз в жизни, стать наставником молодой леди. Обучение великого человека всегда имело один эффект на его учениц. Прежде чем мисс Ваномри достигла больших успехов в учебе, она была по уши влюблена и, к изумлению своего учителя, однажды объявила о страстном и непреходящем характере своей привязанности. Свифт встретил признание оружием, гораздо более мощным при столкновении с политическим врагом, чем при направлении против слабого сердца влюбленной женщины. Он прибег к насмешкам, но, обнаружив, что его шутки не приносят пользы, попытался успокоить несчастную девушку «предложением преданной и вечной дружбы, основанной на базе добродетельного уважения». С таким же успехом он мог бы попытаться потушить пожар ведром холодной воды. Несчастному человеку не было спасения. Он вернулся в свой деканат после смерти королевы Анны с двумя любовными историями на руках, но со твердой решимостью не поощрять ни одну из них и преодолеть обе.

Перед отъездом из Англии он написал Эстер Ваномри, или Ванессе, как он называет ее в своей переписке, намекая на свое намерение забыть все в Англии и писать ей как можно реже. На этом притязания Ванессы были улажены. Как только он прибыл в свой деканат, он обеспечил жилье для Стеллы и ее компаньонки и подтвердил свою решимость продолжать общение с молодой леди на разумных условиях, установленных изначально. На этом его ум успокоился в отношении Стеллы. Но Свифт едва успел поздравить себя со своими планами, как Ванесса появилась в Дублине и сообщила декану о своем решении обосноваться в Ирландии навсегда. Ее мать умерла, как и два ее брата; она и ее сестра остались одни в мире, и у них была небольшая собственность недалеко от Дублина, куда им было удобно удалиться. Свифт, встревоженный этим поступком, увещевал, угрожал, осуждал — все тщетно. Ванесса встретила его упреки жалобами на жестокость и пренебрежение и предупредила его о последствиях оставления ее без утешения его дружбы и присутствия. Озадаченный и расстроенный, декан не имел иного выбора, кроме как оставить события развиваться своим чередом. Он надеялся, что время смягчит и покажет безнадежность страсти Ванессы, и тем временем он стремился, путем случайного общения с ней, предотвратить любую катастрофу, которая могла бы возникнуть из-за настоящего отчаяния. Но его мысли о безопасности Ванессы были враждебны покою Стеллы. Она чахла и постепенно угасала под влиянием перемен, произошедших в поведении Свифта по отношению к ней с момента его знакомства с Ванессой. Свифт, действительно обеспокоенный безопасностью своей подопечной, попросил друга выяснить причину ее недуга. Выяснить это было несложно. Его безразличие и общественный скандал, который свободно говорил об их необъяснимой связи, были единственными виновниками ее страданий. Этого было достаточно для Свифта. Он перешагнул возраст, в котором решил жениться, но был готов жениться на Стелле при условии, что брак будет сохранен в тайне и она будет согласна жить отдельно. Бедная Стелла была более чем согласна, но она переоценила свои силы. Брак состоялся, и сразу после этого муж удалился в припадке безумия, который поверг его в уныние и страдания на несколько дней. Каковы могли быть мотивы необъяснимых условий этого своенравного человека, установить невозможно. Что они были мотивами больного, а временами совершенно безответственного суждения, мы думаем, не подлежит сомнению. О любви как о нежной страсти Свифт не имел представления. Его сочинения доказывают это. Грубость, пронизывающая его произведения, не имеет ничего общего с восприимчивостью, которая содрогается от отвратительных и омерзительных образов, в которых Свифт упивался. Во всех его прозаических и поэтических обращениях к своим возлюбленным нет ни одного выражения, доказывающего слабость его сердца. Он пишет как опекун — он пишет как друг — он пишет как отец, но ни слога не срывается с его уст, который можно было бы приписать мукам и восторгам любовника.

Женившись на Стелле, Свифт оказался более чем когда-либо стремящимся придать своему общению с Ванессой характер простой дружбы. Он зашел так далеко, что попытался вовлечь ее чувства в пользу другого человека, но его попытки были отвергнуты с негодованием и презрением. В августе 1717 года Ванесса удалилась из Дублина в свой дом и поместье недалеко от Селбриджа. Свифт убеждал ее вообще покинуть Ирландию, но она не поддавалась на уговоры. В 1720 году, по-видимому, декан часто навещал отшельницу в ее уединении, и в таких случаях Ванесса сажала лавр или два в честь своего гостя, который проводил время с леди, читая и сочиняя стихи в сельской беседке, построенной в уединенной части ее сада. Некоторые стихи, сочиненные Ванессой, сохранились. Они дышат нежным пылом страдающей девы и свидетельствуют о невозмутимой холодности мужчины. В невинности их общения не может быть сомнений. В 1720 году Ванесса потеряла своего последнего оставшегося родственника — ее сестра умерла у нее на руках. Оставшись наедине с собой после этой утраты, интенсивность ее любви к декану стала невыносимой. Ревнивая и подозрительная, и стремящаяся положить конец ужасу, который овладел ею, она решила обратиться к Стелле и узнать из ее собственных уст точный характер ее отношений с так называемым опекуном. Важный вопрос был задан в письме, на которое Стелла спокойно ответила, сообщив своей собеседнице, что она жена декана. Письмо Ванессы было переслано Стеллой самому Свифту, и это привело его в ярость. Он сразу же поскакал в Селбридж, вошел в комнату, в которой сидела Ванесса, и уставился на нее, как тигр. Дрожащее создание попросило своего гостя сесть. Он ответил на приглашение, бросив пакет на стол и немедленно ускакав прочь. Пакет был открыт; он не содержал ничего, кроме письма Ванессы к Стелле. Ее приговор был вынесен. Нежное сердце сломалось. Через несколько недель безнадежная, опустошенная Ванесса была в могиле.

Свифт, терзаемый муками, бежал от мира. В течение двух месяцев после смерти Ванессы место его пребывания было неизвестно. Но по истечении этого периода он вернулся в Дублин, более спокойный после конфликта, который пережил. Он снова усердно посвятил себя государственным делам. Его перо теперь имело более благородную задачу, чем поддерживать недостойных людей в незаслуженной власти. Мы можем лишь указать на ход его трудов. Ирландия, страна не его любви, но его рождения и принятия, с которой обращались как с завоеванной провинцией, обязана своим спасением от абсолютного рабства великим и непреодолимым усилиям Свифта от ее имени. Он сопротивлялся английскому правительству в одиночку и победил их в этой борьбе. Его популярность в Ирландии была беспрецедентной даже в этой взволнованной и великодушной стране. Предлагались награды за его предательство, но миллион жизней был бы принесен в жертву вместо него, прежде чем кто-то нажился бы на падении патриота. Ему поклонялись, и каждый волос на его голове был драгоценным и священным для людей, которые обожали его.

В 1726 году Свифт впервые после смерти королевы Анны посетил Англию и опубликовал, как обычно анонимно, знаменитую сатиру «Путешествия Гулливера». Ее немедленный успех предвестил всемирную славу, которую это мастерское и необычное произведение достигло с тех пор. Свифт снова смешался со своими литературными друзьями и жил почти полностью у Поупа. Однако, будучи обласканным со всех сторон, он был обречен снова на горькую печаль. До него дошли известия, что Стелла больна. Встревоженный и полный самобичевания, он поспешил домой, чтобы быть встреченным народом Ирландии с триумфом и встретить — и он был благодарен за это зрелище — улучшившийся и приветливый взгляд женщины, к чьей кончине он был готов. В марте 1727 года, когда Стелла достаточно поправилась, декан снова отправился в Англию, но вскоре был вызван обратно к несчастному ложу своей измученной и самой несчастной жены. Страдая телом и душой, Свифт внезапно покинул Поупа, у которого жил в Туикенеме, и, добравшись до дома, был обречен найти свою Стеллу на грани могилы. До последнего момента он оставался у ее постели, проявляя нежнейшую заботу и выполняя те утешительные задачи, которые мог в больной комнате. Незадолго до ее смерти была подслушана часть разговора между печальной парой. «Ну, дорогая моя, — сказал декан, — если ты хочешь, это будет признано». Ответ Стеллы был дан в меньшем количестве слов. «Уже слишком поздно». «28 января, — пишет один из биографов Свифта, — миссис Джонсон завершила свое утомительное паломничество и перешла в ту страну, где ни женятся, ни выходят замуж», вторая жертва одной и той же безнадежной и поглощающей страсти.

Свифт остался один в мире и в наказание был обречен терпеть сокрушительное одиночество в течение семнадцати лет. Интервал был действительно мрачным. С юности декан был подвержен болезненным приступам головокружения и глухоты. С 1736 года эти приступы стали более частыми и тяжелыми. В 1740 году он сошел с ума, и безумие прекратилось лишь для того, чтобы оставить его более жалким идиотом. В течение трех лет бедняга не осознавал всего, что происходило вокруг него, и заговорил лишь дважды. 19 октября 1745 года Бог милосердно убрал ужасное зрелище с глаз человеческих и освободил страдальца от его нищеты, деградации и позора.

Тома, название которых приведено ниже [1] и которые дали повод для этих замечаний, являются необычным комментарием к необычной истории. Это работа француза, который рискнул вывести теорию из данных, представленных нами вниманию читателя. С этой теорией мы не можем согласиться: она может быть примирима с романом, который изобрел М. де Вайи, но она полностью противоречит подлинным записям, которые нельзя оспорить. М. де Вайи хотел бы, чтобы брак Свифта со Стеллой был преднамеренной и рациональной жертвой любви ради принципа, и что Свифт компенсировал свою принесенную в жертву любовь, не давая своему принципу никаких человеческих поблажек; что его любовь к Ванессе, на самом деле, была искренней и пылкой, и что только долг перед Стеллой предотвратил союз с Ванессой. Чтобы доказать свою правоту, М. де Вайи широко отходит от истории и делает свою гипотезу не имеющей никакой ценности, кроме как для читателя романов. Как роман, написанный французом, «Стелла и Ванесса» заслуживает большой похвалы. Он указывает на близкое знание английских нравов и характера и никогда не выдает, за исключением кое-где в построении сюжета, руку иностранца. Он совершенно свободен от преувеличений и, поскольку не демонстрирует вопиющего анахронизма или абсурдной карикатуры, является литературным курьезом. Мы принимаем его как таковой, хотя обязаны отвергнуть его более высокие претензии. Тайна любовных похождений Свифта еще должна быть раскрыта. Мы объясняем его в остальном необъяснимое поведение, приписывая его жестокость преобладающему безумию. Карьера Свифта была блестящей, но не менее дикой, чем ослепительной. Болезненный оттенок расстроенного мозга придавал окраску его действиям во всех отношениях жизни. Буря назревала с его детства; она ужасно разразилась в его старости, и лишь за мгновение до того, как все стало крушением и опустошением, полубезумный человек сел и составил завещание, по которому оставил все свое мирское имущество на основание приюта для душевнобольных.

[1] Стелла и Ванесса: Роман с французского. Леди Дафф Гордон. В двух томах. Бентли. 1850.

АВТОРЫ И КНИГИ.

Мы находим в Deutsche Zeitung aus Böhmen отчет о посещении великого немецкого сатирика и поэта Генриха Гейне, который живет в Париже, где, как известно, он давно прикован к постели затяжной болезнью. Мы переводим следующее для «Интернационала»:

«Это действительно болезненное или, скорее, ужасное состояние, в котором Гейне находится сейчас и был в течение последнего года; хотя паралич не прогрессирует, он, по крайней мере, не претерпел никакого облегчения. Он лежит уже около двух лет в постели и за это время не видел ни дерева, ни клочка голубого неба. Он не может подняться и едва двигается. Его левый глаз слеп, правый может едва различать предметы, но не выносит дневного света. Его ночи нарушаются страшными мучениями, и только морфий может принести ему малейший покой. Надежда на выздоровление давно оставлена, и он сам не питает иллюзий на этот счет. Он знает, что его страдания могут закончиться только со смертью. Он говорит об этом с величайшим спокойствием».

Автор продолжает опровергать как клеветнические слухи о том, что Гейне стал религиозным, говоря, что он переносит свои пытки без «помощи святых любого цвета, а внутренней силой свободного человека». Он не считает себя грешником и ему не в чем каяться, так как он лишь радовался, как ребенок, всему прекрасному — гоняясь за бабочками, находя цветы у дороги и превращая всю свою жизнь в праздник. Он, однако, часто называл себя религиозным в порядке противоречия и из антипатии к определенной клике, которая открыто провозглашает себя атеистами и под этим звучным титулом стремится осуществлять определенный террор над другими.

Похоже, что Гейне потерял много имущества из-за различных спекулянтов, которые убедили его присоединиться к их схемам. Автор говорит: «Друзья Гейне в ярости на многих из этих личностей и призывают его публично атаковать их и показать их в истинном свете. Он обязан этим удовлетворением себе и нам; в то же время это примирило бы многих, кто не простил ему кавалерского тона, с которым он отваживал самых респектабельных знаменитостей литературы и патриотизма, чтобы развлечься в компании какого-нибудь авантюриста». Благодаря этой любви к необычным персонажам, автор полагает, что Гейне должен был собрать материалы для юмористического романа, который мог бы сравниться с лучшими произведениями Мендосы, Смоллетта или Диккенса; его опыт в этой области стоил ему больших денег. Мы переводим заключение статьи:

«Нас спросят, продолжает ли Гейне действительно писать? Да; он пишет, он работает, он диктует стихи без остановки; возможно, он никогда в своей жизни не был так активен, как сейчас. Несколько часов в день он посвящает сочинению своих мемуаров, которые быстро продвигаются под рукой его секретаря. Его ум все еще напоминает, в своей удивительной полноте и силе, те фантастические бальные ночи Парижа, которые под открытым небом разворачивают бесконечную жизнь и разнообразие. Там звенит музыка, там несется танец, и самые прекрасные и гротескные формы порхают туда-сюда. Там есть тихие беседки для слез счастья и печали, и места для танцев, со светом, полные громкого смеха. Ракеты за ракетами взмывают в небо, рассыпая миллионы звезд, и бесконечная экстравагантность искусства, огня, поэзии, страсти вспыхивает, показывая мир то в зеленом, то в пурпурном свете, пока, наконец, не появляются ясные серебряные звезды, наполняя нас бесконечным восторгом и тихим сознанием красоты жизни. Да, Гейне живет и пишет непрестанно. Его тело сломлено, но не его ум, который на больничной койке поднимается до прометеевской силы и мужества. Его рука бессильна; не так его сатира, которая все еще в своем бархатном покрытии несет страшный нож, содравший живьем кожу со столь многих Марсиев. Да, его тело изношено, но не грация в каждом движении его юного духа. Вместе с его мемуарами за эти два года был написан полный том стихов. Они не появятся до смерти поэта; но я могу сказать о них, что они объединяют в полном совершенстве все восхитительные дары, которые сделали его прежние стихи столь блестящими. Так борется этот необыкновенный человек против ужасной судьбы всеми видами оружия души, никогда не отчаиваясь в этом яростном страдании, никогда не опускаясь до слез — бросая вызов худшему. Когда я стоял перед этой больничной койкой, казалось, что я вижу страдальца с Кавказа, закованного в железные цепи, терзаемого стервятником, но все еще противостоящего судьбе без страха, и там, в одиночестве на морском берегу, ласкаемого морскими нимфами. Да, это больничная койка и смертный одр великого и свободного человека; и приблизиться к нему — это не только великое счастье, но и великое наставление».

Гейне никогда не был хорошо известен в этой стране. Единственная работа его, которую мы видели на английском языке, — это его «Beitrage zur Deutschen Literatur-Geschichte», переведенная мистером Г. У. Хейвеном и опубликованная в Бостоне в 1846 году. Она удивительно умна и дерзка, как и произведения этого немецкого француза в целом. Ему сейчас пятьдесят три года, он родился в Дюссельдорфе в 1797 году. Поскольку несколько богатых банкиров и других состоятельных лиц в Париже являются его родственниками, а он получает пенсию от французского правительства, он вряд ли сильно пострадает от потерь имущества, упомянутых в Zeitung aus Böhmen.

Доктор Отто Циркель только что опубликовал в Берлине том под названием «Очерки из и о Соединенных Штатах», который имеет некоторые любопытные особенности для глаз американца. Он предназначен как руководство для немцев, которые хотят либо эмигрировать в эту страну, либо отправить сюда свои деньги для инвестиций. Он начинается с описания путешествия в Америку и Востока, Запада и Юга Союза; затем описывает положение фермера, врача, священника, учителя, юриста, торговца и редактора, а также шансы эмигранта в каждой из этих профессий. Он написан с духом и юмором, и в нем кратко и ясно выражено немало практического суждения и мудрости. Любопытная часть — это советы, данные спекулянтам, которые хотят инвестировать свои деньги здесь под высокий процент. Автор, кажется, считает Америку идеальным Эльдорадо для ростовщиков, и его книга не может не вызвать значительного увеличения объема немецкого капитала, используемого в этой стране. Различные государственные и национальные займы описаны правильно, показывая, что доктор Циркель мог бы безопасно рискнуть в лабиринты Уолл-стрит. Историю репудиации он изучил с осторожностью, и необходимость окончательного возобновления платежей даже в Миссисипи он оценивает справедливо. Он предлагает в качестве самого безопасного средства управления делами, чтобы ряд богатых семей объединили свои средства и отправили специального агента, которому они могут доверять, чтобы управлять ими в деле учета векселей, спекуляций землей, кредитования под облигации и ипотеки и зарабатывания денег в целом. Таким образом, они могут получить высокий доход и жить комфортно в Европе на труде американцев, все из чего будет гораздо более приятно капиталистам, чем полезно этой стране. Лучше для нас не иметь никакого иностранного капитала вообще, чем иметь проценты по нему, уносимые и потребляемые в Европе.

Эмиль Сильвестр выпустил новый том, «Un Philosophe sous les Toits».

Работа по аэростации мистера Грина, недавно опубликованная в Филадельфии, была замечена в Европе, где — особенно во Франции — эта тема привлекла большое внимание в связи со смертью Гейла (бывшего актера нашего театра Бауэри) недалеко от Бордо и недавними злыми и нелепыми подъемами с лошадьми, страусами и т. д. с Ипподрома в Париже, а также некоторыми экспериментами с воздушными шарами в Мадриде. В интересной статье в Revue des Deux Mondes от пятнадцатого октября мы имеем отчет о многочисленных теориях, экспериментах и несчастных случаях, составляющих занимательное резюме всего дела. Мало случаев бесстрашия, опасности и спасения вызывают более живые эмоции, чем перелет из Англии во Францию Бланшара и доктора Джеффриса, американца, седьмого января 1785 года. Когда из-за потери газа воздушный шар быстро опустился над проливом и приблизился к поверхности моря, после того как все было выброшено, даже одежда, Джеффрис предложил прыгнуть в море и, облегчив таким образом воздушный шар, дать Бланшару шанс на спасение. «Мы оба должны погибнуть в таком случае, — сказал он; — если вы думаете, что ваше спасение возможно, я готов пожертвовать своей жизнью». Французские военные подъемы описаны особо. Были сформированы и обучены роты аэронавтов, и Бонапарт взял одну из них с собой в Египет, но британцы захватили все аппараты для генерации газа. Первый консул приказал совершать подъемы на живописных воздушных шарах по случаям публичного ликования по поводу побед, чтобы поразить воображение египтян, и около Парижа была основана аэростатическая академия. Автор упоминает, что лейтенант Гейл, подобно бедному Сэму Патчу, столь известному подобной нелепостью и подобным же не менее жалким концом, выпил слишком много бренди для самообладания в опасном положении. Он считает, что проблема направления или управления воздушными шарами не может быть решена с помощью механических средств, которыми наука сейчас располагает; и что, поскольку они могут быть полезно использованы для изучения великих физических законов земного шара, все эксперименты должны быть ограничены целью продвижения науки. Он останавливается на том, что может быть достигнуто в направлении установления истинных законов уменьшения температуры в возвышенных слоях воздуха, уменьшения плотности атмосферы, уменьшения влажности в зависимости от атмосферных высот и скорости звука. После всех экспериментов и всего, что было написано по этому вопросу, мы уверены, что управление воздушным шаром совершенно невозможно, за исключением процесса, который мы никогда еще не видели предложенным; то есть, путем быстрого разложения воздуха на его пути, так что труба, вытянутая в направлении, в котором желательно двигаться, должна постоянно открывать вакуум, в который давление обычной атмосферы должно толкать экипаж.

Journal des Debats анонсирует к публикации две работы из-под пера Гизо. Герой первой — генерал Монк. Ее название «Падение республики в Англии в 1660 году и восстановление монархии: Историческое исследование». Ее можно считать новой, хотя часть была опубликована ранее в виде статей в Revue Française. Эти статьи появились в 1837 году. М. Гизо тщательно пересмотрел их и добавил много нового материала. Работа также будет обогащена рядом любопытных документов, никогда ранее не публиковавшихся, таких как письмо Ричарда Кромвеля генералу Монку и семьдесят депеш М. де Бордо, тогдашнего французского посла в Лондоне, кардиналу Мазарини. Эти депеши были найдены в архивах Министерства иностранных дел в Париже. Работа имеет новое предисловие, которое, как говорит Debats, окажется не менее важным в политическом, чем в историческом отношении. Вторая книга — та, что так хорошо известна в этой стране, о Вашингтоне. Мы не понимаем, что в нее добавлено что-то новое. Она была в первую очередь выпущена как введение к переводу на французский язык «Жизни Вашингтона» Спаркса, которая, как говорит французский журналист, является самой точной и полной работой, опубликованной до сих пор о войне за независимость и основании Соединенных Штатов. «Монк и Вашингтон», — добавляет Debats: «с одной стороны, республика, падающая и монархия, вновь возникающая к существованию, с другой — монархия, дающая рождение республике; и М. Гизо, бывший премьер-министр нашей монархии, ныне среди превратностей нашей собственной республики — историк этих двух великих людей и этих двух великих событий! Видели ли когда-нибудь контрасты более поразительные и более способные возбудить мощный интерес?»

Это очень хорошо для Debats. Но упущения мистера Спаркса — иногда из-за небрежности, иногда из-за невежества, а иногда из-за нежелания воскрешать воспоминания о старых распрях или покрывать позором имена, которые должны быть обесчещены; и его случайные словесные изменения писем Вашингтона препятствуют тому всеобщему удовлетворению, с которым его издание Вашингтона в противном случае рассматривалось бы. Скоро у нас будут истории Революции, как от Спаркса, так и от Бэнкрофта, в надлежащей форме. Лучшая документальная история — это не, как воображает Debats, эта коллекция писем Вашингтона, а «Архивы» мистера Форса, — из которых, с его обычной нехваткой проницательности или уважения к долгу, Конгресс публикует лишь одну десятую часть необходимого тиража, поскольку каждому государственному деятелю в нашей собственной стране и каждому писателю по американской истории дома или за рубежом нужна копия, а из-за ее объема и дороговизны она никогда не будет переиздана.

Раввин Каэн опубликовал в Париже Книгу Иова, которая завершает его ученый перевод еврейской Библии.

Работы о немецкой революции и немецкой политике. — Отличная книга о прусской революции сейчас публикуется в Ольденбурге. Она из-под пера Адольфа Стара, писателя замечательной силы и ясности. Он принадлежит к партии, наиболее горько разочарованной поворотом дел в Германии. Мы имеем в виду демократических монархистов, которые пребывали в иллюзии, что они могут увидеть Пруссию, превращенную в своего рода республику с наследственным главой, как Бельгия. Они желали монархию с парламентом, избранным всеобщим голосованием, и демократическими институтами любого рода. Книга Стара дышит всей горечью их ярости на успех абсолютизма в вырывании у них малейшего следа надежды. Его книга публикуется серийно, уже вышло четыре части. Как запись фактов она заслуживает похвалы за большое усердие и ясность в сборе и расположении, в то время как на каждой странице светится в подавленном красноречии негодование великодушного и мужественного сердца. Конечно, Стара нельзя назвать историком в обычном смысле этого термина. Он скорее политический памфлетист, поддерживающий в деталях идеи и карающий врагов своей партии.

Еще одним, более долговечным и ценным трудом на эту тему является «Хроника революции» (Revolutions-Chronik) доктора Адольфа Вольфа, опубликованная берлинским издательством Hempel. Это собрание подлинных документов, таких как прокламации, афиши, письма, законодательные акты и т. д., связанных с революцией. Они не только расположены в должном порядке, но и объединены ясным и кратким изложением событий и обстоятельств, к которым относятся. Мы не знаем никого, кто был бы более компетентен, чем доктор Вольф, для успешного выполнения столь важного начинания. Не будучи партийным, он решительно симпатизирует народной стороне, и ясность его суждений не может быть ослеплена никакими уловками и хитростями, которыми изобиловал тот период. Сейчас он работает над темой революции в Пруссии, но намерен осветить все проявления того времени по всей Германии столь же основательно и достоверно. Его труд будет неоценим для будущих историков этого богатого событиями периода; в то же время он читается как роман, не только из-за характера самих событий, но и благодаря живости и остроте стиля.

Два других примечательных вклада в историю этой бурной эпохи были сделаны Бруно Бауэром, известным рационалистом. Бауэр относится к политическим и религиозным партиям современной Германии с той же презрительной сатирой и разрушительным анализом, которые присутствуют в его теологических трудах. Ему доставляет удовольствие сталкивать одну сторону с другой и заставлять их поглощать друг друга. Его первая книга называется «Бюргерская революция в Германии» (Bürgerliche Revolution in Deutschland); она была опубликована более года назад и привлекла большое внимание тем, что не приняла ни одной из сторон, а с неким мефистофельским превосходством показала, что каждая партия была в равной степени слабой, робкой, нерешительной, близорукой и бесполезной. Особенно сурово были встречены «новые католики» школы Ронге. Бауэр только что выпустил свою вторую книгу, которая целиком посвящена Франкфуртскому парламенту. В ней гегелевская логика применяется с тем же результатом. Автор доказывает, что все, что было сделано этим органом, не стоило ничего и ничего не породило. Во всей книге нет ни капли сочувствия, а лишь холодный и презрительный анализ. В Германии она не произвела большого впечатления. Оба этих труда, да и вся школа ультрагегельянских скептиков в целом, представляют собой своеобразную реакцию на обычную теплоту и сентиментальность немецкого характера и литературы. Они являются самой противоположной крайностью, а потому — вполне естественным продуктом своего времени. Что касается нас, то они нравятся нам ничуть не меньше, чем другая сторона этого контраста.

Германия — самая богатая из всех стран исторической литературой. Нигде все события человеческого опыта не исследовались так разнообразно, глубоко и усердно. Особенно исчерпывающе немцами была изучена древняя история. Одной из лучших и наиболее всеобъемлющих работ в этой категории является труд доктора Циммера, седьмое издание которого, переработанное и дополненное, только что вышло в Лейпциге. Доктор Циммер не исходит из гипотез Нибура и других, а полагает, что написание истории и романа должно существенно различаться. Весь труд уместился в один том объемом около 450 страниц и, конечно, сильно сжат. В нем рассматривается история Индии, Китая и Японии; западных азиатских государств, Ассирии, Вавилонии, Сирии, Финикии, Индии вплоть до падения Иерусалима; других частей Азии; Египта до битвы при Акциуме, с диссертацией о египетской культуре; Карфагена; Греции до падения Коринфа; Рима при императорах до 476 года; и завершается обзором литературы классической древности.

Поскольку у нас нет руководства такого рода на английском языке, то есть написанного с учетом новейших научных результатов, мы надеемся, что кто-нибудь из американцев возьмется за перевод книги доктора Циммера. В двух томах того же автора, доктора Хеббе, опубликованных в прошлом году издательством Dewitt & Davenport, есть немало эрудиции и таланта, но мы решительно не согласны с некоторыми доктринами этого труда, которые не основаны на глубоком изучении.

Седьмой том «Истории XVIII века и XIX века до свержения Французской империи» профессора Шлоссера вышел в переводе в Лондоне первого ноября. Восьмой том, завершающий труд и содержащий подробный указатель, готовится к скорой публикации.

В парижских газетах упоминается об обнаружении утерянной рукописи Жана ле Беля, сделанном господином Поленом, хранителем архивов в Льеже, среди рукописей Бургундской библиотеки в Брюсселе. Она готовится к публикации и будет издана в томе формата октаво, напечатанном готическим шрифтом. Считалось, что этот труд безвозвратно утерян. Он был найден господином Поленом, переписан и включен в прозаическую «Хронику Льежа» Жана де Пре, прозванного д'Отремезом. Она охватывает период между 1325 и 1340 годами, который включен в сто сорок шесть глав первой книги Фруассара. Таким образом, она содержит только первую часть хроники ле Беля: тем не менее, это фрагмент огромной важности. Фруассара нельзя считать современным историком событий, описанных в его первой книге, но ле Бель был связан с большей их частью и знал о них либо из личного опыта, либо через тех, кто располагал достоверными источниками информации.

Господин Бастиа, политический экономист (который проявил больше экономии в вопросе признания авторства лучших идей в своих книгах, чем в чем-либо другом, что нам известно), не умер, как сообщалось в последнем номере «Интернационала». Корреспондент «Courier and Enquirer» пишет:

«Я рад сообщить, что слух, дошедший до Парижа из Италии о смерти Ф. Бастиа, известного писателя по политической экономии, не соответствует действительности. Этот джентльмен поправляет свое здоровье, и теперь полагают, что к открытию сессии он сможет вернуться на свое место в Ассамблее».

После своего возвращения из Италии он опубликовал в Париже новое издание своего последнего произведения «Экономические гармонии», в котором он в такой значительной степени и столь неблаговидным образом воспользовался идеями мистера Генри К. Кэри из Нью-Джерси, который, с тех пор как впервые представил публике основы труда господина Бастиа, сам в томе под названием «Гармония интересов», опубликованном три или четыре месяца назад в Филадельфии, широко и убедительно проиллюстрировал свои справедливые и замечательные доктрины. В «Экономических гармониях» господин Бастиа стремится доказать, что интересы классов и индивидов в обществе, как оно сейчас устроено, гармоничны, а не антагонистичны, как утверждают некоторые школы мыслителей. Коммерческую свободу, утверждает он, вместо того чтобы подталкивать общество к состоянию всеобщей нищеты, постоянно ведет к прогрессивному увеличению всеобщего изобилия и благосостояния. Поддерживая это положение, господин Бастиа проповедует оптимизм социалистов и утверждает, что несправедливость не является чем-то неизбежным в человеческих отношениях, что монополия и пауперизм — лишь временные явления, и что в конечном итоге все должно наладиться. Силы природы, почва, растительность, гравитация, тепло, электричество, химические силы, воды, моря, короче говоря, земной шар и все дары, которыми Бог наделил его, являются общей собственностью всего человеческого рода, и по мере развития общества эта общая собственность распределяется и используется более равноправно. Капитал помогает людям в их усилиях по улучшению этого великолепного наследства; конкуренция — мощный рычаг, с помощью которого они приводят в движение и делают полезными безвозмездные дары Божьи; социальный инстинкт побуждает их к постоянному обмену услугами; и даже сейчас, хотя силы природы участвуют в этих услугах, те, кто их получает, платят только за труд своих ближних, а не за природные продукты; а накопление капитала постоянно снижает процентную ставку и позволяет трудящемуся получать большую отдачу от своего труда. Господин Бастиа также дает новое определение стоимости, которую он называет отношением двух обмениваемых услуг. Это все, что, как мы полагаем, он претендует представить как совершенно новое — основная часть его книги выглядит как более ясное изложение доктрины Адама Смита. Видно, что теория книги бесконечно превосходит теорию Рикардо или Мальтуса; она заимствовала истины у передовых мыслителей эпохи; но смелым был бы тот критик, который утвердил бы, что она не смешала их с далеко идущими ошибками.

Книга господина Ромье в защиту деспотизма (недавно опубликованная во Франции) звучит так, будто она была написана для «North American Review», но она никогда не могла быть отправлена его редактору, иначе была бы принята и опубликована им. Она называется «Эра цезарей», и ее аргумент заключается в том, что история, древняя и современная, и положение современного мира доказывают, что сила, меч или цезаризм в конечном счете решали и будут преобладать в делах наций. Представительные собрания господин Ромье считает смешными, вредными и в конечном итоге фатальными: таков, по крайней мере, он утверждает, опыт Франции; а что касается свободы печати, то она означает форму тирании, которая уничтожает всякую другую свободу. В начале века господин де Фонтан сказал то, что (как он полагает) повторило бы множество самых здравых умов: «Я никогда не буду считать себя свободным в стране, где существует свобода печати». Он превратил бы все журналы в простые хроники и держал бы их под строгим надзором. Сила, говорит он, — единственный принцип, даже в правительствах, называемых свободными. Он включает сюда Швейцарию и Соединенные Штаты. Состояние и судьбы Франции он рассматривает с особой смелостью. Цезаризм здесь уже желаем и введен — не монархия, которая требует веры в нее, не конституционное правительство, которое является уловкой и иллюзией, а верховная власть, способная поддерживать себя и внушать уважение и покорность. Мистер Уолш рецензирует этот труд в одном из своих писем в «Journal of Commerce»; и, судя по переписке мистера Уолша о недавних попытках установить свободные институты в Европе, мы могли бы заподозрить его в сердечной симпатии к господину Ромье, которого он описывает как эрудированного, добросовестного человека, бывшего префекта департамента и члена Ассамблеи.

Немецкий поэт Анастасиус Грюн только что опубликовал в Лейпциге сборник народных песен Каринтии, переведенных с оригинала. Каринтия, как, возможно, не все наши читатели знают, является одной из южных провинций Австрийской империи, на границе с Турцией; и во время всех войн Австрии с мусульманами ей приходилось принимать на себя основной удар. И даже после заключения мира каринтийцы продолжали вести своего рода малую войну на свой страх и риск, постоянно подвергаясь набегам с другой стороны границы. Таким образом, на протяжении веков их страна была одной протяженной крепостью, а все население — в постоянной готовности взяться за оружие, когда на холмах вспыхивали сигнальные огни. Тогда каждый дом был крепостью, и даже церкви были окружены частоколами и рвами, за которыми женщины и дети искали убежища со своим скарбом, когда тревога подходила слишком близко. К этому периоду постоянной и жестокой войны восходят народные песни страны. Любопытно, что многие из их героев заимствованы из преданий и истории соседних земель. Так, сербский герой Марко фигурирует в этой поэзии довольно часто, в то время как фигура, имеющая большее значение, чем все остальные, — это чужеземное и почти сказочное существо, называемое королем Матиашем; везде, где этого мистического персонажа можно ухватить и исторически идентифицировать, он оказывается Матиашем Корвином, королем Венгрии. Каринтийцы приписывают ему не только все подвиги множества выдающихся персонажей, но и пороки некоторых знаменитых примеров безнравственности. И его карьера не завершена; согласно преданию южных славян, король Матиаш еще не умер, а спит в гроте в глубине Венгрии, ожидая часа пробуждения, подобно Фридриху Рыжебородому в Кифхойзере, Карлу Великому в Унтерсберге под Зальцбургом, Хольгеру Датчанину близ Кронбурга и королю Артуру в горе своей родной страны. Там сидит король Матиаш со своими воинами за столом под липой. Другая песня заставляет его, подобно Орфею с Эвридикой, спуститься в ад со скрипкой в руках, чтобы вернуть оттуда свою ушедшую невесту. Но ему везет не больше, чем Орфею; на обратном пути она нарушает предписанное молчание, сказав слово своему спутнику, и таким образом теряется навсегда. Эти песни до сих пор поют каринтийские солдаты по ночам у своих костров. Есть и другие, более современного происхождения, но они слабы и бесцветны по сравнению с этими реликвиями старого героического времени.

Восхитительные «Письма путешественника» мистера Брайанта, о которых мы ранее упоминали, были выпущены мистером Патнэмом в новом и очень красивом издании, обогащенном множеством изысканных гравюр, под названием «Живописный сувенир». Это труд непреходящей ценности, и по стилю своего оформления он едва ли уступает любому из великолепных изданий сезона.

Доктор Лэйнг, один из тех беспокойных английских путешественников, которые печатали книги о Соединенных Штатах, теперь является видной фигурой в Австралии, где он был избран членом недавно учрежденного Законодательного собрания от города Сиднея. По окончании предвыборной кампании он произнес речь, после чего был доставлен домой в своей карете некоторыми из наиболее энергичных своих сторонников, которые для этой цели выпрягли лошадей. Он находится в оппозиции к правительству.

«История свободы» мистера Сэмюэля Эллиота из Бостона рассматривается довольно подробно и в очень доброжелательном духе в последнем номере «Revue des Deux Mondes» — журнала, кстати, в котором, по-видимому, уделяется гораздо больше внимания нашей литературе, чем в «North American». Автор в начале отмечает, что два первых тома великого труда мистера Эллиота, уже опубликованные, в которых рассматривается «Свобода Рима», были бы сверхчеловеческим достижением, если бы не писали Нибур, Мюллер, Херен, Грот и Тирлуолл, и сравнивает работу нашего соотечественника с поэмой на ту же тему Томсона, автора «Времен года». Он говорит:

«Труд мистера Эллиота дышит высокой моралью; строгой и мужественной сдержанностью; глубоким и постоянным страхом не сделать все наилучшим образом. Он может быть подвержен — подобно другим американцам, более или менее идеологам и создателям систем — иллюзиям; но у него есть верное средство: его идеал хорошо расположен; он может горячо сочувствовать всем стремлениям и занятиям человеческой деятельности; он питает глубокое уважение к благоразумию и умеренности; к расширяющемуся обзору и снисходительности к человеческим потребностям; к той щедрости и добродетели, которая прежде всего нежна к тому, что имеет жизнь, и стремится примирить полное преобразование в идеях людей. До сих пор было бы трудно найти мыслителя, который, судя римлян, не прославлял бы их чрезмерный патриотизм как их главную славу. Их героями восхищались именно за тот пыл, с которым они жертвовали всем — даже своими детьми или своей совестью — интересам страны или партии. Мистер Эллиот, напротив, обнаруживает в этом героизме лишь прискорбный недостаток истинной добродетели и чести; здравого морального чувства и справедливой либеральности. На наш взгляд, великая реформа — историческое событие — должна быть признана в этом новом моральном отвращении, в этой новой тенденции считать дух партийности злом и опасностью. Раньше ничто не считалось более благородным, чем служить своей партии без ограничений и оговорок; ничто не считалось более постыдным, чем покинуть ее, даже если вы не могли придерживаться тех же мнений. Осуждение и отмена этой доктрины были бы моральным прогрессом, более важным для будущего человечества, чем многие события или революции последних шестидесяти лет, которые наделали больше всего шума».

Мы полагаем, что досуг мистера Эллиота не будет серьезно прерван государственными делами, и поэтому надеемся, что он продолжит с максимально возможной быстротой свой грандиозный обзор продвижения Свободы вплоть до наших дней, что, весьма вероятно, завершит очень важную эру его предмета.

Доктор Боуринг, который сейчас, как мы полагаем, является британским консулом в Кантоне, был редактором последнего и единственного полного собрания сочинений Иеремии Бентама; он был одним из самых плодовитых авторов «Westminster Review» и является выдающимся лингвистом, хотя, если судить по некоторым его работам, не очень справедливо таковым считающимся. Он переводил и редактировал образцы поэзии нескольких северных народов, и его часто обвиняли в нечестности за то, что он опустил строфу из возвышенного гимна Державина, русского поэта, к Божеству, потому что она признавала божественность Христа, как это принято у тринитариев — доктор является унитарием. Его резко высмеивают и часто относятся с крайним и, вероятно, совершенно незаслуженным презрением в «Дневниках и переписке» покойного Хью Суинтона Легаре.

Мистер Генри Роджерс из Бирмингема опубликовал в Лондоне два увесистых тома своих статей для «Edinburgh Review». Это не самые лучшие вещи, которые когда-либо появлялись под старым «сине-желтым» знаменем, хотя они аккуратны и очень читабельны. До сих пор профессор Роджерс не был известен в литературе, за исключением издания сочинений Берка. Рецензии или эссе в этом сборнике разделены на биографические, критические, теологические и политические. Первый том состоит в основном из серии очерков о великих умах — в стиле, наполовину биографическом, наполовину критическом, образцы которого украсили литературу этой эпохи. Действительно, такие демонстрации в анатомии ума были любимым занятием во все времена. Среди тем мистера Роджерса — Паскаль, Лютер, Лейбниц и Платон, и он обещает очерки о Декарте, Мальбранше, Гоббсе, Беркли и Локке. Первая статья, о Томасе Фуллере, может показаться поначалу довольно сухой; но интерес возрастает, мы восхищаемся причудливостью старого Фуллера, и не меньше — прекрасной, точной и полной картиной, данной его жизни, характеру и трудам. В этой, как и в других биографических статьях, мистер Роджерс рассказывает свою историю бегло. Если у него нет остроумия Сидни Смита или блеска Маколея, то у него нет и занудства Элисона или желчности Гиффорда. Он остроумен с Фуллером, саркастичен с Марвеллом, энергичен с Лютером, философски точен с Лейбницем, тихо сатиричен с Паскалем, вдумчив и интеллектуален с Платоном. «Мертв, как прошлогодняя рецензия» — больше не среди пословиц. Книг слишком много, чтобы их прочитать, и люди создают библиотеки из ежеквартальных журналов — спасибо возможностям, предоставленным мистером Леонардом Скоттом! И рецензии, написанные должным образом — демонстрирующие некоторое знание книг, которые дают им названия, — являются очень приятным и полезным чтением, часто более полезным, чем произведения, которые их вызывают, о которых они всегда должны давать понятное описание. И это условие почти всегда выполняется рецензиями, публикуемыми в Лондоне и Эдинбурге. Наш «North American» иногда дает нам довольно верные рефераты, и его читатели были бы рады, если бы его авторы ограничились такими трудами. Но мы читали статью в нем не так давно, под названием «Прошлое и настоящее» мистера Кэри, которая не содержала никакого дальнейшего упоминания об этой книге, ни малейшего доказательства того, что «рецензент» когда-либо ее видел. С другой стороны, последний номер содержит статью о гомеровском вопросе, якобы вызванную «Историей Греции» мистера Грота, но черпающую свою эрудицию, как мы понимаем, целиком из «Истории греческой литературы» мистера Мьюра, труда столь обширного, что он вряд ли будет переиздан или широко импортирован.

Этот обычай, который сейчас существует, перепечатывать рецензии, мы полагаем, был начат в этой стране, где мистер Эмерсон выпустил сборник эссе Карлейля, Эндрюс Нортон — Маколея, доктор Фёрнесс — профессора Уилсона, мистер Эдвард Кэри — лорда Джеффри и т. д., за несколько лет до того, как подобные сборники появились в Англии.

Относительно Святой Земли не появлялось труда, имеющего столь большую абсолютную ценность со времен доктора Робинсона, как «Историко-географический очерк» раввина Джозефа Шварца, в большом и толстом томе формата октаво, с многочисленными иллюстрациями, недавно опубликованном в Филадельфии мистером Хартом. Раввин Шварц прожил в Палестине шестнадцать лет, и он единственный выдающийся еврей, который писал об этой стране на основе личных наблюдений со времен Вениамина Тудельского. Ученый автор написал свой труд на иврите, и он был переведен раввином Исааком Лизером, одним из самых способных богословов Филадельфии. Он адресован прежде всего еврейским читателям, которым переводчик замечает в своем предисловии: «Есть надежда, что он может способствовать расширению знаний о Палестине и побудить многих изучать богатые сокровища, которые дает наша древняя литература, а также разжечь сочувствие и добрые дела к тем из наших братьев, которые все еще цепляются за почву наших предков и любят пыль, в которой многие из наших святых спят смертным сном, ожидая славного воскресения и бессмертия».

Мистер Джон Р. Томпсон, талантливый и весьма уважаемый редактор «Southern Literary Messenger», чья искренняя и разумная любовь к литературе проиллюстрирована в каждом номере его превосходного журнала, только что опубликовал мудрую и красноречивую речь о современном состоянии образования в Вирджинии, которая была произнесена перед литературными обществами Вашингтон-колледжа в Лексингтоне. Она раскрывает причины невежества в чтении и письме семидесяти тысяч взрослых в Вирджинии и убедительно и впечатляюще настаивает на необходимости глубокой литературной культуры для общего процветания.

Новая пьеса мистера Марстона, основанная на истории Филиппа Августа Французского и Марии Меранской, была принята к репетиции в театре Олимпик в Лондоне.

Лейпцигский «Grenzboten» отмечает новый роман миссис Мэберли «Мода» (который, как мы полагаем, еще не был переиздан в Америке) с большой похвалой, как произведение поразительной силы и художественного мастерства. Тем не менее, говорит критик, этот роман вызвал в Англии столько же гнева, сколько и внимания, и это он приписывает той правде, с которой авторша изобразила аристократический мир. Затем он делает следующие замечания, которые достаточно любопытны, чтобы их перевести: «Значение слова «мода» нельзя передать на иностранном языке. «La mode» и ее тирания приближаются к этому смыслу, но все же оно остается непонятным для нас, немцев, потому что мы не имеем представления о капризных, глупых и деспотических законах моды в Англии. Они не относятся, как у нас, к простым внешним вещам, таким как одежда и мебель, но особенно к положению и оценке в высшем обществе. Чтобы играть роль на этой сцене, необходимо понимать таинственные условия и требования, которые предписывает богиня Мода. Высокое происхождение и богатство, остроумие и красота не находят у нее пощады, если ее причудливые законы не соблюдаются. В чем состоят эти законы, ни одна живая душа не может сказать: они двойные, да что там, тройные, это «je ne sais quoi» французов. Исключительность английского общества хорошо известна, особенность, в которой его превосходит только его подражатель — американское общество Нью-Йорка и Бостона. Но недостаточно получить доступ в магический круг: там тоже мода беспощадно требует своих жертв, и ей, как Молоху, приносятся в жертву земные и небесные блага, богатство и душевный покой».

Джон Рёскин, который писал о живописи, скульптуре и архитектуре в манере, более привлекательной для простых любителей, чем любой другой автор, скоро опубликует свой обстоятельный труд «Авторы Венеции». Несмотря на его почти слепое идолопоклонство перед Тёрнером и другие его ереси, Рёскин — один из немногих писателей об искусстве, которые открывают новые горизонты для ума; он может быть яростным, парадоксальным и односторонним, но ни один другой писатель не проясняет предмет столь мастерски — ни один другой писатель не дает больше пищи для размышлений даже тем, кто придерживается противоположных мнений.

Первые два тома «Воспоминаний о жизни» Эленшлегера вышли в Вене и привлекают больше внимания, чем что-либо другое в недавних движениях немецкой литературы. Ранние трудности поэта придают один интерес этому труду, а его дружба с выдающимися литераторами — другой. Мадам де Сталь, Гёте, Шиллер, Шлегели, Стеффенс, Гегель и другие представители немецкой мысли проходят чередой через эти страницы, перемежаясь с картинами датской жизни и критикой датской драмы. Как и большинство немецких биографий, эта книга в равной степени касается немецкой литературы и немецкой жизни.

Гюстав Планш, умный парижский критик, в последнем номере «La Revue des Deux Mondes» опубликовал статью о романах и «Исповеди» Ламартина, вышедших в течение года. Он не щадит ни прозу, ни поэзию романтического государственного деятеля. Он причисляет «Историю жирондистов» к романам. В целом он считает, что в ней меньше фактов или больше их преобразования, чем в серии романов «Уэверли» сэра Вальтера Скотта: так же, как в «Жизни Наполеона» Скотта было меньше правдивости, чем даже в его собственных художественных вымыслах, основанных на истории. Этим романистам никогда нельзя доверять, кроме как в их собственных владениях.

Проспер Мериме, известный среди поэтов своим «Театром Клары Гасуль» и который благодаря своей «Хронике времен Карла IX» и «Коломбе» заслужил почетное упоминание в литературе, написал очень умную книгу о Соединенных Штатах — плод визита в эту страну в прошлом году, — которую переводит один талантливый нью-йоркец. Его последним предыдущим произведением была «Жизнь Педро Жестокого», которая была переведена и опубликована в Лондоне, и о которой так отзывается «Literary Gazette»:

«Предмет едва ли уступает в романтическом разнообразии, странных поворотах судьбы, характерах с сильным выражением и трагедиях глубочайшего пафоса чему-либо, созданному воображением. В пределах периода и в стране, отмеченной судьбами Педро Кастильского, сцена переполнена фигурами, на которые история и песня набросили неизгладимый интерес. Имена Планша из Франции, Инес де Кастро из Португалии, Дюгеклена — Черного принца, Белого отряда — принадлежат в равной степени и романтике, и реальности. Сам «Дон Жуан» Моцарта и Байрона играет свою роль в течение часа, как никакой другой сказочный галантный герой при дворе Севильи; мавры и христиане объединяются в совете или в поле здесь, так же как и в строфах романсеро; и отчаянная игра, которую вели за корону соперничающие братья, чья более чем фиванская распря была окружена столь различными объектами жалости, восхищения или ужаса, не нуждается ни в каком инциденте, от начала до кульминации, чтобы заполнить справедливую меру трагической темы. Более поразительную едва ли мог пожелать поэт; однако господин Мериме, который претендует на это звание, справился с ней с суждением и прилежанием историка».

Натаниэль Готорн, величайший из ныне живущих американских писателей, родившихся в нынешнем веке, только что опубликовал в издательстве Ticknor, Reed and Fields том для юных читателей, в предисловии к которому он говорит:

«Он был создан не без глубокого чувства ответственности. Автор считает детей священными и ни за что на свете не бросил бы в источник юного сердца ничего, что могло бы отравить и загрязнить его воды. И даже с точки зрения литературной репутации, к которой следует стремиться, детская литература стоит того, чтобы ее развивать, не меньше, чем любая другая. Писатель, если ему удастся порадовать своих маленьких читателей, может надеяться, что его будут помнить до их собственной старости — гораздо более долгий период литературного существования, чем обычно достигают те, кто ищет бессмертия в суждениях взрослых людей».

Внимательный корреспондент «Интернационала» в Вене упоминает, что оттуда были получены письма от эксцентричного, но смелого и умного американца, доктора Мэтьюза, ранее из Балтимора, который несколько лет назад принял образ жизни арабов с целью открытий в Северной и Центральной Африке. Мы надеемся получить дополнительную информацию о докторе Мэтьюзе, о чьих приключениях до сих пор в течение нескольких лет не было ничего в журналах.

Профессор Г. Дж. Адлер из Нью-Йоркского университета, ученый автор немецко-английского словаря, сейчас печатает перевод, который он только что завершил, «Ифигении в Тавриде» Гёте. Из восемнадцати, оставшихся от шестидесяти-девяноста пьес Еврипида, «Ифигения в Тавриде» — одна из самых замечательных. Когда Гёте вернулся из Италии, его дух был наполнен любовью к античному искусству, и его амбиции, искушая его соперничеством с его мастерами, побудили его выбрать этот предмет, к которому он приложил, если не свои лучшие силы, то свой самый суровый труд; и драма «Ифигения» — которая во многих отношениях очень отличается от драмы Еврипида — является, после «Фауста», пожалуй, самым благородным из его произведений. Мы не знаем, чтобы она до сих пор появлялась на английском языке. Предстоящий перевод (который находится в печати у Appletons) производит на нас очень благоприятное впечатление. Он точен и в целом бегл и элегантен.

Официальная газета Китая имеет название, которое означает «Пекинский вестник». Невозможно установить, когда началось ее издание, но, по-видимому, это старейшая газета в мире. Существует предание, что она началась при династии Сун в конце десятого века. Первоначально это был своего рода листок с официальными уведомлениями, расклеиваемый на стенах столицы и рассылаемый в рукописном виде провинциальным чиновникам. В Кантоне она печатается для широкой публики и продается. Она выходит через день в виде брошюры из десяти или двенадцати страниц. Она состоит из трех частей; первая посвящена придворным новостям, таким как здоровье и другие дела императорской семьи; вторая дает указы государя; третья содержит отчеты и меморандумы государственных чиновников, представленные императорскому правительству по всем вопросам, касающимся интересов страны. Указы кратки по стилю; отчеты и меморандумы — это верх многословия. Первые имеют силу законов, так как император является одновременно законодательной и исполнительной властью. Как запись материалов для истории «Вестник» малоценен, ибо небольшое изучение показывает, что в нем много лжи и что его утверждения призваны в равной степени скрывать, как и сообщать факты. После английской войны количество опубликованных документов, касающихся дел с иностранными государствами, очень мало. Кое-что сообщается относительно финансов, но и это тоже очень малоценно.

Мистер Уильямс, написавший «Шекспир и его друзья» и т. д., только что опубликовал роман под названием «Латтреллы». Очень высокой похвалой его ранним работам было то, что многие проницательные критики приписывали их Сэвиджу Лэндору. Его романы о литературе елизаветинской эпохи свидетельствуют о вкусе и чувстве, а его очерки о периоде Честерфилда и Уолпола в «Фрейлинах» сделаны удачно и изящно. «Латтреллы» имеют пассажи, временами более мощные, но едва ли столь же приятные, как некоторые в книгах, которые мы назвали. В простом стиле это улучшение по сравнению с его предыдущими усилиями. В ранних пассажах истории есть тонкая работа с характером и частые штрихи подлинного чувства.

Пятый том «Истории Реставрации» Волабеля, добросовестной и тщательно написанной истории Франции и семьи Бурбонов, от реставрации в 1815 году до свержения Карла X, только что был опубликован в Париже. Он получает те же похвалы, что и предыдущие тома. Господин Волабель, можно вспомнить, был в течение короткого периода в 1848 году министром образования и общественных культов генерала Кавеньяка.

Капитан сэр Эдвард Белчер, кавалер ордена Бани, офицер Королевского флота и т. д., чье присутствие в Нью-Йорке мы недавно отметили, сейчас находится в Техасе, руководя поселением большой группы английских эмигрантов первого класса. Том, дополняющий его «Путешествие на корабле Ее Величества Самаранг», иллюстрирующий зоологию экспедиции, был опубликован в Лондоне Артуром Адамсом, членом Лондонского Линнеевского общества.

Говорят, господин Гизо возвращается к своей старой профессии редактора. Он будет участвовать в ведении «Journal des Debats», в котором, конечно, будет подписывать свои статьи. Мы не всегда согласны с господином Гизо, но не можем не считать его, в целом, самым респектабельным человеком, который долгое время был заметен в делах Франции.

Шестой и заключительный том жизни и переписки Роберта Саути, под редакцией К. К. Саути — иллюстрированный видом памятника Саути в церкви Кросвейт и видом на Кросвейт с Грета-Хилл — был опубликован в Лондоне в начале ноября и скоро будет переиздан издательством Harpers.

Кто-то сказал, что Бульвер потерял слух и в результате находится в очень унылом состоянии, на что он написал в «Morning Post», что он отнюдь не глух, но что если бы он был таковым, то не сильно унывал бы по этому поводу, «ибо качество и материал разговоров, которые ведутся, не рассчитаны на то, чтобы вызвать большое сожаление о лишении ушей».

Второй том «Экспедиции в центральные регионы Южной Америки» графа де Кастельно, под эгидой французского правительства, только что был опубликован в Париже.

Выдающийся дипломат Франции только что опубликовал два тома самых интересных откровений, почерпнутых из его собственных записных книжек и личных знаний. Мы имеем в виду «Дипломатические и литературные этюды» графа Алексиса де Сен-При. На раздел Польши, в частности, он проливает совершенно новый и убедительный свет. Господин Сен-При показывает, что, помимо внутренней анархии и слабости Польши, катастрофа была делом рук не России, как обычно полагали, а Фридриха Великого Прусского. Россия не была заинтересована в разделе Польши; на самом деле она уже была верховной в этой стране; и, кроме того, ее политика никогда не была политикой активной инициативы — она ждет, пока плод упадет, и не берет на себя труд трясти дерево самой. Великим преступником в этом польском деле была, таким образом, Пруссия, а причиной — исторический антагонизм между Германией и Польшей. Господин Сен-При рисует характер Фридриха рукой мастера. «Мы увидим его, — говорит он, приближаясь к этой части своего предмета, — мы увидим его таким, каким он был, одновременно предприимчивым и терпеливым, пылким и спокойным, полным страсти, но совершенно владеющим собой, способным охватить самый широкий горизонт и замкнуться на момент в самой ограниченной детали, его глаза достигают самой дальней дистанции, его рука активна в ближайшей окрестности, приближаясь к своей цели шаг за шагом окольными путями, но всегда достигая ее в конце концов одним прыжком. Мы увидим, как он использует самую неутомимую, самую цепкую, самую настойчивую волю на службе своей идее, подготавливая ее, созревая ее долгим и искусным приготовлением и навязывая ее Европе не внезапным насилием, а последовательным и хитрым использованием лести и запугивания. И наконец, когда все свершится, мы увидим, как ему удается избежать ответственности и переложить ее целиком на своих соучастников, с искусством тем более глубоким, чем проще была скрыта его смелость и безразличие, маскировавшее его алчность. Чтобы увенчать столь дерзкий маневр, он не постесняется заявить, что «поскольку он никогда никого не обманывал, он тем более не обманет потомство! И на самом деле он обращался с ними с полным равенством: он насмехался над потомством так же, как и над своими современниками». Что касается роли Франции в разделе Польши, господин Сен-При пытается доказать, что французская монархия не могла предотвратить катастрофу; но что именно в революционных элементах, тогда бродивших во Франции и противостоявших монархии, Фридрих нашел своих самых могущественных союзников. Конечно, он защищает монархию от вины в этом деле, и мы не возьмемся утверждать, что он неправ, делая это. Конечно, падение Польши нельзя рассматривать как изолированное событие, а как часть великой серии движений, принадлежащих эпохе, в которых причины, самые антагонистичные по своей природе, часто сотрудничали в достижении одного и того же эффекта. Господин Сен-При далее рассуждает, что провиденциальной миссией Польши было противостояние Турции и исламизму, и когда последний перестал расти, первая неизбежно пришла в упадок. Но наше место не позволит нам следовать за этим интересным трудом дальше. Внимательные исследователи истории не преминут обратиться к нему сами.

Мэри Лоуэлл Патнэм, дочь преподобного доктора Лоуэлла из Бостона и сестра поэта Джеймса Рассела Лоуэлла, является автором уничтожающей рецензии в последнем «Christian Examiner» на мистера Боуэна о «Венгерской борьбе за независимость». «Tribune» содержит резюме спора, в котором она сама была почетно отмечена, и предоставляет следующий очерк антагониста профессора Боуэна:

«Не имея амбиций к литературному признанию, ведя жизнь, полную домашних обязанностей и уединения, и преследуя самые глубокие и разнообразные исследования из ненасытной жажды знаний, эта замечательная особа показала себя способной справиться с трудностями сложного исторического вопроса и победить известного профессора на его собственном поле. То, как она выполнила свою задачу (и свою жертву), столь же замечательно своей непритязательной скромностью, как и своей исключительной остротой и логическими способностями. Она пишет с изящной легкостью человека, который полностью освоился с предметом, знаком по долгому знакомству с его главными пунктами и обладает большим избытком информации по нему, для которой у нее нет текущего использования. Если она проявляет щедрое сочувствие к делу угнетенных, она не позволяет теплоте своих чувств омрачить безмятежность своего суждения. Она ведет аргументацию с почти юридической точностью и заставляет своего оппонента подчиниться силе своего интеллекта».

Гарвард, безусловно, значительно выиграл бы, если бы миссис Патнэм могла сменить мистера Боуэна на посту профессора истории, или — поскольку клеветник Кошута занимает столь малую часть кафедры — если бы она могла стать адъюнкт-профессором; но против этого у нее были бы возражения.

В Лейпциге немецкими аграриями был воздвигнут памятник господину Тэеру, который сделал так много среди них для сельскохозяйственной науки. Он состоит из мраморной колонны высотой девять футов, на которой стоит статуя Тэера в натуральную величину. Она окружена гранитными ступенями и железной балюстрадой. На колонне высечена надпись: «Своему уважаемому учителю, Альберту Тэеру, немецкие аграрии — 1850».

Новый роман Бульвера Литтона анонсирован издательством Bentley, он выйдет в трех томах. Диккенс, завершив своего «Дэвида Копперфильда», немедленно начнет новый серийный рассказ. Теккерей, по слухам, готовит новую работу, совершенно отличную от всего, что он публиковал до сих пор. «Жизни героинь Шекспира» анонсированы к выходу в серии томов.

«Сэр Роджер де Коверли: Из Спектатора» — одна из новейших и самых красивых книг английской печати. Она проиллюстрирована Томпсоном по рисункам Фредерика Тейлера и отредактирована с большим суждением мистером Генри Уиллсом. Идея книги чрезвычайно удачна. Не всегда легко выбрать из восьми томов «Спектатора» статьи, которые относятся к сэру Роджеру де Коверли, когда они нам нужны. Здесь мы имеем их все, следующими друг за другом, образующими столько глав «Хроники Коверли», рассказывающими краткую и очаровательную историю, с таким количеством приятных выдержек из других статей, чтобы пролить свет на дела сэра Роджера, и достаточным количеством изящных разговоров о Лондоне времен королевы Анны (в качестве аннотации), чтобы полностью адаптировать свой ум к настроению де Коверли. «Спектатор» — мы имеем в виду современную газету с таким названием — говорит о ней:

«Характер сэра Роджера де Коверли — это создание, которое в своем роде никогда не было превзойдено; никогда, возможно, не было равного, за исключением «Векфилдского священника». Учреждение де Коверли и семья священника имеют сильное общее сходство. Это те же простодушные, добросердечные английские души в разных сферах общества. Тридцать статей «Спектатора», посвященных сэру Роджеру и его соратникам, теперь, когда мы собрали их вместе, образуют идеальный маленький роман сами по себе, от чтения которого мы встаем, как встаем от чтения Голдсмита, более здоровыми и счастливыми. Никогда не было столь прекрасной иллюстрации того, как простая искренняя сердечность характера и прямота цели могут придать истинное достоинство характеру, как сэр Роджер де Коверли. Его скорее любят, чем уважают. Он разговаривает всю дорогу вверх по лестнице во время визита. Он — ходячее воплощение стольких вульгарных ошибок, сколько сэр Томас Браун собрал в своей книге. У него есть серьезные сомнения относительно уместности не привлечения к суду старухи как ведьмы. Он полон предрассудков своей касты. Он состарился с простотой ребенка. Капитан Сентри должен поддерживать его в разговоре, чтобы он не скомпрометировал себя в театре. И все же во всем, что он делает, есть непритязательное достоинство, которое внушает уважение; и по силе и последовательности в нежной страсти сам Петрарка не превосходит его. Неизменная преданность сэра Роджера своей вдове, его постоянное возвращение к памяти о своей привязанности к ней, замечания, касающиеся ее, которые характер Андромахи вызывает у него в театре, и маленький инцидент с ее посланием к нему на смертном одре образуют столь же избранную запись страстной верности, как и сонеты итальянца. Как прекрасна также эта сцена смерти — как тихо возвышенна! Добавим, что добрый сэр Роджер окружен людьми, достойными его. Уилл Уимбл с его добродушными, бесполезными услугами; капитан Сентри, храбрый и безупречный, как его собственный меч, и почти такой же молчаливый; слуга, который спас его от утопления; добрый священнослужитель, который довольствуется чтением чужих проповедей; трактирщик, которому непременно нужна голова его лендлорда для вывески; Спектатор и его приятели: и тогда, и все еще, Вдова!»

Мистер Уильям У. Стори, к чьим скульптурам мы обращались в другом месте, занят подготовкой мемуаров своего отца, великого юриста.

«Жизнь Джона Рэндольфа» Хью А. Гарланда была опубликована издательством Appletons в двух томах формата октаво. Она интересна — возможно, настолько же, насколько любая политическая биография, когда-либо написанная в этой стране, — но предмет был столь замечателен, а материал столь богат и разнообразен, что она могла бы быть сделана гораздо более привлекательной, чем она есть. Стиль мистера Гарланда решительно плох — амбициозный, показной и вульгарный, — но сделать скучную работу об истории и характере Джона Рэндольфа было невозможно.

Лучшее издание стихотворений Мильтона, когда-либо опубликованное в Америке — перепечатка лучшего, когда-либо опубликованного в Англии, — сэра Эджертона Бриджеса, было только что напечатано Джорджем С. Эпплтоном из Филадельфии и Эпплтонами из Нью-Йорка. Это все, что можно пожелать в издании великого поэта, и, мы думаем, оно должно занять место всех остальных, которые были на рынке. Мы также обязаны тем же издателям восхитительным изданием Бернса, которое, если и не так разумно отредактировано, как Мильтон сэра Эджертона Бриджеса, безусловно, намного лучше любого, которым мы до сих пор обладали.

«The Keepsake: a Gift for the Holidays» — один из самых великолепных, и, право, самый роскошно оформленный ежегодник сезона. У нас не было досуга изучить его литературное содержание, но по большей части оно принадлежит перу выдающихся писателей. Благодаря уникальным и разнообразным по своей красоте переплетам «The Keepsake» станет желанным приобретением для всех любителей изящных искусств.

«Стихотворения Грея» с биографией автора, написанной профессором Генри Ридом, были опубликованы г-ном Генри К. Бэрдом из Филадельфии в виде тома, самого элегантного из всех, что вышли в этом году из печати в этом городе. Гравюры являются образцами подлинного искусства, а типографское исполнение — столь же совершенным, как все, что нам доводилось видеть у парижских или лондонских печатников.

Преподобный Дункан Харкнесс Уир, выдающийся выпускник университета и автор эссе «О временах еврейского глагола», которое появилось в «Журнале священной литературы Китто» за октябрь прошлого года, был избран профессором восточных языков в Колледже и Университете Глазго на место покойного доктора Грея.

Дуглас Джерролд объявляет о переиздании всех своих сочинений за последние пятнадцать лет еженедельными выпусками, начиная с первого января следующего года — «весьма подобающий вклад в Конгресс индустрии всех наций 1851 года».

Преподобный Кристофер Вордсворт, племянник Уильяма Вордсворта, почти завершил работу над мемуарами поэта, которые будут переизданы издательством Ticknor, Reed and Fields из Бостона с предисловием профессора Генри Рида.

Изящные искусства.

«Бавария» Шванталера и Терезиенвизе в Мюнхене. — С западной стороны Мюнхена несколько улиц сходятся на равнине, которая служит ареной для великого народного праздника, проходящего каждый октябрь. Вокруг этой равнины, называемой Терезиенвизе, как и вокруг всего района, где расположен город, земля поднимается футов на тридцать или сорок. Рядом с тем местом, где зеленые воды Изара прорываются через этот греб, король Людвиг основал Зал славы, который должен передать потомкам бюсты прославленных уроженцев страны. Это здание выполнено в дорическом стиле и вместе с двумя крыльями образует внутренний двор, открытый в сторону города. В центре этого двора на гранитном пьедестале высотой в тридцать футов установлена колоссальная бронзовая статуя высотой пятьдесят четыре фута, олицетворяющая Баварию, о которой мы уже несколько раз упоминали в «The International» — наша европейская корреспонденция позволяет нам опережать даже самые информированные иностранные журналы в отношении тем литературы и искусства в целом.

Зал славы будет завершен еще не скоро, но статуя готова, и впервые ее представили публике 9 октября. Исполнение этой статуи король Людвиг поручил Шванталеру, который начал с создания модели высотой в тринадцать футов. Чтобы выполнить работу, на королевском литейном заводе был возведен деревянный дом, а каменщики, плотники и кузнецы построили каркас для поддержания земли, использованной в форме для полноразмерной модели. Работа над ней началась в 1838 году, и вскоре фигура стояла в полный рост. Последующая работа над моделью заняла два года. Результат вызвал огромное восхищение критиков, которые дивились мастерству, сумевшему придать красоту и величие статуе столь внушительных размеров. В левой руке она держит корону из дубовых листьев, а правая, покоящаяся на бедре, сжимает обнаженный меч, обвитый лавром, под которым лежит лев. Грудь покрыта львиной шкурой, спускающейся до бедер; под ней — простое, но мастерски выполненное одеяние, доходящее до ступней. Волосы увенчаны дубовыми листьями и уложены богатыми прядями вокруг лба и висков, придавая лицу одухотворенность, а фигуре — достоинство. Такова была модель, и такова теперь законченная статуя. Но последующие этапы ее завершения заслуживают особого описания.

Модель была гипсовой, и первым делом с нее сняли форму из земли, специально подготовленной для принятия расплавленного металла. Первая часть, голова, была отлита 11 сентября 1844 года. Она весит сто двадцать центнеров и имеет в диаметре пять или шесть футов: остальное было отлито в пять приемов. Когда голову успешно извлекли из формы, присутствовали король Людвиг и многие магнаты Германии. Это событие фактически стало праздником, который Мюллер, инспектор королевского бронзолитейного завода и, вероятно, первый из ныне живущих мастеров бронзового литья, сделал еще более блестящим благодаря иллюминации и гирляндам цветов. Не обошлось и без вокальной музыки, поскольку художники Мюнхена присутствовали в большом количестве, а их пение известно по всей Германии. С прошлого июля рабочие постоянно занимались транспортировкой бронзовых частей весом от 200 до 300 центнеров к месту установки статуи. Для этой цели использовалась повозка особой конструкции, в которую запрягали от шестнадцати до двадцати лошадей. 7 августа была доставлена последняя часть — голова; это сопровождалось праздничной процессией. Пространство внутри головы настолько велико, что в нем могут стоять вместе около двадцати восьми человек. Тело, основные части которого были выполнены в пяти отливках, весит от 1300 до 1500 центнеров и имеет диаметр двенадцать футов; левая рука, вытянутая для удержания венков, — от 125 до 130 центнеров; ее диаметр составляет пять футов, а диаметр указательного пальца — шесть дюймов. Ноготь большого пальца ноги едва ли можно закрыть обеими руками человека. Дверь в пьедестале ведет к чугунной винтовой лестнице, поднимающейся к голове, внутри которой для удобства посетителей расставлены скамьи, где несколько человек могут сидеть вместе без труда. Свет проникает через отверстия, устроенные в волосах, откуда также можно насладиться видом на город и окрестности с волшебными Альпами на заднем плане. Вся масса бронзы весом около 2600 центнеров была получена из турецких пушек, затонувших в море при Наварине и поднятых греческими водолазами. Стоимость бронзы составляет около шестидесяти тысяч долларов. Сидящий лев имеет высоту около тридцати футов. Он был отлит в трех частях и завершает композицию самым удачным образом.

После завершения статуи окончательный демонтаж лесов вокруг нее и ее полное открытие для публики состоялись 9 октября. Это был день большого праздника в Мюнхене и его окрестностях. Прямо перед статуей была сооружена платформа для короля Максимилиана и его свиты. Празднества начались с огромной процессии экипажей, возглавляемой музыкальными оркестрами и несущей представителей различных промышленных и сельскохозяйственных профессий с символами их соответствующих занятий. Проезжая перед королевской платформой, каждый экипаж останавливался, приветствовал его величество и получал в ответ несколько добрых слов. Процессию замыкали мюнхенские художники. Экипажи заняли свои места полукругом вокруг платформы. Вскоре после этого, под гром пушечных залпов, дощатые стены, окружавшие леса, были постепенно опущены на землю. Восхищение статуей (которая, кстати, имеет ровно пятьдесят четыре фута в высоту) было всеобщим и восторженным. Все зрители были восхищены гармонией ее частей и прелестью выражения, несмотря на колоссальный размер. Церемонии дня завершились речами и музыкой; художник Тишлейн произнес речь, восхваляющую короля Людвига как творца новой эры для немецкого искусства. Многочисленный хор исполнил несколько праздничных гимнов, сочиненных по этому случаю, после чего толпа разошлась.

Доминиканский монастырь Сан-Марко во Флоренции на протяжении веков вызывал особый интерес у любителей искусства благодаря той роли, которую он сыграл в истории их любимого занятия. Не менее важна была его роль и в сфере политики. Странник, проходящий по его залам, вспоминает не только Фра Анджелико да Фьезоле и Фра Бартоломмео, художественному гению которых монастырь обязан сокровищами, украшающими его залы, трапезную, коридоры и кельи, но и Козимо Медичи, его великого потомка Лоренцо, Савонаролу и длинную череду сражений, которые здесь велись против светской и духовной тирании. Работы Джотто и Доменико Гирландайо также можно найти в монастыре, и там же можно увидеть миниатюры самого цветущего периода искусства, украшающие хоровые книги. Каждый историк, писавший о Флоренции, позаботился о том, чтобы не обойти вниманием Сан-Марко и его обитателей.

Мы рады сообщить, что общество художников во Флоренции взяло на себя задачу придать как можно большую известность благороднейшим произведениям искусства в этом монастыре. Предыдущая работа тех же людей — хороший показатель того, что теперь можно от них ожидать. Несколько лет назад они опубликовали копии самых важных картин из коллекции Флорентийской академии художеств. Они представили шестьдесят гравюр с пояснениями. Среди гравюр из галерей это была одна из лучших, содержащая в умеренном объеме историю тосканского искусства от Чимабуэ до Андреа дель Сарто. Новая работа, которая давно готовилась, но задерживалась из-за неблагоприятных обстоятельств, теперь будет выпущена в печать без промедления. Ее название: «San Marco Convento dei Padri Predicatori in Firenze illustrato e inciso principalmente nei dipinti del B. Giovanni Angelico». Антонио Парфетти, преемник Моргена и Гаравалья на посту профессора искусства гравюры на меди во Флорентийской академии, осуществляет художественное руководство предприятием. Отец Винченцо Маркезе, которому публика обязана хорошо известной всем исследователям работой о художниках доминиканского ордена, должен предоставить историю монастыря, биографию Фра Анджелико, а также пояснения к гравюрам. Таким образом, все находится в самых надежных руках. Исполнение медных пластин не оставляет желать лучшего. Рисовальщики и граверы, получившие лучшую подготовительную практику в вышеупомянутой серии из Академии, полностью прониклись духом оригиналов; лучшие критики отмечают, что как контуры, так и штриховка сочетают в себе величайшую деликатность с точностью и с тактом и правдивостью воспроизводят выражение чувств, что является самой сложной задачей в этих флорентийских работах. Пока что они закончили только небольшие фрески, украшающие почти каждую келью; но вскоре будут готовы и более крупные, которые покажут, как этот художник, чьей сферой были главным образом благочестивые движения души, был также мастером самых волнующих эффектов. То же самое доказывает мощная картина «Распятие» в зале капитула с ее головами, столь полными выражения, подборка из которой только что была опубликована Дж. Б. Нокки, который несколько лет назад выпустил известную коллекцию рисунков из «Жизни Иисуса» в Академии. Оттиск фресок на китайской бумаге был выполнен с величайшей тщательностью. Сорок пластин и сорок печатных листов фолио завершат работу, которая будет предложена по умеренной цене. Эти иллюстрации Сан-Марко будут повсеместно встречены с восторгом поклонниками прекрасного, ибо именно там художник, наиболее чисто представлявший христианское искусство, провел большую часть своей жизни, оставив после себя несравненное множество самых характерных и очаровательных творений.

Г-н Уильям У. Стори, который некоторое время назад оставил прибыльную профессию, чтобы посвятить себя искусству, недавно вернулся из Рима, где в течение последних трех лет занимался скульптурой. Как мы понимаем, г-н Стори привез с собой в Бостон несколько моделей на классические сюжеты, плоды своих трудов за границей, о которых с высочайшей похвалой отзываются те, кому выпала честь их осмотреть. Г-н Стори — единственный сын покойного судьи Стори из Массачусетса. Перед отъездом за границу он отличился некоторыми своими попытками в скульптуре, одной из которых был бюст его отца, выполненный им в мраморе. Копия этой работы была приобретена или заказана некоторыми почитателями его отца в Лондоне, чтобы быть установленной в одном из Иннов суда. Г-н Стори также стал известен благодаря сборнику стихотворений, опубликованному в 1845 году. Насколько нам известно, он намерен вернуться в Италию весной.

«Les Beautes de la France» — название великолепного нового труда, который сейчас издается в Париже. Он состоит из коллекции стальных гравюр, изображающих главные города, соборы, общественные памятники, замки и живописные пейзажи Франции. Каждая гравюра сопровождается четырьмя страницами текста, дающими полную историю изображенного здания или местности. Любопытно то, что гравюры изготавливаются в Лондоне, по какой причине — мы не осведомлены.

Первая выставка картин, подобная тем, что сейчас ежегодно проводятся нашими академиями, состоялась в Париже в 1699 году. В сентябре того же года по предложению Мансара первая выставка была проведена в Лувре. Она состояла из двухсот пятидесяти трех картин, двадцати четырех скульптур и двадцати девяти гравюр. Вторая и последняя во время правления Людовика XIV была открыта в 1704 году. Она состояла из пятисот двадцати экспонатов. Во время правления Людовика XV, начиная с 1737 года, было проведено двадцать четыре выставки. Выставка 1767 года была примечательна присутствием нескольких морских пейзажей Клода Жозефа Верне. Во время правления Людовика XVI, с 1775 по 1791 год, было проведено девять выставок. «Горации», один из шедевров Давида, фигурировали на выставке 1785 года. Его первые работы появились на выставке 1782 года. Бывшая Республика также по особым случаям «выставляла работы художников, составляющих общую коммуну искусств». Именно на них Давид приобрел свою известность как художник, которая одна лишь спасла его голову от революционного топора. Парижская выставка в этом году начнется пятнадцатого декабря.

Крупнейший образец эмалевой живописи, вероятно, в мире, был недавно завершен Клёбером и Мартенсом в Берлине. Он имеет четыре с половиной фута в высоту и восемь футов в ширину и предназначен для замковой церкви в Виттенберге. Сюжет — Христос на кресте, а у его ног, справа, стоит Лютер, держащий открытую Библию и смотрящий на Спасителя; а слева — Меланхтон, верный соратник великого реформатора. Гробницы обоих находятся в этой церкви, и известно, что тем, кто после взятия города желал разрушить эти гробницы, император Карл V ответил: «Я воюю с живыми, а не с мертвыми!» Именно к порталу этой церкви Лютер прикрепил знаменитый протест против индульгенций, который послужил началом первого движения Реформации. Король приказал отлить две двери из бронзы с выгравированным на них этим протестом, так что теперь он будет виден там в нетленных письменах.

Оригинальный портрет сэра Фрэнсиса Дрейка, на котором он носит драгоценность, подаренную ему королевой Елизаветой, сейчас находится в Лондоне с целью создания копии для клуба United Service Club. Сэр Т. Т. Ф. Э. Дрейк, которому он принадлежит, привез в Лондон в то же время, для осмотра любопытствующими в таких делах, оригинальную драгоценность, которая, помимо интереса, связанного с Елизаветой и Дрейком, ценна как произведение искусства. На внешнем футляре находится резьба Валерио Белли, называемого Валерио Винчентино, изображающая чернокожего мужчину, преклонившего колени перед белым. Уолпол не упоминает об этом в своем описании Винчентино. Внутри находится превосходная и хорошо сохранившаяся миниатюра королевы Елизаветы работы Исаака Оливера, оправленная бриллиантами и жемчугом.

Семья Верне — «удивительная семья Верне» — так упоминается парижским корреспондентом «Courier and Enquirer»:

«История, вероятно, не знает другого примера столь замечательной передачи от отца к сыну, на протяжении четырех поколений, обладания в высшей степени особым и редким талантом. Клод Жозеф родился в 1714 году и был сыном выдающегося художника своего времени Антуана Верне. Он превосходил всех своих современников в морских пейзажах. Его сын, Антуан Шарль Орас Верне, был, после Давида, одним из первых художников империи, особенно преуспевшим в батальных сценах. Его «Риволи», «Маренго», «Аустерлиц», «Ваграм» и двадцать восемь гравюр, иллюстрирующих итальянскую кампанию Бонапарта, обеспечили А. Ш. О. Верне очень высокую репутацию. Величайший из ныне живущих французских художников — возможно, можно с полным правом сказать, величайший художник наших дней — это Орас Верне, сын последнего. Он родился в 1789 году в Лувре. Он, как и его отец, преуспевает в батальных сценах и примечателен живостью и смелостью своих замыслов. Сейчас он покрывает стены исторической галереи в Версале полотнами, которые заставят его войти в потомство как величайшего из своей семьи. Нет ни одного из ваших читателей, кто посетил Версаль и не стоял бы перед его живыми изображениями недавних военных событий в Африке, восхищаясь ими до тех пор, пока картина не казалась почти реальностью. Его последняя восхитительная картина Луи Наполеона верхом, как утверждается, будет одним из главных аттракционов предстоящей выставки».

Ожидается, что г-н Лейтце вернется домой из Германии весной. В последний раз он покинул Филадельфию почти десять лет назад. Он будет сопровождать свою великую картину «Вашингтон переправляется через Делавэр». Статуя Калхуна работы Пауэрса, с отломанной левой рукой из-за некомпетентных лиц, которые в разное время пытались ее поднять, после извлечения из моря, где она пролежала почти три месяца, оказалась такой же свежей по тону, как и тогда, когда она вышла из-под резца скульптора. Она была установлена в храме, подготовленном для нее в Чарльстоне. Г-н Рэнни завершил большую картину, изображающую Мэриона и его людей, переправляющихся через Пиди.

Каульбах, согласно письму из Берлина в ноябрьском «Art Journal», должен был покинуть этот город около середины октября, чтобы возобновить на зиму свои обязанности директора Мюнхенской академии. Сумма, которую он получит за свои шесть больших фресок и декоративный фриз, составит 80 000 талеров (12 000 фунтов стерлингов), и это обеспечено ему, поскольку контракт был заключен до существования конституционного бюджета.

«Одиссея» Гомера служит сюжетом для серии фресок, которые сейчас выполняются в одном из королевских дворцов в Мюнхене. Работе посвящено шесть залов; четыре из них уже закончены, на их стенах проиллюстрировано шестнадцать песен поэмы. Эскизы принадлежат Шванталеру, а исполнены Хилтенспергером. Между различными фресками расположены небольшие пейзажи, изображающие природные сцены из той же поэмы.

Если верить всем сообщениям о картинах старых мастеров, мы должны поверить, что они создали столько работ, сколько при обычной энергии могли бы напечатать, если бы дожили до 1850 года. «Journal de Lot et Garonne» сообщает, что в церкви Ма-д’Ажене граф Эжен де Лонле обнаружил в ризнице, скрытый под пылью и паутиной, «Умирающего Христа», написанного Рубенсом в 1631 году. Говорят, что голова Христа примечательна широким стилем письма, рисунком, цветом и энергичным выражением.

Картина, написанная на дереве и приобретенная в 1848 году на публичном аукционе в Лондоне, где она была продана как портрет аббатисы работы Бронзино, была исследована Академией Святого Луки в Риме, на суд которой она была представлена покупателем, и единогласно признана работой Микеланджело, изображающей прославленную маркизу де Пескара, Викторию Колонну.

Национальная академия дизайна постановила, что весь корпус художников города должен быть приглашен для общения в салоны Академии в первую среду каждого месяца, начиная с декабря и продолжая до сезона ежегодной выставки.

Французский президент подарил музею Лувра знаменитую картину Давида «Наполеон Бонапарт переходит через Альпы». Эта работа много лет находилась в Бордентауне, штат Нью-Джерси, во владении Жозефа Бонапарта.

«Art Journal» за ноябрь содержит стальную гравюру мраморного бюста Дженни Линд работы г-на Данхэма. Этот бюст, как мы полагаем, был недавно продан в Нью-Йорке г-ном Патнэмом за четыреста долларов.

Серия картин Германа под названием «Иллюстрации к немецкой истории», получившая большое признание в Южной Германии около двух лет назад, сейчас гравируется на стали в Мюнхене и вскоре будет опубликована.

Музыка и театр.

ОПЕРА В АСТОР-ПЛЕЙС

Мы с интересом наблюдали за попытками, которые предпринимались в течение нескольких лет для постоянного утверждения итальянской оперы в Нью-Йорке. Хотя мы не одобряем некоторые средства, которые использовались для достижения этой цели, все же в целом те, кто был эффективен в этом деле, как любители, так и артисты, заслуживают сердечной похвалы нашего музыкального мира. Предприимчивому Маречеку принадлежит пальма первенства за его энергию, либеральность и проницательность в представлении публике одного за другим столь многих великих произведений и столь многих артистов превосходного мастерства. Ни один человек не смог бы достичь того, чего достиг Маречек, без сочетания весьма редких дарований. Пусть же публика позаботится о том, чтобы тот, кто сделал так много для воспитания и удовлетворения вкуса к самому облагораживающему и восхитительному из искусств, не остался неоцененным и невознагражденным. Относительно последней звезды, представленной г-ном Маречеком, музыкальный критик «The International» (который много лет знаком с выступлениями самых знаменитых артистов в Лондоне, Париже, Санкт-Петербурге и Вене и который, уместно заметить, никогда не видел г-на Маречека или мадемуазель Пароди, кроме как в оркестре или на сцене) высказывает следующие мнения.

Как артистка, Пароди входит в число лучших в Европе. Несмотря на то, что прошло так мало лет с момента ее первого появления на сцене, она завоевала репутацию, уступающую только Гризи и Персиани. Мы часто имели удовольствие слушать обеих этих знаменитостей в их главных ролях и с восторгом следили за их волнующими душу представлениями. Мы также слушали «Норму» и «Лукрецию Борджиа» в исполнении Пароди и были в равной степени восхищены и поражены. Ее достоинства можно кратко подытожить следующим образом: обладая органом очень большого диапазона и совершенного регистра, она сочетает в себе огромную силу и выносливость, а также разнообразие и совершенство интонации, не имеющие себе равных среди ныне живущих артистов. Когда она изображает более мягкие эмоции — привязанность, любовь или благожелательность, — нет ничего слаще, чище и мелодичнее ее тонов; когда же ею овладевают ярость, отчаяние, ненависть или ревность, она остается верна природе, и ее ноты пронзают нас до самой души своей совершенной правдивостью, силой и интенсивностью выражения. Если тема — веселье, ни одна птица не поет более беззаботно, чем эта итальянская певица. Какой певец может выдержать высокий или низкий тон, или исполнить продолжительную и разнообразную трель с большей силой и точностью, чем Пароди? Какая примадонна может пробежать по хроматической гамме или играть с трудными каденциями, полными уникальных интервалов, с большей легкостью и точностью, чем наша очаровательная итальянка? Кто может исполнить музыкальный tour de force с большим эффектом, чем она так недавно сделала в «Норме» и «Лукреции»?

Персиани завоевала свою великую репутацию, экономя силы для того, чтобы часто делать акценты, и по этой причине она неровна, но по очереди то приводит в восторг, то утомляет свою аудиторию. Она проходит через второстепенные пассажи, не выделяясь среди окружающих, но в ансамблевых номерах, и везде, где она может вставить каденцию или tour de force, она берет верх над всеми. Пароди хороша везде — в скучном речитативе и во второстепенных и неважных пассажах. Ее великолепная игра в сочетании с превосходным вокалом завораживает на протяжении всей оперы.

Гризи, как и Пароди, всегда ровна и точна в своих представлениях, и в целом ее следует считать королевой песни; но за этими исключениями мы не знаем никого, кто заслуживал бы более высокого ранга как истинный артист, чем Пароди. Пока что ее понимают недостаточно. Она приводит в восторг своих слушателей и завоевывает их полное сочувствие, но им еще предстоит узнать, что серебристые и мелодичные тона и холодное механическое исполнение не составляют в одиночку подлинного артиста или безупречную примадонну. Когда публика поймет, насколько совершенно Пароди отождествляет себя с эмоциями и страстями, которые она должна изображать, — когда они оценят огромное разнообразие интонаций, с которыми она иллюстрирует своих персонажей, и искренность и интенсивность, с которыми она вкладывает всю свою натуру во все, что делает, — тогда ее будут приветствовать как величайшую артистку, когда-либо бывавшую на этом континенте, и одну из величайших в мире.

Новая трагедия г-жи Э. Оукс Смит под названием «Римская дань» ставилась в Филадельфии несколько вечеров подряд с весьма решительным успехом. Главный персонаж этой пьесы, благородный старый римлянин, — совершенно оригинальное творение. Он представлен как смесь античного патриотизма, героической доблести, возвышенной верности и суровой решимости, окрашенная прекрасным оттенком романтики, который смягчает и оттеняет его более внушительные добродетели. Введено несколько женских персонажей исключительной прелести. Пьеса изобилует сценами глубокой страсти и волнующего пафоса, а ее целомудренная элегантность языка в равной степени приспосабливает ее для чтения в кабинете или для сцены. Она была поставлена с большим великолепием костюмов, декораций, просцениума и других обычных аксессуаров сценического эффекта и представляла собой одно из самых роскошных зрелищ сезона. Мы рады узнать, что драматический талант этой богато одаренной дамы, о котором мы ранее высказывались в терминах высокой похвалы, получил столь блестящую иллюстрацию от испытания сценическим экспериментом. Восхитительная пьеса г-жи Оукс Смит «Джейкоб Лейслер», вероятно, будет поставлена в Нью-Йорке в течение сезона.

ЛИ ХАНТ О Г. П. Р. ДЖЕЙМСЕ.

Я приветствую каждую новую публикацию Джеймса, хотя наполовину знаю, что он собирается делать со своей леди, своим джентльменом, своим пейзажем, своей тайной, своей ортодоксальностью и своим уголовным процессом. Но я очарован тем новым развлечением, которое он извлекает из старых материалов. Я смотрю на него так, как смотрю на музыканта, знаменитого своими «вариациями». Я благодарен ему за его жилку жизнерадостности, за его необычайно разнообразные и яркие пейзажи, за его способность изображать женщин одновременно благородными и любящими (редкий талант), за создание соответствующих им любовников, одновременно красивых и воспитанных, и за то утешение, которое все это доставляло мне, иногда снова и снова, во время болезни и выздоровления, когда мне требовался интерес без насилия, а развлечение — одновременно оживленное и мягкое.

ГЕРР ХЕКЕР В ОПИСАНИИ МАДАМ БЛЕЗ ДЕ БЮРИ.

Мы ранее давали в «International» некоторый отчет о мадам Блез де Бюри и делали некоторые выдержки из ее пикантной и в остальном замечательной книги «Germania» [2]. Просматривая ее, мы находим значительную информацию относительно герра Хекера, который после своей неудачной попытки совершить революцию в Германии жил в Соединенных Штатах, будучи теперь, как мы полагаем, фермером где-то на Западе. Согласно авантюрной баронессе, Хекер был первым человеком в Германии, заявившим о революции. Он родился недалеко от Мангейма в 1811 году; получил докторскую степень в Гейдельбергском университете, следовал профессии юриста и был избран членом Нижней палаты на 31-м году жизни. С тех пор он активно выступал в оппозиции. Он обладал всеми главными атрибутами популярного лидера, его облик был грациозным и внушительным, темперамент — пылким, красноречие — страстным. Хотя великий герцог Леопольд был «самым нежным и отеческим из государей», по словам мадам де Бюри, все же в конституции Бадена было много радикальных изъянов. Против этих изъянов Хекер вел войну, и с некоторым успехом, что побудило его к дальнейшим усилиям против правительства. В конце концов он был побежден при голосовании по вопросу о прекращении поставок и удалился во Францию, разочарованный своими соотечественниками. Через некоторое время он вернулся, пропитанный самым красным республиканизмом. Он нашел сочувствие в Бадене, и когда в Париже вспыхнула революция, он решил поднять знамя республиканизма в Германии. В апреле 1848 года он отправился в Констанц с четырьмя барабанщиками и восемью сотнями баденцев. Он и они, экстравагантно одетые и вооруженные, продвигались беспрепятственно, распевая «песни Хекера» и сравнивая свое продвижение с маршем французов через Симплон! Они прибыли в Констанц и призвали народ к оружию, но народ не пришел. Свислые шляпы и огромные сабли патриотов не произвели желаемого впечатления, а потом пошел дождь. Короче говоря, движение провалилось. Наконец, собрав всех самых недовольных жителей страны для пополнения, Хекер прибыл в Кандерн с двенадцатью сотнями человек. Здесь Гагерн встретил его с несколькими сотнями регулярных войск. Хекер попытался переманить их на свою сторону криком «немецкого братства», но Гагерн удерживал их, пока не пал, смертельно раненный, на мосту. Затем произошла небольшая стычка; обе стороны отступили, и первый акт драмы завершился. Тем временем был созван Vor Parlament, и Национальное собрание Франкфурта собралось в Паульскирхе в количестве четырехсот депутатов; их самопровозглашенной задачей было просто реформировать всю Германию. Франкфурт был взволнован и радостен по этому случаю, как это бывало в прежние дни, когда в его стенах избирался Глава Священной Римской империи. Звонили колокола, гремели пушки, воздвигались триумфальные арки, развевались зеленые ветви и радужные знамена, цветы устилали улицы, гобелены свисали с окон и балконов, руки протягивались в приветствии, голоса напрягались, чтобы призвать благословения; все, что могло изобрести народное воодушевление, было там, и один огромный крик ликования приветствовал то, что нежно называли «Возрождением Германии». Беспорядки, нищета, кровопролитие и разочарование, последовавшие за этим, пока остатки этого «великоречивого парламента» не искали убежища в Штутгарте, свежи в нашей памяти.

[2] Germania: ее дворы, лагеря и люди. Баронесса Блез де Бюри. Лондон: Колберн.

Хекер, сделав все возможное, чтобы «взбудоражить» свою страну, и не сумев «вдохнуть в трусливое население дух древнего римского народа», как выражается мадам, бежал в Америку. Но его имя все еще оставалось оплотом силы для его Красных братьев и Freicorps Шварцвальда и Рейна. В Западной Германии полтора года назад летом его возвращения с энтузиазмом ожидала революционная армия. «Когда придет Хекер», — говорили они, — «мы будем непобедимы». Он пришел: его последователи окружили его и умоляли немедленно вести их к победе! «Победа к черту», — был ответ вернувшегося изгнанника; «идите домой к своим плугам, виноградникам, женам и детям, а меня оставьте заниматься своими». Хекер приехал в Европу только за своей семьей и почти сразу же вернулся в Америку. Тем временем война вспыхнула на короткое время, а затем угасла, оставив после себя Deutsche Verwirrung [3], как она сейчас предстает в Germania [4].

[3] Буквально: немецкая запутанность.

[4] Хекер, кажется, был искренним энтузиастом; и его друзья всегда отмечали, что он отказался от покоя и комфорта ради дела, которое он поддерживал. Мы прилагаем один куплет из одной из «песен Хекера», которые в 1849 году были на устах у каждого баденского республиканца:—

"Look at Hecker wealth-renouncing,

O'er his head the red plume waves,

Th' awakening people's will announcing,

For the tyrant's blood he craves!

Mud boots thick and solid wears he,

All round Hecker's banner come,

And march at sound of Hecker's drum."

Оригинальная поэзия.

ГОРЕ ПЛАКУЧЕЙ ИВЫ.

ROUND my cottage porch are wreathing

Creeping vines, their perfume breathing

To the balmy breeze of Spring.

Near it is a streamlet flowing,

Where old shady trees are growing;

But of one alone I sing.

O'er the water sadly bending,

With the wave its leaflets blending,

Stands a lonely willow tree.

And the shadow seems e'erlasting,

That its boughs are always casting

O'er the tiny wavelets' glee.

Oft I've wondered what the sorrow,

That ne'er know a gladsome morrow,

In the mourner's heart was sealed;

But no bitter wail of sadness,

Nor low tone of chastened gladness,

Had the willow tree revealed.

When the breeze its leaves was lifting;

When the snows were round it drifting,

Seemed it still to grieve the same.

Round its trunk a vine is twining,

But its tendrils too seem pining

For a hand to tend and claim.

Type of love that bears life's testing,

They earth's rudest storms are breasting;

Harmed not—so together borne;

And like girl to lover clinging,

Passing time is only bringing

Strength for every coming morn.

Of one summer eve I ponder,

When I musing chanced to wander

By the streamlet's margin bright.

Moonbeams thro' the leaves were streaming,

And each leaping wave was gleaming

With a paly, astral light.

O'er me hung the weeping willow;

Mossy bank was balmy pillow,

And in slumber sweet I dreamed:

Dreamed of music round me gushing,

That as winds o'er harp-strings rushing,

E'er like angel's whisper seemed.

Oh, those low-breathed tones of sorrow;

Would that mortal tongue could borrow

Power to sing their sweetness o'er;

Here and there a sentence gleaming,

Soon my spirit caught the meaning

That the mournful numbers bore.

Sleeper, who beneath my shade,

Hath thy couch of dreaming made;

Listen as I breathe to thee

All my mournful history.

Childhood, youth, and womanhood,

Have beneath my branches stood;

And of each as pass thy slumbers,

Speak my melancholy numbers.

Of a fair-haired child I tell,

Who, one evening shadows fell,

Many a bright and gladsome hour

Passed mid haunt of bird and flower;

O'er the grassy meadow straying,

By the streamlet's margin playing,

Free from thoughts of care and sadness,

Full of life, and joy, and gladness.

Where my branches lowly hung

Oft her fairy form hath swung,

And methinks her laugh I hear,

Gaily ringing sweet and clear,

As with fading light of day,

Tripped her dancing feet away,

With many smiles and fewer tears,

Thus flew childhood's sunny years.

Soon she in my shadow stood,

On the verge of womanhood:

O'er her pale and thoughtful brow

Sunny tress was braided now;

Softer tones her lips were breathing,

Calmer smiles around them wreathing,

Than in childhood's gayer day,

Sported from those lips away.

Often with her came another;

But more tender than a brother

Seemed he in the care of her

Who was his perfect worshiper.

His the hand that trained the vine

Round my mossy trunk to twine;

'Twas the parting gift of one,

Whom no more I looked upon.

Memories of bygone hours

Seemed to her its fragile flowers.

And each bursting, fragrant blossom

Wore she on her gentle bosom,

'Till like them in sad decay,

Passed her maiden life away.

Once, and only once again,

To the trysting place she came:

Sad and tearful was her eye,

And I heard a mournful sigh,

Breathed from out the parted lips,

Whose smile seemed quenched by grief's eclipse.

Leaf and flower were fading fast,

'Neath the autumn's chilling blast.

And all nature seemed to be

Kindred with her misery.

Winter passed—but spring's warm sun

Brought not back the long-missed one.

And though vainly, still I yearn

For that stricken one's return.

HERMANN

Риверсайд, 10 ноября 1850 г.

A STORY WITHOUT A NAME.[5]

WRITTEN FOR THE INTERNATIONAL MONTHLY MAGAZINE BY

G.P.R. JAMES, ESQ.

[5] Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1850 году Г. П. Р. Джеймсом в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

CHAPTER I.

Позвольте мне перенести вас в старомодный загородный дом, построенный архитекторами раннего правления Якова Первого. Он обладал всеми особенностями — я мог бы почти сказать странностями — той конкретной эпохи в строительном искусстве. Дымоходов у него было бесчисленное множество. Одному Богу известно, какие комнаты они вентилировали; но имя им, должно быть, было легион. Окон было не меньше, и они были гораздо более нерегулярными: ибо дымоходы были собраны вместе в некотором симметричном порядке, в то время как окна были разбросаны по всем различным фасадам здания, без какого-либо видимого порядка вообще. Бог весть также, какие комнаты они освещали или предназначались освещать, ибо они очень мало служили этой цели, будучи узкими и загроможденными каменными переплетами елизаветинской эпохи. Каждое из них также имело свою каменную табличку, выступающую из кирпичной кладки, что могло оставить период строительства несколько сомнительным, — но фронтоны решили этот факт.

Их тоже было множество; ибо, хотя дом был построен весь сразу, он, тем не менее, казался возведенным из отдельных масс, соединенных вместе, как мог строитель; так что было не менее шести фронтонов, обращенных на север, юг, восток и запад, с четырьмя прямыми углами и плоскими стенами между ними. Эти фронтоны были увенчаны — как бы покрыты треугольной стеной, несколько более высокой, чем острая крыша, и эта стена была построена с рядом ступеней, покрытых тесаным камнем, по обе стороны подъема, как если бы архитектор вообразил, что какой-то человек или статуя однажды должен будет взобраться на вершину пирамиды и занять свое место на венчающем камне.

Это было мрачное старое здание: кирпичи обесцветились; ливрея возраста, желтый и серый лишайник, была на нем; галки кружились над верхушками дымоходов; грачи пролетали, каркая над ним, по пути к своему собранию неподалеку; ни одна ласточка не вила гнезда под карнизами; и деревья, словно отталкиваемые его суровым, холодным видом, отступали от него с трех сторон, оставляя его в одиночестве на своей плоской земле, как угрюмого человека посреди веселого общества.

С четвертой стороны, действительно, аллея — то есть два ряда старых вязов — осторожно подползала к нему извилистым и синусоидальным путем, как будто боясь приближаться слишком быстро; и на расстоянии пяти или шестисот ярдов группы старых деревьев, буков и вечнозеленых дубов, и деревьев с мрачной листвой, усеивали парк, оживляемый лишь кое-где стадом оленей.

Время от времени можно было увидеть доярку, сельскую женщину, идущую в церковь или на рынок, крестьянина или егеря, пересекающих сухое коричневое пространство травы и редко отклоняющихся от протоптанной тропинки, которая вела от одной перелазы через стену к другой. Все было мрачно и монотонно: сам дух скуки, казалось, висел над ним; и сами облака — быстрые игривые облака, свободные обитатели неба и товарищи по играм ветра и солнечного луча — казались тусклыми и медлительными, когда они проплывали через широкое пространство, открытое взору, и двигались с благоговением и важностью, как робкая юность в присутствии суровой старости.

Довольно о внешнем виде дома. Позвольте мне перенести вас внутрь, читатель, и в одну конкретную комнату — не самую большую и не самую лучшую; но одну из самых высоких. Это была маленькая продолговатая каморка с одним окном, которое было украшено — единственное украшение, которое имела каморка, — приличной занавеской из красно-белого клетчатого полотна. На стороне у двери, между ней и западной стеной, стояла маленькая кровать. Ореховый стол и два или три стула были у окна. В одном углу стоял умывальник, не очень аккуратно расставленный, в другом — комод; и напротив камина, подвешенные на гвозди, вбитые в стену, висели две или три полки из того же материала, что и стол, каждая из которых поддерживала ряд книг, которые по темным черным обложкам, коричневым краям и засаленным углам, казалось, имели право похвастаться некоторой древностью и большим использованием.

За столом, как вы видите, сидит мальчик лет пятнадцати, с пером, чернилами, бумагой и открытой книгой. Если вы заглянете ему через плечо, то заметите, что слова — латинские. Тем не менее он читает их с легкостью и беглостью и не ищет помощи в словаре. Это «Катон Старший» Цицерона. Боже! Какая книга для такого ребенка! Отрочество изучает старость!

Но давайте отвлечемся от книги и рассмотрим самого юношу более внимательно. Посмотрите на это бледное лицо с неестественной для человека серьезностью. Взгляните на этот высокий широкий лоб, возвышающийся, как памятник, над глазами. Заметьте сами эти глаза с их глубокой пытливой мыслью; а затем блеск в них — нечто большее, чем серьезность, и меньшее, чем дикость, — жаждущее выражение, как будто они впитывали то, на чем останавливались, и все же оставались ненасытными.

Лоб покоится на бледной светлой руке, как будто требуя чего-то, чтобы поддержать тяжелый груз мысли, которым обременен мозг. Он не замечает ничего, кроме строк той старой книги. Вся его душа в красноречивых словах. Он не слышит, как открывается дверь; он не видит, как эта высокая, почтенная, но несколько жесткая и изможденная фигура входит и приближается к нему. Он продолжает читать, пока женевский плащ старика не касается его руки, а его рука не ложится ему на плечо. Тогда он вскакивает — оглядывается — но ничего не говорит. Слабая улыбка, приятная, но серьезная, пробегает по его тонко очерченным губам; но это единственное приветствие, когда он поднимает глаза на лицо, склонившееся над ним. Может ли этот мальчик по годам быть уже старым сердцем?

Ясно, что старик — старый священник, ибо он явно таков — не обладает очень нежной натурой. Каждая линия его лица запрещает это предположение. Само выражение серьезно, если не сказать сурово. В нем есть мощная мысль, но мало мягкости. Он кажется одним из тех, кто был испытан и закален в одной из многих огненных печей, которые мир предоставляет для проверки людей с сильным умом и сильным сердцем. В стране было много преследований; были перемены, от жесткого и сурового к легкому и легкомысленному — от легкого и легкомысленного к горькому и жестокому. За последние сорок лет были тираны всех форм и характеров, а также дураки, мошенники и безумцы, призывающие их на каждом пути зла. Во всех этих шансах и переменах какой фиксированный и жесткий ум мог избежать клыков преследования и несправедливости? Он знал и то, и другое; но они мало изменили его. Его дух изначально был несгибаемым: он стал более жестким и упрямым от привычки к сопротивлению; но его первоначальный наклон оставался прежним.

Судьба — воля небес — или его собственная склонность лишили его жены или детей; и близких родственников у него не было. Друг у него был: отец этого мальчика, который укрывал его в злые времена, защищал его, насколько это было возможно, от ярости врагов и даровал ему небольшой приход, который обеспечивал ему поддержку. Он добросовестно выполнял свой долг, но с твердым, непреклонным духом, придерживаясь кальвинистских догматов, которые он рано воспринял, несмотря на всеобщее отступничество товарищей и соседей. Он не уступил бы ни на йоту, чтобы спасти свою голову.

При всей своей жесткости у него был один объект привязанности, к которому склонялось все нежное в его натуре. Этим объектом был мальчик, рядом с которым он сейчас стоял и к которому питал огромное — почти отеческое — уважение. Возможно, это было потому, что он считал, что с юношей обращаются не очень хорошо; и, поскольку это был его собственный случай, в этом деле было сочувствие. Но, кроме того, ему было поручено его образование с очень раннего периода, он находил удовольствие в этой задаче, находил своего ученика способным, желающим и привязчивым, с достаточным оттенком его собственного характера в мальчике, чтобы сделать сочувствие сильным, и все же достаточным разнообразием, чтобы заинтересовать и взволновать.

Старик был нежнее к нему, чем к любому другому существу на земле; и он иногда боялся, что его ранние наставления к учебе и настойчивости выполнялись несколько слишком строго — даже в ущерб здоровью. Он часто с некоторой тревогой смотрел на растущую бледность щек, на слишком яркий блеск глаз, на жадное нервное дрожание губ и говорил про себя: «Это перебор».

Он не любил останавливать после того, как поощрял, — натягивать поводья там, где он использовал шпоры. В нас всех есть доля тщеславия, и самый суровый не лишен той доли, которая заставляет человека уклоняться от обвинения в ошибке, даже когда оно сделано его собственным сердцем. Он не хотел думать, что юноша не нуждался в подталкивании вперед; и все же он хотел бы, чтобы тот немного расслабился, и временами старался заставить его сделать это. Но импульс был дан: он пронес юношу через трудности и препятствия на пути к знанию, и теперь он продолжал приобретать его с жадностью, с жаждой, в которой было что-то пугающее. Наклон также был дан его уму — нет, его характеру, отчасти суровым бескомпромиссным характером того, кому было полностью доверено его образование, отчасти его собственной особой ситуацией и отчасти предметами, на которые в основном было обращено его чтение.

Суровый старый римлянин ранней республики; деяния героической добродетели — как добродетель понималась римлянами; принесение в жертву всех нежных привязанностей, всей чувствительности нашей натуры жесткой мысли о том, что правильно; безжалостное пренебрежение чувствами, вложенными Богом, когда они противостоят понятию обязанностей, созданных человеком, — вызывали его удивление и восхищение и закалили бы и извратили его сердце, если бы это сердце не было естественно полно более добрых привязанностей. Как это было, в его груди часто существовала борьба — своего рода гипотетическая борьба — между умом и сердцем. Он иногда спрашивал себя, мог бы он пожертвовать кем-то из тех, кого знал и любил, — своим отцом, своей матерью, своим братом, ради блага своей страны, ради какого-то важного долга; и он чувствовал боль и побуждение к сопротивлению своим собственным привязанностям, когда осознавал, какой мукой это ему стоило бы.

И все же его дом не был очень счастливым; более добрые вещи домашней жизни не зеленели вокруг него. Его отец был переменчив и неровен в характере, особенно по отношению ко второму сыну; иногда суров и мрачен, иногда вспыльчив почти до степени безумия. Щедрым, храбрым и честным он был; но все говорили, что рана, которую он получил в голову на войне, удивительным образом усилила немощи его характера.

Мать, действительно, была полна нежности и мягкости; и, несомненно, именно через ее вены молоко человеческой доброты нашло путь в сердце этого странного мальчика. Но все же она больше любила своего старшего сына и, к сожалению, показывала это.

Брат был диким, опрометчивым, безрассудным молодым человеком, старше его года на три; он любил другого, но часто с удовольствием его раздражал — или, по крайней мере, пытался, ибо это редко ему удавалось. Впрочем, он был любимцем, несколько избалованным, окруженным чрезмерным вниманием; и все, что делалось, делалось ради него. Он был тем, с кем в доме считались больше всего; его были увеселительные прогулки; его — преимущества. Даже сейчас семья отсутствовала, чтобы дать ему возможность увидеть столицу родной страны, расширить его кругозор, показать ему жизнь в более широком масштабе, чем это было возможно в деревне; а его младший брат остался дома, чтобы продолжать свои занятия в унылом одиночестве.

И все же он не жаловался; в его сердце не было даже ропота. Он считал, что все совершенно правильно. Его судьба была впереди. Он должен был сам составить свое состояние — своими способностями, своими знаниями, своими усилиями. Ему необходимо было учиться, и его величайшим честолюбивым желанием в то время было с отличием поступить в университет; самыми светлыми мыслями о радости — сравнительная свобода и независимость студенческой жизни.

Не то чтобы ему не было скучно в этом мрачном старом доме, где не жил никто, кроме него и нескольких слуг. Иногда это угнетало его чувством ужасного одиночества; иногда заставляло думать о странной разнице человеческих судеб и о том, почему так получается, что — поскольку Небесам было угодно, чтобы один человек родился чуть раньше или чуть позже другого, или в каком-то другом месте — между разными степенями счастья и состояния пролегает такая широкая пропасть.

Он чувствовал, однако, что подобные размышления не к добру; они заводили его слишком далеко; он запутывался в тонкостях, более обычных в те времена, чем в наши; он терял верный путь; и с пылким рвением бросался к своим книгам, чтобы изгнать туман и тени из своего разума. Так было и сейчас; и он сидел там, не подозревая, что в его судьбе назревает полная и окончательная перемена.

О, темная мастерская Судьбы! Какие странные вещи происходят в ней, влияя на человеческие страдания и радость, восстанавливая или разбивая оковы для разума, становясь средствами, несущими нас вперед в славном деле, или безжалостными гирями, влекущими нас к погибели! Пока вы сидите там и читаете — пока я сижу здесь и пишу, кто может сказать, какие странные изменения, какие сочетания самых разрозненных вещей могут происходить вокруг — без нашей воли, без нашего ведома — чтобы изменить весь ход нашего будущего существования? Несомненно, если бы человек мог сам вершить свою судьбу, он бы ее испортил; и невозможность этого — благо. Свободы собственных действий ему достаточно, даже, пожалуй, слишком много; и хорошо для мира, да и для него самого, что существует высшее Провидение, которое так формирует обстоятельства вокруг него, что он не может выйти за пределы своего удела, как бы ни трепетал.

В лице этого старика есть нечто большее, чем обычно — более глубокая серьезность, чем всегда, но смешанная с редкой нежностью. Есть также нечто похожее на нерешительность — да, нерешительность даже в том, кто за бурную жизнь редко знал, что значит сомневаться или раздумывать: человек строгой и быстрой подготовки, чей твердый, ясный, определенный ум всегда был готов и способен к действию.

«Пойдем, Филипп, сын мой, — сказал он, положив руку, как я уже упоминал, на плечо юноши, — довольно на сегодня занятий. Ты слишком усердно читаешь. Ты бежишь впереди моих наставлений. Тело должно получать пищу так же, как и разум; и если ты позволишь целому летнему дню пройти без движения, то вскоре обнаружишь, что под тяжестью телесного недуга интеллект ослабеет, а дух поникнет. Я иду на прогулку. Пойдем со мной; и по дороге мы побеседуем о возвышенном».

«Учеба — моя задача и мой долг, сэр, — ответил мальчик; — мой отец говорит мне так, вы говорили мне так часто, а за здоровье я не боюсь. Я чувствую себя освеженным, когда встаю из-за книг, особенно таких, как эта. Только когда я долго гуляю, верхом или пешком, я чувствую усталость».

«Доказательство того, что тебе следует больше ездить верхом и ходить пешком, — ответил старик. — Давай, надевай шляпу и плащ. Больше ты сегодня читать не будешь. Перед тобой другие мысли; ты знаешь, Филипп, — продолжал он, — что чтением мы получаем лишь материалы, которые должны использовать для возведения здания в собственном уме. Если все наши мысли заимствованы у тех, кто жил до нас, мы лишь грабители мертвых и живем чужими трудами».

«Старшие сыновья, — со смехом ответил мальчик, — которые получают наследство, не потрудившись для него».

«Что-то похуже этого, — ответил священник, — ибо мы собираем то, что не используем должным образом — то, чем имеем полное право владеть, но лишь при условии правильного использования. Каждый человек, наделенный интеллектом, обязан сам формировать свой ум, а не позволять формировать его другим; приспосабливать его к временам и обстоятельствам, в которых живет, выверяя его справедливыми правилами и используя лучшие материалы, какие только может найти».

«Хорошо, сэр, я готов», — ответил юноша после минуты глубокого раздумья; и он вместе со своим старым наставником спустился по длинной лестнице, где косое солнце пробивалось сквозь окна на неровные ступени, освещая пылинки в густой атмосфере, которой мы дышим, подобно тому как фантазия делает яркими праздные летучие вещи, окружающие нас в этом суетном мире.

Они прошли через парк к перелазу. Юноша молчал, ибо последние слова старика, казалось, пробудили в нем совершенно новый ход мыслей.

Его спутник тоже молчал; ибо внутри него происходило нечто, что смущало и огорчало его. Ему нужно было сказать что-то этому юноше, и он не знал, как это сделать. Впервые в жизни он осознал, исходя из трудности, с которой он принимал решение о том, как поступить, как мало он на самом деле знал характер своего ученика. Он много имел дело с его умом, и его он понимал хорошо — его глубину, его ясность, его силу; но его сердце и нрав он не изучил столь точно. У него, правда, было подозрение, что внутри скрыты сильные и глубокие чувства; но он думал, что разум управляет ими с привычной властью, которую ничто не может поколебать. И все же он медлил и размышлял; и однажды остановился, словно собираясь заговорить, но снова пошел дальше и ничего не сказал.

Наконец, когда они приблизились к парковой стене, он положил палец на висок, бормоча про себя: «Да, чем скорее, тем лучше. Хорошо смешать две страсти. Удивление разделит место с горем — если будет много горя». Затем, повернувшись к юноше, он сказал: «Филипп, я думаю, ты любил своего брата Артура?»

Он говорил громко, отчетливыми тонами; но юноша, казалось, не заметил прошедшего времени, которое он употребил. «Конечно, сэр, — сказал он, — я люблю его нежно. А что?»

«Тогда ты будешь очень счастлив узнать, — ответил старик, — что он был необычайно удачлив — я имею в виду, что он был избавлен от земли и всех ее соблазнов — суеты, грехов, безумств мира, в котором ему, казалось, суждено было вращаться, прежде чем он мог быть развращен его пороками или его дух мог получить пятно от его пороков».

Юноша повернулся и посмотрел на него вопрошающими глазами, словно все еще не понимая, что тот имел в виду.

«Он утонул, — сказал священник, — в прошлую субботу, во время прогулки на лодке по Темзе»; и Филипп упал к его ногам, безжизненный, как будто он его застрелил.

CHAPTER II.

Я не должен долго останавливаться на юношеских сценах жизни парня, которого только что представил читателю; но поскольку совершенно необходимо, чтобы его своеобразный характер был ясно понят, я должен позволить ему проявиться еще немного, прежде чем перейду от его отрочества к зрелости.

Мы оставили Филиппа Гастингса без чувств на земле, у ног его старого наставника, сраженного внезапным известием, которое он получил без предупреждения или подготовки.

Старик был безмерно потрясен тем, что сделал, и горько упрекал себя; но он всю жизнь был человеком действия, который никогда не позволял мыслям, приятным или болезненным, мешать себе. Он мог думать, действуя, и, будучи к тому же сильным человеком, не испытал больших трудностей, подняв хрупкого, бледного юношу на руки и перенеся его через парковый перелаз, который был совсем рядом, как читатель может помнить. Он сразу решил отнести своего юного подопечного в небольшой коттедж, принадлежавший рабочему на другой стороне дороги, которая проходила под парковой стеной; но, добравшись до него, обнаружил, что вся семья ушла гулять в поля, а двери и окна были закрыты.

Это стало для него большим разочарованием, хотя менее чем в двухстах ярдах стоял очень красивый дом в современном вкусе. Но были обстоятельства, которые делали его нежелающим нести сына сэра Джона Гастингса в жилище своего ближайшего соседа. Ближайшие соседи не всегда друзья; и даже у приходского священника могут быть свои симпатии и антипатии.

Полковник Маршал и сэр Джон Гастингс были политическими противниками. Последний принадлежал к кальвинистскому крылу Церкви Англии — не то чтобы был совсем уж неприсягающим, но подозревался даже в склонности к этому. Он был тверд и непреклонен в своих политических взглядах и не придавал особого значения добросовестным взглядам и искренним мнениям других. По правде говоря, он был мало склонен верить, что кто-либо, кто не согласен с ним, вообще имеет добросовестные взгляды или искренние мнения; и, конечно, манера поведения, если не поступки, достойного полковника не свидетельствовали о каких-либо твердых понятиях или сильных принципах. Он был придворным человеком — веселым, оживленным, даже остроумным, превращающим в шутку большинство вещей, какими бы серьезными и достойными почтения они ни были. Он играл по-крупному, обычно выигрывал, был проницателен, любезен и особенно почтитителен к королям и премьер-министрам. Более того, он принадлежал к самой высокой части партии Высокой церкви — настолько высокой, что те, кто принадлежал к партии Низкой церкви, полагали, что он скоро должен скатиться в католицизм.

По правде говоря, я думаю, если бы сердце полковника было очень тщательно исследовано, оно оказалось бы совершенно пустым от чего-либо похожего на настоящую религию. Но ведь король был католиком, и было приятно быть как можно ближе к нему.

Можно спросить, почему же тогда полковник не зашел так же далеко, как его Величество? Ответ очень прост. Полковник Маршал был проницательным наблюдателем знамений времени. За карточным столом, после того как были сыграны три первые карты, он мог сказать, где лежит каждая другая карта в колоде. Теперь в политике он был почти столь же проницателен; и он понял, что, хотя у короля Якова было много козырей в руках, он не держал главных козырей и в конечном итоге проиграет игру. Если бы было иначе, неизвестно, какую религию он мог бы принять. Нет оснований думать, что пресуществление вообще стало бы препятствием; а что касается Тридентского собора, он проглотил бы его, как булочку на завтрак.

К этому человеку, следовательно, сэр Джон Гастингс питал как полную ненависть, так и глубокое презрение, и он распространял те же чувства на каждого члена семьи. В глазах достойного старого священника полковник стоял не намного выше; но он был более либерален по отношению к семье полковника. Леди Аннабелла Маршал, его жена, когда была в деревне, очень регулярно посещала его церковь. Она была необычайно красива, все еще оставалась хороша собой, и, кроме того, у нее было милое, святое, безмятежное выражение лица, не лишенное меланхолии, которое было очень привлекательным даже в глазах старика. Было также известно, что она была очень хорошей женой не очень хорошему мужу; и, по правде говоря, доктор Полдинг и жалел, и уважал ее. Он, правда, редко бывал в доме, ибо полковник Маршал был ему противен; а полковник отвечал тем же, никогда не посещая церковь.

Таковы были причины, которые делали мысль о том, чтобы нести юного Филиппа Гастингса в Суд — как называли дом полковника Маршала — совсем не приятной для доброго священника. Но что же он мог сделать? Он посмотрел в лицо мальчика. Оно было как у трупа. Никакого признака возвращающегося оживления не проявлялось. Он слышал о людях, умирающих от таких внезапных душевных потрясений; и так неподвижна, так похожа на смерть была форма и лицо перед ним, когда он на мгновение положил парня на скамью у двери коттеджа, что сердце его дрогнуло, и чувство трепетного ужаса охватило его старое тело. Он больше не колебался, но после минутного перерыва, чтобы перевести дыхание, снова подхватил юного Гастингса на руки и поспешил с ним к дому полковника Маршала.

Я сказал, что это был современный особняк; это значит, что он был современным в те дни. Одному Богу известно, что стало с ним сейчас; но Людовик XIV, хотя и не приложил руки к его строительству, должен был отвечать за многие его грехи — а остальное принадлежало Мансару. Это был самый странный контраст со старомодной загородной усадьбой сэра Джона Гастингса, который шутил над ним, да и над владельцем тоже — ибо он тоже умел язвительно шутить — и имел обыкновение говорить, что удивляется, почему его сосед не добавил свое собственное имя к зданию, чтобы отличить его от всех других судов; и тогда это был бы Суд Маршала. Много было окон в доме; много украшений; пилястры, поднимающиеся между оконными проемами, с утопленными панелями, покрытыми причудливыми гирляндами цветов, как будто на каждой был вышитый жилет; и большая лестница, спускающаяся от главного входа, украшенная купидонами и рогами изобилия, переполненными этим самым трудноперевариваемым видом каменных фруктов.

Дорожка от ворот к дому была хорошо посыпана гравием и петляла среди различных партеров и бассейнов с водой, с тритонами и т. д. той эпохи, которые били так сильно, как только мог позволить большой резервуар на вершине соседнего склона. Но для полезных целей эти бассейны были тщетны, так как воде никогда не позволяли подняться близко к краям; и добрый доктор Полдинг смотрел на них без надежды, проходя к широкому лестничному маршу.

Там, однако, он нашел нечто более утешительного вида. Путь, по которому он был вынужден идти, имел одно удобство для обитателей особняка. Каждое окно на этой стороне дома открывало вид на него, и доктор со своей ношей был замечен по крайней мере одной парой глаз.

Сбегая по ступеням без каких-либо пугающих приспособлений того времени на голове, но со своими собственными яркими красивыми волосами, вьющимися дико, как усики виноградной лозы, появилась прекрасная девушка четырнадцати или пятнадцати лет, только что вышедшая из некрасивого возраста и расцветающая в весне женственности. На ее лице было беспокойство и некоторая тревога: ибо вид и поспешность достойного священника, а также форма, которую он нес на руках, говорили так же ясно, как могли бы сказать слова, что произошел какой-то несчастный случай; и она окликнула его на некотором расстоянии, чтобы спросить, что случилось.

«Что случилось, дитя! Что случилось! — воскликнул священник, — я полагаю, я наполовину убил этого бедного мальчика».

«Убили его!» — воскликнула девушка с выражением сомнения, а также удивления.

«Да, госпожа Рейчел, — ответил старик, — убил его, недобро и опрометчиво сообщив ему о смерти его брата, без подготовки».

«Вы хотели как лучше, я уверена», — пробормотала девушка сладким низким голосом, спускаясь по ступеням и глядя на его бледное лицо, пока священник нес парня вверх по ступеням.

«Вот, мисс Маршал, не стойте, глазея, — сказал доктор Полдинг; — но, умоляю, позовите кого-нибудь из лакеев и велите им принести воды или нашатырного спирта, или чего-нибудь еще. У вашей леди-матери должны быть какие-то эссенции, чтобы приводить людей в чувство после обмороков. Мне говорили, что при Дворе нет ничего, кроме обмороков — если не считать азартных игр, пьянства и сквернословия».

Девушка уже была в пути, но оглянулась, сказав: «Мои отец и мать оба ушли; но я скоро найду помощь».

Когда парень открыл глаза, совсем рядом было что-то, что показалось ему необычайно прекрасным — богатые, теплые цвета, как у солнечного пейзажа; пара влажных, нежных глаз, глубоко обрамленных и полных сочувствия; и в то же время солнечные локоны ярко-каштановых волос играли вокруг его щеки, движимые дыханием, пахнущим сеном, сладких губ, которые склонились близко над ним.

«Где я? — сказал он. — Что случилось? Что произошло? Ах! теперь я вспоминаю. Мой брат — мой бедный брат! Это был сон?»

«Тише, тише! — сказал музыкальный голос. — Поговорите с ним, сэр. Поговорите с ним и успокойте его».

«Это, увы, слишком верно, мой дорогой Филипп, — сказал старый священник; — ваш брат потерян для нас. Но возьмите себя в руки, сын мой. Слабость — поддаваться таким образом. Я сообщил о вашем несчастье несколько внезапно, это правда, полагая, что ваша философия сильнее, чем она есть — ваша христианская стойкость. Помните, все эти провидения — от руки самого милосердного Бога. Он, кто дает солнечный свет, разве не принесет и облака? Не сомневайтесь, что все милосердно; и не позволяйте проявлениям Его воли застать вас неподготовленным или непокорным».

«Я был очень слаб, — сказал молодой человек, — но это было так внезапно! Небеса! каким полным здоровья и силы он выглядел, когда уезжал! Он был воплощением жизни — почти бессмертия. Я был лишь как тростник рядом с ним — слабый, немощный тростник рядом с молодым дубом».

«Один будет взят, а другой оставлен», — произнес сладкий голос юной девушки; и глаза как юноши, так и старого священника внезапно обратились на нее.

Филипп Гастингс приподнялся на локте и, казалось, размышлял минуту или две. Его мысли были спутаны и неясны. Он не совсем понимал, где находится. Впечатление от того, что произошло, было смутным и неопределенным. Как глаза, обожженные молнией, его разум, потерявший слишком яркое впечатление, теперь воспринимал все в тумане и смятении.

«Я был очень слаб, — сказал он, — слишком слаб. Это странно. Я считал себя тверже. Какая польза от мысли и примера, если разум остается таким немощным? Но теперь мне лучше. Я больше никогда не поддамся так», — и, сбросив себя с дивана, на который его положили, он на мгновение встал на ноги, оглядываясь на старого священника, эту прекрасную юную девушку и двух или трех слуг, которых позвали, чтобы помочь ему.

Мы все знаем — по крайней мере, все, кто имел дело с огненными вещами жизни — все, кто чувствовал и страдал, и боролся, и побеждал, и уступал, и скорбел, и торжествовал в конце — мы все знаем, как недолговечны первые победы разума над телом и сколько силы и опыта требуется, чтобы сделать победу полной. Чтобы сделать душу деспотом, тирания должна быть привычной.

Филипп Гастингс встал, как я сказал, и огляделся вокруг. Он боролся с потрясением, которое получила его чисто животная природа, разрушенная долгим и напряженным изучением и пренебрежением ко всему, что способствует телесной силе. Но все снова стало туманным в его глазах. Он чувствовал свои конечности слабыми и бессильными; даже разум немощным, а мысли спутанными. Прежде чем он понял, что происходит, он снова упал в обморок на диван, и когда он очнулся от того тупого подобия транса, в который впал, вокруг него были другие лица; он был тихо растянут в постели в странной комнате, врач и красивая леди зрелых лет стояли у его изголовья, и он чувствовал гнетущую вялость лихорадки в каждом нерве и в каждой конечности.

Но мы должны вернуться к доброму доктору Полдингу. Он вернулся в свой приход недовольный собой, оставив парня на попечении леди Аннабеллы Маршал и ее семьи. Ординарец — как часто называли человека, который разносил письма в те дни — должен был отправиться через час, и он знал, что сэр Джон Гастингс ожидает своего единственного оставшегося сына в Лондоне, чтобы сопровождать тело брата к месту семейного захоронения. Было невозможно, чтобы парень поехал, и старому священнику пришлось сесть и написать отчет о том, что произошло.

Не было ничего на земле или за ее пределами, что заставило бы его солгать. Правда, его разум мог быть подвержен таким самообманам, как разум всех других людей. Он мог быть склонен находить оправдания своей собственной совести за все, что делал неправильно — за любую ошибку или просчет в суждении; ибо сознательно он никогда не делал того, что было неправильно; и только по результатам он узнавал об этом. Но все же он был жадно, болезненно настороже против самого себя. Он знал слабость человеческой природы — он часто имел с ней дело и наблюдал ее проницательно, и применял урок с горькой строгостью к своему собственному сердцу, обнаруживая его уклонение от откровенности, его тягу к самозащите, его туманные предрассудки, его повороты и извивы, чтобы избежать убеждения; и он обращался с ним так же сурово, как сделал бы с избалованным ребенком.

Спокойно и обдуманно он сел писать сэру Джону Гастингсу полный отчет о том, что произошло, возлагая на себя больше вины, чем было действительно его. Я назвал это полным отчетом, хотя он занимал всего одну страницу бумаги, ибо добрый доктор был совсем не щедр на слова; и есть некоторые люди, которые могут сказать многое в малом пространстве. Он сильно винил себя, предвидя упрек; но вещью, которую он больше всего боялся сообщить, был факт, что парень остался больным в доме полковника Маршала, и в доме человека, столь сильно нелюбимого сэром Джоном Гастингсом.

Есть некоторые люди — люди сильного ума и больших способностей — которые проходят через жизнь, изучая некоторые из ее уроков и полностью пренебрегая другими — будучи поглощены одной ветвью великого учения и не видя в курсе образования ничего, кроме этого. Доктор Полдинг не имел представления о перемене, которую потеря их старшего сына произвела в сердце сэра Джона и леди Гастингс. Второй — пренебрегаемый — теперь стал не только старшим, но и единственным. Его болезнь, как бы болезненно она на них ни влияла, была для них благословением. Она отвлекла их мысли от недавней утраты. Она заняла их ум новой тревогой. Она отвлекла его от горя и разочарования. Они мало или совсем не думали о том, в чьем доме он находится или под чьим присмотром; но, оставив тело своего умершего ребенка, чтобы его привезли медленной и торжественной процессией в деревню, они поспешили вперед, чтобы присматривать за тем, кто остался.

Сэр Джон Гастингс совершенно забыл свои прежние чувства к полковнику Маршалу. Он был в доме каждый день, и почти весь день, а леди Гастингс была там день и ночь.

Удивительно, как — когда барьеры разрушены — мы видим объекты, приведенные в близость, под совершенно иной точкой зрения, чем та, в которой мы созерцали их на расстоянии. В первой встрече полковника Маршала и сэра Джона Гастингса могла быть некоторая скованность, но она прошла с чрезвычайной быстротой. Доброта и внимание полковника к больному юноше были заметны. Леди Аннабелла посвятила себя ему, как одному из своих собственных детей. Рейчел Маршал стала для него просто сиделкой. Жесткие сердца могли только противостоять таким вещам. Филипп теперь был единственным ребенком, и родители были полны благодарности и привязанности.

CHAPTER III.

Камень, покрывавший склеп семьи Гастингсов, был поднят, и свет и воздух впущены в холодный, сырой интерьер. Луч солнца, пробивающийся сквозь церковное окно, нашел путь через заплесневелый бархат старых гробов, когда они стояли в торжественном порядке, содержа прах многих предков нынешних владельцев поместья. Там, в стороне от остальных, были гробы тех, кто умер бездетным; маленькое узкое место упокоения детства, где невинный младенец, радость и надежда отца и матери, спал свой последний сон, оставляя заплаканные глаза и скорбящие сердца позади, не имея ничего, чтобы утешить, кроме благословенной мысли, что, призывая таких с земли, Бог населяет небо ангелами; гробы, также, тех, кто был отрезан в ранней весне мужества, кого безжалостный жнец сразил в цвету, прежде чем плод созрел. О, как его коса ровняет цветущие поля надежды! Там, также, лежал суровый старый солдат, чья жизнь была отдана на службу своей стране и который не хотел уделить ни одной мысли или момента, чтобы смягчить домашние радости; и многие другие, кто жил, возможно, и любил, и ушел, не получив награды любви.

Среди них, близко к концу ряда, стояли две подставки, готовые для нового обитателя гробницы, и церковный колокол тяжело звонил наверху, в то время как старый могильщик выглядывал из двери церкви в сторону ворот парка, и тяжелое облачное небо, казалось, грозило дождем.

«Счастлива невеста, на которую светит солнце; счастлива покойник, на которого дождит небо!» — сказал старик про себя. Но дождь не пошел; и вскоре, с того места, где он стоял, которое выходило на парковую стену, он увидел, как медленной и торжественной процессией вдоль большой дороги к воротам движется похоронная процессия того, кто недавно был наследником всей прекрасной собственности вокруг. Тело было привезено из Лондона после того, как карьера юности была прервана в момент головокружительного удовольствия, и отец и мать, как было тогда принято, с длинной вереницей друзей, родственников и иждивенцев, теперь провожали останки того, кто был когда-то так нежно любим, в холодную могилу.

Только один из всех многочисленных связей семьи отсутствовал по этому случаю, и это был брат умершего; но он лежал, медленно оправляясь от потрясения, которое получил, и каждому было сказано, что для него невозможно присутствовать. Все остальные члены семьи поспешили в поместье в ответ на полученный вызов, ибо хотя сэр Джон Гастингс не был сильно любим, его очень уважали и несколько боялись — по крайней мере, почтение, которое ему оказывали, никто толком не знал почему, отдавало некоторым страхом.

Это странная склонность у многих пожилых людей — околачиваться у могилы, к которой они быстро приближаются, когда она открыта для другого, и комментировать — иногда даже с горькой шутливостью — событие, которое вскоре должно настигнуть их самих. Как только стало известно, что похоронная процессия отправилась от дверей поместья, ряд пожилых людей, в основном женщин, но включая одного или двух сморщенных мужчин, вышли из коттеджей, которые были разбросаны вокруг церкви, и направились на церковное кладбище, чтобы провести совещание о мертвых и о живых.

«Ай, ай! — сказала одна старуха, — он был взят в раннее время; но он был прекрасный парень, и лучше, чем большинство этих жестких людей».

«Ай, Пегги похвалила бы самого дьявола, если бы он был мертв, — сказал старик, опираясь на палку, — хотя у нее никогда нет доброго слова для живых. Мальчик взят от зла, вот в чем правда. Если бы он дожил до того, чтобы снова приехать сюда, он разбил бы сердце дочери моей племянницы Джейн или сделал бы ее публичным позором. Какое дело было сыну джентльмена, подобному тому, постоянно околачиваться возле бедной деревенской девушки, следуя за ней в кукурузные поля и выманивая ее по вечерам?»

«Вера! Она могла бы быть достаточно горда его вниманием, — сказала старая карга; — и я смею сказать, она была, тоже, вопреки всему твоему самомнению, Мэтью. Она не такая привередливая, как ты притворяешься; и мы можем увидеть, что из этого еще что-то выйдет».

«Во всяком случае, — сказал другой, — он был лучше, чем этот белолицый, бездушный мальчик, который остался, который, вероятно, будет взят раньше своего брата, ибо он выглядит так, как будто дыхание сдует его».

«Он доживет до того, чтобы сделать что-то еще, что заставит людей говорить о нем», — сказала женщина, старше всех остальных, но выше и прямее; — «в нем есть дух, будь то ангел или дьявол, который не для смерти так скоро».

«Ай! Они делают из этого помпу, я ручаюсь, — сказала другая старуха, устремив глаза на большую дорогу под парковой стеной, на которую теперь вступила процессия. — Жениться, там достаточно эскутчеонов и гербов! Можно подумать, он был сыном лорда, со всем этим! Но на роде в любом случае проклятие; этот человек был последним из одиннадцати братьев, и я слышала, что его отец умер плохой смертью. Теперь его старший сын должен умереть от утопления — сэкономил палачу что-то, возможно — мы увидим, что выйдет из того, кто остался. Это проклятие на них с битвы при Вустере, когда старик, который мертв и ушел, советовал отправить бедных парней, которые были взяты, работать рабами в колонии».

Как она говорила, похоронная процессия продвигалась по дороге и приблизилась к тому любопытному виду ворот с навесом над ними, воздвигнутому, вероятно, чтобы укрыть священника церкви во время приема трупа у ворот кладбища, который тогда повсеместно можно было найти у входа на все кладбища. Она внезапно оборвалась, как будто на ее уме было что-то еще, чего она не высказала, и, выстроившись по обе стороны дорожки церковного кладбища, старики и старухи образовали коридор, по которому добрый доктор Полдинг быстро двигался с книгой в руке. Собравшиеся люди, число которых увеличилось с прибытием тридцати или сорока молодых и среднего возраста, не сказали ни слова, когда священники прошли, но когда тело прошло между ними, и скорбящий отец последовал за ним как главный плакальщик, с фиксированным, суровым, но без слез глазом, свидетельствующим о более сильном страдании, возможно, у человека его характера, чем если бы его щеки были покрыты каплями женской печали, несколько голосов были услышаны, говоря вслух: «Бог благословит и утешит вас, сэр Джон».

Странно, удивительно странно было, что эти слова должны исходить от языков, и от тех только, которые были так заняты придирчивой цензурой и бесчувственными насмешками всего мгновение назад. Это были старики и старухи только, которые только что комментировали горько судьбу, историю и характер семьи, которые теперь произносили нечувственные выражения сочувствия в нищенском, ноющем тоне. Это были те, кто действительно чувствовал сострадание, кто ничего не сказал.

Гроб был внесен в церковь, и торжественные обряды, прекрасная служба Церкви Англии, продвинулись некоторое расстояние, когда еще один человек был добавлен к конгрегации, который не был там сначала. Все глаза, кроме глаз отца умершего и леди, которая сидела, плача у его стороны, обратились на нового пришельца, когда с лицом, бледным как смерть, и дрожащим шагом, он занял свое место на одной из скамей, несколько удаленных от остальных. В выражении лица молодого человека была вялость, но сильная решимость, которая преодолела слабость тела. Он выглядел так, как будто каждое мгновение он мог упасть в обморок, но все же он высидел всю службу Церкви, смешался с толпой, когда тело было опущено в склеп, и увидел горсть земли, брошенную на бархатный гроб, как будто в насмешку над пустой гордостью всей помпы и обстоятельств, которые сопровождали похороны богатых и высоких.

Ни слезы не появилось в его глазах — ни всхлип не вырвался из его груди; легкое дрожание губ только выдавало, что внутри было сильное волнение. Когда все было кончено, и отец все еще смотрел вниз в склеп, молодой парень тихо прокрался обратно в скамью, закрыл лицо рукой и заплакал.

Последний обряд был окончен. Прах к праху, земля к земле были преданы. Сэр Джон Гастингс продел руку жены через свою и пошел тяжелым, твердым и непоколебимым шагом по проходу. Все отступили почтительно, когда он проходил; ибо обычно, даже в самых жестких сердцах, истинная печаль находит почтение. Он спустился по ступеням из церкви на кладбище и прошел полпути по дорожке к своей карете, когда внезапно высокая прямая старуха, которую я упомянул, втиснулась на его путь и обратилась к нему с холодным взглядом и несколько угрожающим тоном —

«Теперь, сэр Джон Гастингс, — сказала она, — сделаете ли вы мне справедливость насчет того клочка земли? У могилы вашего сына я прошу об этом. Рука небес поразила вас. Она может, возможно, коснуться вашего сердца. Вы знаете, земля моя. Она была взята у моего мужа узурпатором, потому что он сражался за короля, которому он дал свою веру. Она была дана вашему отцу, потому что он нарушил свою веру своему королю и принес злые дни на свою страну. Дадите ли вы мне обратно землю, я говорю? Вон, человек! Это всего лишь сад трав, но он мой, и в глазах Бога я требую его».

«Прочь с моего пути, — ответил сэр Джон Гастингс сердито. — Это ли время говорить о таких вещах? Убирайтесь, я говорю, и выберите лучший час. Вы полагаете, я могу слушать вас сейчас?»

«Вы никогда не слушали, и никогда не будете, — ответила старуха, и, позволив ему пройти без дальнейшего сопротивления, она осталась на дорожке позади него, бормоча про себя то, что казалось проклятиями горькими и глубокими, но слова которых были слышны только ей самой.

Маленькая толпа собралась вокруг нее и слушала жадно, чтобы уловить смысл того, что она сказала, но мгновение спустя старый могильщик положил свою руку на ее плечо и толкнул ее с дорожки, говоря: «Убирайся с тобой, убирайся с тобой, папистская ведьма. Какое дело тебе здесь скандализировать конгрегацию и браниться у церковной двери? Тебя следует посадить в колодки!»

«Я жалею тебя, старый червь, — ответила старуха, — ты скоро будешь среди тех, кем питаешься», — и с опущенной головой и удрученным видом она покинула церковное кладбище.

Тем временем доктор Полдинг оставался, глядя вниз в склеп, пока крепкие молодые люди, которые пришли помочь могильщику, вытаскивали широкие пеньковые ленты, которыми гроб был опущен, из-под него, устраивали его должным образом на подставках в его упорядоченном месте среди мертвых, а затем поднимались по лестнице в тело церкви, снова готовясь заменить камень над входом в склеп. Он затем повернулся к церковной двери и выглянул, а затем тихо подошел к скамье в боковом проходе.

«Филипп, это очень неправильно, — сказал он; — ваш отец никогда не желал и не намеревался, чтобы вы были здесь».

«Он не запрещал мне, — ответил молодой человек. — Почему я только должен отсутствовать на похоронах моего брата?»

«Потому что вы больны. Потому что, придя, вы могли рискнуть своей жизнью», — ответил старый священник.

«Что есть жизнь перед долгом? — ответил парень. — Разве вы не учили меня, сэр, что нет земной вещи — никакого интереса этой жизни, никакого удовольствия, никакого счастья, никакой надежды, которые не должны быть принесены в жертву сразу тому, что сердце говорит, что это правильно?»

«Верно — верно, — ответил старый священник, почти нетерпеливо; — но следуя предписанию так строго, мальчик, вы должны использовать некоторую дискриминацию. У вас есть долг перед живым отцом, который имеет больший вес, чем простой воображаемый перед мертвым братом. Вы не могли сделать никакого добра последнему; как Псалмопевец мудро сказал: «Вы должны пойти к нему, но он никогда не может вернуться к вам». Вашему отцу, напротив, у вас есть высокие обязанности выполнять; утешать и подбадривать его в его нынешнем горе; утешать и поддерживать его склоняющиеся годы. Когда реальный долг представляет себя, Филипп, перед вами, перед вашими ближними, перед вашей страной или перед вашим Богом — я говорю снова, как я часто говорил, делайте его вопреки всякой возможной привязанности. Пусть он прорежет все, прорвется через каждую связь, оттолкнет каждое соображение. Там, действительно, я хотел бы видеть вас действующим как старый римлянин, которого вы так любите изучать, и быть Катоном или Брутом, если хотите. Но вы должны быть очень уверены, что вы не заставляете свою фантазию создавать нереальные обязанности и делать их более важными в ваших глазах, чем истинные. Но теперь я должен вернуть вас как можно скорее, ибо ваша мать, до того как долго, будет наверху, чтобы увидеть вас, и ваш отец, и они не должны найти вас отсутствующим по этому делу».

Парень не сделал ответа, но охотно пошел обратно к суду с доктором Полдингом, хотя его шаги были медленными и слабыми. Он взял руку старика, тоже, и опирался тяжело на нее; ибо, по правде говоря, он чувствовал уже последствия глупого акта, который совершил; и первое волнение прошло, вялость и лихорадка овладели снова каждой конечностью, и его ноги едва могли нести его к воротам.

Прекрасная девушка, которая была первой, кто принял его в том доме, встретила глаза как молодого человека, так и старого, в момент, когда они вошли в сады. Она выглядела дикой и обеспокоенной и бродила с непокрытой головой; но как только она увидела юношу, она побежала к нему, восклицая: «О, Филипп, Филипп, это очень неправильно и жестоко с вашей стороны. Я искала вас везде. Вы не должны были делать этого. Как вы могли позволить ему, доктор Полдинг?»

«Я не позволял ему, мое дорогое дитя, — ответил старик, — он пришел по своей собственной воле и не хотел быть не пущенным. Но возьмите его внутрь с собой; пошлите его в постель как можно скорее; дайте ему большой стакан лихорадочной воды, которую он принимал, и скажите как можно меньше об этом опрометчивом акте кому-либо».

Девушка заставила больного мальчика опереться на ее округлую руку, увела его в дом и ухаживала за ним как сестра. Она хранила секрет его опрометчивости, тоже, от всех; и были чувства, возникшие в его груди к ней в течение следующих нескольких часов, которые никогда не должны были быть стерты. Она была так прекрасна, так нежна, так мягка, так полна всех женских граций, что он воображал, со своим сильным воображением, что ни одного совершенства тела или ума не могло не хватать; и он продолжал думать так много долгих лет после.

CHAPTER IV.

Довольно об отрочестве и его ошибках и безумствах. Я стремился лишь показать читателю, как в стекле, обратную сторону зрелища, которое прошло. О, как я иногда смеюсь над дураками — критиками. Бог спаси отметку! которые не видят больше в легком наброске, который я выбираю дать, чем просто мазок краски по холсту, когда это одно прикосновение дает эффект всей картине. Пусть они отступят назад и посмотрят на нее как на целое; и если они могут найти что-либо в ней, чтобы заставить их сказать «Хорошо сделано», пусть они посмотрят на раму. Этого достаточно для них; их умы приспособлены только иметь дело с «кожей и прунеллой».

Я дал вам, читатель — добрый и рассудительный читатель — набросок мальчика, чтобы вы могли быть способны судить правильно о человеке. Теперь, возьмите парня, как я вылепил его — испеките его хорошо в огненной печи сильной страсти, помня все еще, что форма из твердого железа — закалите и укрепите его в холодных водах оппозиции, и разочарования, и тревоги — и выведите его закаленным, но слишком высоко закаленным для мира, в котором он должен жить — не податливым — не эластичным; никакой пружиной часов, но как инструмент гравера, который должен резать во все, что противостоит ему, или сломаться под давлением.

Давайте начнем наш новый курс спустя пятнадцать лет после периода, в который началась наша сказка, и посмотрим на Филиппа Гастингса как на то, чем он теперь стал.

Доктор Полдинг перешел из этого рабочего дня мира в другой и лучший — где мы надеемся, что добродетели сердца могут быть взвешены против пороков головы — способ обращения, редкий здесь внизу. Сэр Джон Гастингс и его жена ушли туда, куда их старший сын ушел до них; и Филипп Гастингс больше не был мальчиком. Мужество поставило свою печать на его челе только слишком рано; но какая перемена произошла с мужеством! — перемена не в субстанции, но в ее способе.

О, Время! Твоя провинция не только разрушать! Ты работник человеческих судеб — ты переделыватель всех вещей земных — ты смеситель рас — ты менятель институтов — ты открыватель — ты скрыватель — ты строитель — ты темный разрушитель; твои воды, когда они текут, имеют иногда окаменяющую, иногда растворяющую силу, закаляя мягкое, плавя сильное, накапливая песок, подрывая скалу! Каков был твой эффект на Филиппа Гастингса?

Все мысли выросли мужественными, так же как и тело. Хрупкий юноша был развит в выносливого и мощного человека; несколько неактивного — по крайней мере, так казалось обычным глазам — более вдумчивого, чем блестящего, твердого в решимости, хотя спокойного в выражении, не уступающего больше вспышкам мальчишеского чувства, несколько сурового, люди говорили несколько жесткого, но все же чрезвычайно справедливого и решительного для справедливости. Поэзия жизни — я должен был сказать поэзия молодой жизни — блеск фантазии и надежды, казались несколько потускневшими в нем — заметьте, я говорю казались, ибо то, что кажется, слишком часто не является; и он мог, возможно, научиться управлять и скрывать чувства, которые он не мог полностью победить или сопротивляться.

Все еще было много следов его старого «я», видимых: та же любовь к учебе, тот же выбор книг и предметов мысли, те же подавленные, но сильные энтузиазмы. Сам факт смешивания с миром, который научил его подавлять эти энтузиазмы, казалось, сконцентрировал и сделал их более интенсивными.

Курс его исследований; привычки его ума; его любовь к школе стоиков, можно было предположить, скорее отвратила бы его от общества, в котором он теперь привычно смешивался, и заставила бы его смотреть на человечество — ибо это был очень коррумпированный век — с презрением, если не с ужасом.

Однако это было не так. В нем было меньше цинизма, чем в отце — вернее, в нем не было ни капли цинизма. Он любил человечество по-своему. Он был своего рода филантропом и охотно предал бы смерти значительную часть своих ближних, чтобы послужить, возвысить и улучшить остальных.

Его характер был примечательным — не вполне подходящим для того времени, в которое он жил, но в своей дикой и суровой силе он внушал большое уважение и восхищение даже тогда. Слабые существа цеплялись за него, как плющ за дуб или крепкую стену, и его власть над ними усиливалась своего рода нежностью — защитной жалостью, которая странным образом смешивалась с его более жесткими и грубыми качествами. Казалось, он жалел все слабое и стремился утешить и поддержать его под бременем немощи. Слабость редко раздражала его — скорее, он любил ее, она редко вставала у него на пути; и его чувство к ней могло приближаться к презрению, но никогда не перерастало в гнев.

Он был также способен на сильные и глубокие привязанности, хотя и не мог распространить их на многих. Все энергичное и мощное в нем концентрировалось в отдельных точках, а к вещам общего порядка он относился с большим безразличием.

Посмотрите на него, когда он расхаживает там перед старым домом, который я описал в другом месте. Он вырос высоким и крепким, и все же его походка несколько небрежна, хотя шаг тверд и уверен. Ему немногим больше тридцати одного года, но выглядит он по меньшей мере на сорок, и его волосы уже густо подернуты сединой. Лицо его бледно, с глубокими морщинами и складками, но в целом оно красиво, а легкая привычная хмурость, скорее задумчивая, чем суровая, вместе с массивной челюстью и слегка опущенными уголками рта придают ему выражение решительной твердости, которой противоречит лишь частое изменение взгляда, то полного глубокой мысли, то нежности, а порой вспыхивающего диким и почти неземным огнем.

Но на его руке висит дама, опирающаяся на него своими нетвердыми шагами. Она, кажется, поправляется после болезни; румянец на ее щеках слаб и нежен, а во всем ее лице и облике сквозит томность. И все же она очень красива и кажется лет на десять моложе своего мужа, хотя на самом деле она одного с ним возраста или, возможно, немного старше. Это Рейчел Маршал, ныне леди Гастингс.

Их союз не обошелся без сопротивления; все предубеждения сэра Джона Гастингса против семьи Маршал возродились, как только стала очевидна привязанность его сына к дочери этого дома. Как и большинство отцов, он спохватился слишком поздно, а затем попытался предотвратить то, что стало неизбежным. Он отправил сына путешествовать в чужие края; он даже составил план женить его на другой, более молодой и, как ему казалось, более прекрасной девушке. Он устроил так, чтобы молодой человек оказался в обществе избранной им дамы, и полагал, что этого будет вполне достаточно; ибо он видел в ее характере, несмотря на юный возраст, черты, гораздо более гармонирующие, как ему казалось, с характером его сына, чем те, что можно было найти в более мягкой, нежной и слабой Рейчел Маршал. В ней были энергия, упорство, решительность, острый и быстрый ум — возможно, даже слишком острый. Большего он не стал выяснять; но, как это обычно бывает в сердечных делах, Филип Гастингс больше всего полюбил свою противоположность. Осуществление плана было прервано болезнью сэра Джона Гастингса, которая отозвала сына из Рима. Филип вернулся, застал отца мертвым и женился на Рейчел Маршал.

У них было несколько детей, но остался только один — эта веселая, легкая, воздушная девочка, похожая на луч, пробивающийся сквозь гонимые ветром облака. Она бежала вперед легким шагом, с беззаботным видом, но время от времени внезапно останавливалась, пристально вглядывалась в цветок, срывала его, вглядывалась в самую его сердцевину своими глубокими глазами и, казалось, на мгновение погрузившись в раздумья, снова срывалась с места, такая же легкая, как прежде.

Глаза отца следовали за ней с выражением серьезной, вдумчивой, глубокой нежности. Глаза матери поднимались на него, а затем переводились на ребенка.

Ей было от девяти до десяти лет — не очень красивая, ибо это не тот возраст, когда проявляется красота. И все же были признаки будущей красоты — тонкие и сверкающие глаза, богатые, волнистые, шелковистые волосы, длинные ресницы, прекрасный цвет лица, легкая и грациозная фигура, хотя и деформированная жесткой модой того времени.

В ее взгляде также был блеск — то яркое излияние сердца на лицо, которое является одним из самых мощных очарований юности и невинности. Ах! Как быстро оно проходит! Как быстро подавляется тысячами грузов, которые этот тяжелый, полный трудов мир возлагает на живость юных душ — охлаждающая условность, знание и страх перед злом, первый вкус печали, тревоги, заботы, страхи — даже надежды зрелой жизни, все это гири, пригибающие крылья юной, подобной жаворонку радости. Поднимается ли сердце после двадцати лет со своей зеленой лужайки, чтобы петь у врат небесных, как в детстве? Никогда — ах, никогда! Пыль земная оседает на крыльях небесного певца и никогда не позволит ему подняться на прежнюю высоту.

Этот ребенок был странным сочетанием отца и матери. Ей суждено было остаться единственным ребенком, и казалось, будто природа нашла удовольствие в том, чтобы смешать характеры обоих в одном. Не то чтобы они были тесно переплетены, но они казались подобными близнецам из Лаконии, которые по очереди восходят и заходят.

Во время утренней прогулки, в часы игривых забав, когда перед ней не возникало предметов глубокого размышления, ничего, что затрагивало бы сердце или воображение, она была легка и весела, как бабочка; ребенок — счастливый ребенок — был в каждом ее взгляде, слове и движении. Но стоило на мгновение позвать ее из этой светлой страны удовольствий, представить ее уму или воображению что-то, что пробуждает сочувствие или заставляет работать энергичную мысль, как она становилась серьезной, задумчивой, прилежной, глубокой не по годам.

Она была предметом многих размышлений, некоторой тревоги и удивления для своего отца. Яркость ее восприятия, ее рвение в стремлении к знаниям, ее решительность, даже в детстве, когда она была убеждена в своей правоте, показывали ему его собственный ум, отраженный в ее уме. Даже ее нежность, ее сильные привязанности он мог понять; ибо те же чувства были в его собственном сердце, и хотя он считал их слабостями, он вполне мог понять их существование в ребенке и в женщине.

Но то, чего он не понимал — то, что заставляло его изумляться, — была ее легкость, ее веселость, ее дикая живость, я мог бы почти сказать, ее легкомыслие, когда она не была движима глубоким чувством или скована мыслью.

Это было выше его понимания. И все же странно! Те же характеристики не удивляли и не шокировали его в ее матери — никогда не удивляли и не шокировали; напротив, он любил ее за эти качества, столь непохожие на его собственные. Возможно, дело было в том, что ему казалось странным, что его ребенок может в любом настроении быть столь непохожим на него самого; или, может быть, именно контраст между двумя сторонами одного и того же характера вызывал его удивление, когда он видел это в своем ребенке. Он мог забыть, что ее мать была ее родителем, как и он сам, и что она унаследовала черты от каждого из них.

В своей вдумчивой, рассудительной, теоретической манере он решил усердно искать средство от того, что считал дефектом в своем ребенке, — со всем рвением и упорством отцовской любви, подкрепленной его собственной силой характера, культивировать те качества, которые были наиболее похожи на его собственные, — те, короче говоря, которые были наименее женственными. Но природу нельзя было обмануть. Вы можете отвлечь ее до определенной степени, но вы не можете полностью сбить ее с пути.

Он обнаружил, что не может — никакими средствами, которые позволяло ему использовать его сердце, — победить то, что он называл легкомыслием ребенка. Легкомыслие! Боже упаси! Были времена, когда она не проявляла никакого легкомыслия, а, напротив, глубину и интенсивность, далеко, далеко превосходящие ее годы. Действительно, обычное течение ее мыслей было спокойным и вдумчивым. Лишь когда ветерок рябил его, оно сверкало на поверхности. Ее отец тоже видел, что это так; что дикая веселость была лишь случайной. Но все же это удивляло и огорчало его — возможно, тем больше, что она была случайной. В его глазах это казалось аномалией в ее природе. Он хотел бы, чтобы она была полностью похожа на него. Он не мог представить, чтобы кто-то, обладая столь большой частью его собственного характера, имел в сердце и мозгу место для чего-то еще. Это было предметом постоянного удивления для него; предметом размышлений, тревожных мыслей.

Он часто спрашивал себя, была ли это единственная аномалия в его ребенке — не было ли других черт, еще не обнаруженных, столь же несоответствующих, как эта легкая изменчивость, ее общему характеру: и он мучительно ломал над этим голову.

Тем не менее он продолжал ее образование по своим собственным принципам; учил ее многим вещам, которые женщины редко изучали в те времена; внушал ее уму свои собственные мысли и чувства; и часто думал, когда на нее находил период особой серьезности, что он делает успехи в том, чтобы сделать ее характер таким, каким он хотел бы его видеть. Это впечатление, однако, никогда не длилось долго; ибо рано или поздно птичья душа внутри нее находила дверцу клетки открытой и выпархивала на какую-нибудь веселую прогулку, оставляя все его мечты развеянными, а желания — разочарованными.

Тем не менее он любил ее со всей сильной привязанностью, на которую была способна его натура; и все же он упорствовал в курсе, который считал полезным для нее. Временами, правда, он делал попытки разгадать тайну ее двойственной натуры, не замечая, что единственная причина тайны заключалась в нем самом: что то, что казалось странным в его дочери, зависело больше от его собственного отсутствия способности понять ее многогранность, чем от чего-то необычайного в ней. Он пытался следовать за ней в ее игривых настроениях — позволить своему уму свободно бежать рядом с ее умом в его веселых блужданиях; найти для них какой-то мотив, который он мог бы понять; свести их к системе; открыть правило, по которому должна быть решена эта задача. Но из этого ничего не выходило, и он тщетно утомлял себя догадками.

Леди Гастингс иногда немного вмешивалась; ибо в неважных вещах она имела большое влияние на своего мужа. Он позволял ей поступать по-своему везде, где считал, что не стоит ей противоречить; а это случалось очень часто. Она прекрасно понимала ту сторону характера своей дочери, которая была полной тьмой для отца; и, как ни странно, с большей проницательностью, чем он, она понимала и другую сторону. Она легко распознавала в своем ребенке черты, которые знала и которыми восхищалась в своем муже, но от всей души желала, чтобы их не было в случае с дочерью, считая такую силу ума, соединенную с любой грацией и нежностью, несколько неженственной.

Хотя она была полна предрассудков и там, где ей изменяла быстрота восприятия, была совершенно невосприимчива к доводам разума, все же она была от природы слишком добродетельна и добра, чтобы пытаться даже помешать целям отцовских усилий в воспитании ребенка. Я уже говорил, что она вмешивалась временами, но только для того, чтобы возразить против слишком усердной учебы, добиться частого и полезного отдыха и добавить все те женственные навыки, которым она придавала большое значение. В этом ей не препятствовали. Музыка, пение, танцы и знание современных языков были добавлены к другим отраслям образования, и леди Гастингс была в этом удовлетворена.

CHAPTER V.

Итальянский учитель пения был своеобразным человеком, вполне заслуживающим нескольких слов описания. Он был высок и худощав, но хорошо сложен; и его лицо, вероятно, когда-то было очень красивым, в том итальянском стиле, который из-за преувеличения возрастом так быстро превращается в уродство. Нос был теперь большим и заметным, глаза — яркими, черными и блестящими, рот — хорошей формы, но с животным выражением, уши — очень объемными.

Ему было немного больше пятидесяти лет, и его волосы были подернуты сединой; но возраст не был заметен в морщинах и бороздах, а походка его была твердой и прямой.

Поначалу сэр Филип Гастингс совсем его не любил. Ему не нравилось, что он здесь. Он допустил его в дом против воли. Он сделал это отчасти потому, что считал правильным в некоторой степени уступить желаниям жены, отчасти из неохотного уважения к обычаям общества.

Но синьор был проницательным и знающим жизнь человеком, привыкшим преодолевать предрассудки и пробивать себе путь вопреки неблагоприятным обстоятельствам; и он вскоре хорошо утвердился в мнении как отца, так и матери. Это было сделано с помощью особого процесса, который вполне заслуживает внимания всех тех, кто ищет средства к достижению успеха.

В своем общем и обычном общении с людьми он придерживался счастливого среднего тона — серьезной, сдержанной манеры, которая никогда ни к чему его не обязывала. Проницательная улыбка без пояснительных замечаний служила для того, чтобы гармонировать с веселыми и оживленными; серьезного спокойствия, не сопровождаемого никакими публичными заявлениями, было достаточно, чтобы трезвые и приличные люди причислили его к себе. Возможно, этот класс людей — чисты ли они сердцем или нет — всегда переоценивал внешнее приличие.

Все это, однако, было на публике. Наедине, в беседе с глазу на глаз, синьор Гвардини был совсем другим человеком. Более того, в каждой такой беседе он был другим человеком, чем в другой. И все же с удивительным искусством он умудрялся сделать так, чтобы обе стороны его кажущегося характера гармонировали с его публичным и открытым обликом. Или, возможно, мне следует сказать, что его публичное поведение было средним оттенком, который служил для гармонизации противоположных крайностей окраски, проявляемых его характером. Ничто не могло проиллюстрировать это сильнее, чем различные впечатления, которые он произвел на сэра Филипа и леди Гастингс. Дама вскоре была завоевана на его сторону. Она была предрасположена к тому, чтобы благоволить ему; и несколько легких веселых острот, множество светских разговоров о модной жизни Лондона и веселый дразнящий тон насмешки полностью очаровали ее. Сэра Филипа было труднее завоевать. Тем не менее, несколькими короткими фразами, едва ли длиннее тех, что шептал нищий Стерна на ухо прохожим, ему удалось обезоружить многие предрассудки. С ним синьор был стоиком; он имел некоторое представление о литературе, хотя и был певцом, и прочел достаточно истории своей страны, чтобы уловить все основные моменты славного прошлого.

Возможно, он даже мог чувствовать некоторый интерес к прошлому своей дряхлой страны — не для того, чтобы влиять на свое поведение или посеять амбициозные, или взрастить чистые и высокие надежды на ее возрождение, — а чтобы пробудить своего рода трутовый энтузиазм, который ярко светился, когда его раздували более сильные силы других. И все же, прежде чем сэр Филип успел передать ему хоть искру своего собственного пыла, он, как я уже сказал, добился большого прогресса в его уважении. За пять минут разговора он создал себе репутацию человека более высокого и благородного характера, чья доля выпала на злые дни.

«В другие годы, — думал английский джентльмен, — это мог бы быть великий человек — защитник до смерти прав своей страны, сторонник всего облагораживающего, сурового и великого».

В чем был секрет всего этого? Просто в том, что он, человек почти без характера, обладал острым и почти интуитивным восприятием характеров других; и что без труда его гибкая натура и легкие принципы приспосабливались ко всему.

Он добился большого прогресса в расположении сэра Филипа, хотя их разговоры редко длились более пяти минут. Он добился еще большего прогресса с матерью. Но с дочерью он не добился ничего — хуже, чем ничего.

В чем была причина, можно спросить. Что он сделал или сказал — как он вел себя, чтобы вызвать в ее груди чувство ужаса и отвращения к нему, которое ничто не могло устранить?

Я не могу сказать. Он был человеком сильных страстей и отсутствия принципов: это показала бы его последующая — возможно, и предыдущая — жизнь. В сердце невинной и высокомыслящей женщины есть пробный камень для чистого золота, который обнаруживает все неблагородные металлы: они обнаруживаются в одно мгновение: они не могут выдержать испытания.

Теперь, то ли его разъедающая сердце испорченность, его отсутствие веры, честности и правды дали о себе знать и были указаны стрелкой этого тонкого барометра без каких-либо явных действий вообще, то ли он дал фактический повод для обиды, я не знаю — никто никогда не знал.

Внезапно, однако, веселая, по-видимому, несколько своенравная девушка, которой теперь было от пятнадцати до шестнадцати лет, предстала в новом свете в глазах отца и матери. Со странной откровенной резкостью она сказала им, что больше не будет брать уроки пения у итальянца; но она не добавила никаких объяснений.

Леди Гастингс была рассержена и горячо увещевала ее; но девушка была тверда и решительна. Она выслушала доводы матери и ответила мягким и смиренным тоном, что она не будет — не может больше учиться петь — что ей очень жаль огорчать или обижать мать; но она училась достаточно долго и больше учиться не будет.

Более рассерженная, чем прежде, с видом возмущенной гордости, в которую так часто укрывается слабость, мать покинула комнату; и отец тогда, в более спокойном духе, спросил о причине ее решения.

Она покраснела, как небо ранним утром; но на ее лице было своего рода растерянное выражение, когда она ответила: «Я не знаю причины — я не могу дать никакого объяснения, мой дорогой отец; но этот человек ненавистен мне. Я никогда больше не увижу его».

Ее отец искал дальнейших объяснений, но не смог получить никаких. Гвардини не сказал ничего и не сделал ничего, призналась она, чтобы обидеть ее; но все же она твердо отказалась быть его ученицей дольше.

Существуют инстинкты в тонких и чутких умах, которые по знакам и признакам, неосязаемым для более грубых натур, обнаруживают в других мысли и чувства, желания и замыслы, диссонирующие — отталкивающие для них самих. Это инстинкты, говорю я, не поддающиеся разуму, ускользающие от анализа, неспособные к объяснению — предупреждающий голос Божий в сердце, повелевающий им остерегаться зла.

Сэр Филип Гастингс не был человеком, который позволил бы что-либо для таких импульсов — чтобы хоть сколько-нибудь постичь или понять их. Он привык обманывать себя доводами, одни из которых были справедливы, другие — совсем наоборот, но он никогда не совершал поступка и не питал мысли, для которой не мог бы привести какой-то довод убедительной силы для своего собственного ума.

Он совсем не понимал поведения своей дочери; но не стал больше настаивать. Она была в некоторой степени загадочным существом для него. Действительно, как я уже показывал ранее, она всегда была загадкой; ибо у него не было ключа к ее характеру в его собственном. Он был написан на неизвестном языке.

И все же, стал ли он меньше любить или лелеять ее? О нет! Возможно, более глубокий интерес собрался вокруг его сердца к ней, главному объекту его привязанностей. Сильнее, чем когда-либо, он решил культивировать и формировать ее ум по своей собственной модели, вследствие того, что он называл странным капризом, хотя он не мог не надеяться и не воображать иногда, что ее решительный отказ от каких-либо дальнейших уроков у синьора Гвардини проистекает из ее отвращения к тому, что он сам считал одним из легкомысленных занятий моды.

И все же она не проявляла отвращения к пению; ибо почему-то каждый день она практиковалась с рвением, пока ее сладкий голос, под чутким вкусом, не приобрел гибкость и силу, которые очаровывали и пленяли ее отца, несмотря на его претендующий на цинизм характер. Он от природы любил музыку; его натура была страстной, хотя и сдерживаемой такими сильными ограничениями; и все страстные натуры сильно трогаются музыкой. Он сидел спокойно, с глазами, устремленными на книгу, но все время слушал этот сладкий голос, с чувствами, работающими внутри него — эмоциями, волнующими, глубокими, интенсивными, которые он постеснялся бы открыть любому человеческому глазу.

Все это, однако, делало ее поведение по отношению к Гвардини еще более загадочным; и ее отец часто смотрел на ее прекрасное лицо с выражением сомневающегося вопроса, как можно смотреть на поверхность яркого озера и спрашивать: что там внизу?

Это лицо теперь действительно становилось очень красивым. Каждая черта была утончена и смягчена временем. В глазах была душа, а в улыбке — отблеск небес, помимо простой красоты линий и цвета. Форма также почти достигла совершенства. Она была полна симметрии и грации, и расцветающих прелестей; и в то время как мать отмечала все эти привлекательные черты и думала, насколько мощными они окажутся в мире, отец чувствовал их влияние иным образом: с своего рода абстрактным восхищением ее прелестью, которое не шло дальше гордого признания самому себе, что она действительно прекрасна. Для него ее красота была как драгоценный камень, картина, прекрасное владение, с которым он не думал когда-либо расставаться — что-то, на чем его глаза отдыхали бы с удовольствием, пока не закрылись навсегда. Каким благословенным он мог бы быть, обладая таким ребенком, если бы мог понять ее — если бы мог избавить свой ум от идеи, что в ее характере есть что-то странное и негармоничное! Если бы он мог сделать свое сердце женским сердцем хотя бы на один час, вся тайна была бы развеяна; но это было невозможно, и она осталась.

Никакого ощутимого эффекта это в то время не произвело; но предвзятые мнения о характере другого человека — очень опасные вещи. Все видится через их призму, все окрашивается и часто искажается. То, что не принесло плодов в то время, имело очень важные результаты в более поздний период.

Но я должен теперь обратиться к другим сценам и более волнующим событиям, доведя, как я надеюсь, читателя до достаточного знакомства с отцом, матерью и дочерью, по крайней мере, достаточного для всех целей этой повести. Именно от характеров двоих из них зависит весь интерес, если он есть. Пусть же они будут отмечены и запомнены, если читатель хочет получить удовольствие от того, что последует.

TO BE CONTINUED.

[From "The Album." Manchester, November, 1850.]

THE POET'S LOT.

BY PHILIP JAMES BAILEY, AUTHOR OF "FESTUS," ETC.

Nature in the poet's heart is limned

In little, as in landscape stones we see

The swell of land, and groves, and running streams,

Fresh from the wolds of Chaos; or perchance

The imaged hint of antemundane life,—

A photograph of preexistent light,—

Or Paradisal sun. So, in his mind

The broad conditions of the world are graven,

Thoroughly and grandly; in accord wherewith

His life is ruled to be, and eke to bear.

Wisdom he wills not only for himself,

But undergoes the sacred rites whereby

The privilege he hath earned he may promulge,

And all men make the partners of his light.

Between the priestly and the laic powers

The poet stands, a bright and living link;

Now chanting odes divine and sacred spells—

Now with fine magic, holy and austere,

Inviting angels or evoking fiends;

And now, in festive guise arrayed, his brow

With golden fillet bounden round—alone,

Earnest to charm the throng that celebrates

The games now—now the mysteries of life,

With truths ornate and Pleasure's choicest plea.

Thus he becomes the darling of mankind,

Armed with the instinct both of rule and right,

And the world's minion, privileged to speak

When all beside, the medley mass, are mute:

Distills his soul into a song—and dies.

THE COUNT MONTE-LEONE:

OR, THE SPY IN SOCIETY.[6]

TRANSLATED FOR THE INTERNATIONAL MONTHLY MAGAZINE FROM THE FRENCH OF
H. DE ST. GEORGES.

Continued from Page 512.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1850 году Стрингером и Таунсендом в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

BOOK SECOND.—THE VIPER'S NEST.

Совершенно справедливо молодую девушку называли «Белой розой Сорренто». Монте-Леоне возлагал на нее свои самые горячие надежды и самые нежные ожидания. Ничто, по сути, не могло быть более ангельским, чем выражение ее лица. Она казалась virgo immaculata Рубенса, virgo божественной любви. Что в первую очередь привлекало внимание при появлении Аминты, так это мраморная бледность, бледность того прекрасного каррарского мрамора, в котором, когда Канова прикасался к нему, кровь, казалось, приливала к поверхности и циркулировала под прозрачной плотью великого мастера.

Мы должны, однако, сказать, что под длинными веками юной неаполитанки наблюдатель обнаружил бы выражение твердости и решительности, редко встречающееся у столь юной девушки. Любой, кто быстро осматривал ее, видел, что в ее хрупком и нежном теле заключена душа, полная энергии и мужества, и что если она когда-нибудь будет пробуждена, то, чего она желает, должно свершиться, если на то будет воля Божья. Ничто в природе не является более настойчивым и неотразимым, чем женская воля, особенно если эта женщина — итальянка.

Антония Роверо, мать Аминты и Таддео, была вдовой богатого банкира из Неаполя, преданного делу Мюрата, и была назначена покойным королем одним из его сенаторов, а затем министром финансов. В этой последней должности г-н Роверо скончался, и его вдова, после того как получила всяческую доброту от Мюрата, удалилась в Сорренто. Таддео тогда чувствовал интерес ко всему, что имело тенденцию к свержению правительства Фердинанда IV. Реставрация последнего сокрушила его амбиции и разрушила его состояние. По этой причине он стал одним из Пульчинелли, которых мы описали в последней книге.

В то время как этот горячо любимый сын нежной матери, этот брат, столь боготворимый любящей сестрой, томился, возможно, подобно Монте-Леоне, мадам Роверо и ее дочь в своем тихом уединении воображали, что Таддео наслаждается в Неаполе всеми удовольствиями Карнавала и предается всем безумствам этого дня удовольствий. Иногда, однако, когда солнце садилось на холмах Сорренто, Аминта говорила своей матери: «Таддео забывает нас. Неприятно наслаждаться этим прекрасным днем без него. Если бы мы были втроем вместе, как было бы восхитительно!» Затем Аминта брала томик Альфьери, своего любимого автора, и бродила одна среди полей.

День, когда произошла сцена, которую мы собираемся описать, был одним из тех знойных дней, которые заставляют нас даже зимой воображать, что вечная весна существует в этой защищенной небесами земле. Мы можем добавить, что зима 1816 года была своеобразной даже в Италии, и что солнце было таким теплым, а жара такой благодатной, что природа под их влиянием облачилась в самую пышную растительность. Любимым местом Аминты был зеленый холм, за которым находился красивый и простой дом, колыбель одного из самых удивительных гениев мира. Этим гением был Тассо. Бюст поэта из терракоты до сих пор украшал фасад дома, который, хотя тогда был в руинах, с тех пор был перестроен. В то время комнаты божественного, но несчастного возлюбленного Леоноры не существовало — море смыло ее. Поклонники поэта, однако, все еще посещали остатки его жилища. Нежное сердце Аминты все еще воздавало им благочестивое поклонение, и «Белая роза Сорренто» направлялась к «Дому Тассо». Мать Аминты всегда была недовольна, когда она предавалась таким далеким прогулкам.

Она, однако, не ходила одна. Ее сопровождало странное существо. Это существо было одновременно человеком и рептилией. Его черты лица могли бы указывать на возраст шестнадцати лет. Они были самыми ужасными, какие только можно вообразить. Лоб, по которому были разбросаны несколько рыжеватых волос; рот почти без зубов; маленькие глаза, печальные и зеленые, которые, однако, были невыносимо яркими, когда загорались гневом; длинные и костлявые руки; ужасно худые ноги; короткий и квадратный торс — все это вместе делало существо настолько совершенно неграциозным, настолько нечеловеческим, что деревенские дети прозвали его Скорпионом — настолько похожим на эту рептилию был его вид. Мораль Скорпиона была достойна его физического облика. Настоящим именем этого ребенка был Тонио. Будучи сыном кормилицы Аминты, он никогда в жизни не разлучался с ней и, казалось, с каждым днем становился все уродливее, по мере того как она становилась все красивее. Он стал настолько предан Аминте, что никогда не оставлял ее. Эта причудливая близость была не детской, не привязанностью брата и сестры, а привязанностью интеллектуального и животного существа, хозяина и собаки. Он был собакой Аминты. Он сопровождал и оберегал ее во всех ее долгих прогулках. Если встречался опасный проход, он брал ее на руки и переносил через лужу или поток, так что ни капли воды не касалось ее. Если кто-то случайно встречал ее и пытался заговорить с ней, он сначала рычал, а затем, посмотрев на Аминту, давал понять смельчаку, что, подобно мастифу, он будет защищать ее от всех нападающих.

В зимние вечера, когда Аминта читала матери, Тонио, лежа у ног прекрасной чтицы, согревал их на своей груди, где она позволяла им оставаться с такой же беспечностью, с какой позволила бы им покоиться на спине собаки. Она настолько привыкла к его ужасным чертам, что больше не считала их отталкивающими. Никакой контраст не был сильнее того, который представляли эти двое. Это было похоже на союз ангела и дьявола.

Юная девушка тщетно пыталась передать некоторые знания Скорпиону: его природа не допускала этого. Если бы он был способен что-либо понять, если бы простая идея добра и зла могла достичь его сердца, Аминта достигла бы многого. Этот кретин, однако, знал в мире только три вещи: любить, служить и защищать Аминту. Ничего больше.

Кретины — это жалкая, слабая и почти идиотская раса, нередко встречающаяся на юге Франции. Их иногда ужасно преследовали.

Сопровождаемая своим верным псом, однажды прекрасное создание отправилось к дому Тассо. Она, возможно, двадцать раз проходила через эти великолепные руины и снова и снова читала надпись, которую каждый турист считает своим долгом выгравировать кончиком кинжала на мозаичных стенах дома поэта. Одна, которая казалась новой, привлекла ее внимание. Она гласила:

«Нужно было страдать столько же, сколько возлюбленный Леоноры, чтобы быть несчастным в раю Сорренто».

Эти три строки были подписаны маркизом де Молером.

Аминта прочитала надпись два или три раза, не предполагая, что она относится к ней. Простой стиль тронул ее сердце, и с немалым волнением она отошла от стены.

В тот момент солнце было в зените своей силы и изливало свои жгучие лучи на природу. Соломенная шляпка Аминты укрывала ее от потоков лавы, которые, казалось, падали с небес, и несколько капель пота выступили на ее мраморном лбу. Пока она искала в разрушенном доме какой-нибудь тенистый уголок, Скорпион развлекался за стеной, мучая серую ящерицу, которую он нашел и которая укрылась в норе, откуда не могла выбраться. Жестокий ребенок наносил многочисленные удары по робкому животному всякий раз, когда оно пыталось сбежать. Он был в полном восторге, когда выбил глаза животному, и бедное существо, вырвавшись, сдалось. Один удар завершил дело, и оно умерло в конвульсиях. Аминта застала Скорпиона за этим занятием.

«Фи, фи, — сказала она, — ты заслуживаешь того, чтобы испытать столько же боли, сколько причинил этому бедному животному».

«Я не ящерица, а скорпион, как говорят дети Сорренто. У меня всегда наготове жало для тех, кто пытается причинить мне вред». Он показал свой кинжал.

Аминта ушла, а Тонио, взглянув на свою госпожу, как наказанная собака, прислонился спиной к стене и притворился спящим. Вскоре он действительно уснул.

Недалеко от дома Тассо была грот, под которым протекал маленький ручей, заросший водными травами, который, вне всякого сомнения, в другие времена питал рыбные пруды дома. Он, однако, незаметно высох, и с тех пор можно было проследить лишь слабую нить. Это был грот, который дал Аминте убежище, которое она искала. Мшистая скамья была поставлена у края ручья. Она села на нее, взяла свою книгу и вслух продекламировала гармоничные стихи своего любимого барда. Она постепенно почувствовала влияние жары. Некоторое время она боролась с приближением сна, который, однако, вскоре окружил ее своими свинцовыми крыльями. Зрение Аминты затуманилось, и перед ее глазами проплыли призрачные туманы. Ее лоб склонился, голова упала на деревенскую подушку. Она была в забвении. Был полдень. Все в этот час в Италии, и особенно в Неаполе, дремлют, «кроме, — говорит пословица, конечно, не делающая комплимента моим соотечественникам, — французов и собак». Дело в том, что французы, когда путешествуют, не обращают внимания на обычаи страны. Француз, который путешествует, к сожалению, настаивает на том, чтобы все делалось по-французски, в странах и климатах, где такая жизнь, как наша, невозможна.

Глубокая тишина покрывала всю природу. Неясное жужжание насекомых в воздухе некоторое время беспокоило его; затем все стихло. Даже ветер был безгласен, и волна, бившаяся о скалу, казалось, подавляла каждый звук, чтобы не прерывать покой земли и неба.

Внезапно послышались отдаленные шаги. Сначала они были легкими, затем более уверенными и отчетливыми, когда они раздавались по обожженной скале, ведущей к дому Тассо. Приближался молодой человек двадцати пяти лет. Он был почти изнурен зноем. Кнут и шпоры показывали, что он только что спешился. Он оставил свою лошадь в апельсиновой роще. Изнуренный, он искал укрытия и, вспомнив руины, которые видел несколько дней назад, надеялся найти там прохладу и покой. Особняк поэта, крыша которого обвалилась, не оправдал его ожиданий. Он поспешил к тому самому месту, где спала Аминта. Его глаза, ослепленные ярким светом, сначала не различили юную девушку в темноте грота. Через несколько мгновений, однако, его зрение стало острее, и он был поражен белой формой, которая лежала на мшистом сиденье. Постепенно форма стала более отчетливой, и наконец молодой незнакомец смог различить прекрасную девушку. В этот момент яркий солнечный свет прошел над вершиной разрушающейся стены и упал на нее, окутывая ее золотым светом и как бы обрамляя ее ангельскую голову, словно ореол вокруг одной из картин Рафаэля.

Анри де Молер, таково было имя молодого человека, вообразил, что перед ним предстало ангельское видение. Посетил ли призрак принцессы Леоноры места, которые так любил Тассо? Воспроизвел ли великий скульптор Канова в одном из своих очаровательных бредов черты возлюбленной Тассо и поместил ли свою работу в гроте, где вздыхал великий поэт? Только мрамор мог соперничать с белизной Аминты. Ее круглые и восковые руки, казалось, были созданы из чистейшего каррарского мрамора.

Аминта издала вздох и рассеяла иллюзию незнакомца. Это была не восхитительная статуя, выставленная перед ним, а творение природы. Это была такая женщина, о какой мечтает поэтическое и нежное сердце — женщина, которую не любят, а обожают. Любовь земна; обожание принадлежит небесам.

Анри де Молер, очарованный растущим восхищением, не осмеливался подойти. Он затаил дыхание и боялся, настолько велико было его волнение, что эта чудесная красавица упадет в обморок. Другое чувство, однако, вскоре овладело им. Смертельный ужас наполнил его душу — смерть и сон соединились. Страшная опасность угрожала девушке, откуда, казалось, никакая человеческая сила не могла спасти ее. В складках платья Аминты, прямо у нее на груди, Анри увидел странный объект, чьи причудливые цвета странно контрастировали с белизной ее платья. Это была одна из тех странных вещей, известных в Италии как остроголовые гадюки. Их укус действует так быстро, их яд так скоро вливается в кровь, что жертвы умирают в течение нескольких минут. Аминта легла рядом с гнездом этих опасных рептилий. Тепло ее тела постепенно привлекало их к ней, и пока она спала, они свили гнездо прямо у нее на груди. Она была неподвижна. Они пока не двигались. Любая перемена позы, однако, привела бы к ужасной катастрофе, вынужденным свидетелем которой Анри де Молер стал бы по необходимости. Какую помощь он мог оказать ей? Как он мог разбудить ее, не разбудив также рептилий? С бледным лицом и ледяным потом на лбу он тщетно пытался придумать способ спасти ее. Каков же был его ужас, когда он увидел, как она сделала легкое движение! Она протянула одну из своих рук, подержала ее в воздухе, а затем позволила ей упасть на грудь, покрытую рептилиями. Ее движение разбудило гадюк. На мгновение они заволновались, затем развернулись и спрятали свои головы в складках ее платья. Одна из них снова свернулась, пропустила свой тонкий язык сквозь губы, как гурман после пира: голова была втянута назад, и существо приняло форму спиральной урны, выставило все свои кольца рубинового и малахитового цвета, а затем, отступив назад по линии, полной грации, исчезло среди своих собратьев и погрузилось в сон, как будто оно было истощено собственными усилиями.

Во время этой ужасной сцены Молер не мог дышать. Сама пульсация его сердца остановилась, его душа покинула тело, чтобы защитить Аминту. На данный момент она была в безопасности. Но ужасная смерть все еще висела над ней. Молер не упускал ее из виду. Вскоре он увидел, как ее грудь вздымается; он увидел, как она задыхается, и ее лицо постепенно заливается румянцем. Она видела сон. Если бы она сделала хоть какое-то движение, она потревожила бы гадюк. Эта мысль взволновала его настолько, что некоторое время он думал, что они проснулись. Их шипение звучало в его ушах, и он с жадностью смотрел в сторону, чтобы избежать ужасного зрелища. Его взгляд, однако, упал на объект, который он до сих пор не замечал. Столь велика была его радость, что он с трудом мог удержаться от того, чтобы не закричать вслух. Он увидел глиняную вазу, полную молока, в темной части пещеры, оставленную там каким-то пастухом, желавшим сохранить свой вечерний ужин от жары летнего солнца. Он вспомнил, что говорят натуралисты о страсти, которую питают рептилии к молоку. Хорошо известные истории о коровах, вымя которых было высушено змеями, пришли ему на ум. Бросившись к вазе, он схватил ее и понес к мшистой скале. В этот момент Аминта проснулась.

II.—SCORPIONE.

Оглядевшись вокруг, Аминта увидела Молера, бледного и с взволнованным лицом. Он не мог сдержать своего ужаса и удивления. Движением более быстрым, чем мысль, он указал ей на ужасных существ, которые свили гнездо у нее на груди, и сказал серьезно и с жаром: «Не двигайся, иначе ты умрешь!» Он не мог выбирать средства спасения ее. Ему стало необходимо спасти ее немедленно, столкнуть ее с опасностью и положиться на ее силу духа, чтобы противостоять ей, оставаясь неподвижной. Он думал, возможно, она может пасть духом перед этим зрелищем. Это был результат. Она посмотрела на ужасных рептилий, на которых указал ей Молер. Ужас овладел ею. Ее сердце перестало биться, и кровь застыла. Она упала в обморок. К счастью, однако, это произошло без какого-либо движения, даже без нервной вибрации, достаточной, чтобы разбудить змей. Анри издал вздох счастья и восторга, ибо, вне всякого сомнения, Небеса защищали Аминту и его самого. Подойдя к вазе с молоком, он поставил ее рядом с ней. Окунув пальцы в молоко, он разбрызгал несколько капель на рептилий.

Они зашевелились. Молоко прямо привлекло их внимание, и как только они попробовали его, они осознали его присутствие. Подняв свои остроконечные головы, чтобы получить то, что им предлагали, они направили свои глаза на вазу. Когда они увидели ее, они начали разматывать свои кольца и ползти к ней, как юные девушки, спешащие в баню. Мшистая скамья была рядом со скалой. Чтобы убрать ее из грота, Анри должен был переместить вазу. У него хватило мужества подождать, пока последняя гадюка не залезла в нее. Схватив ее тогда, он осторожно поставил ее на землю. Просунув руки под безжизненное тело девушки, он попытался унести ее. В этот момент она пришла в себя после обморока. Осознав, что она в объятиях незнакомого мужчины, она сделала яростную попытку вырваться и бросилась со своего ложа на землю, чтобы спастись от этих объятий. В своем беспорядке и волнении, и борьбе с Молером, который пытался удержать ее, в полумраке грота ее нога коснулась клубка гадюк.

Она упала с криком на его грудь. Он покинул грот со своей драгоценной ношей. Ее крик открыл ему новое несчастье, на которое сначала он не обратил внимания, но которое теперь привело его в ужас. Крик разбудил Скорпиона. Его ухо, привыкшее ко всем тонам своей госпожи, узнало бы этот среди тысячи. Быстрее молнии он выскочил из дома и встал у двери как раз тогда, когда Молер схватил ее.

Скорпион вообразил, что незнакомец уносит его молочную сестру, и бросился на него так же яростно, как сделал бы это на ночного грабителя. Он схватил Молера за грудь правой рукой, ногти которой были остры, как игла, в то время как левой пытался вонзить кинжал ему в сердце. Аминта сама, однако, была щитом для его груди, и он крепко прижимал ее к себе. При виде ужасного монстра Молер почти забыл о рискованной ситуации, из которой только что выбрался. Некоторое время ему казалось, что он находится под властью какого-то ужасного видения, будучи не в силах поверить, что один человек может соединить в себе столько уродств. С ужасом тогда он увидел, как Скорпион схватил его и попытался вырвать у него тело Аминты. Второй крик Аминты, менее отчетливый, однако, чем первый, изменил сцену и вернул двух актеров к их истинному интересу.

«Негодяй! — сказал Молер Тонио. — Если ты хочешь золота, я дам его тебе. Подожди, однако, пока я приведу в чувство эту девушку».

«Аминте не нужна ничья забота, когда я рядом! — сказал Скорпион. — Она моя госпожа, моя сестра: я оберегаю ее».

«Во всяком случае, ты очень плохо ее оберегаешь, — сказал Анри, укладывая Аминту на сломанный камень. — Я нашел ее спящей здесь, с гадюками, свившими гнездо у нее на груди».

Стон вырвался из горла Скорпиона, когда он услышал эти слова. Он упал к ногам Аминты с таким выражением горя, таким жестоким отчаянием, что Молер, несмотря на самого себя, был тронут. «Гадюки! Остроголовые! Они ужалили ее? Скажи мне, — сказал Тонио Молеру. — Я умру, если она умрет!»

Он опустился на землю, обезумев от ярости и ужаса. Глаза Молера блестели мрачным ужасом. Нервный трепет охватил его, и, парализованный испугом, он указал Тонио на белую ногу Аминты, вокруг которой обвилась гадюка. Скорпион бросился вперед и сорвал рептилию, отбросив ее далеко от себя. Это произошло менее чем за секунду. Молер сделал бы точно то же, что сделал Скорпион, но мысль не была быстрее движения молочного брата Аминты. Выше сапожка девушки на ее шелковом чулке появилось пятно крови. Это был укус змеи. Это была смерть. Молер, стоя на коленях перед Аминтой, протянул руку, чтобы коснуться раны. Тонио грубо оттолкнул его. «Никто, — сказал он резким, хриплым голосом, в котором смешивался акцент негодования, — не может касаться Аминты! Только у Тонио есть это право, и мадам Роверо прогнала бы его, если бы он позволил это!»

«Но она умрет, если я не помогу ей!»

«А как ты можешь помочь?» — спросил Скорпионе, нагло глядя на него. — «Что ты смыслишь в укусах гадов? Ты даже не знаешь единственного средства. А я знаю и исцелю ее».

В этих словах было столько убежденности, что Моле почти начал надеяться. Однако велика ли была вероятность того, что этот полузверь найдет способ, достаточно действенный и верный, чтобы вернуть тепло жизни той, кого уже начал сковывать холод смерти, и остановить действие яда, уже пропитавшего ее тело? Моле сомневался, дрожал и вновь предавался самым мрачным мыслям. «Если ты хочешь спасти ее, — сказал он Скорпионе, — нужно сделать только одно. Спеши к ближайшему врачу и приведи его сюда, чтобы он прижег рану и выжег яд».

«Врачи — дураки! — отрезал Скорпионе. — Когда моей матери было тридцать лет, прекрасной и полной жизни, они дали ей умереть. Пусть она была всего лишь моей матерью, я бы их задушил. Но если они не спасут Аминту, я убью их, как собак!» Ничто не может передать выражение его лица, когда он произнес слова: «пусть она была всего лишь моей матерью». В них сквозило чудовищное равнодушие и холод. Однако взгляд, который он бросил на девушку при одной только мысли о ее смерти, был полон глубокой нежности.

«Спасай ее тогда!» — воскликнул Моле, ухватившись за мысль, что это полудикое создание, возможно, знает какое-то тайное средство, дарованное природой, чтобы совершить истинное чудо ради спасения жертвы. Черты лица Аминты начали искажаться; ее охватила мертвенная бледность; лицо подергивалось от легких судорог; веки конвульсивно дрожали, быстро открываясь и закрываясь. Скорпионе наблюдал за всеми этими симптомами. «Что ж, — сказал он, положив руку ей на сердце, — оно еще бьется. Яд распространяется: остановим его».

Опустившись перед ней на колени, он схватил раненую ногу и снял легкий шелковый чулок. Затем, вынув из-за пазухи кинжал, он сделал острым кончиком небольшой надрез там, где ее укусила рептилия. Она вскрикнула от боли. «Что ты делаешь?» — возмущенно спросил Моле.

«Разве не видишь, — ответил Скорпионе, — что я открываю путь для выхода яда?»

Не говоря ни слова, он склонился над раной, приложился губами и начал высасывать кровь, сочившуюся из нее. Дважды или трижды он сплевывал кровь и возвращался к этому занятию, требующему величайшего мужества. Уродство Скорпионе полностью исчезло из глаз Моле, и чудовище показалось ему ангелом-спасителем, сошедшим с небес, чтобы вырвать другого ангела из лап смерти. Несколько секунд прошли в страшном и торжественном молчании. Скорпионе поддерживал голову Аминты, пытаясь прочесть на ее лице результат своего героизма. Анри де Моле тоже опустился на колени и переводил взгляд с небес на девушку, взывая к помощи одних и испытывая глубокую тревогу за другую.

Аминта вздохнула, но не от боли. Она уже почувствовала внутреннее облегчение. Скорпионе сжал ее руку в своей и, нащупав пульс, громко рассмеялся. Он сказал: «Скорпион победил гадюку: Аминта будет жить!»

«А ты? А ты?» — спросил Моле, видя, как силы покидают Скорпионе.

«Я? О, я, возможно, умру — впрочем, это другое дело». Хотя он сам того не знал, Скорпионе мог быть прав. Феличе Фонтана, великий итальянец, один из самых выдающихся врачей XVIII века, в своем знаменитом труде «Химические исследования яда гадюки» (Riserche Chemiche Sopra il Veleno della Vipera) утверждает, что высасывание яда гадюки, даже если он не затрагивает жизненно важные органы, достаточно для того, чтобы вызвать такое воспаление органов полости рта, которое неизбежно приводит к смерти.

Безграничное восхищение и глубокая жалость наполнили сердце Моле, когда он услышал ответ Тонио. Он даже забыл об Аминте и поспешил к ее великодушному спасителю. Он взял его на руки и поддержал голову, которой тот в нервных судорогах яростно бился о скалу. Это уродливое создание стало для Моле настоящим другом и братом; он спас ту, от которой отвернулись даже небеса. Он совершил самую достойную жертву, почти равную жертве Христа, отдавшего свою жизнь, чтобы искупить жизнь ближних.

В этот момент вдали послышались шаги, и множество людей приблизилось к уединенному месту, где разыгрывались столь страшные сцены. Женщина лет пятидесяти, с благородными и красивыми чертами лица и изысканными манерами, приближалась с выражением крайнего ужаса. Оглядываясь по сторонам, она казалась очень напуганной. Вскоре она увидела трех действующих лиц нашей мрачной драмы. Поспешно и быстро, словно девушка, она бросилась к Аминте, лежавшей на земле, схватила ее и судорожно прижала к сердцу, не в силах произнести ни слова. Однако ее полные слез глаза говорили о том, что она поняла: с ее ребенком случилось большое несчастье. Этой женщиной была мадам Роверо. Те, кто сопровождал ее, были старыми слугами семьи; они окружили Аминту. Они, как и мадам Роверо, не знали, какой опасности подверглась девушка. Аминта, однако, начала приходить в себя и указала на Тонио, который бился в конвульсиях на руках у Моле. «Что случилось, месье?» — спросила мадам де Роверо у Моле. — «Обеспокоившись долгим отсутствием дочери, я пришла к ее обычному месту отдыха и нахожу ее умирающей, а этого юношу — корчащимся у вас на руках».

«Мадам, прошу прощения, — сказал Моле, — что не могу сейчас объяснить жестокие события, которые здесь произошли. Время сейчас слишком дорого. Ваша дочь, я надеюсь, будет жить. Но этот бедняга требует всей нашей заботы. Он пожертвовал собой, чтобы спасти вашего ребенка, и именно ему вы обязаны сейчас всем своим счастьем. Неподалеку у меня есть две лошади. Позвольте мне посадить вашу дочь на одну из них, и вы вернетесь с ней в свой дом. Я же на другой поспешу с Тонио как можно скорее в Сорренто».

Анри вынул из кармана серебряный свисток и свистнул. Вскоре появился конюх с двумя лошадьми. То, что он предложил, было вскоре исполнено, хотя и не без труда, ибо Аминта была сильно ослаблена, а Скорпионе яростно сопротивлялся тем, кто пытался усадить его перед Моле, который уже был в седле. Мадам Роверо печально направилась в Сорренто, неся на руках бледную и окровавленную девушку, которая еще утром ушла из материнской виллы такой радостной, счастливой и прекрасной. Моле поспешил к дому врача, на который ему указали. Пока вносили молочного брата Аминты, Анри рассказал доктору о случившемся. Тот осмотрел юношу, и чело его омрачилось. Скорпионе лишился дара речи, и если бы не слабые удары сердца, можно было бы подумать, что он мертв. Никакой внешний симптом не выдавал действия яда, кроме головы пациента, которая была ужасно опухшей. Его рот и особенно нижняя челюсть казались средоточием страданий, и с чувством ужаса Моле увидел между фиолетовыми губами пациента зеленый и напряженный язык, при виде которого врач проявил сильное волнение.

«Что вы думаете о его состоянии?» — спросил Моле.

«Великий Феличе Фонтана говорит, что в таких случаях спасения нет. Однако Ладзаро Спалланцани, другой ученый XVIII века, опубликовал в Венеции в 1767 году в журнале Giornale D'Italia замечательную диссертацию о ранах, вызванных укусами рептилий, особенно гадюк. Рассматривая вопрос о высасывании и его последствиях, он указывает средство для лечения. Оно, однако, настолько ужасно и опасно, что я не знаю, стоит ли мне его применять».

«Применяйте, сударь. У нас, — сказал Моле, — есть только выбор между этим и смертью».

«Человек будет жить, но, по всей вероятности, никогда больше не заговорит». Он ждал ответа Моле.

«Могу ли я посоветоваться с семьей? — спросил молодой человек. — Я вернусь через час».

«Через десять минут, — сказал врач, — он будет мертв».

«Действуйте тогда быстро, месье: все его друзья поступили бы так же, как я».

Врач вышел: через несколько минут он вернулся с одним из своих помощников, несущим раскаленное железо. Моле содрогнулся. Врач усадил пациента в большое кресло, к которому привязал его крепкими кожаными ремнями. Затем, убедившись, что никакие спазмы или движения несчастного не помешают операции, он вставил ему в рот расширитель. Расширитель при раскрытии раздвинул челюсти Тонио и удерживал их в таком положении, что можно было видеть внутреннее отверстие горла. Схватив раскаленное железо, он погрузил его в горло несчастного, отодвинул нёбо от языка и несколько раз поводил им, в то время как мучительные гортанные крики пациента смешивались с резким шипением железа. Потоки слез наполнили его глаза. При этом ужасном зрелище Моле лишился чувств.

III.—THE CONCERT.

Анри, маркизу де Моле, было едва двадцать шесть лет, и он был тем, кого все назвали бы красивым мужчиной. Высокий, статный, с тонкими чертами лица и копной густых светлых волос, вьющихся от природы, он оправдывал то определение, которое давал ему свет, и особенно женская его часть. К этим внешним достоинствам присоединялось блестящее образование, скорее поверхностное, чем серьезное, и более изящное, чем основательное. Он поверхностно ознакомился со всем на свете. Однако он знал, что для парижских салонов необходимо казаться сведущим во всех темах французской беседы: ничего более.

Принц Моле, единственным сыном которого был Анри, сопровождал Бурбонов в их изгнании и был одним из верных в Митаве и Хартвелле. Пережив изгнание вместе с принцами, своими прославленными друзьями, он вернулся во Францию с Людовиком XVIII и разделил с господами де Блака, Витролем, д'Эскаром и другими милость и доверие короля. Вдовец, получивший большое состояние после реституции непроданной части своих поместий, холодный и суровый в обращении, принц вернулся из изгнания в 1815 году с теми же идеями, с которыми уезжал в 1788-м. Принц де Моле был истинным типом тех неизменных предрассудков, которые не могут ни учиться, ни забывать. Он воспитывался во Франции сестрой своей матери, графиней де Гранмениль, старой канониссой, благородной дамой, которая стала второй матерью для юного маркиза после того, как смерть унесла его собственную. Графиня не эмигрировала, как ее зять. Забота, требуемая слабым здоровьем наследника семьи, не позволяла переносить тяготы бесконечных путешествий, ставших необходимыми из-за эмиграции. Поэтому наследник рода Моле остался на попечении графини. Когда он подрос, под эгидой графини он завершил свое образование, а позднее вышел в свет. Она оказывала на его ум и сердце то влияние, которое дают привязанность и привычка к близкому общению. Опекая его с материнской заботой, стремясь узнать его желания, чтобы иметь возможность их исполнить, делая его счастливым всеми доступными ей способами, она была любима маркизом всем сердцем. Он не мог бы любить мать сильнее.

Следствием такого воспитания женщиной стало то, что моральное начало несколько подавило интеллектуальное. К тому же, своего рода фанатизм графини по отношению к племяннику, ее постоянное внимание к удовлетворению любого каприза, ее готовность оправдывать его ошибки, даже когда она должна была строго порицать их, сделали его воспитание настолько порочным, насколько это возможно, и проявили два недостатка с особой отчетливостью. Его характер был очень слаб, и он обладал чрезмерной самоуверенностью. Принц де Моле нашел сына, которого оставил ребенком в колыбели, двадцатишестилетним мужчиной и был буквально вынужден знакомиться с ним заново.

Благородная осанка и изысканные манеры молодого человека особенно понравились ему. Он был также грациозен, галантен и храбр, и принц видел себя помолодевшим в лице своего сына. Он не беспокоился о его чувствах, будучи удовлетворен тем, что сын его сведущ в конном деле, хороший наездник, искусен в обращении с оружием, героичен и предприимчив. Он радовался его удаче, так как она сделала бы Анри счастливым, и предвкушал блестящую и счастливую карьеру для своего сына. У Анри не было профессии, и принц приобрел для него должность секретаря миссии в Неаполе. Он занимал этот пост шесть месяцев, когда появляется в нашей истории.

Анри никогда не любил. Множество мимолетных увлечений и легких побед, которые быстро проходили, занимали его время, не затрагивая сердца, и именно в таком положении он находился, когда впервые увидел Белую Розу Сорренто. Как мы уже сказали, ему стало дурно от ужасной хирургической операции. Он не приходил в себя, пока все не закончилось. Несчастного Тонио поместили в одну из комнат дома врача, и последний заявил, что, учитывая важность случая, он сам будет ухаживать за пациентом и не покинет его, пока тот не будет полностью восстановлен, если только, добавил он, смерть не снимет с него ответственность. Маркиз, убедившись, что спаситель Аминты не будет заброшен, поспешил с доктором на виллу мадам Роверо. Ничто не могло быть проще и очаровательнее, и ничто в Италии не поразило его так сильно. Сам вид дома говорил о том, как счастливы его обитатели. На окраине Сорренто, окруженный большими деревьями, он казался местом, которому зима никогда не причиняет никакого вреда.

Старый слуга впустил незнакомцев. Он узнал Моле, ибо был с мадам, когда она нашла свою дочь.

«Мадам ждет вас, господа, — сказал он, увидев молодого маркиза и доктора. — Я провожу вас в комнату». Он прошел перед ними в красивую комнату на первом этаже, где оставил их на короткое время.

Моле внимательно осмотрел ее. Все свидетельствовало об элегантном вкусе обитателей. Посреди стоял изящный рояль венской работы; на пюпитре — «Дон Жуан» Моцарта; а на пьедестале у окна — изысканная модель дома Тассо. Круглый стол флорентийской работы, огромной ценности, стоял с одной стороны комнаты. Ценные мозаики были, однако, скрыты коллекцией альбомов, памятных книг и гравюр. На нем также были вазы из алебастра, наполненные ароматными цветами, и вся комната была освещена лучами заходящего солнца, блеск которых смягчался, проходя через парк. Мадам Роверо вошла со слугой. «Проводите доктора, — сказала она, — в комнату моей дочери, куда я сейчас приду. Вы же, сударь, — сказала она, указывая Моле на стул, — пожалуйста, скажите мне, чем я обязана вам. Я уверена, что ваши претензии велики». Он дал мадам Роверо подробный отчет о том, что произошло с момента его встречи с Аминтой в гроте до жестокой преданности Тонио.

«Тонио сказал вам правду, месье, — сказала мадам Роверо; — ужасное средство, которое он имел мужество применить, известно в наших краях как безотказное, хотя до сих пор было мало примеров такого героизма. Только доктор может успокоить нас относительно безопасности моей дочери». Мадам Роверо направилась к двери, чтобы убедиться в этом волнующем вопросе, когда вошел доктор. Она дрожала перед ним, как преступник перед судьей, когда пытается угадать характер страшного приговора. «Молодой леди ничто не угрожает. Я внимательно осмотрел рану; следов яда не осталось. Бедный юноша полностью вытянул его». Мать возвела глаза к небу в невыразимой благодарности.

«Какие у вас надежды, доктор, на бедного юношу?»

«Он будет жить, но это все, что может сделать наука».

«Не оставляйте без внимания того, кто имеет такое абсолютное право на мою благодарность».

Повернувшись затем к Моле, она сказала: «Через несколько дней, месье, моя дочь и я будем ждать вас. Она скоро поправится, и мы поблагодарим вас за ваши услуги».

Моле попрощался с мадам Роверо не как с незнакомкой или знакомой нескольких минут, а как с другом, покидающим семью, с которой он близок. Он ушел от них с сожалением, как от людей, которым был предан и с которыми хотел бы провести свою жизнь. За несколько часов в нем произошла странная перемена. Пораженный восхищением перед Аминтой, опасность, в которой он ее нашел, последовательные волнения сцены, сладкое влияние, оказанное ею на его сердце, чередование надежды и страха — все это соединилось, чтобы нарушить безмятежность его иссохшей и несколько пресыщенной души, которая едва ли казалась достаточно пластичной, чтобы воспринять глубокое и нежное чувство. Он испытал к Аминте то, чего не чувствовал среди всего того ужасного... Черты лица молодой девушки, которые он сохранил в своей памяти, даже искаженные болью, не казались ему менее очаровательными и вызывали более теплый интерес, чем когда-либо. Никогда прежде самая красивая женщина во всем блеске нарядов и манер не казалась ему такой привлекательной, как бледная Аминта в ее смертельной агонии. Подводя итог, он был влюблен, и влюблен впервые.

Анри покинул Сорренто с болезненным чувством и вернулся в Неаполь, где его ждали удовольствия и теплые приемы от многих красавиц, на которых он тратил «мелочь» своего сердца. Как он сам говорил, он никогда не был разорен чувствительностью, приберегая все богатство своего сердца для хорошего случая. Этот случай настал. Он вернулся во дворец посольства, будучи совсем не в том состоянии, в котором был, когда уезжал. Поэтому с самым совершенным хладнокровием он прочитал следующую записку, которую дал ему камердинер, когда он вошел —

«Герцог де Пальма, министр полиции, просит маркиза де Моле провести с ним вечер».

Ниже другим почерком было написано —

«Не забудьте. Ла Фелина будет петь, а в два часа у нас будет ужин для наших близких друзей. Вы знаете, входите ли вы в их число».

Герцог де Пальма, министр полиции Неаполитанского королевства, был одним из друзей Фердинанда IV. Он не был великим министром, но был молод и умен. Его главной заслугой было то, что он развлекал своего господина, рассказывая тайные интриги, причудливые приключения и деликатные дела, о которых узнавал благодаря своему положению. Так он снискал расположение Фердинанда, которому не служили, а развлекали и удовлетворяли. Монархи, которых развлекают, снисходительны. Моле долго колебался, прежде чем принять приглашение. Его душа была занята новыми и восхитительными эмоциями. Ему казалось кощунством переносить их в такую иную и распутную обстановку. Однако он страшился одиночества, и мысль о том, чтобы жить вдали от Аминты целыми днями, заставила его желать развлечений и волнения, обещанных приглашением. Прием был великолепен. Были приглашены все знатные, элегантные и богатые люди Неаполя. Концерт начался. Первые пьесы едва слушались из-за нарочито поздних появлений многих выдающихся особ и многих хорошеньких женщин, которые ни за что не вошли бы инкогнито ни в гостиную, ни в театр и старались никогда не приходить туда до момента, когда их присутствие привлечет внимание или вызовет прерывание. Однако вскоре тишина воцарилась во всем собрании. Толпа, которая мгновение назад была так взволнована, сразу стала спокойной и безмолвной. Волшебные чары, казалось, сковали их. Фея действительно пришла — фея музыки... Королева театра Италии, Ла Белла Фелина — та странная сивилла с бала в Сан-Карло. Волнение услышать ее было велико, и примадонна имела огромный успех. Молодая женщина, придя на его вечер, оказала министру полиции большую услугу: певица в течение всего года отказывалась от самых блестящих приглашений и самых больших сумм, чтобы петь где-либо, кроме Сан-Карло. Трижды она появлялась на концертной галерее и трижды сходила под гром аплодисментов.

Велик триумф песни. И все же успех ее мимолетен и эфемерен, и может быть уничтожен самым пустяковым случаем. Хрупка слава, ненадежна удача всего, что исходит из человеческого горла.

Концерт закончился, и все разошлись. Анри и близкие друзья, о которых говорил герцог, перешли в элегантную и уединенную комнату, куда министр привел Ла Фелину. «Господа, — сказал он, — синьора оказывает мне честь, разделяя наш ужин. Поклонимся же Королеве Песни и поблагодарим ее за честь, которую она нам оказывает». Певица не выказала никакого смущения, оказавшись одна среди стольких мужчин, известных своей легкомысленностью. Ее привычное спокойствие и достоинство не скрыли от наблюдения Моле некоторого сдержанного напряжения. Она ответила несколькими грациозными словами на галантности, объектом которых была. Затем все сели. Гости обменялись множеством остроумных замечаний. Шампанское усилило неаполитанскую болтливость, и головы начали кружиться, когда министр, видя, что Ла Фелина чувствует себя неловко от разговора, сказал: «Ужин министра полиции должен быть таким же уникальным, как у банкира или сенатора. Где еще можно узнать о пикантных приключениях, скандалах, скрытых преступлениях, как не у меня, ибо я хранитель всех записей и принудительный исповедник всех. Я хочу поэтому преподнести вам еще один плод и рассказать вам о странном приключении, герой которого — человек, которого все вы знаете. Этот человек — граф Монте-Леоне».

Имя Монте-Леоне, столь хорошо известное в Неаполе, произвело величайшую сенсацию. Все замолчали и слушали герцога де Пальма. Ла Фелина странно побледнела.

IV.—THE DUKE OF PALMA.

«Вы знаете, — сказал герцог своим друзьям, — что граф Монте-Леоне долгое время исповедовал взгляды, полностью противоположные правительству нашего суверенного короля Фердинанда. Наследник политических ошибок своего несчастного отца, он, кажется, фатально движется к той же печальной участи. Король давно велел нам закрывать глаза на преступное поведение молодого графа. Его Величество не желал продолжать по отношению к сыну те строгости, которым был подвергнут его отец. Откровение большой важности заставило нас действовать, и мы приказали арестовать преступника за правонарушение, по которому он должен держать ответ перед назначенным трибуналом. В течение многих месяцев граф ухитрялся избегать всех попыток арестовать его. Наконец, однако, вследствие юношеской выходки, которую он ни в коем случае не должен был себе позволять, его убежище было раскрыто. Дом, который скрывал его и его сообщников, был обнаружен в ночь последнего бала в Сан-Карло. Пароль его сообщников был выдан нам предателем, и наши меры предосторожности были приняты столь искусно, что трое друзей Монте-Леоне были арестованы один за другим, у самой двери его дома, не вызывая ни малейшего сомнения в аресте графа. Два часа спустя Монте-Леоне, арестованный нашими агентами, был доставлен в Кастель-дель-Ово, надежную и верную тюрьму, откуда до сих пор не сбежал ни один заключенный. Отчет начальника экспедиции, — продолжал герцог, — гласит, что он видел женщину, упавшую в обморок на пол. Он добавляет, что посчитал, что это его не касается, так как его приказы касались исключительно четверых, которых он захватил».

Во время этого вступления Ла Фелина не раз вдыхала аромат своего букета. Когда, однако, она подняла глаза, ее лицо не выражало ни беспокойства, ни перемены.

«Трое друзей графа Монте-Леоне, — сказал герцог, — француз, немец и итальянец. Первый — граф д'Аркур, сын герцога, одного из самых благородных и могущественных людей Франции. Мы не можем представить, как наследник столь благородного семейства оказался вовлечен в такой заговор, где люди его ранга могут все потерять и ничего не приобрести. Он блестящий молодой безумец, любезный и авантюрный, как почти все его соотечественники, и стал заговорщиком просто ради развлечения и чтобы скоротать время, которое не может занять любовью и удовольствием. Второй — более серьезный характер: сын богемского пастора, проникнутый философскими и политическими взглядами своих соотечественников, Занда, Кёрнера и идеологов своей страны, он мечтает о нивелирующих идеях, которые подожгли бы всю Европу. Он стал заговорщиком по убеждению, это безумец, полный гениальности, но один из тех, кого нужно запереть, прежде чем они станут яростными. Фанатичная дружба этого молодого человека к Монте-Леоне вовлекла его в партию, тенью и отражением которой он является. Он заговорщик по необходимости, который никогда не будет действовать по своей воле и который, следовательно, не представляет для нас никакой угрозы, пока у него нет головы, нет вождя, чтобы укрепить его руку и подтолкнуть вперед. Мы без всякого труда избавили Италию от упрека в том, что она содержит этих трех людей, без всякого скандала или насилия... Немец в ту же ночь своего ареста был отправлен в город Эльбоген, свой родной город, с рекомендациями к отеческой заботе и надзору дружественных правительств, через которые он должен был проехать. Граф д'Аркур уже видел берега Франции. Когда этот блестящий джентльмен ступил на палубу судна, ему сообщили, что отныне ему запрещено когда-либо возвращаться в Неаполь под страхом пожизненного заключения. Молодой Роверо был заключен в этом самом дворце до тех пор, пока не завершится суд над графом Монте-Леоне. Мне сообщили, что он только и делает, что вздыхает по таинственной красавице, чьи прелести и голос несравненны».

Ла Фелина снова поднесла букет к лицу.

«Я теперь подошел, господа, к истинному герою этого романа».

В этот момент его прервал внезапный вход одного из его секретарей, который коротко прошептал ему что-то и положил перед ним таинственно запечатанную шкатулку с такой надписью: «Его Превосходительству монсеньору герцогу де Пальма, министру полиции, и только ему одному».

Лицо министра выразило удивление, когда его секретарь сказал: «Читайте, монсеньор, и проверьте содержимое шкатулки».

Герцог попросил прощения у своих гостей и распечатал письмо, которое быстро прочитал. Затем он открыл шкатулку, с любопытством осмотрел ее и, не вынимая предметов, которые она содержала, сказал: «Это неслыханно: это почти чудо».

Восклицания министра положили конец всем частным разговорам, и каждый взгляд обратился на него. «Господа, — сказал он с волнением, — я думал, что собираюсь рассказать вам странную вещь, но все, что я знаю, осложнилось столь странным происшествием, что я сам поражен — привыкший, как я, к таинственным и преступным событиям».

По сигналу секретарь вышел, и герцог продолжил: «Суд над графом Монте-Леоне был подготовлен. Смутно обвиняемый в том, что он является главой тайного общества, целью которого было свержение монархии, он мог бы быть оправдан за недостатком доказательств его участия в этой темной и преступной работе, когда трое свидетелей выступили, чтобы обвинить его в том, что он председательствовал на их глазах на одном из собраний, которые втайне обсуждают смерть королей врагами закона и порядка».

«На основании этого официального заявления, сделанного тремя известными жителями города Торре-дель-Греко, преданными королю Фердинанду, граф был разыскиваем полицией, арестован, как я вам сказал, и заключен в Кастель-дель-Ово. Были приняты все меры, чтобы обеспечить безопасность личности заключенного. Гарнизон замка был увеличен, чтобы не было какого-либо дерзкого coup de main (нападения), чтобы освободить его. Охрана его была поручена самому суровому и неподкупному из тюремщиков, который, однако, тщательно контролировался агентами правительства. Эта чрезмерная предосторожность едва не стоила жизни заключенному из-за того, что он был помещен в темницу, в которую проникало море. Судите о моем удивлении, когда вчера двое обвинителей графа, Сальватори, пришли в мой отель, настаивая на том, что двумя днями ранее, как раз когда население Торре-дель-Греко выходило из церкви, их старший брат Стенио Сальватори был заколот у своей двери графом Монте-Леоне».

«Это свидетельство, — продолжали они, — будет подтверждено всеми жителями города, в присутствии которых произошло это дело». Я отказался верить во что-то столь невероятное. Я сказал им, что граф был заключенным несколько дней, и заверил их, что был бы проинформирован о его побеге. Покоренный их убеждениями, поколебленный в своем убеждении их клятвами, я решил убедиться, что граф находится в тюрьме, и отправился туда».

Герцог не обманул слушателей своими обещаниями, ибо интерес быстро возрос, и каждый слушал его слова с крайним любопытством. Только один человек казался равнодушным и незаинтересованным. Это была Ла Фелина, чей взгляд никогда не терял из виду шкатулку, которую секретарь дал герцогу и которую он закрыл, так что никто не знал характера содержимого. Герцог возобновил свой рассказ:

«Новый комендант замка, которого я назначил после наводнения, не был проинформирован о моем визите. Никто не ожидал меня, но все было спокойно и в хорошем порядке».

«Синьор, — сказал я коменданту, — мне сообщили, что заключенный, которого я доверил вашему попечению, граф Монте-Леоне, сбежал из крепости. Если это так, вы знаете суровость военного закона и должны ожидать его предельной строгости». Услышав эту угрозу, комендант побледнел. Я вообразил, что его изменение цвета произошло потому, что он знал о какой-то ошибке, и я ожидал его ответа с тревогой. «Если граф сбежал, монсеньор, — ответил он, — это должно было произойти в течение часа, ибо прошло не более двух раз с тех пор, как я видел его».

«Я был поражен. Не желая быть лицом к лицу с графом, о насилии и раздражении которого я знал, я приказал отвести себя в его камеру. Тюремщик откинул дверь на петлях, и, далеко не найдя комнату пустой, я увидел его растянувшимся на кровати и читающим книгу, которая, казалось, очень интересовала его. Он выглядел бледным и худым. Прошел год с тех пор, как я видел его, блестяще и тщательно одетого, задающего тон в салонах, центром которых он был. Достоин и надменен, и всегда вежлив, даже в грубой одежде, которую он носил, граф встал, узнал меня и поклонился. «Я не ожидал, — сказал он, — чести визита от его превосходительства министра полиции и хотел бы принять его в своем дворце. Поскольку положение дел таково, однако, он должен довольствоваться грубым гостеприимством скромной комнаты, которую я занимаю». Он предложил мне свой единственный стул. Я сказал: «Не я, граф, а вы сами стали причиной того, что вы находитесь в таком положении. Если бы вы захотели, вы могли бы жить счастливо, свободно и уважаемо, как ваш ранг и рождение давали вам право. Помните, что все должно быть приписано вам самим, если вы обменяете все эти преимущества на одиночество тюрьмы и опасности, которые принесли вам ваши взгляды». «Смею ли я спросить, монсеньор, является ли визит, который я получаю, актом благожелательности или официальным долгом?» «Я пришел сюда, граф, по долгу. Слух о вашем побеге распространился повсюду. Преступление, совершенное позавчера в окрестностях Неаполя, приписывается вам, и я пришел сюда, чтобы установить, есть ли какие-либо основания для обвинения». Граф рассмеялся. «Монсеньор, — сказал он, — никто никогда не покидает это место, кроме как под присмотром стражников. Что касается нового преступления, в котором меня обвиняют и о котором я ничего не знаю, я надеюсь, что здравый смысл судей сочтет меня таким же невиновным, как и в воображаемых правонарушениях, которые привели меня сюда».

«Спокойствие и хладнокровие Монте-Леоне, невероятность рассказанной мне истории вызвали беспокойство и замешательство, которые не ускользнули от наблюдения заключенного. «Монсеньор, — сказал он, — мы встречались при более счастливых обстоятельствах. Я не ожидаю и не прошу ни у кого одолжения. Я могу, однако, просить о снисхождении у такого старого знакомого, как вы. Ускорьте мой суд! Предварительное заключение, которому я подвергаюсь, является одним из величайших нарушений закона. Пока человек не осужден, он не должен быть наказан. Бог не посылает никого в ад без суда и осуждения. Моя жизнь здесь печальна. Эта книга, единственная, которую мне разрешили, — сказал он, протягивая мне ее открытой на странице, где он читал, когда я вошел, — эта великая книга, De Consolatione Philosophiæ (Об утешении философией) Аниция Манлия Северина Боэция, не утешает, а огорчает меня; ибо вопреки себе я помню, что автор, заключенный тираном в Павии, закончил в пытках жизнь славы. Если такова моя судьба, синьор, — если я виновен, наказание достаточно велико: если я не виновен, оно слишком велико».

«Я был тронут этим логическим рассуждением. Гораздо большее влияние, однако, оказало на меня его благородное спокойствие и естественное достоинство, которое несчастье часто разжигает в самых благородных душах. «Граф, — сказал я, — будьте уверены, что через несколько дней вы предстанете перед судом», и я удалился, удовлетворенный ошибкой или ложью обвинителей Монте-Леоне.

«Я нашел Сальватори в моем дворце. Я сказал им, что они ведут ужасную игру. Я сказал: «Если бы вы выдвинули ложное обвинение против молодого человека на свободе, и на голове которого не лежало никакого обвинения, ваше преступление было бы тяжким, и вы были бы вульгарными клеветниками, такими, как те, что слишком часто становятся позорными в наших уголовных делах. Это дело, однако, настолько осложнено местью, что вызовет всеобщий ужас и навлечет на вас всю строгость закона. Граф Монте-Леоне, которого вы обвинили в том, что он заколол вашего брата, сейчас находится в Кастель-дель-Ово, который я покинул несколько минут назад и где я видел его».

«Ничто не может описать странное выражение лиц двух мужчин, когда они слушали. Но они все еще настаивали на том, что говорили правду, и были сурово изгнаны мной, утверждая, что они докажут все, что сказали. Они сдержали свое слово, и вот доказательство», — сказал герцог, открывая шкатулку и демонстрируя сверкающее кольцо, на котором был выгравирован герб Монте-Леоне.

«Это кольцо, — сказал он, — признано одним из шедевров Бенвенуто Челлини. Оно имеет историческую славу и считается одной из самых восхитительных работ того великого художника. Двадцать раз правительство пыталось купить его, но Монте-Леоне неизменно отказывались расстаться с ним. Это письмо сопровождало драгоценный камень:

«Монсеньор: Небеса пришли нам на помощь. Поскольку наши свидетельства, подтвержденные свидетельствами всех жителей Торре-дель-Греко, не могли убедить вас в правдивости нашего обвинения — поскольку вы отказываетесь верить, что граф Монте-Леоне, чтобы отомстить, ранил нашего брата, мы посылаем вам это кольцо, выгравированное с его гербом, которое он потерял в своей схватке со Стенио Сальватори и которое Бог вложил в наши руки, чтобы посрамить и наказать его.

«Рафаэль и Паоло Сальватори».

«Все потеряно!» — сказала Ла Фелина.

«Во что теперь мы должны верить?» — сказал герцог своим гостям.

V.—THE VISIT.

История герцога де Пальма была завершена последним вопросом. Все казались охваченными сомнением относительно этого странного инцидента. Ночь была далеко за полночь, и компания разошлась.

Герцог проводил Ла Фелину до ее кареты. Однако как раз когда дверь собиралась закрыться перед ним, он сказал: «Не хотели бы вы, прекрасная Фелина, узнать имя женщины, которая была у графа Монте-Леоне в ночь бала?»

«Зачем задавать этот вопрос?» — сказала она.

«Потому что, — сказал он, — я не знаю никого более красивого или более привлекательного».

«Ее имя?» — сказала певица с волнением.

«Это Ла Фелина!» — сказал герцог. — «Что вас удивляет?» — добавил он; — «министр полиции, в силу своей должности, знает все». Ла Фелина сказала себе: «Но он не знает!»

Резвые лошади быстро унесли карету.

В истории Монте-Леоне имя Таддео Роверо особенно привлекло внимание Моле. Был ли Таддео родственником или свойственником Аминты? За те несколько минут, которые он провел в Сорренто, он ничего не узнал о Роверо и не задавал вопросов Аминте. Связанный, однако, сердцем с этой семьей уже, он вполне естественно заинтересовался опасностями, которым подвергались ее члены. Поэтому он решил немедленно вернуться и выяснить этот факт у министра, когда записка, переданная ему, полностью вытеснила этот вопрос из его головы. Так гласила записка:

«Месье: Моя дочь теперь знает, как многим она обязана вам, и усилиям, которые вы предприняли, чтобы спасти ее от страшной опасности, которая угрожала ей. Героическое средство, примененное Тонио, к счастью, удалось. Аминта полностью выздоровела и не желает больше откладывать дань благодарности. Позвольте мне также, месье, снова предложить вам мою. Если вы соизволите принять их на нашей скромной вилле, мы будем рады видеть вас там сегодня.

Ваша благодарная, Антония Роверо».

Сердце Моле дрогнуло от радости при этих словах. Он через несколько часов увидит Аминту, впечатление от красоты которой так глубоко запечатлелось в его сердце, и от которой он воображал, что будет отделен еще на несколько дней. Он оседлал свою лучшую лошадь и быстро преодолел расстояние, которое отделяло его от Сорренто. Через два часа после получения письма он постучал в дверь синьоры Роверо. Старый слуга снова впустил его.

«Синьорине ничто не угрожает», — сказал он Моле, как только увидел его. Нет ничего более грациозного, чем эта фамильярность старых слуг, которые, так сказать, стали от преданности частью семьи своих господ. «Мы знаем, — добавил добрый человек, беря и почтительно целуя руку Моле, — что мы обязаны всем вашему Превосходительству, который отогнал гадюк, которые иначе ужалили бы ее в сердце, и не дал Тонио времени спасти ее».

В чертах лица старика было такое выражение благодарности, что Моле был глубоко тронут.

«Синьора и синьорина ждут вас, граф, чтобы поблагодарить вас». Старик позволил слезам упасть на руку маркиза.

«Какие благородные сердца должны быть у хозяек таких слуг», — подумал Моле, ожидая.

Синьора Роверо поспешила навстречу ему, но не с холодной церемонией. Незнакомец, который способствовал спасению ее дочери, отныне был для нее другом. «Идите, идите, — сказала синьора Роверо, — она ждет вас».

Дверь открылась, и они оказались в присутствии Аминты. Белая Роза Сорренто никогда не оправдывала более отчетливо свое право на это имя.

Полулежа на диване из жемчужного бархата, Аминта была завернута в большой халат, воздушные складки которого свисали вокруг нее. Ее лицо, ставшее еще более бледным от страданий, было, так сказать, обрамлено легкими облаками газа. Можно было бы принять ее за прекрасную алебастровую статую, если бы не две красивые полосы черных и блестящих волос, которые были уложены вокруг ее очаровательного лица.

«Мое дитя, — сказала синьора Роверо, ведя Анри вперед, — маркиз де Моле доказывает, что он не нечувствителен к ценности нашей благодарности, так как он пришел так быстро, чтобы принять ее».

«Увы! Синьора, — сказал Анри матери Аминты, — истинный спаситель вашей дочери не я, а великодушный юноша, который рискнул своей собственной жизнью ради ее. Бог, однако, мой свидетель, что если бы я знал, что мог бы так спасти ее, я бы не колебался применить это средство».

Рыцарский и страстный тон, с которым были произнесены эти слова, заставил и мать, и дочь посмотреть на Анри. Последняя, однако, немедленно опустила глаза, смущенная страстным выражением его глаз.

«Месье, — сказала Аминта с волнением, — я могла бы усомниться в такой преданности от вас, к человеку, который был незнакомцем, если бы я не знала о благородстве и великодушии французского характера».

Впервые Моле услышал, как говорит Аминта. У нее был один из тех свежих и сладких голосов, столь полных мелодии и убеждения, что каждое слово, которое она произносила, имело вид ласки — один из тех восхитительных голосов, которыми наделены лишь немногие избранные натуры, которые никогда не слышатся без волнения и всегда вспоминаются с удовольствием. Если ум и воображение маркиза были возбуждены ее прелестями, его сердце подчинилось влиянию ее ангельского голоса, ибо он исходил из ее души; и Моле, слушая ее восхитительные ноты, подумал, что в этой молодой девушке есть что любить, кроме красоты.

Врач приказал пациентке отдыхать. Он боялся, что рана, нанесенная кинжалом Тонио, откроется, если она будет ходить. Поэтому рядом с ее диваном часы Моле пролетали как секунды.

Отец, образованный и достойный человек, лично руководил образованием своих двух детей. Не желая ни разлучать, ни оставлять их, ибо он любил их обоих одинаково, его заботы были поровну разделены между ними, так что Аминта, пользуясь уроками, данными ее брату, участвовала в его мужском и глубоком образовании и приобрела знания, далеко превосходящие те, что обычно получают ее пол. Семена науки упали на плодородную почву. Усердный ум развил их в размышлении и одиночестве, и этот прекрасный ребенок скрывал серьезные достоинства под хрупкой и нежной формой. Эти сокровища, скрытые скромностью, проявлялись редкими вспышками, которые вскоре исчезали, оставляя тех, кому посчастливилось их увидеть, ослепленными и пораженными.

Во время визита Молера молодая девушка обронила несколько блестящих замечаний. Он не смог сдержать выражения своего восхищения, и синьора Роверо, заметив смущение дочери, рассказала о Молере, который был ее учителем. Несмотря на эту приятную беседу, в уме Молера постоянно присутствовала одна мысль: кто этот Таддео Роверо, о котором говорил министр? Спокойствие, которым, казалось, наслаждались дамы, могло мало сочетаться с положением сообщника Монте-Леоне. Возможно, они не знали о его участи. Он решил прояснить это для себя.

— Синьора, — сказал он матери, — в Неаполе есть молодой человек по имени Таддео Роверо.

— Мой сын — брат моей дочери; один из самых приятных людей в Неаполе, которого я сожалею, что не могу вам представить. Хотя он нежно любит нас, наше уединение мало что может предложить ему. Городские празднества и развлечения часто отвлекают его от нас. Неаполь сейчас очень блистателен.

Сердце Молера забилось, когда он услышал, как бедная мать говорит о развлечениях своего сына.

— Мой брат — сама честь и мужество, — сказала Аминта, — но его легко сбить с толку. Боюсь, он слишком сильно находится под влиянием своих лучших друзей.

— Моя дочь имеет в виду его лучших друзей, — весело сказала синьора Роверо, — блестящего графа Монте-Леоне, одного из самых гордых дворян Неаполя. Таддео любит его как брата. Но моя Аминта не питает к нему симпатии.

Маркиз был рад слышать, как синьора Роверо говорит это, — и он восхищался быстрой проницательностью молодой девушки, которая таким образом, почти интуитивно, предвидела опасность, в которую Монте-Леоне вовлек Таддео.

Неприязнь Аминты к Монте-Леоне, упомянутая синьорой Роверо, бросила ей кровь в лицо. Она покраснела, увидев, что одно из ее чувств так выставлено напоказ перед незнакомцем. В непроницаемом святилище своей души она хотела сохранить только для себя свои впечатления от боли и печали, свои антипатии и привязанности. Кроме того, благодаря одному из тех озарений, эффект которого мы воспринимаем, но не причину, Аминта поняла, что Молер — последний человек в мире, перед которым следует упоминать ее сокровенные мысли. Молер понял причину ее смущения. Он снова заговорил о Таддео. Стоило завести речь об этом, как синьора Роверо не говорила ни о чем, кроме своего обожаемого сына, о его молодости, перспективах и надеждах, которые она на него возлагала. Пока она мечтала о славе и успехе для Таддео, последний был узником в тайной тюрьме.

— Я удивлена, — сказала синьора, — что мой сын так долго отсутствует, не давая знать о себе ни своей сестре, ни мне. Пятнадцать дней мы не получали известий, и я прошу вас, маркиз, по возвращении в Неаполь, повидаться с ним и сообщить ему о несчастье, постигшем Аминту. Скажите ему, чтобы он приехал сюда как можно скорее.

— Я увижусь с ним, синьора, и, если возможно, верну его вам.

Давая этот ответ, Анри пообещал приложить все усилия и использовать весь свой авторитет, чтобы вернуть сына и брата этих дам. В этот момент в салоне послышался вздох, и Молер оглянулся, удивленный и почти испуганный выражением муки. Аминта вскочила, поспешила к портику и, приподняв висевшую перед ним занавесь, воскликнула: «Это он — это он! Мама, он зовет меня! Я должна идти!»

Однако, как только ее нога коснулась пола, она издала крик боли. — Это пустяки, — сказала она немедленно. — Я думала, что достаточно сильна, но мне очень больно; не обращайте на меня внимания, а позаботьтесь о бедном Тонио. Синьора Роверо прошла в соседнюю комнату.

— Это он, — сказала Аминта Молеру с величайшим волнением. — Это мой спаситель, мой молочный брат, которого мы вызвали сюда, даже вопреки совету врача. Однако мы не хотели доверять обязанность ухаживать за ним кому-либо еще. К тому же он умер бы от отчаяния, если бы подумал, что мы забыли его.

Синьора Роверо вернулась. — Страдания бедного парня ужасны, — сказала она; — однако его лихорадка уменьшилась, бред прошел, и врач уверяет меня, что он будет жить. Благодарение за это Богу, ибо если бы он умер, Аминта и я умерли бы тоже.

День клонился к вечеру, и Молер не хотел уезжать, не увидев Тонио. Его глаза были налиты кровью, губы синие и отвисшие, щеки опухли от прижигания, которому он подвергся. Однако весь ужас от его вида исчез, когда Молер вспомнил, что он сделал. Он смотрел на него, как первые христиане на мучеников. Его глаза были еще влажными, когда он вернулся к Аминте. Она заметила его волнение и протянула ему свою прелестную руку с выражением глубокой благодарности.

— Благодарю вас, месье, — сказала она, — за ваше сострадание к Тонио. Сердце, подобное вашему, проявляет себя в слезах, и я не забуду тех, что вы пролили. Эти слова, одновременно простые и трогательные, коснулись сердца Молера. Потребовалось огромное усилие, чтобы удержать его от того, чтобы не упасть к ногам Аминты. Почтительно приложившись губами к предложенной руке, он попрощался с синьорой Роверо и отправился в Неаполь, унося с собой драгоценную сокровищницу воспоминаний, надежд, ожиданий и желаний — всего, наконец, из чего складываются первые и самые очаровательные страницы истории наших влюбленностей: прелестное предисловие к еще не прочитанной книге.

На следующий день Молер посетил герцога Пальма. — Монсеньор, — сказал он министру, — я собираюсь просить вас об одолжении, которому придаю огромное значение. О помиловании молодого Роверо, который, как говорит ваше превосходительство, был скорее неосторожен, чем виновен. Герцог рассмеялся. — Его свобода! Честное слово, маркиз, я был бы очень обязан, если бы он согласился ее принять.

— Что это значит, монсеньор? — спросил Молер.

— То, что Роверо отказывается от свободы. Король, полагая, что мягкость излечит его безумие, приказал мне отпустить новичка к его семье. Я сказал Роверо. Он ответил: «Я отказываюсь от помилования — я прошу правосудия: я невиновен или виновен; если виновен, я заслуживаю наказания; если невиновен, пусть меня оправдают. Я не покину эту тюрьму иначе как силой, как я в нее вошел». Таким образом, у меня есть заключенный, несмотря на мое желание освободить его.

— Я увижусь с ним, — сказал маркиз, — и поговорю с ним о его матери.

VI.—THE PRISONER.

Отель министра полиции в Неаполе был построен на месте и на фундаменте старого дворца герцогов Пальма, предков нынешнего герцога. Среди остатков старого дворца, которые все еще существовали, была древняя часовня, соединенная с новым зданием. Эта часовня, давно заброшенная, была превращена в тюрьму для приема лиц, тайно арестованных министром полиции, в чьи правонарушения он хотел вникнуть лично, прежде чем передать их правосудию. К такого рода лицам относился молодой Роверо. Король Фердинанд, уставший от глупых и эфемерных заговоров, которые беспокоили, не подвергая опасности его монархию, всеми силами боролся со склонностью своих министров к суровости, а герцог Пальма, чтобы угодить своему господину, подавлял различные заговоры, возникавшие повсюду. Эта снисходительная и мирная система совсем не соответствовала революционным идеям графа Монте-Леоне, и арест братьев Сальватори в сочетании с общественными слухами сделал арест графа неизбежно необходимым, вне всякого сомнения, к большому неудовольствию Фердинанда IV и его министра. Нужен был пример. Один преступник должен быть сурово наказан, чтобы устрашить всех апостолов темной крамолы. Чем выше ранг преступника, тем больше будет эффект от примера. Молодой Роверо, отказавшись от помилования, доставил герцогу Пальма новое беспокойство. Его отказ делал необходимым судебное разбирательство, иначе он был бы вынужден освободить его вопреки собственным протестам и, следовательно, подвергнуть правительство одиозности произвольной несправедливости и преступного посягательства на свободы народа. Это стало бы новой темой для декламаций недовольных. Мотивы, названные Таддео для настаивания на суде, были благовидными и достойными. Мы, однако, скоро увидим, что они не имели под собой почвы и лишь маскировали планы заключенного. Странное событие произошло в старой часовне, о которой мы упоминали и в которой был заперт Роверо.

Прежде чем мы расскажем о том, что последовало, мы должны познакомить читателя с тайными чувствами молодого Роверо. Все воздали должное соблазнительной грации, которая привлекала так много поклонников к ногам певицы. Роверо, младший из группы четырех, чувствовал гораздо больше, чем восхищение примадонной. Его душа, доселе не тронутая страстью, осознала эмоцию, о которой не знала, при виде великой артистки, чей огонь и энергичные порывы придавали столь мощное выражение ее взглядам. Роверо до сих пор думал о женщинах только в обычных условиях, украшенных той робкой скромностью и грацией, которые, казалось, призывают грубый пол к защите, — как о прелестных созданиях, которых Бог создал, чтобы повелевать, повинуясь, чтобы торжествовать слабостью. Юная и целомудренная девушка, серафические грезы двадцатилетних любовников, были вытеснены сияющей красотой, представшей перед ним случайно. Природное благородство Фелины, ее элегантные привычки, пылкое воображение, которое расширило любовь к ее искусству, сама практика ее профессии, которая непрестанно знакомила ее с произведениями великих мастеров, с королевскими особами, которых она представляла, усилили ее естественное достоинство почти театральным величием, которое так идеально гармонировало с ее особой, так полностью соответствовало ее привычкам, форме и царственной осанке, что ее можно было принять за Юнону или Семирамиду, переодетую в знатную неаполитанскую даму, а не наоборот, что было на самом деле. Сверкая этими прелестями, к которым Таддео до сих пор был нечувствителен, она предстала перед ним как волшебница и современная Цирцея, влекущая за собой восторженный народ и правящая утром в своем будуаре, сверкающем бархатом и золотом, а вечером приводящая в фанатизм три тысячи человек своим голосом и магическим талантом, — неудивительно, что она покорила его. Впечатление, произведенное на Таддео Ла Фелиной в тот вечер, когда они были в этрусском доме, было таким острым, таким новым, таким полным удивления и страсти, что молодой человек покинул комнату не столько для того, чтобы узнать, что стало с двумя друзьями, которые опередили его, сколько для того, чтобы избежать очарования, исходящего от глаз Ла Фелины. С тех пор он ее не видел.

Подобно фон Апсбергу и д'Аркуру, попав в ловушку, расставленную для него полицией Неаполя, Таддео был схвачен после короткой, но яростной борьбы. Ему казалось, что его душа вырвана из тела, когда его разлучили с Ла Фелиной. Однако он уже слышал ее в Сан-Карло. Хотя он был очарован ее талантом и удивительной красотой, иллюзия была настолько совершенной, что ему казалось, будто он видит Джульетту Дзингарелли или Донну Анну Моцарта, но не женщину, которую нужно обожать саму по себе, — одним словом, великолепную Фелину. Фантазия неаполитанца была воспламенена глазами неаполитанки. Он не любил, но был поглощен. В холодной и одинокой камере, которую он занимал несколько дней, он забыл об опасности, о своих друзьях и почти о матери и сестре. Роверо думал только о своей любви. Сосредоточив всю силу в своей преданности, он вызывал Ла Фелину и в своем воображении созерцал ее. Дикие слова, вырванные у него бредом, открывали призраку все его надежды и страхи. В своих фантазиях он перебирал все совершенства этого прекрасного существа. Ему казалось, что его идол парит вокруг тюрьмы, проливая на него свои лучи и наполняя его сердце и чувства пылом, бессилие которого он проклинал. Религиозная экзальтация, подобно энтузиазму любви, принимает в одиночестве гигантские пропорции, неведомые самому благочестивому человеку и самому преданному любовнику, живущему в мире. Долгие дни и бесконечные ночи, занятые одной идеей, фиксированной и неизменной, встающей перед нами, как призрак Банко в наших снах, и когда мы просыпаемся, являются достаточным объяснением мучеников любви, монастыря или Фиваиды.

Прошло много дней с тех пор, как герцог Пальма заключил в тюрьму молодого Роверо. Мы уже говорили об идеях, которые занимали его ум. Постоянно находясь под влиянием одной мысли, жизнь молодого узника была лишь одним сном о любви, который настолько возбуждал его воображение, что он едва мог отличить вымысел от реальности, и после беспокойного сна он спрашивал себя, адресовал ли он свои пылкие признания призраку певицы или самой Ла Фелине.

Таддео в своей камере не подвергался злобным варварствам, которыми донимали Монте-Леоне. Герцог Пальма хотел, чтобы обитатели его дворца, хотя они и были заключенными, не жаловались на свое содержание. У Таддео была кровать, а не соломенный тюфяк. Он мог читать и писать, правда, только благодаря сомнительному свету, который доходил до него через витражные окна античной часовни. Этот свет, однако, был испещрен синим плащом Святого Иосифа и пурпурной мантией Святого Иоанна. Иногда он падал на мостовую золотыми клетками, пройдя сквозь сияние Девы. Все же это был дневной свет, который составляет половину пропитания заключенного.

На четвертую ночь после ареста Роверо он скорее отдыхал, чем спал, на единственном стуле в своей камере, убаюканный ветром, который бился в окна. Лучи луны проходили через высокие окна старой часовни, и длинные пряди мха, свисавшие с них, принимали фантастические формы, раскачиваясь взад и вперед по прихоти ветра. Послышался слабый ропот. Белая тень, которая, казалось, вырвалась из стены, прошла по мраморному полу к заключенному, внимательно посмотрела на него и сказала с акцентом радости: «Это либо он, либо я ошибаюсь».

Тень двинулась дальше.

Через несколько секунд она собиралась исчезнуть, когда ее схватила нервная рука, которая удержала ее. Послышался крик. Роверо, который сначала видел ее лишь смутно, когда она приближалась к нему, и который судорожно схватил ее, теперь окончательно проснулся и, видя, что посетительница собирается исчезнуть, сильно ухватился за нее. Густое облако в этот самый момент закрыло луну, и камера погрузилась в ночную тьму.

— Это женщина! — сказал Таддео, и его сердце бешено забилось. Мягкая и нежная рука легла на его губы.

— Если вас услышат, я погибла! — сказала его посетительница дрожащим голосом.

— Кто вы? И чего вы хотите? — сказал Таддео, позволяя своему голосу пробиться сквозь нежные пальцы, которые пытались закрыть ему губы.

— Я ищу вас: чего я хочу, вы узнаете через четыре дня: кто я — это секрет, и я полагаюсь на вашу честь, что вы не попытаетесь проникнуть в него. Затем быстрым движением посетительница снова натянула вуаль на лицо.

В этот момент облака разошлись, и луна ярко засияла, освещая старую часовню и показывая Таддео высокую и гибкую фигуру той, кто держала его в плену.

Не нужно было, подобно Таддео, сохранять в памяти мельчайшие особенности Ла Фелины, чтобы можно было различить ее гибкий стан и великолепные контуры. Но его разум не мог быть убежден, и если бы рука певицы не была прижата к его губам, он бы подумал, что новый сон вызвал призрак той, о которой он никогда не переставал думать. — Поднимите вуаль, Фелина, — сказал он. Но при виде ужаса, который она проявила, он возобновил: — Не пытайтесь обмануть меня. В вашем присутствии мое сердце не могло ошибиться, ибо оно днем размышляет, а ночью мечтает только о вас. Я не знаю, какой добрый ангел направил вас сюда, сжалившись над мучениями, которые я перенес с тех пор, как покинул вас. Часа, Фелина, в вашем присутствии было достаточно, чтобы поработить мою душу навсегда. Благодаря вам я узнал, что у меня есть душа, и вами была полностью заполнена пустота в моем сердце.

— Он любит меня! — пробормотала Фелина с акцентом удивления и глубокой жалости. Однако это было произнесено таким тихим тоном, что заключенный не услышал ее.

— Послушайте меня, — сказал Роверо. — Вы сказали нам у Монте-Леоне, что любите одного из четверых.

— Правда, — сказала певица слабым голосом.

— Вы сказали, что ради него вы пожертвовали бы своей жизнью.

— Правда.

— Что, подобно невидимому провидению, вы будете следить за его жизнью и судьбой: что это будет священной целью вашей жизни.

— Я также сказала, — ответила Фелина, — что моя любовь навсегда останется неизвестной и что секрет умрет вместе со мной.

— Что ж, — сказал Роверо, — я знаю его. Этот человек, пылкую страсть которого вы угадали, к которому вы пришли как вестник надежды, перед вами, у ваших ног.

— Откуда вы знаете, что я не сделала бы то же самое для каждого из ваших друзей?

Таддео почувствовал, как раскаленное железо прошло сквозь его душу.

— Послушайте меня, — сказала она; — время дорого. Находясь под наблюдением и будучи повсюду объектом шпионажа, по мотивам, о которых вы всегда будете в неведении, я проникла сюда с помощью смелой воли и усилий, которые были поддержаны случаем. Я хотела убедиться, что вы действительно тот человек, которого я искала, и, скрываясь под этой вуалью, и еще большим сокрытием, чем ваша честь, остаться неизвестной и выполнить свою цель с вашим сотрудничеством, которое иначе должно провалиться. Я тогда не знала того, что знаю сейчас. Я не знала ваших чувств, иначе я бы сохранила свой секрет.

— Почему бояться моей любви? — сказал Роверо; — вы думаете, я продаю свою преданность? Любовь, которая колеблется, — это не любовь. Моя будет повиноваться ради удовольствия повиноваться вам. Но пусть ваши просьбы будут великими и трудными для исполнения, чтобы вы могли оценить меня по моим делам.

— У вас благородное сердце, Роверо, и я доверяю ему. Дай Бог, чтобы ваши способности не оказались ниже вашего мужества. Через четыре дня вы узнаете, чего я от вас жду.

— И вы, — сказал он голосом, подавленным от волнения, — скажете мне, кого из четверых вы любите?

— Вы тогда узнаете. Только вам я открою секрет.

— Как я могу дожить до тех пор! — сказал Роверо со вздохом.

Послышались шаги. Сменяли часовых. Становилось поздно, и пока Роверо по знаку Ла Фелины подошел к двери, чтобы прислушаться к тому, что происходит, она исчезла, как тень, за колонной. Роверо огляделся и остался один. Он осмотрел стены, пытаясь обнаружить тайный выход. Никакой щели не было видно, не было никаких признаков малейшего отверстия, и только глухой звук отвечал на удары Роверо по стене. Он опустился на стул и закрыл лицо руками, чтобы его мысли не отвлекались ни на какой внешний объект. Через несколько часов герцог Пальма сообщил ему о помиловании.

Присутствие Ла Фелины изменило все. Темные стены часовни казались более великолепными, чем стены дворцов Дориа, Кавальканте, Карафа или Пиньятелли. Он не променял бы влажные стены своей камеры на богатые мозаики Музея Бурбонико, соперника ватиканского. Мостовая была примята ногами Ла Фелины, и Роверо все еще казалось, что он видит отпечатки ее следов.

Через два дня после ночной сцены, которую мы описали, в камере сына синьоры Роверо появился незнакомец. — Простите меня, сударь, — сказал он заключенному, — что я так вторгся без представления. Мотив, однако, который привел меня сюда, не терпит отлагательств, и я уверен, что вы простите меня, когда узнаете его.

Роверо холодно поклонился, полагая, что имеет дело с каким-то новым полицейским агентом.

— Я пришел просить вас от имени двух дам, которые боготворят вас и безутешны в вашем отсутствии.

— Двух дам! — сказал Роверо с удивлением. Однако, находясь под властью страсти, он добавил: — Синьор, я люблю только одну. Он замолчал и был очень смущен признанием, которое сделал.

— По крайней мере, — сказал незнакомец, — вы любите трех; ибо в таком сердце, как ваше, семейные привязанности и более глубокая страсть существуют вместе. Дамы, о которых я говорю, синьор, — это ваша мать и сестра.

Заключенный покраснел. Его обожаемая мать, его прекрасная сестра были изгнаны из его памяти! К тому же в присутствии незнакомца это сыновнее преступление было раскрыто; деспотическая страсть сделала его таким виновным. — Синьор, — сказал он, — вы подумали правильно. Несмотря на забывчивость моего ума, к которой, уверяю вас, мое сердце не имеет никакого отношения, их имена дороги мне, и я прошу вас сказать мне, чего они ждут от меня.

— Они ждут, что вы вернетесь, — сказал незнакомец. — Услуга, которую я оказал им, сделала меня почти другом, и мой интерес к ним побудил меня прийти без их согласия, чтобы поговорить с вами от их имени.

— Синьор, — сказал Роверо, — скажите мне, с кем я имею честь говорить; не потому, что знание вашего имени усилит мою благодарность, а чтобы я знал, кому я должен ее выразить.

— Синьор, я маркиз де Молер. Случай открыл мне ваш странный отказ от свободы, за которую другие заключенные так жадно ухватились бы. Министр сообщил мне о ваших мотивах, и, хотя они достойны уважения, позвольте мне предположить, что вы не забываете о своем долге. Если бы ваша мать знала о вашем положении, ее жизнь стала бы жертвой.

Таддео забыл обо всем, когда услышал эти слова, не допускающие ни обсуждения, ни ответа.

— Синьор, — продолжал Молер, — какой принцип, какие мнения могут бороться с вашим желанием увидеть мать и спасти ее от отчаяния? Заставьте логику страсти и политической ненависти умолкнуть и внемлите только долгу. Следуйте за мной, и рядом с вашей благородной матерью вы забудете всякие сомнения, которые сейчас удерживают вас.

Роверо несколько мгновений молчал. Затем он устремил свои большие черные глаза на глаза Молера и, казалось, пытался прочесть его мысли.

— Маркиз, — сказал он, — я почти не знаю вас, но в вашем выражении лица столько искренности, что я доверяю вам и собираюсь доказать это. Поклянитесь своей честью не предавать меня, и я расскажу вам все.

— Клянусь.

— Что ж, — сказал Таддео, увлекая его как можно дальше от двери, чтобы быть уверенным, что их не подслушивают; — я принимаю предложенную мне свободу; но по причине, которую я никому не могу открыть, я должен остаться несколько дней в этой камере. Позвольте министру и всем думать, что я упорствую в этом отказе. Через два дня я изменю свои планы, и до заката на третий день я вернусь с вами в Сорренто.

Анри, удивленный, не мог не смотреть на Роверо.

— Не спрашивайте меня, синьор, ибо я не могу ответить. Я сказал вам все, что мог, и ни одно другое слово не слетит с моих уст.

— Могу ли я тогда сказать синьоре Роверо, что вы вернетесь.

— Объявите ей, что во мне вы нашли еще одного друга и что через три дня вы передадите меня в ее объятия.

Взяв руку Молера, он крепко сжал ее.

— Спасибо, синьор, — сказал Молер, — я принимаю вашу дружбу. С такими людьми, как вы, этот плод созревает быстро. Возможно, однако, вы обнаружите, что он от этого не теряет ни вкуса, ни ценности.

Молер трижды постучал в дверь камеры; появился тюремщик, и Анри ушел, бросив на прощание последний взгляд, полный привязанности, на Таддео.

Никогда время не казалось таким долгим брату Аминты, как то, что отделяло отъезд Молера от ночи, которой он так ждал. Эта ночь наконец наступила. Тюремщик принес его вечернюю трапезу. Он не хотел спать, как в первый раз, когда Ла Фелина посетила его. Он не хотел потерять ни единого мгновения ее драгоценного визита. Помня, что его предыдущие ночи были беспокойными и почти бессонными, опасаясь, что его одолеет усталость, он решил взбодрить себя. Как большинство неаполитанцев, он был очень умерен и редко пил вино; он предпочитал ту ледяную воду, приправленную соком апельсина или лайма, которую так любят люди этой страны. Сейчас, однако, ему нужно было что-то, чтобы не заснуть, и он попросил вина.

Он подошел к столу, на котором была его вечерняя трапеза, взял флягу вина Масса, одного из лучших в Неаполе; налил кубок и выпил его, и сразу почувствовал, как новые силы бегут по его венам.

Он сел на кровать и тревожно прислушивался к малейшему звуку, к тихим акцентам ночи, к тем невыразимым звукам, которые заглушаются дневным шумом и о существовании которых нам дают знать только тишина и ночь. Часы шли, и при каждом ударе часов его сердце отсчитывало время вместе с каждым ударом железного молота по бронзовому колоколу. Наконец часы пробили двенадцать. Полночь, время призраков и преступлений, настала. За несколько минут до того, как пробили часы, он заметил, что сон, которого он так боялся, постепенно делает его веки тяжелыми — и что, хотя он пытался преодолеть это чувство, его сонливость усилилась до такой степени, что он был вынужден сесть.

Я говорил в одной из моих предыдущих глав о тиранической власти, которую сон осуществляет над всеми организмами, и особенно в тех ситуациях, когда человек менее всего склонен поддаваться ему. Никогда этот абсолютный господин не осуществлял более деспотическую власть; этот безжалостный бог, казалось, клал свой железный палец на глаза заключенного и закрывал их силой. Странная тяжесть в конечностях, усиливающееся расстройство памяти и мышления, своего рода непреодолимое оцепенение быстро овладели молодым человеком. Затем началась мучительная борьба между разумом и телом — последнее уступило. Он чувствовал свое тело бессильным, свой разум тускнеющим, а свои силы уходящими. Напрасно он пытался видеть, слышать, бодрствовать, жить, бороться с врагом, который стремился сделать его бесчувственным, инертным и бессильным. Его голова упала на грудь, и он погрузился в сон.

В этот момент он услышал легкий шум, шелест шелкового платья и робкий шаг. С судорожным усилием он открыл глаза и увидел Ла Фелину в нескольких футах от своей кровати. Слезы покатились по его щекам и упали на белую руку певицы. Она коснулась лица Роверо, чтобы убедиться, что он действительно спит.

END OF PART II.

[From the Gem.]

"THE TWICKENHAM GHOST."

COME to the casement to-night,

And look out at the bright lady-moon;

Come to the casement to-night,

And I'll sing you your favorite tune!

Where the stream glides beside the old tower,

My boat shall be under the wall,—

Oh, dear one! be there in your bower,

With Byron, a lamp, and your shawl.

Oh! come where no troublesome eye

Can look on the vigil love keeps;

When there is not a cloud in the sky,

What maid, but an old maiden, sleeps?

And you know not how sweet is the tone

Of a song from a lip we have press'd,

When it breathes it "by moonlight alone,"

To the ear of the one it loves best.

Oh! daylight love's music but mars,

(As it breaks up the dance of the elves!)

The moon and the stream and the stars,

Should hear it alone with ourselves:

And who'd be content with "I may,"

If they only would think of "I might?"

Or who'd listen to music by day,

That had listened to music by night?

The Opera's over by one,

Lady Jersey's grows stupid at two;

I'll dance just one waltz, and have done,

Then be off, on the pony, for Kew!

My boat holds a cloak—a guitar,

And it waits by that dark bridge for me:

And I'll row, by the light of one star,

Love's own, to the old tower, by three!

I'll bring you that sweet canzonette,

That we practiced together last year;

And my own little miniature set

Round with emeralds—tis such a dear!

You promised you'd love me as long

As your heart felt me close to it, there;

And, dear one! for that and the song,

Won't you give me the locket of hair?

Farewell, sweet! be not in a fright,

Should your grandmamma bid you beware

Of a youth, who was murdered one night,

And whose ghost haunts the dark waters there:

For you know, ever since his decease,

Of a harmless young ghost that's allow'd

To go, by the River Police,

Serenading about in his shroud!

[From the Dublin University Magazine.]

THE MYSTIC VIAL:

OR, THE LAST DEMOISELLE DE CHARREBOURG.

I.—THE GAME OF BOWLS.

Более века назад — мы не знаем, оставила ли революция хоть след от него — стоял старый замок, окруженный древним и мрачным лесом, к которому вела бесконечная прямая аллея из хмурых деревьев, где-то примерно в пятнадцати лье от Парижа, видимый с большой дороги на Руан.

Когда-то вокруг него были собраны все удобства в княжеском масштабе; обширные виноградники, целый лес фруктовых деревьев, рыбные пруды, мельницы — все это еще оставалось, и огромный парк, изобилующий укрытиями для всякого рода дичи, простирался почти так далеко, как мог видеть глаз.

Но вся эта дворцовая резиденция находилась теперь в состоянии упадка и меланхолического запустения. Полуразрушенная и полузаселенная деревня, феодальная зависимость сеньориального владения, казалось, погрузилась вместе с состоянием своего гордого покровителя. Крутые крыши замка де Шарребур и его фланкирующие башни с высокими коническими верхушками печально виднелись на солнце среди богатой листвы, заполнявшей синюю дымную даль, и, казалось, взирали с угрюмой меланхолией на деревню Шарребур, которая разрушалась под ними.

Виконт де Шарребур, последний из длинного рода древних сеньоров, был еще жив, и хотя не под родовым кровом своего замка, но в пределах видимости его прогрессирующего разрушения и, что было еще труднее вынести, его осквернения; ибо его кредиторы использовали его как склад для продуктов поместья, которые он таким образом видел собранными и в конечном итоге вывозимыми чужаками, не имея возможности даже попробовать стакан его вина или задержать хоть зерно его пшеницы самому. И по правде говоря, он часто нуждался в пинте одного и мере-другой другого.

Давайте теперь сами рассмотрим его обстоятельства немного точнее. Виконту было сейчас около семидесяти, он наслаждался сносным здоровьем и пенсией в девятьсот франков (£36) в год, выплачиваемой Короной. Его кредиторы позволяли ему занимать, кроме того, странное маленькое жилище, немногим лучше хижины, которое стояло прямо под лесистым холмиком в огромном диком парке. К нему прилагались два или три крошечных загона, едва превышающих английский акр в общей сложности. Часть его, перед дверью, скудный кусочек, признаемся, была засажена маленьким партером цветов, а позади жилища была маленькая площадка для игры в шары, окруженная вишневыми деревьями. Остальное возделывалось главным образом для нужд семьи. В дополнение к этим уступкам кредиторы разрешали ему стрелять кроликов и ловить окуней для нужд своего хозяйства, а это хозяйство состояло из трех человек — самого виконта, его дочери Люсиль (едва семнадцати лет от роду) и дамы Маргариты, в лучшие времена ее няни, а теперь кухарки, горничной и всего остального.

Сравните со всем этим то, чем он был когда-то: богатым лордом Шарребура, мужем богатой и знатной жены, одной из самых блистательных среди спутниц блистательного двора. Он женился довольно поздно, и поскольку его неудачи последовали за этим событием по времени, он имел обыкновение приписывать свои несчастья расточительности своей дорогой и святой супруги, «которая никогда не могла устоять перед игрой и драгоценностями». Достойный виконт предпочитал забывать, сколько своего состояния он сам влил в подолы любовниц и растратил среди гарпий игорного стола. Результат, однако, был неоспорим, какими бы путями к нему ни пришли: виконт был абсолютно разорен.

Не был он очень удачлив и в своей семье. Двое сыновей, которые вместе с Люсиль были плодом его брака, оба пали: один на дуэли, другой в безумном приключении в Неаполе.

И таким образом, конечно, закончилась всякая надежда увидеть свое состояние хотя бы умеренно восстановленным.

Мы должны теперь перейти к одинокому жилищу, которое служит дворцом всему, что осталось от семьи Шарребур. Сейчас около пяти часов пополудни летнего дня. Дама Маргарита уже готовит ужин на кухне. Виконт ушел в крольчатник стрелять кроликов для завтрашнего обеда. Двое деревенских парней, которым доставляет удовольствие услужить бедной старой Маргарите — конечно, никто из них не думает о Люсиль, — только что прибыли к кухонной двери. Габриэль принес свежей родниковой воды, которую из любви к старой кухарке он регулярно носит в коттедж каждое утро и вечер. Жак принес шелковицу для «семьи» по той же причине. Старуха объявила шелковицу Жака восхитительной; и с улыбкой похлопала Габриэля по гладкой коричневой щеке, назвав его своим хорошеньким маленьким водоносом. Они слоняются там так долго, как могут; ни один не любит другого; каждый прекрасно понимает, что делает его соперник; ни один не хочет уходить, пока остается другой.

Жак, по правде говоря, не очень хорош собой, желтолицый, плосколицый, с прямыми черными волосами, маленькими, черными, хитрыми глазами и широким ртом; у него широкая квадратная фигура и нахальная походка. Габриэль — стройный парень, с коричневыми кудрями на плечах, румяным коричневым лицом и в целом симпатичный. Эти два соперника, сказали бы вы, были очень неравными противниками.

Бедный Габриэль! Он сделал узлы на коленях лососевого и синего цвета, цвета ливреи Шарребуров. Именно немым красноречием таких черт преданности смиренно взывает его страсть. Он хочет принадлежать ей. Когда он впервые появляется перед ней в этих красноречивых лентах, виновные колени, которые их носят, дрожат под ним. Он думает, что теперь она действительно должна понять его — что тайна наконец раскроется. Но, увы! Она и весь глупый мир вокруг не видят в них ничего, кроме каких-то обтрепанных лент. Он мог бы так же хорошо носить пряжки — нет, лучше; ибо он подозревает, что проклятый Жак понимает их. Но в этом, действительно, он несправедлив к нему; тайна лент понятна только ему самому.

Он и Жак обошли угол причудливого маленького коттеджа; они пересекали площадку для игры в шары.

— И вот, — вздохнул бедный Габриэль, — я не увижу ее сегодня.

— Эй! Габриэль! Жак! Добрая Маргарита закончила с вами? — тогда сыграйте партию в шары вместе, чтобы развлечь меня.

Серебристый голос, произнесший эти слова, исходил из коралловых губ Люсиль. Через открытое окно, окруженное гирляндами винограда в прозрачной тени, она выглядывала, как портрет Флоры в обрамлении листвы. Может ли быть что-нибудь красивее?

Сердце Габриэля билось так быстро, что он едва мог выговорить почтительный ответ; он едва видел шары. Красивое лицо среди виноградных листьев казалось повсюду.

Стоило бы посмотреть на эту игру в шары. В этой сцене было что-то одновременно комичное и меланхоличное. Жак был хладнокровен, но очень неуклюж. Габриэль — лучший игрок, но совершенно сбитый с толку, взволнованный, дрожащий. В то время как маленькая дочь знати в юбке из грубой шерсти, опершись руками на подоконник, смотрела на бойцов с таким видом непринужденного и огромного превосходства, какой могла бы носить королева красоты на галерее турнирного поля, наблюдая за подвигами скромных йоменов и лучников-вилланов. Иногда наклоняясь вперед с серьезным и высокомерным интересом; иногда снова показывая свои зубы, как маленькие жемчужные коронки, в звонком смехе, в самой своей необузданности столь же высокомерном, как и ее серьезность. Дух дворянства, вместе с его кровью, несомненно, был под этим тонким лифом из грубой шерсти. Мало подозревала эта повелевающая маленькая девица, что двуногие, которые развлекали ее своими ошибками, играли из любви к ней. Такая дерзость, конечно, не могла быть даже предметом размышлений.

— Ну, Габриэль выиграл, и я рада этому, ибо думаю, что он лучший парень из двоих, — сказала она с самым милым догматизмом, какой только можно вообразить. — Что нам дать тебе, Габриэль, теперь, когда ты выиграл игру? Дай-ка подумать.

— Ничего, мадемуазель — ничего, умоляю, — пролепетал бедный Габриэль, дрожа в восхитительной панике.

— Ну, но ты разгорячен и устал, к тому же выиграл игру. Маргарита даст тебе немного груш и кусок хлеба.

— Я ничего не желаю, мадемуазель, — сказал бедный Габриэль с меланхолическим приливом мужества, — кроме как умереть на вашей службе.

— Ты так говоришь? — ответила она с одной из тех провокационно непринужденных улыбок добродушия, которые ваши истинные любовники находят куда более убийственными, чем самый жестокий хмурый взгляд; — это речь доброго деревенского жителя Шарребура. Ну что ж, тогда ты получишь их в другой раз.

— Но, как ваше превосходительство так любезно заметила, я выиграл игру, — сказал Габриэль, ободренный звуком собственного голоса, — и чтобы сказать, что я должен получить что-то в качестве — в качестве знака победы, я бы попросил, если мадемуазель позволит, для моей бедной старой тетушки дома, которая так любит эти цветы, всего лишь одну из белых роз, которые у мадемуазель в руке; это доставит ей такое удовольствие.

— Бедная старушка! Конечно, ты можешь сорвать несколько свежих с куста; но скажи Маргарите, иначе она будет сердиться.

— Но, мадемуазель, простите меня, у меня нет времени: одной достаточно, и я думаю, что на дереве нет таких прекрасных, как эта; к тому же я знаю, что ей она понравилась бы больше оттого, что побывала в руке мадемуазель.

— Тогда пусть она получит ее во что бы то ни стало, — сказала Люсиль; и, сказав это, она вложила цветок в дрожащие пальцы Габриэля. Если бы он поддался своему порыву, он принял бы его на коленях. Он был опьянен обожанием и гордостью; он чувствовал, как будто в этот момент он был султаном вселенной, но ее рабом.

Бессознательная виновница всего этого смятения тем временем отошла от окна. Соперники остались с глазу на глаз на сцене своего недавнего состязания. Жак стоял, держа руку на груди, глядя на Габриэля с угрюмой усмешкой. Он держал драгоценную розу в руке и все еще смотрел на пустое окно.

— И значит, твоя тетушка любит белую розу больше, чем кусок хлеба? — воскликнул Жак. — Небо! Какая ложь — ха-ха-ха!

— Ну, я выиграл игру и выиграл розу, — спокойно сказал Габриэль. — Неудивительно, что ты немного расстроен.

— Расстроен? — ба! Я думал, она предложит тебе немного денег, — парировал Жак; — и если бы она предложила, я рискну сказать, что мы бы очень мало услышали об этой милой старой тетушке с пристрастием к белым розам.

— Я не корыстен, Жак, — парировал его соперник; — и я не хотел доставлять мадемуазель никаких хлопот.

— Как она смеялась над тобой, Габриэль, над твоей неуклюжестью и твоими нелепыми гримасами; но ведь ты действительно делаешь — ха-ха-ха! — такие очень комичные лица, пока шары катятся, я не мог ее винить.

— Она смеялась больше над тобой, чем надо мной, — парировал Габриэль, явно задетый. — Ты говоришь о неуклюжести и гримасах — клянусь честью, милое представление.

— Тьфу, человек, ты, должно быть, был глух. Ты так забавлял ее своими корчами, и подмигиваниями, и ухмылками, и высовыванием языка то в одну щеку, то в другую, в зависимости от того, в какую сторону катился шар, что она смеялась до слез; и после всего этого, подумать только, она хотела кормить тебя, как свинью, гнилыми грушами; а потом — ха-ха-ха! — эти манеры, это повеление, это величие. Ах, ла! Этого было достаточно, чтобы рассмешить корову.

— Ты злишься и ревнуешь; но не смей говорить неуважительно о мадемуазель в моем присутствии, мерзавец, — яростно сказал Габриэль.

— Не называй меня мерзавцем, — крикнул Жак, наконец давая волю неконтролируемому взрыву ярости и ревности. — Я буду говорить то, что думаю, и называть вещи своими именами. Ты осел, говорю тебе — осел; а что касается ее, то она нахальная, дерзкая маленькая девчонка, и ты, и она, и твоя драгоценная белая роза можете вместе отправиться к черту.

И, сказав это, он нанес удар шляпой по драгоценной реликвии. Быстрое движение Габриэля, однако, предотвратило невыразимое святотатство. В одно мгновение Жак испугался собственной дерзости; ибо он давно знал, что в некоторых вопросах с Габриэлем шутки плохи, и тот более чем компенсировал разницу в силе своим духом. Схватив кусок дров в одну руку, а другой держа священный цветок за спиной, Габриэль бросился на негодяя Жака, который, сделав отвратительную гримасу и жест насмешки, не пожелал дожидаться нападения, а перепрыгнул через низкий забор и побежал, как трусливый язычник перед крестоносцем древности. Палка со свистом пролетела мимо его уха. Габриэль, было ясно, настроен серьезно; так что погоня устремилась вниз по лесистому склону к ручью; Жак изо всех сил старался убежать, а Габриэль швырял ему вслед камни, комья земли и проклятия. Когда, однако, он достиг ручья, стало ясно, что беглец оторвался от него. Преследуя его отступление криками вызова, он здесь остановился, разгоряченный, пыльный и запыхавшийся, воспламененный святой яростью и рыцарской любовью, как паладин после победы.

Жак тем временем продолжал отступать, замедлив шаг и время от времени оглядываясь назад.

«Чтоб его черт побрал! — молился он. — Я переломаю его птичьи ловушки, разнесу в щепки его сети и попрошу своего двоюродного брата, кузнеца, чтобы он отколотил его до полусмерти».

Но Габриэль был счастлив: он сидел под кустом, убаюканный журчанием ручья, наедине со своими видениями и своей розой.

Благородная девица тем временем взяла свою маленькую корзинку, намереваясь пойти в лес и собрать немного лесной земляники, которую любил старый виконт; и, поскольку она никогда не выходила на прогулку, не попрощавшись со своей дорогой старой Маргаритой —

«Прощай, моя добрая маленькая мама», — сказала она, подбежав к этой худой даме с лицом цвета красного дерева и сердечно поцеловав ее в обе щеки. — «Я иду собирать землянику».

«Ах, моя дорогая милашка, хотела бы я снова увидеть те времена, когда лакеи в ливреях Шарребуров цвета лосося с синим, сплошь расшитые серебряным галуном, маршировали за мадемуазель всякий раз, когда она входила в парк. Parbleu, вот это было величие!»

«Eh bien, нянюшка, — решительно и серьезно сказала юная леди, — у нас все это еще будет».

«Надеюсь, моя маленькая крошка, — почему бы и нет?» — ответила она с унылым пожатием плеч, готовясь насадить на вертел одного из бесконечных кроликов.

«Да, почему бы и нет? — повторила девица безмятежно. — Вы говорите мне, нянюшка, что я красива, и я думаю, что это так».

«Красива — конечно, ты красива, моя маленькая принцесса, — ответила она, отвернувшись от кролика и улыбаясь хорошенькой собеседнице так, что обнажились все пять ее тонких клыков. — Говорили, что твоя мать была первой красавицей при дворе; но, ma foi, она никогда не была похожа на тебя».

«Ну, тогда, если это правда, какой-нибудь великий человек непременно влюбится в меня, знаешь ли, и я выйду замуж только за того, кто будет богаче, чем когда-либо был мой отец, виконт, — полагайся на это, добрая Маргарита».

«Хорошо, моя маленькая крошка, помни об этом и не позволяй никому украсть твое сердце, если не будешь знать, что он того достоин».

При этих словах Люсиль покраснела — и каким ярким киноварным цветом! — на мгновение отвела глаза, а затем посмотрела прямо в лицо своей старой няне.

«Почему вы так говорите, Маргарита?»

«Потому что я это чувствую, мое милое дитя», — ответила она.

«Нет, нет, нет, нет, — воскликнула Люсиль, все еще с пылающим лицом, глядя своими прекрасными глазами прямо в тусклые очи старухи, — у вас была какая-то причина так сказать — вы знаете, что была!»

«Честное слово, нет, — возразила старуха, в свою очередь удивленная, — нет, дорогая моя; но что случилось — почему ты так краснеешь?»

«Ну, я вернусь примерно через час», — рассеянно сказала Люсиль, не обращая внимания на вопрос; а затем с веселым видом она выпорхнула за дверь, напевая, и так же весело зашагала вниз по заросшему склону к опушке леса.

II.—THE GENTLEMAN IN BLUE AND SILVER.

Едва Люсиль оказалась среди мшистых корней деревьев, как ее лесная работа началась, и ароматные алые ягоды стали наполнять ее корзинку. Ее маленькая головка была занята всевозможными чудесными проектами; но эта фантасмагория не была мрачной; напротив, она была великолепной и приятной, ибо прозрачная зеленая тень ветвей и мелодичное пение птиц окрашивали ее мечты своим влиянием.

Посреди этих воздушных грез ее прервала вполне осязаемая и отнюдь не непривлекательная реальность. Джентльмен изящного телосложения и вида, одетый в костюм небесно-голубого цвета с серебром, с охотничьим ружьем в руке, в сопровождении босоногого крестьянина, несшего грубый посох и набитую дичью сумку, внезапно появился из-за зарослей кустарника неподалеку. Было ясно, что он и Люсиль знакомы, ибо он мгновенно остановился, жестом велев своему спутнику продолжать путь, и, приподняв свою треугольную шляпу, поклонился так, как умели кланяться только в прошлом веке, — с поклоном, который был одновременно выражением рыцарства и непринужденности. Его черты были необычайно красивы, но почти слишком нежны для мужчины, бледны, с некоторым оттенком меланхолии в их благородной одухотворенности.

«Вы здесь, месье Дюбуа!» — воскликнула Люсиль тоном, который слегка дрогнул, и с румянцем, сделавшим ее вдвойне прекрасной. — «Какая странная случайность привела вас в это место?»

«Моя добрая звезда — мой гений — мой добрый ангел, который таким образом дарует мне честь созерцать мадемуазель де Шарребур — честь, дороже которой у судьбы для меня нет — нет, ни одной, столь ценимой».

«Это всего лишь фразы, сударь».

«Да; фразы, которые объясняют мое сердце. Умоляю вас, подвергните их испытанию».

«Ну что ж, — серьезно сказала она, — посмотрим. Встаньте на колени и собирайте землянику, которая растет на этом берегу; она предназначена для виконта де Шарребура».

«Я слишком благодарен, чтобы быть занятым».

«Вы гораздо старше меня, месье».

«Несомненно».

«И повидали мир больше, чем я».

«Правда, мадемуазель», — и он не смог удержаться от улыбки.

«Ну, тогда вам не следовало пытаться встречать меня в парке так часто, как вы это делали — или вообще пытаться — вы прекрасно знаете, что не должны были».

«Но, мадемуазель, какой вред может обнаружить самый злобный из человеческих критиков——»

«О, но послушайте меня. Я начинаю бояться, что была неправа, разговаривая с вами так, как делала; и если так, то вам не следовало появляться передо мной таким образом. Я размышляла об этом с тех пор. На самом деле, я не знаю, кто вы, месье Дюбуа. Шарребуры не привыкли водить компанию с кем попало; и вы вполне можете оказаться простолюдином, насколько я могу судить».

Месье Дюбуа снова улыбнулся.

«Я вижу, вы смеетесь, потому что мы бедны», — сказала она с пылающим лицом и сверкающим взглядом.

«Мадемуазель меня неправильно поняла. Я неспособен на это. Нет такой точки, с которой насмешка могла бы приблизиться к семье Шарребур».

«Это правда, сударь», — высокомерно сказала она и добавила: — «И по этой причине мне нет нужды спрашивать, чему люди улыбаются. Но мне кажется очевидным, что я поступила очень дурно, беседуя наедине с джентльменом, о котором не знаю ничего, кроме его имени. Вы сами должны так думать, хотя и не скажете этого; и поскольку вы заявляете о своей готовности услужить мне, мне остается лишь попросить, чтобы все эти глупые разговоры были нами совершенно забыты. А теперь petit pannier наполнен, и мне пора возвращаться. Добрый вечер, месье Дюбуа — прощайте».

«Это едва ли доброе прощание, учитывая, что мы были добрыми друзьями, мадемуазель де Шарребур, так долго».

«Добрыми друзьями — да — долгое время; но вы знаете, — продолжала она, печально и мудро покачивая своей хорошенькой головкой, — я не должна позволять джентльменам, которых случайно встречаю здесь, быть моими друзьями — разве не так? Это пришло мне в голову только недавно, месье Дюбуа; и я уверена, что вы считали меня очень странной. Но у меня нет никого, кто мог бы мне посоветовать; у меня нет матери — она умерла; а виконт редко говорит со мной; и поэтому я боюсь, что часто совершаю странные поступки, не желая того; и — и я рассказала вам все это, потому что мне было бы жаль, если бы вы плохо обо мне думали, месье Дюбуа».

Она на мгновение опустила глаза в землю с выражением одновременно очень серьезным и сожалеющим.

«Значит, я осужден впредь быть чужим для дорогой мадемуазель де Шарребур?»

«Я сказала вам все свои мысли, месье Дюбуа», — ответила она тоном, меланхолия которого делала его почти таким же нежным, как и его собственный. Но, возможно, какая-то мысль промелькнула в ее уме, задев ее гордость; ибо, внезапно спохватившись, она добавила тоном, возможно, немного более резким и высокомерным, чем обычно —

«И поэтому, месье Дюбуа, раз и навсегда, добрый вечер. Вам нужно поторопиться, чтобы догнать своего крестьянского слугу; а что касается меня, то я должна бежать домой — адью».

Дюбуа нерешительно последовал за ней на шаг или два, но остановился. Легкий румянец волнения — возможно, досады — промелькнул на его обычно бледной щеке. Однако он угас, и внезапный, более нежный характер озарил его взгляд, когда он смотрел на ее удаляющуюся фигуру и провожал ее исчезновение глубоким вздохом.

Но месье Дюбуа еще не закончил с сюрпризами.

«Эй! сударь — слово с вами», — прокричал властный голос, ставший еще более резким из-за характерной старческой хрипоты.

Дюбуа обернулся и увидел фигуру, которая повергла его в немалое изумление, приближаясь к нему яростными шагами. Мы постараемся ее описать.

Это был очень высокий старик, худощавый и прямой, с белоснежными усами, бородой и бровями, пребывавшими всклокоченном и запущенном состоянии. На нем был старый сюртук из темно-серого сукна, стянутый на талии поясом из невыделанной кожи, а гетры из того же материала доходили до самых колен. Из его левой руки свисали три кролика, связанные за лапы, а в правой он сжимал приклад своего антикварного охотничьего ружья, которое покоилось на его плече. Это последнее снаряжение, вместе с высокой шапкой из кроличьих шкурок, венчавшей его голову, придавало ему поразительное сходство со старыми гравюрами Робинзона Крузо; и, как будто tout ensemble не был достаточно гротескным и без такого дополнения, необычайно высокая гончая, по-видимому, такая же старая и немощная, такая же худощавая и седая, как ее хозяин, сильно стесненная быстротой его шага, ковыляла позади него. Веревка длиной едва в два ярда, привязанная к поясу хозяина, была прикреплена к старому ошейнику, когда-то покрытому серебром, который охватывал его шею и на котором при внимательном рассмотрении можно было еще разобрать герб Шарребуров.

Между одряхлевшей гончей и ее хозяином существовало некое комичное сочувствие. В то время как старик противостоял незнакомцу, прямой, как Дон Кихот, и глядя на него с безмолвной яростью, словно его глазные яблоки готовы были выскочить из орбит, дряхлая собака подняла свои налитые кровью, испуганные глаза на тот же самый объект и, обнажив обломки своих немногих оставшихся клыков, приблизилась к нему с долгим, низким рычанием, похожим на отдаленный гром. Человек и его собака прекрасно понимали друг друга. Однако, осознавая, что в этой явной гармонии чувств может быть какая-то доля насмешки, он одарил животное проклятием и пинком, отчего оно с визгом отскочило за его спину.

«Похоже, сударь, что вы завели знакомство с мадемуазель де Шарребур?» — потребовал он тоном, едва ли менее диссонирующим, чем у его собачьего спутника.

«Сударь, я не намерен советоваться с вами по этому поводу».

Робинзон Крузо перехватил ружье, как будто собирался «пальнуть» в нарушителя своего уединения.

«Я требую ваше имя, сударь».

«А я не намерен его называть».

«Но назовете, сударь, клянусь ——».

«Очевидно, вы лучше понимаете, как ловить кроликов и выделывать их шкурки, чем как беседовать с джентльменами», — сказал незнакомец, с высокомерной улыбкой отворачиваясь.

«Стойте, сударь, — властно крикнул старый джентльмен, — или я натравлю на вас свою собаку».

«Если вы это сделаете, я ее застрелю».

«Вы оскорбили меня, сударь. Вы носите couteau de chasse — и я тоже. Судьба обрекает виконта де Шарребура на бедствия, но не на оскорбления. Обнажите шпагу».

«Виконт де Шарребур!» — эхом отозвался Дюбуа в изумлении.

«Да, сударь — виконт де Шарребур, который не проглотит обиду только потому, что ему довелось лишиться своих доходов».

Кто бы мог подумать, что какой-либо процесс мог превратить веселого и великолепного придворного, о чьем блестящем расточительстве Дюбуа слышал так много преданий, в этого гротескного старого дикаря.

«Есть некоторые дома, и прежде всего среди них дом Шарребур, — сказал молодой человек с заметным почтением, приподнимая шляпу, — которые никакая потеря доходов не может унизить и которые, будучи связаны с ранней славой Франции, обретают лишь более глубокое право на наше уважение, когда их летописи и происхождение освящены благородством страдания».

Навуходоносор улыбнулся.

«Я умоляю месье виконта простить то, что произошло в полном неведении о его присутствии».

Виконт поклонился и продолжил, серьезно, но более спокойно —

«Тогда я должен вернуться к своему вопросу и спросить ваше имя».

«Меня зовут Дюбуа, сударь».

«Дюбуа! хм! Не припомню, месье Дюбуа, чтобы я когда-либо имел честь быть знакомым с вашей семьей».

«Возможно, нет, сударь».

«Тем не менее, месье Дюбуа, вы, по-видимому, джентльмен, и я спрашиваю вас, как отец благородной молодой леди, которая только что покинула вас, установили ли вы с ней какое-либо понимание, которое я не должен одобрять — короче говоря, какое-либо понимание вообще?»

«Никакого, честью джентльмена. Я представился мадемуазель де Шарребур, но она пожелала, чтобы наше знакомство прекратилось, и ее решение по этому вопросу, конечно, окончательно. Словом джентльмена, вы получили всю правду, откровенно изложенную».

«Что ж, месье Дюбуа, я верю вам, — сказал виконт после нескольких секунд пристального взгляда; — и я должен добавить просьбу, которая заключается в следующем: чтобы, если только не через меня, знакомство не пытались возобновить. Прощайте, сударь. Пойдем, Жонкиль!» — добавил он, подтолкнув ногой уродливую старую тварь, которая улеглась на землю. И так, с взаимным поклоном, чопорным и глубоким, месье Дюбуа и виконт де Шарребур отправились каждый своей дорогой.

Когда старый виконт вошел в свой замок, он бросил трех кроликов на стол перед Маргаритой, повесил свое ружье на стену, не почистив его, отпустил свою хромую собаку и прошел мимо Люсиль, которая была в коридоре, с каменным лицом и в полном молчании. Это, однако, было его привычкой, и он проследовал своим грозным путем в свою маленькую приемную, где, сидя на своем неуклюжем троне из сосновых досок с высокой спинкой, в своей тиаре из кроличьей шкуры на голове, он заметил письмо с огромной печатью, адресованное ему и лежащее на его простом столе.

«Ха! хм. От месье Ле Прюна. Остентирование генерального откупщика! вульгарность буржуа, даже в письме!»

Оставшись один, виконт изобразил усмешку спокойного превосходства; но его рука дрожала, когда он взял пакет и сломал печать. Содержание его было явно удовлетворительным: старик приподнял брови, читая, дважды или трижды принюхался, а затем уступил улыбке нескрываемого самодовольства.

«Значит, ему доставит невыразимое удовольствие, не так ли, посоветоваться с моими желаниями. Если он станет покупателем поместья Шарребур, он умоляет — да, именно это слово — чтобы я не сделал ему несправедливости, предположив, что он способен побеспокоить меня во владении моей нынешней резиденцией». Виконт измерил расстояние между кафельным полом и потолком горьким взглядом и сказал: «Итак, наш буржуа-джентльмен позволит виконту де Шарребур — ха-ха — жить в этой вонючей лачуге те немногие годы, что ему остались; но, par bleu, это дело фортуны, а не его. Я не должен винить этого бедного буржуа — он делает только то, о чем я его просил. Он также позволит мне любые 'привилегии', которыми я до сих пор пользовался — убивать плотву в старом рву и кроликов в заповеднике; едва ли стоит пороха и дроби, которые я на них трачу. Eh, bien! в конце концов, чего еще я просил? Он также очень желает отметить, всеми доступными ему способами, глубокое уважение, которое он питает к виконту де Шарребур. Как эти ребята гримасничают и карикатурничают, когда пытаются сделать комплимент! но он не может с этим поделать, и он старается быть вежливым. И смотрите, вот постскриптум, который я забыл прочитать».

Он поправил очки. В нем было написано следующее:—

«P.S. — Я надеюсь, виконт де Шарребур окажет мне честь позволить нанести ему визит, чтобы лично выразить мое почтение и уважение; и что он также позволит мне представить мою маленькую племянницу мадемуазель де Шарребур, поскольку они почти одного возраста и, более того, скорее всего, станут соседями».

«Да, — сказал он, продолжая ход самопоздравлений, навеянный этим постскриптумом; — это был coup дипломатии, достойный самого Ришелье, послать Люсиль лично с моим письмом. Девушка обладает красотой; ее магия извлекла все эти цветы и фигуры из-под пера этого сухого старого интригана. Да, кто знает, может быть, ее ждет удача; если бы король увидел ее——»

Но тут он запнулся и, слегка покачав головой, пробормотал: «Apage sathanas!»

III.—THE FERMIER-GENERAL.

Виконт ужинал в торжественном молчании, которое Люсиль не осмелилась прервать, так что трапеза была далеко не веселой. Вскоре после ее окончания, однако, старик объявил в нескольких кратких фразах ту часть письма, которую он только что получил, которая касалась ее.

«Позаботьтесь вы и Маргарита о приготовлениях; пусть все будет, по крайней мере, опрятно. Он знает, как и весь мир, что я ужасно беден; и мы не можем сделать это место менее нищенским, чем оно есть; но мы должны извлечь из него лучшее. Что можно сделать с пенсией в восемьсот франков — ба!»

Последняя часть этой речи была пробормотана в горькой рассеянности.

«Пенсия слишком мала, сударь».

Он посмотрел на нее с чем-то вроде усмешки.

«Она слишком мала, сударь, и должна быть увеличена».

«Кто это говорит?»

«Маргарита часто говорила об этом, сударь, и я верю в это. Если вы подадите прошение королю, он даст вам что-то достойное вашего ранга».

«Вы, поистине, пара мудрецов. Потребовались усилия могущественных друзей, пока они у меня еще были, чтобы получить эту подачку; если я сейчас начну действовать в этом вопросе, это скорее приведет к ее сокращению, чем к увеличению».

«Да, но король восхищается красотой, а я красива, — сказала она с румянцем, который был одновременно самым хорошеньким, самым смелым и все же самым чистым, что можно себе представить; — и я сама представлю ваше прошение».

Отец посмотрел на нее на мгновение с взглядом вопрошающего удивления, который сменился слабой, рассеянной улыбкой; но он резко встал со своего места, как бы поежившись, и, пробормотав свое любимое заклинание: «Apage sathanas!», заходил взволнованным шагом по комнате. Его лицо было раскрасневшимся, и в его выражении было что-то такое, что запрещало ей рисковать еще хоть словом.

Прошло почти полчаса, прежде чем виконт внезапно воскликнул, как будто не прошло ни секунды —

«Ну, Люсиль, это не совсем невозможно; но тебе не нужно упоминать об этом Маргарите».

Затем он сделал ей знак оставить его, намереваясь, по своему обыкновению, найти занятие для своих одиноких часов в ресурсах своей библиотеки. Эта библиотека содержалась в старом сундуке; состояла из пары десятков потрепанных томов всех размеров и была, по правде говоря, странной смесью. Она включала, среди прочих томов, латинскую Библию и миссал, в тесном соседстве с двумя или тремя другими томами того веселого рода, которые даже виконт де Шарребур покраснел бы и задрожал, увидев в руках своего ребенка. Она напоминала таким образом неоднородную обстановку его собственного ума, с нелепым ингредиентом привнесенной религии; но, в целом, непредставимая и нечистая. Он взял зачитанную Вульгату, в которой в последние годы много читал, но почему-то она не заинтересовала его в тот момент. Он отбросил ее обратно и позволил своей фантазии разгуляться среди планов более захватывающих и, увы! менее безгрешных. Слова его дочери затронули злую струну в его сердце — она невольно выпустила на волю дьявола, который таился внутри него; и этот ангел-хранитель из преисподней, по правде говоря, вытворял очень уродливые проделки с его честолюбивым воображением.

Люсиль позвала старую Маргариту в свою спальню и там сделала поразительное признание о предстоящем визите; но старуха, хотя сама была очень суетлива вследствие этого, не заметила никакого соответствующего волнения у своей юной госпожи; напротив, она была печальна и рассеянна.

«Помнишь ли ты, — сказала Люсиль после долгой паузы, — историю о прекрасной девице из Эльзаса, которую ты рассказывала мне давным-давно? Как верен был ее возлюбленный и как храбро он пробивался сквозь все опасности колдовства и войны, чтобы найти ее снова и жениться на ней, хотя он был благородным рыцарем, а она, как он полагал, лишь дочерью крестьянина. Маргарита, это красивая история. Интересно, так же ли верны сердцем джентльмены сейчас?»

«Да, дорогая моя, почему бы и нет? любовь — это всегда любовь; точно такая же, как была в старину, она есть и сейчас, и будет, пока вертится мир».

И на этом утешительном заверении их беседа закончилась.

На самый следующий день состоялся визит месье Ле Прюна и его племянницы. Генеральный откупщик был стар и уродлив, этого нельзя отрицать; у него, кроме того, был проницательный, цепкий взгляд, а в линиях его рта были определенные безошибочные признаки привычки повелевать. Когда его лицо было в покое, действительно, его характер был в целом отталкивающим. Но в покое оно бывало редко, ибо он улыбался и гримасничал с удивительным усердием.

Его племянницей была хорошенькая маленькая светловолосая девушка шестнадцати лет, с чем-то печальным и даже funeste в ее облике. Хрупкая робость маленькой блондинки хорошо контрастировала с огнем и энергией, которые оживляли красивые черты ее новой знакомой. Жюли Сен-Пьер, ибо таково было ее имя, казалось, была так же не осведомлена о скудном туалете Люсиль, как и она сама, и две девушки стали, в течение часовой прогулки среди зарослей и кустов парка, такими близкими, как если бы они провели все свои дни вместе. Месье Ле Прюн, тем временем, любезно беседовал с виконтом, которому, казалось, доставляло удовольствие относиться с почтением, которое втайне льстило как его гордости, так и его тщеславию. Он сообщил ему, более того, что контракт на покупку поместья Шарребур уже завершен, и тешил себя проектированием определенных изменений в скромной резиденции виконта, которые, безусловно, сделали бы ее гораздо более внушительным произведением архитектуры, чем она когда-либо была. Все его планы, однако, сопровождались столькими уступками превосходному вкусу виконта, и столькими просьбами о «разрешении», и столькими деликатными признаниями собственности, которую обе стороны знали как воображаемую, что посетитель представал скорее в позе того, кто просит, чем того, кто оказывает услугу. Добавьте ко всему этому, что генеральный откупщик имел хороший вкус оставить свой экипаж у ворот парка и прошагал пешком рядом со своей маленькой племянницей, которая, по-деревенски, ехала на осле, чтобы нанести свой визит. Неудивительно, что когда Крез и его маленькая племянница отбыли, они оставили в уме старого виконта впечатление, которое (хотя, ради последовательности, он все еще был вынужден изображать свои манеры hauteur) было в высшей степени благоприятным.

Знакомству, таким образом начавшемуся, не дали угаснуть. Едва ли проходил день без визита или billet, и так прошло около пяти или шести недель.

Люсиль и ее новая спутница становились все ближе; но был один секрет, записанный на самой сокровенной скрижали ее сердца, который она была слишком горда, чтобы раскрыть даже своей нежной подруге. В течение дня — дней — недели — двух недель после ее встречи с Дюбуа, она жила в надежде, что каждый час может представить его красивую фигуру у дверей коттеджа, чтобы объясниться и, с санкции виконта, настоять на своем сватовстве. Каждое утро начиналось с надежды, каждая ночь приносила разочарование с его холодом и тьмой, пока надежда не угасла, и чувства горечи, уязвленной гордости и страстного негодования не сменили ее. Что больше всего терзало ее гордое сердце, так это страх, что она выдала свою привязанность к нему. Быть покинутой было достаточно тяжело вынести, но к опустошению от такой потери жало унижения, добавленное сверху, было ужасным.

Однажды на узкой, разбитой дороге, которая вилась мимо коттеджа виконта, послышался грохот колес кареты. Великолепный экипаж, сверкающий золотом и яркими красками, запряженный четырьмя благородными лошадьми, достойными кареты Золушки, катился и раскачивался вдоль пути. Сердце Люсиль быстро билось под ее маленьким лифом, когда она видела его приближение. Напудренные слуги, конечно, должны были открыть дверцу кареты, и сам Дюбуа, облаченный в одежды принца, должен был выскочить изнутри и страстно броситься к ее ногам. Короче говоря, она чувствовала, что развязка сказки близка.

Карета остановилась — дверца открылась, и месье Ле Прюн вышел и помог своей маленькой племяннице спуститься на землю; Люсиль пожелала ему и Дюбуа оказаться на галерах.

Он был одет богаче, чем обычно, более церемонен и, если возможно, более любезен. Он поприветствовал Люсиль и, после пары слов обыденной вежливости, присоединился к старому виконту, и они вскоре вместе вошли в комнату для аудиенций старого джентльмена и оставались там более часа. В конце этого времени они вышли вместе, оба немного взволнованные, как казалось. Генеральный откупщик был раскрасневшимся, как алое сморщенное яблоко, и его черные глаза горели и сверкали необычным волнением. Виконт тоже был раскрасневшимся, и он держал голову немного назад, с непривычным видом сдержанности и важности.

Прощания были сделаны с некоторой суетой, и экипаж умчался, оставив место, где только что было продемонстрировано его великолепие, таким же пустынным и пустым, как пространство, на котором на мгновение отразился призрак фантасмагории.

Старая служанка была очарована этим сувениром лучших дней. Месье Ле Прюн бесконечно вырос в ее глазах вследствие зрелища, которым она только что насладилась. В глазах преданной Маргариты он был больше, чем Мидас. Его самый взгляд, казалось, золотил все, на что падал, так же естественно, как солнце излучает свое желтое великолепие. Синие бархатные ливреи, сбруя, усыпанная золотом, тисненая и украшенная гербами карета, статные звери с хвостами, завязанными в большие банты из широких синих лент, с серебряной бахромой, как chevelure аркадской красавицы, почтительная торжественность великолепных лакеев, tout ensemble, короче говоря, был ошеломляющим и восхитительным.

«Ну, дитя, — сказал виконт после того, как он и Люсиль некоторое время стояли в молчании, наблюдая за удаляющимся экипажем, взяв ее руку в свою в то же время и ведя ее с величественной серьезностью вдоль узкой дорожки, которая окружала коттедж, — месье Ле Прюн, надо признать, обладает отличным вкусом; par bleu, его упряжка сделала бы честь королевским конюшням. Какой превосходный экипаж! Счастлива та женщина, которую фортуна выберет разделить великолепие, из которого все, что мы только что видели, — лишь искра из печи — счастлива та, которую месье Ле Прюн сделает своей женой».

Он говорил с таким волнением, направил взгляд такого торжествующего значения на свою дочь и сжал ее руку так сильно, что внезапно ошеломляющее убеждение, одновременно ужасное и ослепительное, поразило ее.

«Месье! — ради Бога, вы имеете в виду — вы имеете в виду——?» — сказала она и резко оборвала.

«Да, моя дорогая Люсиль, — ответил он с воодушевлением, — я действительно хочу сказать тебе, что ты — ты и есть та счастливица. Это правда, что ты не можешь принести ему никакого богатства, но он уже обладает большим, чем знает, как применить. Ты можешь, однако, принести ему то, чем обладают немногие другие женщины, древнюю родословную, изысканную красоту и простоту воспитания, в котором семена finesse и распутства не были посеяны, короче говоря, те самые атрибуты и качества, которые он больше всего ценит — которые он давно искал и которые в разговоре нашел неотразимыми в тебе. Месье Ле Прюн умолял меня положить его предложения к твоим ногам, и ты, конечно, передашь через меня благодарность, с которой ты их принимаешь».

Люсиль молчала и была бледна; внутри нее война и хаос эмоций боролись, как бушующий океан.

«Я поздравляю тебя, дитя мое, — сказал виконт, целуя ее пульсирующий лоб; — в тебе судьбы твоей семьи будут восстановлены — пойдем со мной».

Она сопровождала его в коттедж; она шла, как будто в чудесном сне; но посреди смятения ее чувств, ее недоумения и нерешительности, было тупое чувство боли в ее сердце, была призрачная фигура, постоянно стоявшая перед ней; ее присутствие волновало и упрекало ее, но у нее было мало досуга прислушиваться к мольбам возвращающейся нежности, даже если бы они были склонны возобладать над ее честолюбивым сердцем. Ее отец быстро набросал такое письмо с комплиментарным принятием, какое он считал подходящим для случая и сторон.

«Прочитай это, — сказал он, помещая его перед Люсиль. — Ну, это, я думаю, подойдет. Что скажешь, дитя?»

«Да, сударь, — ответила она с усилием; — это правда; он действительно оказывает мне великую честь; и — и я принимаю его; и теперь, сударь, я хотела бы пойти и побыть некоторое время одна».

«Сделай так», — сказал ее отец, снова целуя ее, ибо он чувствовал своего рода благодарность к ней как к главной причине всех тех удобств и роскоши, чье долгожданное возвращение он теперь видел в непосредственной и верной перспективе. Не обращая внимания на эту непривычную экспансивность нежности, она поспешила в свою маленькую спальню и села на край своей кровати.

Сначала она плакала страстно, но ее девичья изменчивость вскоре высушила эти слезы. Великолепный экипаж месье Ле Прюна пронесся перед ее воображением. Ее любопытная и ослепленная фантазия затем устремилась в предположениях о деталях всех, пока еще не описанных великолепий в резерве. Затем она подумала о себе замужней и хозяйкой всего этого огромного состояния, и ее сердце забилось часто, и она рассмеялась вслух, и захлопала в ладоши в экстазе почти детского ликования.

На следующий день она получила долгий визит от месье Ле Прюна, как своего принятого возлюбленного. Несмотря на все его великолепие, он никогда не выглядел в ее глазах наполовину таким старым, уродливым и зловещим, как сейчас. Брак, который иногда был так восхитительно полон обещаний для ее тщеславия и амбиций, в его присутствии самым извращенным образом терял все свое очарование и пугал ее, как какая-то великая, но невыясненная опасность. Было, однако, слишком поздно отступать; и даже если бы она была свободна сделать это, более чем вероятно, что она не смогла бы вынести жертву, связанную с отказом от своего согласия.

Маленькое домашнее хозяйство виконта придерживалось ранних часов. Он сам ложился спать почти с заходом солнца; и в ночь после этого решающего визита — ибо таковым первое появление месье Ле Прюна и принятие в качестве обрученного жениха, несомненно, было — Люсиль лежала без сна, жертва тысячи волнующих мыслей, когда внезапно, поднимаясь в тихом ночном воздухе, раздалась маленькая мелодия — увы! слишком хорошо известная — веселая и нежная песня, напеваемая сладко. Если бы голос Судьбы позвал ее, она не могла бы вскочить более внезапно прямо в своей постели, с глазами, напряженными, и приоткрытыми губами — одна рука откидывала богатые пряди волос и собирала звук у ее уха, а другая была протянута к далекому певцу и мягко отбивала такт мелодии. Она слушала, пока песня не замерла, и, закрыв лицо руками, она бросилась на подушку и, рыдая отчаянно, пробормотала — «слишком поздно! — слишком поздно!»

IV.—THE STRANGE LADY IN WHITE.

Визиты счастливого генерального откупщика происходили, конечно, ежедневно и увеличивались в продолжительности. Тем временем приготовления шли вперед. Виконт, снабжаемый из какого-то таинственного источника, казалось, имел неисчислимое количество денег. Он совершал неоднократные поездки в столицу, которую двадцать лет не видел даже мельком; и красивые платья, украшения и т.д. для Люсиль сопровождались не менее важными улучшениями в его собственном гардеробе, а также различными дополнениями к удобствам их маленького жилища — столь многочисленными, действительно, что быстро произвели почти полную трансформацию в его характере и претензиях.

Так время шло, в состоянии волнения, которое, хотя и было испещрено многими страхами, было в целом приятным.

Прошло около десяти дней с тех пор, как особые и деликатные отношения, которые мы описали, были установлены между Люсиль и месье Ле Прюном. Срочные дела вызвали его в город и держали его там тесно связанным, так что, впервые с момента его признания, его ежедневный визит был пропущен по этому случаю. Если бы добрый генеральный откупщик только знал все, ему не нужно было бы приносить столько извинений, ни трудиться так усердно, чтобы утешить свою возлюбленную за свое невольное отсутствие. Правда, тогда, как читатель, без сомнения, подозревает, Люсиль была очарована, обнаружив себя, даже на день, снова своей собственной абсолютной госпожой.

Веселая компания из Парижа, с приказами о допуске от кредиторов, в тот день посетила парк. В отдаленной и заросшей лощине они расположились на дерне, и, среди песен и смеха, наслаждались холодным угощением. Далеко эти звуки веселья доносились по чистому воздуху до Люсиль. Увы! когда она будет смеяться так же весело, как те дамы, которые, со своими молодыми спутниками, веселились? — когда снова музыка будет говорить, как в старину, с ее сердцем и нести в своих аккордах ни тона упрека и отчаяния? Эта веселая компания разбилась на группы и начала весело бродить к главным воротам, где, конечно, их ожидали кареты.

Привлеченная печально их весельем, Люсиль бродила дальше, пока они отступали. Был вечер, и солнечные лучи приятно косо падали среди деревьев и кустов, отбрасывая длинные, мягкие тени на дерн и превращая в золото каждую маленькую кочку, и сорняк, и выступ, которые нарушали неровный изгиб земли.

Она достигла части парка, с которой была не так знакома. Здесь несколько пологих лощин сходились к ручью, и деревья и дикий кустарник в свежем изобилии покрывали их склоны и распространялись вверх вдоль равнины в богатом и лохматом изобилии.

Из них, с палкой в руке и легко бегущий в направлении коттеджа ее отца, внезапно появился Габриэль.

Увидев ее в конце неровной аллеи, в которую он только что вошел, однако, он замедлил шаг и, снимая шляпу, приблизился к ней.

«Сообщение, Габриэль?» — спросила она.

«Да, если мадемуазель угодно», — сказал он, краснея весь, как заходящее солнце. — «Я бежал к дому виконта, чтобы сказать мадемуазель».

«Ну, Габриэль, и что это?»

«Почему, мадемуазель, странная дама в лощине желает, чтобы я сказал мадемуазель де Шарребур, что она хочет видеть ее».

«Но сказала ли она, почему она желает этого, и о чем она хотела поговорить со мной?»

«Нет, мадемуазель».

«Тогда скажи ей, что мадемуазель де Шарребур, не зная ни ее имени, ни ее дела, отказывается подчиниться ее вызову», — сказала она высокомерно. Габриэль низко поклонился и собирался удалиться со своим поручением, когда она добавила —

«Очень глупо с твоей стороны, Габриэль, не спросить ее, что она хотела от меня».

«Мадам, без вашего разрешения, я не смею», — ответил он с более глубоким румянцем и тоном одновременно таким пылким и таким смиренным, что Люсиль не смогла удержаться от улыбки самой хорошенькой доброты.

«По правде, Габриэль, ты послушный мальчик. Но как тебе довелось встретить ее?»

«Я возвращался, мадемуазель, с другой стороны ручья, и как раз когда я попал в лощину, повернув за угол серого камня, я увидел ее, стоящую близко ко мне за кустами».

«И я полагаю, ты испугался?» — сказала она лукаво.

«Нет, мадемуазель, действительно; хотя она была странно одета и очень бледна, но она говорила со мной любезно. Она спросила меня, как меня зовут, а затем она посмотрела мне в лицо очень пристально, как делает гадалка, и она рассказала мне много странных вещей, мадемуазель, обо мне самом; некоторые из них я знал, а некоторые я никогда не слышал раньше».

«Я полагаю, она гадалка; и как она додумалась спросить обо мне?»

«Она поинтересовалась, живет ли виконт де Шарребур все еще в поместье, а затем она сказала: 'Разве у него нет красивой дочери по имени Люсиль?' и я, мадемуазель, осмелился ответить: 'О да, мадам, да, по правде'».

Бедный Габриэль покраснел и запнулся больше, чем когда-либо, на этом месте.

«'Скажи мадемуазель', — сказала она, — 'у меня есть что-то, что касается ее близко, сказать ей. Пусть она знает, что я жду здесь; но я не могу оставаться долго'. И так она поманила меня прочь нетерпеливо, и я, ожидая найти вас рядом с домом, бежал, когда мадемуазель увидела меня».

«Это очень странно; постой, Габриэль, я пойду и поговорю с ней, это всего лишь шаг».

Дело было в том, что любопытство Люсиль (как могло бы быть в случае с очень многими из ее пола в подобной ситуации) было слишком сильным для нее, и ее гордость была вынуждена склониться перед его настойчивостью.

«Иди ты впереди», — сказала она Габриэлю, который долго помнил ту вечернюю прогулку в сопровождении Люсиль как сцену, столь очаровательную и восхитительную, что она была скорее мифическим эпизодом, чем происшествием в его жизни; «и Габриэль», — добавила она, когда они вошли в холодную тень густых вечнозеленых растений и почувствовали, она не знала почему, суеверный страх, охвативший ее, — «ты жди в пределах слышимости, но так, чтобы не подслушивать наш разговор; ты понимаешь меня».

Они теперь вышли из темного укрытия в лощину, и, глядя вниз к маленькому ручью, на небольшом расстоянии от них, фигура таинственной дамы была отчетливо различима. Она сидела спиной к ним на обломке скалы, под ветвью старого узловатого дуба. Ее платье было своего рода свободным белым халатом, возможно, из фланели, какие носят больные в госпиталях, и красный плащ соскользнул с ее плеч и покрывал землю у ее ног. Таким образом, одинокая и таинственная, она вызывала образ жрицы, съежившейся над кровью жертвы в поисках предзнаменований.

Люсиль приблизилась к ней с некоторой опаской, и, чтобы не застать ее совсем врасплох, сделала небольшой крюк, получив тем самым возможность рассмотреть черты незнакомки, а также позволив той заметить свое приближение.

При ближайшем рассмотрении ее внешность не внушила Люсиль спокойствия. Она была высокой, мертвенно-бледной, с лицом, изрытым оспой. У нее были особенно черные брови, и она ожидала приближения молодой леди с той зловещей улыбкой, которая не поднимается выше губ, оставляя глаза и лоб мрачными, угрожающими и неопределенными. В целом в ее лице было нечто — возможно, безумие, а возможно, и вина, — что внушало страх.

Люсиль пожалела, что не осталась дома, но в крови Шаррбуров было то, что никогда не отступало перед опасностью, реальной или воображаемой, если уж приходилось с ней столкнуться.

— Значит, ты Люсиль де Шаррбур? — произнесла фигура, глядя на нее с тем выражением злобы, которое тем страшнее, что кажется беспричинным.

— Да, мадам, это мое имя; не будете ли вы так любезны назвать мне, кроме того, имя дамы, которая пожелала со мной встретиться?

— Что касается имени, дорогая, выбирай сама; зови меня Сикораксой, Иезавелью или как тебе угодно, я откликнусь.

— Но кто вы такая?

— И здесь я даю тебе карт-бланш; скажи, что я добрая фея — тебе это, кажется, не нравится? Или твой ангел-хранитель? И это тоже нет! Ну, тогда ведьма, если хочешь, или призрак, или гадалка — о, это подойдет, гадалка — вот и договорились.

— Что ж, мадам, если я не могу узнать ни вашего имени, ни рода занятий, не будете ли вы так добры хотя бы изложить мне ваше дело.

— Разумеется, моя прелестная девица; вы бы услышали его немедленно, если бы не докучали мне столькими детскими вопросами. Ну так вот, насчет этого господина Ле Прюна?

— Ну, мадам? — произнесла Люсиль, немало удивленная.

— Ну так вот, милочка, я не собираюсь говорить тебе, ангел ли этот господин Ле Прюн, ибо говорят, что ангелы женятся на женщинах, или же он Синяя Борода — ты ведь слышала историю о Синей Бороде, моя дорогая, — но скажу одно: кем бы он ни был, ты не должна выходить за него замуж.

— И позвольте спросить, кто же ограничивает мою волю? — воскликнула девушка с презрением, но в то же время внутренне испугавшись.

— Я, моя милая голубка; если ты выйдешь за него, то сделаешь это, будучи предупрежденной, и если он не накажет тебя, то это сделаю я.

— Как вы смеете говорить со мной в таком тоне? — сказала Люсиль, чьи щеки от дерзкой угрозы незнакомки на мгновение залил румянец. — Вы накажете меня, если он этого не сделает! Я не позволю вам так со мной разговаривать; к тому же у меня есть помощь неподалеку, если я пожелаю позвать.

Все это время женщина внутренне посмеивалась и шарила под своим белым одеянием, словно что-то искала.

— Я говорю, что он может быть ангелом, а может быть Синей Бородой, я не берусь утверждать, — продолжала она с совершенно искренним презрением к хвастовству Люсиль, — но у меня есть амулет, который никогда не подводит в подобных случаях; он обнаружит и изгонит дьявола лучше, чем святая вода, истинный крест или тело Господне, ибо эти вещи иногда подводили, а этот — никогда. С его помощью вас невозможно обмануть. Если он добрый человек, его влияние будет на него бездейственно; но если, с другой стороны, он одержим злыми духами, то испытайте его этим, и вы увидите его на мгновение таким, каков он есть.

— Покажите мне его, тогда.

— Вот он.

Она извлекла из-под белых складок своего платья маленький спиралевидный флакон, украшенный эмалью с какими-то китайскими иероглифами, установленный на основании и с капителью из чеканного золота, с четырьмя маленькими витыми колонками по углам, соединяющими верх и низ и оставляющими фарфор видимым между ними. Кроме того, у него была пробка, закрывающаяся на пружине, и в целом он не превышал двух дюймов в длину, а в толщину был размером с лебединое перо. Он не был похож ни на что земное, кроме того, как она его описала. Для флакона с духами, конечно, его можно было бы использовать, но в этой маленькой диковинке было что-то странное и знающее, что-то таинственное, казавшееся обладающим своей историей. Короче говоря, Люсиль смотрела на него со всем интересом, а если говорить правду, то и с изрядной долей трепета, которого требовали его претензии.

— И что мне делать с этой безделушкой? — спросила она, некоторое время с любопытством разглядывая ее.

— Когда захочешь испытать его эффективность, достань его, пристально посмотри ему в лицо и скажи: «Я ожидаю получить аналог этого», вот и все. Если он добрый человек, а кто может сказать наверняка, талисман оставит его таким, каким найдет. Но если он, как некоторые люди, раб сатаны, ты увидишь, пусть даже на секунду, страдания и страсти ада на его лице. Не бойся испытать его, ибо никакого вреда не будет; ты лишь узнаешь характер того, с кем имеешь дело.

— Но это ценная безделушка, ее цена должна быть значительной, а у меня нет денег.

— Ну, допустим, я подарю ее тебе.

— Я бы хотела иметь ее — но — но...

— Но я слишком бедна, чтобы расстаться с ней на таких условиях, а ты слишком горда, чтобы принять ее — ты это имеешь в виду? Неважно, я могу позволить себе подарить ее, а ты, как бы ни была горда, можешь позволить себе ее принять. Спрячь ее до тех пор, пока не придет время испытать его, а затем скажи, как я тебя учила.

— Хорошо, я приму ее, — холодно сказала Люсиль, но голос ее дрожал, а лицо было бледным, — и я знаю одно: если в этой игрушке есть хоть какая-то сила, она может лишь доказать доброту господина Ле Прюна. Да, он очень добрый человек, и, как мне говорили, весь мир отзывается о его достоинствах.

— Очень может быть, — сказала незнакомка, — но запомни мои слова: не выходи за него замуж; если выйдешь, ты увидишь меня снова.

— Эй, дьявол! Ты что, оглохла? — прогремел насмешливый голос со скалы на противоположной стороне. — Идем, идем, пора двигаться.

Этот призыв исходил от широкоплечего, невысокого, смуглого парня с черными усами и бородой, одетого в костюм тускло-красного цвета. Одной рукой он высоко над головой манил ее, а другой яростно тряс раскидистую ветвь дерева рядом с собой; белки его глаз и оскаленные зубы были заметны даже на таком расстоянии; и выглядел он настолько косматым, яростным и неземным, что вполне мог бы сойти за какого-нибудь дикого охотника или лесного демона. Казалось, в самом деле, что в старом парке Шаррбур в ту ночь должен состояться ведьминский шабаш и что некоторые из сверхъестественных существ прибыли к месту встречи раньше времени.

Зловещая женщина в белом поспешно подобрала свое покрывало, не сделав ни жеста, ни слова прощания. Быстрыми шагами ее высокая фигура скользнула к призраку в красном, и оба быстро исчезли в туманных зарослях на другой стороне.

Маленькая лощина теперь опустела, если не считать Люсиль. Только когда они совсем исчезли и она осталась там одна, она почувствовала, как ее охватывает нечто похожее на ужас, и поспешила прочь с места своей странной встречи, как из заколдованного места. Немного выше по склону Габриэль ожидал ее возвращения, глубоко разочарованный тем, что судьба ни в коей мере не сделала ее обязанной его доблести.

Задолго до того, как она добралась до дома, солнце зашло, и длинные сумеречные тени уступили место тонкой холодной дымке приближающейся ночи. Часто, когда она скользила вперед среди скал и кустарника, она чувствовала инстинктивный порыв, нечто среднее между ужасом и отвращением, побуждавший ее зашвырнуть маленький спиралевидный флакон далеко в дикие сорняки и туманные заросли, где он мог бы не найтись до самого Страшного суда. Но другие чувства, более странные по своей природе, заставили ее по крайней мере отложить это жертвоприношение, и так она добралась до своей комнаты, крепко сжимая таинственный дар в своей крошечной руке.

Здесь она снова осмотрела его, более внимательно, чем прежде; он не содержал ни жидкости, ни порошка какого-либо рода и был лишен какого-либо аромата или запаха вообще; и, за исключением того, что чем внимательнее она его рассматривала, тем больше находила в его исполнении деталей, вызывающих восхищение, ее тщательное и любопытное исследование не дало результатов. Аккуратно завернув любопытный сувенир и спрятав его в самый надежный угол самого надежного ящика, она снова и снова обдумывала встречу, и всегда с одним и тем же выводом относительно женщины, которая его подарила, а именно: если она и не была настоящей леди, то, по крайней мере, обладала образованием и манерами человека не из рабочего класса.

В ту ночь Люсиль преследовали дурные сны. Голоса говорили с ней угрозами и богохульствами из маленького флакона. Таинственная дама в белом сидела, сжавшись в комок у изножья ее кровати, и чем больше она улыбалась, тем страшнее становился ее хмурый взгляд, пока наконец ее лицо не начало расширяться, и она медленно приближала его все ближе и ближе, пока, как раз когда ее улыбающиеся губы коснулись Люсиль, она не издала вопль — проклятия или ужаса, она не могла разобрать, — но который вырвал ее из сна, словно удар грома. Затем огромный гроб стоял у стены, в нем лежал мертвый и завернутый в саван господин Ле Прюн, и хор певчих начал петь реквием, когда внезапно яростный голос, который она слышала тем вечером, закричал во весь голос: «К чему все это пение, если труп одержим злыми духами?»; и тогда такие взгляды ярости и ненависти промелькнули по мертвенно-бледному лицу в гробу, что ничего, кроме ада, не могло их внушить. Затем снова она видела господина Ле Прюна, борющегося, с окровавленным и искаженным лицом, с человеком в красном и странной дамой с талисманом, которая кричала, смеясь с отвратительным ликованием: «Иди, невеста, иди, жених ждет». Такие ужасные сны преследовали ее всю ночь, настолько, что можно было почти вообразить, что злая сила проникла в ее комнату вместе с маленьким флаконом. Но песни веселых птиц, чистящих свои перышки, и шелест зеленых листьев, сверкающих в лучах раннего солнца за ее окном, быстро развеяли ужасы, овладевшие ее маленькой комнатой в часы тишины и тьмы. Тем не менее, с чувством страха и неприязни она открыла ящик, где лежал маленький флакон, и, развернув все бумажные обертки, в которые он был тщательно завернут, увидела его снова при ясном дневном свете.

— Ничего, ничего, просто гротескный маленький флакон для духов — почему я должна его бояться? — бедная маленькая милая игрушка.

Так она сказала, снова заворачивая его и положив туда, где он пролежал всю ночь. Но, несмотря на это, она почувствовала таинственное облегчение, когда легко выбежала из своей комнаты на свежий воздух, осознавая, что безобидной маленькой игрушки больше нет рядом.

V.—THE CHATEAU DES ANGES.

На следующий день господин Ле Прюн вернулся. Его тщеславие приписало явное волнение в поведении Люсиль чувствам, весьма далеким от недоверия, тревоги и отвращения, которые с момента вчерашнего приключения наполняли ее разум. Он пришел, однако, вооружившись вотивными свидетельствами своей страсти, более существенными и более желанными, чем галантные речи, которыми он обычно оперировал. Он принес ей, среди прочих драгоценностей, гарнитур из бриллиантов, который должен был стоить одних только пятнадцати или двадцати тысяч франков. Казалось, он находил удовольствие в том, чтобы подавлять ее дорогостоящим изобилием своих подарков. Было ли в этом скрытое недоверие к собственным личным ресурсам и беспокойство о том, чтобы ошеломить и поработить с помощью своего великолепия — подавить свою гордую, но бесприданную невесту почти сказочным изобилием и блеском своего богатства? Возможно, так оно и было, и само великолепие, которое ослепляло ее, было продиктовано скорее скупостью, чем щедростью.

В этот раз он пришел в сопровождении джентльмена, сьера де Бласмара, который выглядел почти так, кем он был на самом деле — своего рода генеральным агентом, советником, компаньоном и прихлебателем богатого генерального откупщика.

Сьер де Бласмар имел свои дворянские грамоты и начал жизнь с приличным состоянием. Однако он серьезно повредил его игрой и теперь был вынужден прибегать к тому роду ловкости, чтобы поддерживать свою роскошь, который, будучи примененным другими, стал главной причиной его собственного разорения. Миллионер и выскочка находили его бесценным. Он был всегда весел, всегда в хорошем настроении; человек благородного происхождения и воспитания, хорошо принятый, несмотря на подозрения в мошенничестве, в мире моды — знаток всех его путей, а также тайн человеческой природы; активный, любопытный, распутный; как раз тот человек, чтобы собрать сведения, когда это было нужно, — выполнить деликатное поручение или посоветовать и помочь в любом проекте со вкусом. В дополнение ко всем этим дарам и совершенствам, его запас хорошего настроения и скандальных анекдотов был неисчерпаем, и поэтому господин Ле Прюн считал, что он обходится ему очень дешево ценой того, что он позволяет ему тихо обкрадывать себя на несколько десятков крон в случайной игре в пикет.

Этому модному шулеру и сластолюбцу было сейчас около сорока пяти лет; но с помощью своего наряда, который был изысканным, и тайн своего туалета, который был в высшей степени артистичным, и, прежде всего, своей веселости, которая никогда не покидала его, он легко мог сойти за человека лет на шесть моложе.

Желанием благожелательного господина Ле Прюна было привести финансовые дела виконта в полный порядок; и поскольку оставались еще, подобно электрическому остатку в лейденской банке после того, как основной разряд был выпущен, некоторые мелкие дела, не совсем рассеявшиеся при взрыве его состояния, и которые, прежде чем он снова появится даже на заднем плане общества, должны быть улажены, он нанял своего ловкого адъютанта, сьера де Бласмара, чтобы выудить эти претензии и урегулировать их.

Нельзя было представить, чтобы молодая девушка, прекрасно осознающая свою красоту, с большой долей тщеславия и огромным честолюбием, могла не прийти в восторг от великолепных подарков, которыми ее богатый старый любовник одарил ее в тот день.

Она разложила их на покрывале своей кровати, и когда устала ими любоваться, она украсила себя своими сокровищами, повесила сверкающее ожерелье на шею и застегнула массивные браслеты на своих маленьких запястьях, приколола булавку здесь и брошь там, и покрыла свои пальцы сверкающими драгоценностями; и хотя у нее не было зеркала больше игральной карты, в котором можно было бы отразить свое великолепие, она все же могла судить в своем уме весьма удовлетворительно об эффекте. Затем, после того как она покружилась по своей комнате, сделала реверанс и помахала руками в свое удовольствие, она снова усыпала кровать этими восхитительными, опьяняющими драгоценностями, которые излучали настоящее очарование на ее взгляд.

В тот момент ее благодарность вскипела, и она почти почувствовала, что, при условии, что ей никогда больше не придется видеть его лицо, она могла бы — не любить, но очень даже симпатизировать господину Ле Прюну; она наполовину смягчилась, она почти простила его; она приняла бы с доброй волей, с благодарностью и похвалами все, что угодно, что он пожелал бы ей дать, кроме его общества.

Тем временем старый виконт, несколько цивилизованный и осовремененный недавними реставрациями, медленно расхаживал взад-вперед по маленькой площадке для игры в шары, бок о бок с Бласмаром.

— Да, — сказал он, — с уверенностью я отдаю свое дитя в его руки. Это большое доверие, Бласмар; но он одарен теми качествами, которые больше, чем богатство, способствуют семейному счастью. Я доверяю ему большое доверие, но чувствую, что не рискую никакой жертвой.

Комическая улыбка, которую он не смог подавить, озарила темные черты Бласмара, и он отвел взгляд, словно изучая пейзаж, пока она не исчезла.

— Он самый бескорыстный и щедрый из людей, — возобновил старый джентльмен.

— Ma foi, так оно и есть, — ответил его компаньон, — но мадемуазель де Шаррбур оказалась именно тем человеком, который ему был нужен; происхождение, красота, простота — редкий союз. Вы недооцениваете достоинства мадемуазель де Шаррбур. Он не делает таких подарков сестрам милосердия.

— Простите меня, сударь, я хорошо знаю ее достоинства; она действительно послушное и дорогое дитя.

И глаза виконта наполнились влагой, ибо его сердце смягчилось от ее процветания, которое, как это было, вовлекало и его собственное.

— И она станет одной из самых красивых, как, без сомнения, одной из самых любящих жен во Франции, — сказал Бласмар серьезно.

— И он станет, или я не пророк, восхитительным мужем, — возобновил виконт; — у него так много добрых чувств и так много...

— Так много денег, — подсказал Бласмар, который был очарован маленьким лицемерием виконта; — да, клянусь честью, это у него есть; а что касается того маленького скандала, тех таинственных слухов, вы знаете, — добавил он с лукавой простотой.

— Да, я знаю, — коротко сказал виконт.

— Все чистая выдумка, мой дорогой виконт, — продолжал Бласмар, пожав плечами и с улыбкой отрицания.

— Конечно, конечно, — категорично сказал виконт.

— Об этом говорили, вы знаете, — настаивал его злорадный компаньон, — лет двадцать назад, но сейчас это совершенно не заслуживает доверия — отвергнуто. Вы не можете себе представить, как превосходно наш добрый друг генеральный откупщик утвердился в обществе. Но мне не нужно вам говорить, ибо, конечно, вы сами убедились; союз, с которым я поздравляю Ле Прюна, доказывает это.

Виконт сделал нечто вроде болезненной улыбки и поклонился. Он видел, что Бласмар разыгрывает маленькую сцену из его неискренности для своего собственного частного развлечения. Но существует своего рода условное лицемерие, которое стало привычным для них обоих. Это было похоже на пару мошенников, обманывающих друг друга для практики с открытыми глазами. Поэтому Бласмар предложил свою табакерку, и виконт с таким же bonhomie взял щепотку, и игра приятно продолжалась между ними.

Тем временем Люсиль в своей комнате, окно которой выходило на площадку для игры в шары, уловила слово или два из разговора, который мы только что обрисовали. Того, что она услышала, было достаточно, чтобы пробудить неопределенный, но тревожный ход мыслей, который стал связан с образом господина Ле Прюна. Что-то внезапно опечалило и погасило огонь, пылавший в ее бриллиантах; они были расколдованы; ее сердце больше не танцевало в их свете. С тяжелым вздохом она повернулась к ящику, где лежал заколдованный флакон; она вынула его; она взвесила его в руке.

— В конце концов, — сказала она, — это всего лишь игрушка. Почему она должна меня беспокоить? Какой вред может быть в ней?

Она поместила его среди золотого запаса, который лежал, разложенный на ее покрывале. Но он не сочетался с этими украшениями; напротив, он выглядел только более странным и причудливым, как подозрительный незнакомец среди них. Она поспешно убрала его, чувствуя себя почему-то более недовольной, чем когда-либо. Она внутренне чувствовала, что в нем есть опасность, но что это могло быть? какова его цель, значение или сила? Догадки подвели ее. Он лежал там, безобидный и красивый на данный момент, но чреватый неизвестным злом, как расписное яйцо, украденное из змеиного гнезда, которое время и температура обязательно высидят в конце концов.

Самым странным обстоятельством было то, что она не могла решиться расстаться с ним или уничтожить его. Он вызывал у нее очарование виновного соучастия. Она ненавидела его, но не могла от него отказаться. И все же, в конце концов, какая мелочь, чтобы волновать дух даже девушки!

Удивительно, как быстро впечатления боли или страха, если они не возобновляются, теряют свое влияние на поведение и даже на дух. Сцена в лощине, образ непривлекательной и таинственной пифии, а также суть и манера зловещего предупреждения, которое она передала, были действительно неизгладимо запечатлены в ее памяти. Но каждый день, который видел ее приближающееся замужество в безопасности и мире, и ее приготовления, протекающие без помех, служил для того, чтобы рассеять ее страхи и стереть силу той ненавистной сцены.

Поэтому только время от времени странное и угрожающее происшествие всплывало в ее памяти с угнетающим и пугающим эффектом. В такие моменты, возможно, слабости, пророческие слова: «Не выходи за него замуж; если выйдешь, ты увидишь меня снова», — поражали ее сердце, как голос призрака, и она чувствовала тот озноб, сменяющийся смутной и мрачной тревогой, который суеверие приписывает мимолетному присутствию духа из могилы.

— Я не думаю, что ты счастлива, дорогая Люсиль, или, может быть, ты обижена на меня, — сказала Жюли Сен-Пьер, обращая свои мягкие голубые глаза прямо на свою красивую подругу и робко беря ее руку в свои.

Они сидели вместе на диком берегу, затененном экраном из кустарника, в парке. Люсиль была молчалива, рассеянна и, казалось, почти угрюма во время их прогулки, и бедная маленькая робкая Жюли, которая питала к своей девичьей подруге ту преданность, с которой более мягкие и, возможно, лучшие натуры так часто вдохновляются более твердыми волями и более пылкими характерами, была опечалена и озадачена.

— Скажи мне, Люсиль, ты сердишься на меня?

— Я сержусь! Нет, конечно; и сердиться на тебя, моя дорогая, дорогая маленькая подруга! Я не могла бы, дорогая Жюли, даже если бы попыталась.

И поэтому они сердечно целовались снова и снова.

— Тогда, — сказала Жюли, садясь рядом с ней, беря ее руку крепче в свою и глядя с таким любящим интересом, которому невозможно было сопротивляться, в ее лицо, — ты несчастна. Почему ты не расскажешь мне, что тебя огорчает? Я смею сказать, что могла бы дать тебе очень мудрый совет и, во всяком случае, утешить тебя. В монастыре пансионерки обычно приходили ко мне, когда были в беде, и, уверяю тебя, я всегда давала им хороший совет.

— Но я не несчастна.

— Правда?

— Нет, конечно.

— Ну, сказать тебе? Я думала, ты несчастна, потому что собираешься выйти замуж за моего дядю.

— Глупости, глупости, моя маленькая ханжа. Твой дядя — очень хороший человек и очень выгодная партия. Я должна быть в восторге от такой блестящей перспективы.

Даже когда Люсиль говорила, она чувствовала сильный порыв рассказать своей маленькой подруге все — свою привязанность к Дюбуа, свое отвращение к господину Ле Прюну, сцену со странной женщиной и свои собственные предчувствия; но такое признание было бы трудно примирить с ее твердым решением позволить делу идти своим чередом и во что бы то ни стало выйти замуж за человека, которого, было тщетно скрывать от самой себя, она не любила, не доверяла и боялась.

— Я собиралась утешить тебя своей собственной историей. Я никогда не говорила тебе раньше, что я тоже помолвлена.

— Помолвлена! И с кем?

— С маркизом де Секвиль.

— Эй! Да ведь это тот самый джентльмен, о котором господин де Бласмар рассказывал нам такие нехорошие истории на днях.

— Рассказывал? — сказала она со вздохом. — Ну, я часто боялась, что он блудный сын; но небо, я надеюсь, исправит его.

— Но ты не любишь его?

— Нет. Я видела его только один раз.

— И ты счастлива?

— Да, совсем счастлива сейчас; но, дорогая Люсиль, я была очень несчастна однажды. Ты должна знать, что вскоре после того, как мы были обручены, когда меня поместили в монастырь в Руане, там была милая девушка, к которой я вскоре очень привязалась. Ее брат, Анри, приходил почти каждый день, чтобы увидеть ее. Он был года на три старше меня, такой храбрый и красивый. Я не знала, что люблю его, пока его сестра не уехала, и его визиты, конечно, прекратились; и когда я больше не могла видеть его, я думала, что мое сердце разорвется.

— Бедная маленькая Жюли!

— Я боялась, что меня заметят, когда я плакала, но я привыкла плакать про себя всю ночь напролет и желать умереть, как моя мать давно боялась, что я сделаю, прежде чем доживу до того возраста, в котором я сейчас; и я даже не могла ничего о нем слышать, ибо моя подруга, его сестра, вышла замуж и жила недалеко от Кана, и так мы были совсем разлучены.

— Ты была, действительно, очень несчастна, моя бедная маленькая подруга.

— Да; но наконец, через целый год, она проезжала через Руан и зашла в монастырь, чтобы увидеть меня. О, когда я увидела ее, мое сердце так затрепетало, что я думала, что задохнусь. Я не знаю, почему это было, но я боялась спросить о нем; но наконец, видя, что она не хочет говорить о нем вообще, что я сочла недобрым, хотя на самом деле это было не так, я все же преуспела и спросила ее, как он; тогда она сразу начала плакать, ибо он был мертв; и, зная это, я забыла обо всем — я потеряла из виду все — они сказали, что я упала в обморок. А когда я снова очнулась, вокруг меня было много сестер и несколько пансионерок, и моя подруга все еще плакала; и настоятельница была там тоже, но я не обращала на них внимания, а только говорила, что не поверю, что он мертв. Затем я была очень больна больше месяца, и мой дядя приходил навестить меня; но я не думаю, что он знал, что сделало меня такой; и как только мне стало лучше, настоятельница была очень сердита на меня и сказала мне, что это очень грешно, что, может быть, и было так, но я действительно не могла помочь этому; и она поручила меня сестре Евгении, чтобы та привела меня к осознанию моей греховности, видя, что я не должна была любить никого, кроме того, с кем была обручена.

— Увы! Бедная Жюли, я полагаю, она была также суровой наставницей.

— Нет, конечно; напротив, она была очень добра и нежна. Она была такой молодой — всего двадцать три года — дорогая сестра Евгения! — и такой красивой, хотя она была очень бледной, и о, такой худой; и когда мы обе были одни в ее комнате, она позволяла мне рассказывать ей всю мою историю, и она проводила рукой по своему красивому лицу, и плакала так горько в ответ, и целовала меня, и пожимала мне руки, что я часто думала, что она, должно быть, когда-то тоже любила кого-то сама, и плакала, потому что никогда не сможет увидеть его снова; так я стала очень любить ее; но я не знала все это время, что сестра Евгения умирает. В день, когда я прощалась с ней, она казалась такой, будто собиралась рассказать мне что-то о себе, и я думаю сейчас, если бы я настояла, она бы рассказала. Мне очень жаль, что я не сделала этого, ибо мне было бы приятно всю жизнь утешить дорогую сестру и показать, как искренне я любила ее. Но этого не случилось, и всего через четыре месяца после того, как мы расстались, она умерла; но я надеюсь, мы встретимся там, куда, я уверена, она ушла, на небесах, и тогда она узнает, как сильно я любила ее и какой доброй, нежной и милой я всегда считала ее.

Бедная маленькая Жюли пролила слезы при этих словах.

— Теперь я не люблю маркиза, — продолжала она, — и я уверена, что он не любит меня. Это будет лишь брак по расчету. Я полагаю, он продолжит следовать своим развлечениям, а я буду жить тихо дома; так что, в конце концов, это мало что изменит для меня, и я все еще буду такой, как сейчас, вдовой бедного Анри.

— Ты так спокойна, дорогая Жюли, потому что он мертв. Счастлива ты, что он в могиле. Пойдем, вернемся.

Они начали идти к коттеджу.

— А как бы ты проводила свои дни, Жюли, если бы у тебя был выбор своего собственного образа жизни?

— Я бы приняла вуаль. Я хотела бы быть монахиней и умереть рано, как сестра Евгения.

Люсиль посмотрела на нее с нескрываемым изумлением.

— Принять вуаль! — воскликнула она, — такая молодая, такая красивая. Parbleu, я бы лучше работала в поле или просила хлеба на большой дороге. Принять вуаль — нет, нет, нет. Маргарита говорила мне, что у меня была двоюродная бабушка, которая приняла вуаль, а через три года умерла сумасшедшей в монастыре в Париже. Ах, это печальная жизнь, Жюли, это печальная жизнь!

Желанием генерального откупщика было, чтобы его бракосочетание было отпраздновано с как можно большей приватностью. Читатель, следовательно, ничего не потеряет от того, что мы опустим церемонию так быстро, как только возможно. Достаточно сказать, что она состоялась, и описать приготовления, которыми она была немедленно дополнена.

Хотя господин Ле Прюн стал покупателем поместья Шаррбур, он не пожелал жить в нем. Примерно в восьми лье от Парижа он владел резиденцией, более подходящей для его вкусов и планов. Говорили, что она когда-то принадлежала отпрыску королевской семьи, который придумал ее с целью воплотить на земле своего рода магометанский рай. Ничто, действительно, не могло быть лучше придумано для роскоши, а также уединения. Из какой-то римской легенды, привязанной к этому месту, оно приобрело название Шато дез Анж, название, которое, к несчастью, не гармонировало с традициями, более непосредственно связанными со зданием самим по себе.

Это было очень просторное сооружение, некоторые из его апартаментов были даже великолепны, и все здание несло подавляющие свидетельства, как в своих дорогостоящих материалах и отделке, так и в деталях своего дизайна, о расточительном и сладострастном великолепии, которому оно было обязано своим существованием.

Оно было окружено величественными лесами, круг за кругом, которые были прорезаны длинными прямыми аллеями, расходящимися от общих центров и почти теряющимися в тенистой дали. Усеянное, кроме того, серией бесконечных рыбных прудов, окруженных живыми изгородями из бука, тиса и вечнозеленых растений огромной высоты и непроницаемой плотности, под чьими изумрудными тенями водоплавающие птицы всех видов, от княжеского лебедя до скромной камышницы, плавали и скользили туда и сюда, как соперничающие арго на морях.

Вид на само шато, когда наконец, через эти плотные и обширные пояса лесных пейзажей, вы проникали к его месту, был почти с каждой точки живописным и даже красивым.

Последовательные террасы почти королевского масштаба, из-за чьих мраморных балюстрад и рядов урн выглядывала пушистая зелень редких и богатых растений в длинном, великолепном венке листвы, тянулись ярус за ярусом, направляя взгляд среди статуй и изящных кустарников к фронтонам и дымоходам причудливого, но огромного шато. Передний двор, на который выходила большая аллея, был достаточно велик для величественного сбора королевского приема; и через равные промежутки, на балюстраде, которая окружала его, был посажен длинный ряд каменных статуй, каждая из которых первоначально держала лампу, которые, однако, измененные привычки места давно демонтировали.

Если место было специально придумано, как говорили, для уединения, оно не могло быть лучше спланировано. Оно было буквально погребено в тенистом лабиринте пушистого леса. Даже большая аллея не открывала вида на шато, а упиралась в фонтан, подкрепленный возвышающимся экраном листвы, где подход разделялся и вел по двойной дороге к двору, который мы описали. Фактически, за исключением самого владения, сами дымоходы шато были невидимы в радиусе миль вокруг, ближайшей точкой, откуда можно было поймать взгляд на его крышу, были высоты, расположенные в целую лье.

Если говорить правду, то господин Ле Прюн осознавал некоторое несоответствие в возрасте между собой и своей красивой женой; и хотя он выказывал самую радостную уверенность по этому поводу, он тем не менее был так же неспокоен, как большинство стариков при подобных обстоятельствах. Вскоре стало, следовательно, совершенно ясно, что дворец, в который богатый жених перевез свою красивую жену, был, по правде говоря, лишь одним из тех заколдованных замков, в которых влюбленные джинны в сказочных легендах описываются как охраняющие своих плененных принцесс — роскошная и сладострастная тюрьма, к которой не было доступа, из которой не было выхода, и где среди всех сокровищ и наслаждений чувственного рая плененная красавица томилась и грустила.

END OF PART I.

[From the Examiner.]

TO CHARLES DICKENS.

BY WALTER SAVAGE LANDOR.

CALL we for harp or song?

Accordant numbers, measured out, belong

Alone, we hear, to bard.

Let him this badge, for ages worn, discard;

Richer and nobler now

Than when the close-trimm'd laurel mark'd his brow,

And from one fount his thirst

Was slaked, and from none other proudly burst

Neighing, the winged steed.

Gloriously fresh were those young days indeed!

Clear, if confined, the view:

The feet of giants swept that early dew;

More graceful came behind,

And golden tresses waved upon the wind.

Pity and Love were seen

In earnest converse on the humble green;

Grief too was there, but Grief

Sat down with them, nor struggled from relief.

Strong Pity was, strong he,

But little love was bravest of the three.

At what the sad one said

Often he smiled, though Pity shook her head.

Descending from their clouds,

The Muses mingled with admiring crowds:

Each had her ear inclined,

Each caught and spoke the language of mankind

From choral thraldom free...

Dickens! didst thou teach them, or they teach thee?

September, 1850.

[From "Light and Darkness," by Catharine Crowe, Author of "The Night Side of Nature," &c. &c.]

THE TWO MISS SMITHS.

В одном городе на западе Англии, который останется безымянным, жили две незамужние дамы по фамилии Смит; каждая владела небольшим независимым доходом, каждая проживала с одной служанкой в маленьком доме, этаж гостиной которого сдавался, когда можно было найти жильцов; каждая крутилась где-то около пятидесяти лет, и каждая ненавидела другую с беспокойной и непримиримой враждой. Источником этого отвращения было сходство их имен; каждая была мисс К. Смит, одну звали Сесилия, другую Шарлотта — обстоятельство, которое порождало такие бесчисленные ошибки и недоразумения, которых было достаточно, чтобы поддерживать этих дам в постоянном состоянии раздражительности и войны. Письма, сообщения, приглашения, посылки, счета ежедневно доставлялись не по адресу и открывались не тем человеком; таким образом, выставляя личные дела одной перед другой; и поскольку их отвращение давным-давно уничтожило все, что похоже на деликатность с обеих сторон, любая информация, полученная таким образом, использовалась без колебаний для их взаимного раздражения. Подарки, также, фруктов, овощей или других деликатесов от соседних джентльменов, нередко находили путь не в тот дом; и если они не сопровождались письмом, которое снимало всякое оправдание для ошибки, они присваивались без раскаяния, даже когда присваивающая сторона чувствовала уверенность в своем сердце, что предмет не предназначался для нее; и это не из жадности или алчности, а из абсолютного удовольствия, которое они получали, досаждая друг другу.

Должно быть признано, также, что этой хорошо известной враждой время от времени пользовалась любящая розыгрыши часть общества, как высшая, так и низшая; так что сверх подлинных ошибок, которые сами по себе были вполне достаточны, чтобы держать бедных дам в горячей воде, время от времени устраивался какой-нибудь маленький розыгрыш и практиковался над ними, такой как фиктивные любовные письма, анонимные сообщения и так далее. Можно было бы вообразить, поскольку они не отвечали за свои имена, и поскольку они были взаимными жертвами сходства — одна имела столько же прав жаловаться на эту причуду судьбы, сколько другая, — что они могли бы заключить договор о терпимости, который был бы одинаково выгоден для обеих сторон; но их естественно желчные характеры предотвращали это, и каждая продолжала быть такой же сердитой на другую, как могла бы быть, если бы имела исключительное и неотъемлемое право на имя К. Смит, а ее соперница узурпировала его в чистом духе досады и оппозиции. Чтобы быть вполне справедливыми, однако, мы должны заметить, что мисс Сесилия была гораздо хуже из двух; при разумном управлении мисс Шарлотту можно было бы приручить, но злоба мисс Сесилии была совершенно неумолима.

С принятием Билля о реформе маленький город, в котором жили эти воюющие стороны, получил весьма значительное приращение важности; он был возведен в статус боро и получил целого живого члена парламента для себя, которого, с бесконечной гордостью и удовлетворением, он отправил в парламент, после того как извлек из него всякого рода обещания и нагрузил его всякого рода инструкциями относительно того, как он должен вести себя при любых мыслимых обстоятельствах; не говоря уже о множестве законопроектов по улучшению дорог и рынков, возведению ратуши и реформе систем наблюдения, мощения, освещения и т. д., важный и претенциозный маленький город Б.

За короткое время до первых выборов — события, которое ожидалось жителями с самым живым интересом, — один из кандидатов, сельский джентльмен, который проживал милях в двадцати, снял жилье в городе и приехал туда с женой и семьей, чтобы, с помощью небольшой любезности и нескольких развлечений, завоевать сердца избирателей и их друзей; и его первым шагом была рассылка приглашений на чаепитие и карточную партию, за которой, в свое время, когда приготовления были завершены, должен был последовать бал. В городе Б была только одна модистка и портниха сколько-нибудь значительная, и можно представить, что по столь блестящему случаю ее услуги были в большом спросе — настолько, что в вопросе головных уборов она не только обнаружила, что будет невозможно, в столь короткий срок, выполнить заказы своих клиентов, но также, что у нее нет ни материала, ни мастерства, чтобы удовлетворить их. Было, следовательно, решено, что она должна отправить заказ в дом в Эксетере, который был окружным городом, на груз чепцов, токов, тюрбанов и т. д., подходящих для всех возрастов и лиц — «те, что не будут проданы, вернуть»; и дамы согласились ждать, с лучшим терпением, на какое были способны, этого интересного груза, который должен был прибыть, без промаха, в среду, четверг был днем, назначенным для вечеринки. Но последний дилижанс прибыл в среду вечером без ожидаемых коробок; однако кучер принес сообщение для мисс Гиббс, модистки, уверяя ее, что они будут там на следующее утро без промаха.

Соответственно, когда первый эксетерский дилижанс прогрохотал по маленькой улице Б, что было около половины двенадцатого, каждая голова, которая была заинтересована в грузе, была видна, тревожно выглядывающая в ожидании коробок; и, конечно, они были там — три из них — достаточно большие, чтобы содержать чепцы для всего города. Затем была спешка вверх по лестнице за их капорами и шалями; и через несколько минут толпы дам, молодых и старых, были видны спешащими к рыночной площади, где жила мисс Гиббс — молодые в погоне за искусственными цветами, золотыми лентами и тому подобными украшениями — пожилые в поисках более зрелого порядка украшений.

Среди кандидатов на наряды никто не был более нетерпелив, чем две мисс Смит; и у них были причины быть такими, не только потому, что у них обеих не было ничего, что подходило бы для ношения на вечеринке миссис Ханауэй, которая была в стиле гораздо выше развлечений, на которые их обычно приглашали, но также потому, что они обе неизменно носили тюрбаны, и каждая боялась, что другая может унести тот самый тюрбан, который мог быть наиболее желательным для нее самой. Побуждаемые этим чувством, настолько бдительны они были, что каждая стояла у своих окон, когда проезжал дилижанс, со своими капорами и плащами, надетыми — готовые к старту за добычей! — решив добраться до мисс Гиббс вовремя, чтобы стать свидетелями открытия коробок. Но «кто может контролировать свою судьбу?» Как раз когда мисс Сесилия сходила со своего порога, к ней обратился очень джентльменски выглядящий человек, который, сняв шляпу, с видом поистине неотразимым, попросил узнать, имеет ли он «честь видеть мисс Смит» — вопрос, на который, конечно, был дан утвердительный ответ.

— Я не был совсем уверен, — сказал он, — правильно ли я пришел, ибо я забыл номер; но я думал, что это шестьдесят, — и он посмотрел на цифры на двери.

— Это шестьдесят, сударь, — сказала мисс Сесилия, добавляя про себя: «Интересно, не к шестнадцати ли его послали?» — ибо под номером шестнадцать жила мисс Шарлотта.

— Мне сообщили, мадам, — продолжал джентльмен, — что я мог бы разместиться здесь — что у вас есть первый этаж для сдачи.

— Это совершенно верно, сударь, — ответила мисс Сесилия, обрадованная сдать свои комнаты, которые некоторое время пустовали, и вдвойне удовлетворенная, когда незнакомец добавил: — Я приехал из Бата и был рекомендован другом вашей семьи, действительно, вероятно, родственницей, так как она носит ту же фамилию — мисс Джоанной Смит.

«Я очень хорошо знаю мисс Джоанну, сэр», — ответила мисс Сесилия. — «Прошу вас, поднимайтесь наверх, и я сейчас же покажу вам комнаты. (Ибо, — подумала она, — я не должна позволить ему выйти из дома, пока он их не снимет, из страха, что он обнаружит свою ошибку.) Очень хорошие комнаты, сэр, как видите — всё чисто и удобно — прекрасный вид на канал прямо перед домом — как раз между булочной и сапожной мастерской; если вы подойдете к этому окну, сэр, то сможете взглянуть. К тому же здесь необычайно оживленно; дилижансы из Эксетера и Плимута, туда и обратно, грохочут весь день напролет, да и всю ночь, если уж на то пошло. И еще прекрасная маленькая спальня сзади, сэр — да, как вы заметили, она, конечно, выходит на кирпичный завод; но там нет пыли — ни малейшей, — потому что я никогда не позволяю открывать окна: в целом, не может быть места приятнее этого».

Надо признать, незнакомец казался менее восприимчивым ко всем этим преимуществам, чем следовало бы; однако он снял комнаты: всего на короткое время, так как приехал по делам, связанным с выборами; а поскольку мисс Джоанна так настоятельно рекомендовала ему этот пансион, он не хотел ей отказывать. Сделка состоялась: горничная получила распоряжение обеспечить гарнизон хлебом, маслом, чаем, сахаром и т. д., в то время как джентльмен вернулся в гостиницу, чтобы отправить посыльного со своим чемоданом и саквояжем.

«Вы успели как раз вовремя, сэр», — заметила мисс Сесилия, когда они спускались по лестнице, — «потому что я ждала, что сегодня в двенадцать часов зайдет один джентльмен, который, я уверена, снял бы эти комнаты».

«Мне было бы жаль стоять у него на пути», — ответил незнакомец, который вовсе не был бы огорчен возможностью отказаться от сделки. — «Может быть, вам лучше отдать их ему — я легко устроюсь в другом месте».

«О нет, сэр, боже упаси! Я бы ни за что на свете так не поступила!» — воскликнула мисс Сесилия, которая бросила этот намек лишь для того, чтобы привязать своего жильца к сделке, опасаясь, что, обнаружив ошибку, он сочтет себя вправе аннулировать соглашение. Ибо она прекрасно знала, что это была ошибка: мисс Джоанна из Бата была двоюродной сестрой мисс Шарлотты и, ненавидя мисс Сесилию, как ей и полагалось по долгу службы, скорее прислала бы ей дозу мышьяка, чем жильца, в любой день. Она приняла все меры предосторожности, чтобы избежать случившегося, написав на карточке: «Мисс Шарлотта Смит, № 16, Хай-стрит, Б——, напротив магазина полотняных товаров», но легкомысленный путешественник, даже не подозревая, в какой опасности находится, потерял карточку и, доверившись своей памяти, попал в ловушку.

Мисс Сесилия была настолько поглощена своим стремлением поймать эту рыбу, прежде чем ее соперница успеет забросить наживку, что на какое-то время совершенно забыла о мисс Гиббс и тюрбане; но теперь, когда цель была достигнута и она была уверена в своем человеке, ее прежняя забота вспыхнула с новой силой, и она поспешила по улице к рыночной площади, охваченная лихорадочным страхом, как бы не опоздать. Дело, безусловно, выглядело плохо; ибо, добравшись бездыханной до дверей, она увидела выходящие из них группы самодовольных лиц, а среди них — физиономию ненавистной мисс Шарлотты, которая выглядела довольнее всех.

«Гнусная тварь!» — подумала мисс Сесилия. — «Как будто она полагает, что какой-нибудь тюрбан в мире может сделать ее сносной!» Но мисс Шарлотта так полагала; более того, она только что заполучила тот самый тюрбан, который из всех когда-либо созданных тюрбанов был наиболее способен достичь этого желаемого результата — по крайней мере, так она считала.

Бедная мисс Сесилия! Она бросилась наверх, ворвавшись в маленькую комнату мисс Гиббс, теперь заваленную нарядами. — «Ну, мисс Гиббс, надеюсь, у вас есть что-нибудь, что мне подойдет?»

«Боже мой, мэм», — ответила мисс Гиббс, — «как жаль, что вы не пришли немного раньше. Единственные два тюрбана, которые у нас были, только что ушли — миссис Гослинг взяла один, а мисс Шарлотта Смит — другой. Два самых красивых — вот они, право — вы сами увидите»; и она открыла коробки, в которых они хранились, и представила их скорбящему взору мисс Сесилии.

Она стояла в оцепенении! Тюрбаны были действительно весьма достойными; но для ее разочарованных и алчущих желаний они казались достойными пророка Магомета, или великой султанши, или любого другого лица, смертного или бессмертного, о котором когда-либо говорили, что он носит тюрбаны. И это совершенство она упустила! Упустила из-за пустяка! Упустила из-за случайности, которую, как бы она ни казалась ей приятной в то время, теперь она считала лишь недостаточной компенсацией за свое нынешнее разочарование. Но выхода не было. У мисс Гиббс не было ничего подходящего, чтобы сделать тюрбан; к тому же мисс Сесилия постыдилась бы появиться в любом тюрбане, который могла бы соорудить мисс Гиббс, когда ее соперница должна была быть украшена конструкцией столь сверхчеловеческого великолепия. Нет! Единственным утешением для нее было отчитать мисс Гиббс за то, что та не придержала тюрбаны, пока она их не увидит, и за то, что не заказала большее количество тюрбанов. На эти упреки мисс Гиббс могла лишь ответить: «Что ей было крайне жаль, когда она увидела, что дамы твердо намерены заполучить тюрбаны, так как она заказала два исключительно с расчетом на удобство мисс Сесилии; и, более того, она никогда в жизни не была так удивлена, как когда миссис Гослинг пожелала, чтобы один из них был отправлен ей, потому что миссис Гослинг никогда не носила тюрбанов; и если бы мисс Гиббс только предвидела, что она так на него набросится, она, мисс Гиббс, позаботилась бы о том, чтобы та его никогда не увидела» и т. д., и т. д., и т. д. — во всё это читатель может верить, если пожелает.

Что касается мисс Сесилии, она была неумолима и вылетела из дома, пронеслась по улицам к своей собственной двери в таком расположении духа, что, насколько это касалось спокойствия города Б——, было счастьем, что никакой случай не столкнул ее с мисс Шарлоттой по дороге.

Как только она вошла в свою гостиную, она сбросила шляпку и шаль и, погрузившись в кресло, попыталась успокоить свой ум настолько, чтобы спокойно взглянуть на дилемму и решить, какой линии поведения придерживаться — отправить ли извинение миссис Ханауэй или пойти на вечеринку в одном из своих старых головных уборов. Любая альтернатива была невыносима. Пропустить вечеринку, игру в лу, возможность быть замеченной в таком хорошем обществе — это было слишком досадно; к тому же, очень вероятно, люди подумали бы, что ее не пригласили; мисс Шарлотта, она не сомневалась, попытается заставить их в это поверить. Но, с другой стороны, надеть один из своих старых тюрбанов было так унизительно — они были такими поношенными, такими немодными — к тому же по случаю, когда все будут так хорошо одеты! О, это было невыносимо — крайне досадно! Она провела день в раздумьях — пережевывая сладкие и горькие мысли; вспоминая, как хорошо она выглядела в том тюрбане — ведь она его примеряла; представляя, каким было бы разочарование мисс Шарлотты, если бы она оказалась разочарованной стороной — как триумфально она, мисс Сесилия, вошла бы в комнату с тюрбаном на голове — как поникла бы другая; а затем она разнообразила свое занятие, воскрешая все свои старые тюрбаны, погребенные в антикварных шляпных коробках глубоко в пыли, и пытаясь выяснить, возможно ли из их объединенных материалов состряпать один нынешней модной формы и размеров. Но это было неосуществимо: новый тюрбан состоял из малинового атласа и золотого кружева, а ее — из кусков муслина и газа.

Когда ум очень поглощен, будь то предмет размышлений приятным или неприятным, время летит с невообразимой быстротой; и мисс Сесилия была вырвана из своих раздумий, услышав, как часы в коридоре пробили четыре, предупреждая ее, что необходимо принять какое-то решение, так как час, назначенный для вечеринки, согласно примитивным обычаям Б——, был половина восьмого, когда за звоном часов последовал одинокий стук в дверь, и в следующее мгновение ее горничная вошла в комнату с — как вы думаете? — тем самым малиновым с золотом тюрбаном в руке!

«Какая красота!» — воскликнула Сьюзен, поворачивая его так, чтобы рассмотреть со всех сторон.

«Было ли какое-нибудь сообщение, Сью?» — спросила мисс Сесилия, задыхаясь от волнения, ибо сердце ее подступило к горлу.

«Нет, мэм», — ответила Сью. — «Девушка мисс Гиббс только что оставила его; она сказала, что он должен был прийти раньше, но у нее было так много мест, куда нужно было зайти».

«И она ушла, да, Сьюзен?»

«Да, мэм, она ушла сразу — она сказала, что еще даже половины не обошла».

«Очень хорошо, Сьюзен, можешь идти; и помни, меня нет дома, если кто-нибудь зайдет; и если от мисс Гиббс придет какое-нибудь сообщение, скажешь, что я ушла и не ожидаешь меня домой до очень позднего часа».

«Очень хорошо, мэм».

«И вот что, Сьюзен, если они пришлют сюда наводить справки об этом тюрбане, скажешь, что ничего о нем не знаешь, и отправь их восвояси».

«Очень хорошо, мэм», — сказала Сьюзен и нырнула вниз, в нижние помещения.

Вместо четырех часов мисс Сесилия страстно желала, чтобы было семь; ибо опасность следующих трех часов была неминуема. Она прекрасно понимала, как тюрбан попал туда — это была ошибка девушки — но был велик шанс, что до того, как пробьет семь, мисс Шарлотта испугается, не получив свой головной убор, и пошлет к мисс Гиббс требовать его, и тогда всё обнаружится. Однако никакого сообщения не пришло: в пять часов, когда позвонил мальчик-молочник, мисс Сесилия подумала, что упадет в обморок: но это была единственная тревога. В шесть она начала одеваться, а в семь стояла перед зеркалом во всем блеске, с тюрбаном на голове. Она думала, что никогда не выглядела так хорошо; на самом деле, она была уверена, что это так. Величина этой вещи придавала ей вид, а точнее, чувство достоинства и важности, которых она никогда раньше не ощущала. Золотое кружево выглядело блестящим даже при свете ее единственной сальной свечи; что же оно будет делать в хорошо освещенной гостиной! К тому же цвет был поразительно к лицу и точно подходил к ее волосам — мисс Сесилия, заметим здесь, была совсем седой; но она носила налобную повязку из темных локонов и маленькую черную шелковую шапочку, плотно прилегавшую к голове, которая держала всё аккуратно и туго под тюрбаном.

Ей было недалеко идти; тем не менее, она подумала, что будет лучше отправиться сразу, из страха перед случайностями, даже если она будет медлить по дороге, чтобы убить время, ибо с каждой минутой опасность возрастала; поэтому она позвала Сьюзен принести ее плащ, калаш и галоши, и, будучи хорошо упакованной восхищающейся Сью, которая заявила, что тюрбан был «без исключения самой красивой вещью, которую она когда-либо видела», она отправилась в путь; решив, однако, не идти прямой дорогой, а сделать небольшой крюк по задней улице, чтобы, по несчастью, не столкнуться с врагом.

«Сьюзен», — сказала она, остановившись, когда уже сходила с порога, — «если кто-нибудь зайдет, скажешь, что я давно ушла к миссис Ханауэй; и, Сьюзен, просто заколи булавкой этот калаш, чтобы он откинулся назад, он падает мне на глаза так, что я ничего не вижу». И Сьюзен заколола складку на калаше, и триумфально настроенная мисс Сесилия удалилась. Она не хотела быть виновной в вульгарности прибытия первой на вечеринку; поэтому она слонялась вокруг, пока не осталось без четверти восемь, а затем постучала в дверь миссис Ханауэй, которую немедленно открыл щеголеватый лакей и, с той расторопностью, которой славятся многие из его сословия, принялся освобождать даму от ее внешних покровов — плаща, галош, калаша; а затем, не давая ей перевести дыхание, он бросился вверх по лестнице, выкрикивая: «Мисс Сесилия Смит»; в то время как дворецкий, стоявший у двери гостиной, распахнул ее, повторяя: «Мисс Сесилия Смит»; и она вошла. Но, о читатель, мало ты думаешь, и мало она думала, где был тюрбан, который, как она воображала, был у нее на голове и под предполагаемой тенью которого она вошла в комнату с таким достоинством и самодовольством. Он был внизу в холле, лежал на полу, запутавшись в калаше, к которому Сьюзен, злосчастная девица! приколола его; а лакей в своей жестокой спешке сорвал их обоих вместе.

Имея на черепе лишь некоторые нижние уборы и совершенно не осознавая своего бедствия, улыбаясь и кланяясь, мисс Сесилия направилась к хозяину и хозяйке, которые приняли ее самым любезным образом, думая, конечно, что ее вкус в головных уборах своеобразен и что она представляет собой самую необычную фигуру, которую они когда-либо видели, но полагая, что такова мода, которую она решила принять — тем менее удивленные или склонные подозревать правду, поскольку были наслышаны о чудачествах двух старых дев из Б——. Но для остальной компании ее внешний вид был необъясним; они привыкли видеть ее плохо одетой и странно одетой, но к такому полету они не были готовы. Некоторые шептались, что она сошла с ума; другие подозревали, что это должно быть случайность — что так или иначе она забыла надеть головной убор; но даже если это было так, шутка была отличной, и никто не дорожил ею настолько, чтобы жертвовать своим развлечением, поправляя ее. Так что мисс Сесилия, блаженствуя в своем заблуждении, торжествующая и счастливая, заняла свое место за карточным столом, тревожно выбирая позицию, которая давала ей полный обзор двери, чтобы она могла получить невыразимое удовлетворение, увидев выражение лица мисс Шарлотты, когда та войдет в комнату — то есть, если она придет; вероятность была такова, что унижение удержит ее дома.

Но ничего подобного — у мисс Шарлотты было слишком много духа, чтобы быть выбитой с поля таким образом. Она терпеливо ждала свой тюрбан, потому что мисс Гиббс сказала ей, что, имея много вещей для отправки, может быть поздно, прежде чем она его получит; но когда наступила половина седьмого, она стала нетерпеливой и отправила свою горничную забрать его. Горничная вернулась с «почтением от мисс Гиббс, и девушка всё еще была в отлучке с вещами; она обязательно зайдет к мисс Шарлотте, прежде чем вернется». В половине восьмого было еще одно сообщение о том, что тюрбан не прибыл; к этому времени девушка закончила свои поручения, и мисс Гиббс, допросив ее, обнаружила правду. Но было слишком поздно — вред был непоправим — Сьюзен с правдой утверждала, что ее хозяйка ушла на вечеринку к миссис Ханауэй некоторое время назад, с тюрбаном на голове.

Мы не будем пытаться описать чувства мисс Шарлотты — это была бы тщетная попытка. Ярость овладела ее душой; ее наряд был уже готов, всё, кроме головного убора, которого она ждала. Она выбрала лучший тюрбан, который у нее был, набросила плащ и калаш и в состоянии духа, граничащем с безумием, бросилась вперед, решив, каковы бы ни были последствия, потребовать свой тюрбан и разоблачить бесчестное поведение мисс Сесилии перед всей компанией.

К тому времени, как она прибыла к двери миссис Ханауэй, из-за задержек, которые произошли, было почти половина девятого; компания уже собралась; и пока дворецкий и лакеи разносили угощения, одна из служанок заведения вошла в холл и пыталась навести какой-то порядок и классификацию среди массы внешних покровов, которые были поспешно сброшены дамами; поэтому, когда мисс Шарлотта постучала, она открыла дверь, впустила ее и принялась освобождать ее от накидок.

«Полагаю, я очень опоздала», — сказала мисс Шарлотта, опускаясь на стул, чтобы ухватить момент отдыха, пока женщина снимала с нее ботинки; ибо она запыхалась от спешки и была разгорячена яростью.

«Полагаю, все уже пришли, мэм», — сказала женщина.

«Я должна была быть здесь некоторое время назад», — продолжала мисс Шарлотта, — «но со мной сыграли самую постыдную шутку по поводу моего — моего — Почему — клянусь — я действительно верю —» и она наклонилась вперед и подняла тюрбан — тот самый тюрбан, который, потревоженный маневрами горничной, лежал на полу, все еще прикрепленный к калашу злополучной булавкой Сьюки.

Был ли когда-нибудь такой триумф? Быстрее молнии старый тюрбан был снят, а новый надет, горничная с разрывающимися боками помогала в операции; а затем, легким шагом и с гордым сердцем, мисс Шарлотта вошла наверх и была препровождена в гостиную.

Когда дверь открылась, глаза соперниц встретились. Чувства мисс Сесилии были чувствами разочарования и удивления. «Значит, у нее тоже есть тюрбан! Как она могла его получить?» — и она была раздосадована тем, что ее триумф был не таким полным, как она ожидала. Но мисс Шарлотта была в экстазе. Можно предположить, что она не замедлила рассказать эту историю; она быстро разлетелась по комнате, и вся компания была повергнута в конвульсии смеха. Одна мисс Сесилия не была в курсе дела; и поскольку она была успешна в картах и, следовательно, в хорошем настроении, она добавила к их веселью, сказав, что рада видеть всех такими веселыми, и заверив миссис Ханауэй, когда прощалась, что провела восхитительный вечер и что ее вечеринка была самой веселой, которую она когда-либо видела в Б——.

«Мне действительно стыдно», — сказала миссис Ханауэй, — «за то, что я позволила бедной женщине стать посмешищем моей компании; но я боялась сказать ей причину нашего смеха из опасения того, что могло бы последовать за ее открытием правды».

«И надо признать», — сказал ее муж, — «что она вполне заслуживает того унижения, которое ждет ее, когда она узнает правду».

Бедная мисс Сесилия действительно узнала правду и никогда больше не была прежней. Она рассталась со своим домом и уехала жить к родственнику в Бристоль; но ее дух был сломлен; и, пройдя через все стадии недовольной старости, дурного нрава, раздражительности и слабоумия — она закончила свое существование, как обычно бывает с людьми ее круга, нелюбимой и неоплаканной.

SIR NICHOLAS AT MARSTON MOOR.

BY THE AUTHOR OF LILLIAN.

I.

TO HORSE, to horse, Sir Nicholas; the clarion's note is high;

To horse, to horse, Sir Nicholas; the huge drum makes reply:

Ere this hath Lucas marchéd with his gallant cavaliers,

And the bray of Rupert's trumpets grows fainter on our ears;

To horse, to horse, Sir Nicholas; white Guy is at the door;

And the vulture whets his beak o'er the field of Marston Moor.

Up rose the lady Alice from her brief and broken prayer;

And she brought a silken standard down the narrow turret-stair:

Oh, many were the tears those radiant eyes had shed,

As she worked the bright word "Glory" in the gay and glancing thread;

And mournful was the smile that o'er those beauteous features ran,

As she said: "It is your lady's gift, unfurl it in the van."

"It shall flutter, noble wench, where the best and boldest ride;

Through the steel-clad files of Skippon, and the black dragoons of Pride;

The recreant soul of Fairfax will feel a sicklier qualm,

And the rebel lips of Oliver give out a louder psalm,

When they see my lady's gew-gaw flaunt bravely on their wing,

And hear her loyal soldier's shout, For God and for the king!"

II.

Tis noon; the ranks are broken along the royal line;

They fly, the braggarts of the court, the bullies of the Rhine:

Stout Langley's cheer is heard no more, and Astley's helm is down;

And Rupert sheathes his rapier with a curse and with a frown:

And cold Newcastle mutters, as he follows in the flight,

"The German boar had better far have supped in York to-night."

The knight is all alone, his steel cap cleft in twain,

His good buff jerkin crimsoned o'er with many a gory stain;

But still he waves the standard, and cries amid the rout,

"For church and king, fair gentlemen, spur on, and fight it out!"—

And now he wards a roundhead's pike, and now he hums a stave,

And here he quotes a stage-play, and there he fells a knave.

Good speed to thee, Sir Nicholas! thou hast no thought of fear,

Good speed to thee, Sir Nicholas! but fearful odds are here.

The traitors ring thee round, and with every blow and thrust,

"Down, down," they cry, "with Belial, down with him to the dust!"

"I would," quoth grim old Oliver, "that Belial's trusty sword

This day were doing battle for the saints and for the Lord!"

III.

The lady Alice sits with her maidens in her bower;

The gray-haired warden watches on the castle's highest tower.—

"What news, what news, old Anthony?"—"The field is lost and won;

The ranks of war are melting as the mists beneath the sun;

And a wounded man speeds hither,—I am old and cannot see,

Or sure I am that sturdy step my master's step should be."

"I bring thee back the standard from as rude and red a fray

As e'er was proof of soldier's thews, or theme for minstrel's lay:

Bid Hubert fetch the silver bowl, and liquor quantum suff.;

I'll make a shift to drain it, ere I part with boot and buff;

Though Guy through many a gaping wound is breathing out his life,

And I come to thee a landless man, my fond and faithful wife.

Sweet, we will fill our money-bags, and freight a ship for France,

And mourn in merry Paris for this poor realm's mischance:

Or, if the worst betide me, why better ax or rope,

Than life with Lenthal for a King, and Peters for a Pope!

Alas, alas, my gallant Guy!—out on the crop-eared boor,

That sent me with my standard on foot from Marston Moor."

[From Fraser's Magazine.]

LIFE AT A WATERING PLACE.

ACCIDENTS WILL HAPPEN.

«УРА, старина!» — крикнул хозяин Эшбернера на седьмое утро его визита. — «Вот письмо от Карла. Я ждал его, и он ждал нас некоторое время. Так что готовься к отъезду завтра».

«Он не мог ждать меня, знаешь ли», — предположил гость, который, хотя и стал удивительно домашним за столь короткое время, еще не чувствовал себя вправе считаться членом семьи.

«О, "нас" означает Клару, меня, ребенка и любых друзей, которых мы решим взять с собой, — или, я должен сказать, которые окажут нам честь сопровождать нас. Мы гостеприимные люди, и чем больше, тем веселее. Я знаю, сколько места в доме у Карла; там всегда есть комната пророка, как называют ее священники, для таких случаев. Ты должен приехать; тут двух мнений быть не может. Ты увидишь там двух очень красивых женщин — приятных особ, как бы ты сказал: моих невесток, мисс Вандерлин и миссис Карл Бенсон».

«Но во всяком случае, не лучше ли сначала написать и уведомить его о дополнительном посетителе?»

«Мы будем там за неделю до нашего письма. Ecoutez! У нас здесь нет почтового отделения, и моя записка должна была бы отправиться в город со специальным курьером. К тому же почтовые отделения вдоль Гудзона совершенно допотопные и варварские, просто насмешка и заблуждение. Заметь, я говорю о небольших местных почтах; на главных маршрутах письма путешествуют достаточно быстро. Ты можешь отправить письмо в Олбани за девять часов; до места Карла, которое составляет около двух третей расстояния до Олбани, потребовалось бы более половины стольких же дней — если бы оно вообще дошло. Помню, как однажды я предложил эту задачу в "Blunder and Bluster": — "Если письмо, отправленное из Нью-Йорка в Гастингс, расстояние 22 мили, никогда не доходит туда, сколько времени потребуется одному, чтобы добраться из Нью-Йорка в Ред-Хук, расстояние 110 миль?" Мы шокирующе отстаем от вас в наших почтовых делах; здесь я сдаюсь. "Нет, ты не должен писать, а приехать сам", как сказала Пенелопа Улиссу».

Эшбернер не стал больше возражать, и на следующее утро они отправились в путь. До четырех часов уже выехала повозка с багажом и указаниями забрать по пути сундуки и слугу Эшбернера. Вскоре после этого кучер и конюх уехали с верховыми лошадьми, рысаками и фургоном; ибо Бенсон, замышляя отсутствие на несколько месяцев, взял с собой весь свой табун, кроме черного жеребенка, который был твердо принципиален против поездки по воде и однажды чуть не сломал шею своему хозяину, когда Гарри настаивал на его погрузке. Длиннохвостые гнедые были оставлены запряженными в "Рокавей" — своего рода легкий омнибус, открытый по бокам, очень похожий на шарабан, за исключением того, что сиденья расположены поперек, и способный вместить от шести до девяти человек: в то утро в нем было шестеро, включая горничную и няню. Бенсон взял вожжи в четверть шестого, а так как пристань парохода была расположена на самой южной оконечности города, и им предстояло преодолеть три мили ужасной мостовой, помимо почти двенадцати миль дороги, он прибыл туда ровно за семь минут до семи; в который час, до секунды, добрая лодка "Ласточка" должна была расправить крылья. В мгновение ока лошади были распряжены и погружены на борт; экипаж немедленно последовал за ними; и Гарри, убедившись, что всё его имущество, одушевленное и неодушевленное, благополучно погружено, имел еще время купить для своего и своего друга назидания "Якобинец", "Blunder and Bluster", "Невыразимый" и другие популярные газеты, которые бесконечное множество грязных мальчишек выкрикивали во весь голос своими не очень гармоничными голосами.

«Наши люди делают дела довольно быстро», — сказал он несколько торжествующим тоном. — «Как бы это удивило их на Континенте! Смотри туда!» — когда семья, еще более поздняя, чем его собственная, прибыла с небольшой горой сундуков, все из которых попали на борт, как будто у них были крылья. — «Когда я путешествовал по Германии два года назад с миссис Б. и ее сестрой, у нас было одиннадцать мест багажа, и каждый раз уходило полчаса на то, чтобы взвесить и обилетить их заранее, несмотря на что одно или два время от времени терялись. В своей стране я путешествовал во всех направлениях с большими компаниями, никогда не задерживался на пять минут из-за багажа и никогда ничего не терял, кроме одного — зонтика. Теперь мы отправляемся».

Помощник капитана крикнул: «Все на берег!» — разносчики газет и яблок исчезли; сходни были втянуты; длинный, паутинообразный балансир начал работать; и "Ласточка" отправилась в путь со своими пятьюстами пассажирами.

«Давай прогуляемся по лодке: я хочу показать тебе, как мы здесь всё устраиваем».

Дамская каюта на палубе и две общие каюты внизу были великолепно обставлены самыми дорогими материалами и в последнем парижском стиле, и эта демонстрация роскоши была тем более примечательна, что плата составляла всего двенадцать шиллингов за сто шестьдесят миль. Эшбернер признал, что мебель очень элегантна, но счел ее неуместной и слишком изысканной для этой цели.

«Так ты, вероятно, скажешь, что обильный и разнообразный обед, который у нас будет, пропадает даром для большинства пассажиров, которые проглатывают его за полчаса. Но есть некоторые, кто привычно ценит обед и мебель: это идет им на пользу, а другим не вредит — нет, это идет и им на пользу тоже. Дикарь с Запада, который только недавно научился ходить на задних лапах, ослеплен этими диванами и зеркалами и уважает их больше, чем обычную мебель. Во всяком случае, это ошибка в правильную сторону. Мебель английского отеля способна вызвать у путешественника приступ хандры, в таком крайнем состоянии затхлости она обязательно находится. Кстати, не приходило ли тебе в голову, насколько отстали твои соотечественники в вопросе отелей? Когда путешественник переезжает из Англии в Бельгию (оставляя Францию в стороне), это как переход из Чистилища в Рай».

«Не думаю, что я когда-либо останавливался в лондонском отеле».

«Конечно, нет; когда твой отец был вне города, а ты не с ним, у тебя был клуб. Это именно то, на что жалуются все путешественники в Англии. Всё для исключительного пользования местных жителей хорошо — кроме воды, а ее вы не используете много в качестве напитка; всё, что особенно способствует комфорту незнакомцев и приезжих — как, например, отели, — плохо, дорого и неудобно. Не думаю, что вы любите иметь иностранцев среди вас, ибо ваши порядки рассчитаны на то, чтобы выгнать их из страны как можно скорее!»

«Возможно, мы не любим, как общий принцип», — сказал Эшбернер, улыбаясь.

«Ну, я не скажу, что это не самая мудрая политика. Мы много пострадали от того, что были слишком либеральны к иностранцам. Но тогда ты не должен удивляться тому, что они говорят о вас. Однако не стоит терять вид из-за нашей дискуссии. Поднимайся наверх и хорошенько взгляни на реку рек».

Эшбернер не чувствовал желания отрицать красоту и величие Гудзона. Сначала берег был окаймлен нависающими валами из трапповых пород. После многих миль этого чистая вода разлилась в большое озеро, по-видимому, без выхода. Но при повороте мыса река растянулась почти такой же широкой, как прежде, под лесистыми утесами, не очень отличающимися от тех, что на Рейне. Затем последовали живописные горы Катскилл; и рядом с ними Гарри должен был остановиться, но Эшбернер не остановился с ним. В Вест-Пойнте лодка взяла на борт, среди прочих пассажиров, двух молодых офицеров его знакомых, тогда расквартированных в Канаде. Они собирались совершить тур по озерам, включая, конечно, Ниагару, и предложили Эшбернеру, если он сначала присоединится к ним в этой экскурсии, показать ему достопримечательности Канады позже. Посоветовавшись с Бенсоном, он обнаружил, что поездка займет не более месяца или пяти недель, и что после этого времени сезон на курортах будет в самом разгаре.

«И это будет оправданием для моего пребывания у Карла до августа», — продолжал Гарри. — «Женщины уже наполовину сумасшедшие, чтобы быть в Олдпорте. Я бы предпочел остаться в Рейвенсвуде. Мы будем ждать тебя там в конце июля. Но», — и здесь, впервые с момента их знакомства, Эшбернер заметил легкое смущение в его манере, — «не привози своих друзей».

«О, боже, нет!» — сказал Эшбернер, не понимая, что могло прийти другому в голову или что последует дальше.

«Я имею в виду не Рейвенсвуд, а Олдпорт; то есть, если ты можешь помочь их приходу. По правде говоря, ваши университетские люди и литературные люди в целом здесь достаточно популярны, но ваша армия в очень плохой репутации. Молодые люди, которые приезжают к нам из Канады, ведут себя шокирующе. Они не ведут себя как джентльмены или христиане».

Эшбернер поспешил заверить его, что капитан Бланк и лейтенант Дэш — оба джентльмены и христиане, в обычном понимании этих терминов, и никогда не были замечены в дурном поведении каким-либо образом.

«Несомненно, поскольку они твои друзья, но общий принцип остается прежним. Так много ваших молодых офицеров вели себя дурно, что prima facie доказательства всегда против одного из них, и он рискует быть встреченным холодно».

Эшбернер хотел знать, что сделали молодые офицеры.

«Всё, что они могли сделать, чтобы пойти наперекор привычкам и предрассудкам людей, среди которых они были, и показать свое презрение к американскому обществу; действовать, короче говоря, как будто они среди нецивилизованных людей. Например, на этих курортных отелях принято одеваться к table-d'hôte. Теперь, я не думаю, что это совсем разумно, что от человека ожидают, что он сделает свой вечерний туалет к трем часам дня, и, действительно, я сам не строго придерживаюсь этого правила. Но эти люди пришли в фланелевых рубашках и грязных ботинках, и вообще в состоянии, непригодном для компании дам. Возможно, однако, мы были слишком привередливы в этом. Но что ты скажешь о том, что юнец садится на пианино в общественной гостиной, пока дама играет на нем?»

Эшбернер признал, что это довольно бесцеремонно.

«Различными подобными действиями, тривиальными, возможно, индивидуально, но формирующими очень неприятную совокупность, эти молодые люди сделали себя настолько непопулярными, что один сезон дамы по общему согласию отказывались танцевать с кем-либо из них. Но есть и худшее. Эти джентльмены, такие глупые в гостиной, достаточно остры в заимствовании денег и совершенно забывчивы в их возвращении».

Эшбернер вспомнил дело прапорщика Лоулесса и решил подвергнуться еще одному повторению этого.

«Я не говорю о своем индивидуальном случае, это случалось пятьдесят раз. Я мог бы рассказать о дюжине друзей, которые стали жертвами таким образом за последние три года. На самом деле, я верю, что ваши jeunes militaires сформировали лигу, чтобы отомстить держателям облигаций Миссисипи и вернуть свои потерянные деньги в форме этих номинальных займов. Ты можешь думать, что это поэтическая справедливость, но мы, ньюйоркцы, не имеем желания платить долги миссисипцев таким образом».

Было бы чуждо нашей нынешней цели сопровождать Эшбернера в его северо-западном и канадском туре. Достаточно сказать, что он вернулся к первому августа, очень довольный, увидев много вещей, стоящих того, чтобы их увидеть, и не испытав никаких особых неудобств, кроме одного, предсказанного Бенсоном, что ему иногда приходилось заботиться о своем слуге. Также мы не будем много говорить о его визите в Рейвенсвуд, где, действительно, он провел всего несколько часов, прибыв туда утром и уехав во второй половине дня того же дня, и имел лишь время отведать отличный ланч и заметить, что у его хозяина прекрасное место и красивая жена, и он был чем-то похож на его младшего брата, но больше напоминал англичанина, чем любой американец, которого он до сих пор видел.

Компания в Олдпорт была увеличена добавлением мисс Вандерлин, высокой, стильной девушки, более яркой, чем ее сестра, но менее нежно красивой. Хотя ей было за двадцать, она была в свете только один сезон, будучи задержанной на три года различными случайностями. Но хотя она была новичком в обществе, в ней не было никакой книжно-муслиновой робости; и она вовсе не была смущена присутствием титулованного иностранца. Напротив, она обратилась к нему с совершенной легкостью манер, на французском языке, оправдываясь за разговор на этом языке страхом, что он может не понять ее английский — "Parceque chez vous, on dit que nous autres Americaines, ne parlons pas l'Anglais comme il faut".

Поскольку мы не пишем справочник или географический отчет о Северных штатах, не будет необходимости упоминать, где расположен модный курорт Олдпорт-Спрингс — даже в каком штате он находится — достаточно сказать, что от места Карла Бенсона туда был дневной путь, проделанный частично на пароходе, частично по железной дороге, а последние сорок миль на дилижансе, или, как говорят американцы, "для краткости", на дилижансе. Водная часть их путешествия была скоро закончена, и Эшбернер не очень сожалел об этом, ибо он уже был на этой части маршрута раньше по пути в Канаду, и река не особенно красива выше хребта Катскилл.

Садясь в вагоны, Бенсон воспользовался возможностью просветить своего друга количеством железнодорожной статистики и сплетен, таких как то, что американские поезда в среднем проходили восемнадцать миль в час, включая остановки — примерно на две мили меньше среднего показателя парохода; что они стоили около одной пятой английской дороги, или доллар за фунт, что объясняло их недостатки в некоторых отношениях; что в стране было более трех тысяч миль рельсов; что не было разделения на первый, второй и третий класс, но некоторые линии имели дамские вагоны — то есть вагоны для джентльменов с дамами и дам без джентльменов — и некоторые имели отдельные вагоны для дам и джентльменов цвета; что были некоторые попытки создать вагоны для курящих по немецкому образцу, но общественное мнение еще не было полностью готово к этому; что одна из южных линий попробовала эксперимент по введению ресторана и других удобств, с терпимым успехом; и другие факты, представляющие более или менее интерес. Эшбернер, со своей стороны, изучая свой билет, нашел на обороте список всех станций на маршруте, с их временем и расстояниями — очень удобное устройство; и он также был очень забавлен странными названиями некоторых станций — Ниневия, Помпей, Африка, Кельн и другие, столь же несообразные.

«Не бойся смеяться», — сказал Бенсон, который догадался, чему он улыбается. — «Всякий раз, когда я задерживаюсь в сельской таверне, если там случайно оказывается карта Соединенных Штатов, у меня достаточно, чтобы развлечь себя, изучая различные стили названий в разных частях Союза — разные по стилю, но одинаковые по неуместности. В нашем штате, как ты знаешь, мода на классические и восточные названия. В Новой Англии есть изрядное количество старых английских названий, но часто печально неправильно примененных; например, внутренний город будет называться Фалмут или Олдпорт, как место, куда мы едем. Аборигенные названия, часто очень гармоничные, были в основном вытеснены, за исключением Мэна, где они особенно длинные и труднопроизносимые, такие как Виннипискоггир и Чаргогагог. Все же у нас осталось несколько очень красивых индейских названий в Нью-Йорке; Онтарио, например, и Онейда, и Ниагара, которая, как ты, кто был там, знаешь, есть».

«Произносится Ниагара, чтобы рифмоваться со стаггерером, а не Ниагара, чтобы рифмоваться со старером».

«Что означает Ниагара?»

«"Сломанная вода", я полагаю; но получаешь так много разных значений для этих названий от тех, кто претендует на знание в большей или меньшей степени родных диалектов, что никогда нельзя быть уверенным. Например, многие скажут тебе, со ссылкой на Шатобриана, что Миссисипи означает "Отец вод". Несколько лет назад один из наших индейских ученых заявил, что это ошибка; что буквальное значение Миссисипи было "старый-большой-сильный" — не совсем такое поэтическое название. Я спросил Альберта Галлатина об этом в то время — он считался нашим лучшим человеком по таким предметам — и он сказал мне, что слово или слова, ибо название состоит из двух, означали "вся река". Это справедливый образец ответов, которые получаешь. Мне никогда не давали одинакового объяснения индейского названия два человека, которые претендовали на понимание индейских языков».

«Какое правило принимает джентльмен, называя свою загородную усадьбу, когда приобретает новую, или есть какое-то правило?»

«Есть два естественных и правильных способа: один — взять ближайшее аборигенное название, которое является красивым и практичным, другой — принять название от какой-то естественной особенности. Об этом у нас есть два очень аккуратных примера в резиденциях наших двух величайших государственных деятелей, Клея и Вебстера, которые называются Эшленд и Маршфилд — названия, точно описывающие места. Но очень часто принимаются просто причудливые названия, и часто с худшим возможным вкусом, людьми, которые имеют большой вкус в других отношениях. Я хотел, чтобы мой брат назвал свое место Карлсруэ — это было бы буквально уместно, хотя звучало бы странно поначалу. Но так как оно принадлежало изначально его тестю, казалось справедливым, чтобы его жена имела право называть его, и она была так увлечена "Невестой Ламмермура"! Ну, я надеюсь, Карл когда-нибудь заведет несколько ворон, просто чтобы придать немного цвета названию. Но, в конце концов, что в имени? Мы должны остановиться в Константинополе; если они дадут нам хороший ужин и постель там (а они дадут, если отель не сильно изменился к худшему за два года), они могут называть город Вельзевулом для меня».

Но Бенсон рассчитывал без хозяина. Им суждено было провести ночь не в Константинополе, а в растущей деревне Хардскрэббл, состоящей из большого отеля и маленькой кузницы.

Конфуз произошел таким образом. Погода была очень жаркой — она всегда такая с середины июня до середины сентября — но этот день был особенно душным, и к вечеру угнетенная природа нашла облегчение в грозе, и какой грозе! Эшбернер, хотя и был совсем не нервным человеком, не был без некоторого беспокойства, а дамы были в печальном испуге; особенно миссис Бенсон, которая угрожала истерикой и требовала больших затрат одеколона и ласк, чтобы прийти в себя. Наконец поезд полностью остановился в Хардскрэббле, примерно в тридцати шести милях с не той стороны Константинополя. Еще до того, как обычная трехминутная остановка закончилась, наши путешественники заподозрили какой-то несчастный случай; их подозрения подтвердились, когда три минуты растянулись до десяти, и в конечном итоге кондуктор объявил, что чуть дальше этой станции полмили дороги были буквально смыты, так что дальнейшее продвижение было невозможно. К счастью, к этому времени дождь настолько утих, что пассажиры смогли перейти из укрытия вагонов (на станции не было крытого пути) в укрытие просторного крыльца отеля, не очень сильно промокнув. Бенсон вспомнил, что на небольшом расстоянии был канал, который, хотя и сравнительно неиспользуемый после создания железной дороги, все еще имел некоторые лодки на нем, и он подумал, что вероятно, они могли бы закончить свое путешествие таким образом — не очень удобным или быстрым, но лучше, чем стоять на месте. Однако, по наведению справок, оказалось, что канал также был выведен из строя погодой, и ничего нельзя было сделать таким образом. Оставалось только два пути: либо вернуться в Клинтон, либо остаться на ночь там, где они были.

«Этот отель должен быть в состоянии разместить нас всех», — заметил попутчик рядом с ними.

Он мог вполне так сказать. Портик, под которым они стояли (построенный из чистейшей белой сосны и смоделированный по образцу греческого храма с восемью колоннами), выходил фасадом по крайней мере на восемьдесят футов. Дом был в несколько этажей, и если фасад был чем-то большим, чем просто оболочка, должен был содержать комнаты для двухсот человек. Как здание попало в свое нынешнее положение, было загадкой для Эшбернера; оно выглядело так, как будто было перевезено целиком из какого-то большого города и поставлено в одиночестве в пустыне. Вероятность такова, что некоторые спекулянты, судя по определенным признакам, что город скоро возникнет там, построили отель так, чтобы быть готовыми к нему.

Не было нужды допрашивать хозяина: он уже усердно заверял всех, что может разместить всех пассажиров, которые, действительно, не превышали ста человек в количестве.

Логики говорят нам, что большая часть неприятностей и недопонимания, которые существуют в этом грешном мире, проистекает из того, что люди не определяют свои термины в начале. Хозяин Хардскрэббла имел, очевидно, некоторые своеобразные идеи относительно значения термина "разместить". Реальное состояние дела было в том, что у него было любое количество комнат и довольно либеральный запас кроватей, но его запас постельных принадлежностей был отнюдь не пропорционален; и он был, поэтому, вынужден умножить его процессом деления, давая волосяной матрас одному, перину другому, соломенный тюфяк третьему; и так с подушками и валиками, насколько их хватало. Это был довольно долгий процесс, даже с американской активностью, особенно так как некоторые из нанятых рук были временно отозваны, чтобы обслуживать обеденный стол.

Еда, которая была приготовлена и съедена с большой готовностью, была смесью чая и ужина. Очень хорошее молоко, довольно хороший чай и довольно плохой кофе представляли напитки; а для твердой пищи было обильное обеспечение отличного хлеба и масла, свежего сыра, сушеной говядины очень тонкими ломтиками, или скорее чипсами, имбирного пряника, пончиков и других разновидностей домашнего пирога, различных консервов и некоторых солений. Официантами были молодые женщины — некоторые из них очень красивые и похожие на леди. Бенсоны поддерживали разговор друг с другом и Эшбернером на французском, что он подозревал как обычную практику "нашего круга", когда на публике, как действительно это было, и одну, которая способствовала не мало тому, чтобы сделать их непопулярными. Хорошо одетый человек напротив смотрел так свирепо на них, что англичанин подумал, что он мог частично понять их дискуссию и обидеться на нее, пока он не был в некоторой мере успокоен, увидев, как он ест фунтовый пирог и сыр вместе — сингулярность вкуса, о которой он не мог не сделать замечание Бенсону.

— О, это пустяки, — сказал Гарри. — Разве вы никогда, бывая на озерах, не видели, как они едят ветчину с патокой? Говорят, это западная привычка: я сам там никогда не был, но расскажу вам, что видел я. Человек накладывает себе в тарелку пирог, сыр, копченую говядину и варенье, все вместе, и ест все это без разбора. Причем он не был американцем, а был креолом-французом из Нового Орлеана, который достаточно путешествовал, чтобы знать, как следует поступать.

Вскоре после ужина большинство присутствующих, по-видимому, засобирались спать, однако признаков появления постелей долго не было. Компания Бенсона, которую вечерние приключения скорее позабавили, чем утомили, расстелила «ковер смирения» и закурила «сигару философии». Не все пассажиры отнеслись к этому так спокойно. Один высокий мужчина с меланхоличным лицом, выглядевший так, будто ему требовалось вдвое больше сна, чем обычно, был особенно обеспокоен тем, «куда его собираются положить».

— Не беспокойтесь, сэр, — сказал хозяин, проносясь через комнату по своим делам, — мы скажем вам, прежде чем вы пойдете спать. Этим обнадеживающим предсказанием недовольному пришлось довольствоваться.

Наконец, около десяти или половины одиннадцатого, комнаты начали приводить в готовность, а их обитателей стали разводить по ним группами по шесть-восемь человек — длинные коридоры и высокие лестницы отеля требовали немалого мастерства в ориентировании и сопровождении. Компания Бенсона оказалась в числе последних. Осмотрев комнату, отведенную дамам, Гарри сообщил, что в ней есть одна кровать и половина умывальника; из чего он и Эшбернер сделали некоторые выводы относительно собственного размещения, но оказались не совсем готовы к тому, что последовало за этим, когда мальчишка с сальной свечой и таким же лицом проводил их на третий этаж в комнату, где стояли две маленькие кровати и большая плевательница, и больше не было ни единого предмета мебели.

— Послушай, малый! — в сильном раздражении воскликнул Бенсон, поворачиваясь к их камердинеру. — Предположим, мы захотим умыться утром, что нам делать?

— Не знаю, сэр, — ответил мальчик и, поставив свечу на пол, исчез в темноте.

— Черт возьми! — воскликнул привередливый юноша. — Здесь даже крючка на стене нет, чтобы повесить пальто. Хорошо, что мы принесли с собой саквояжи, иначе нам пришлось бы искать чистое место на полу для нашей одежды.

Эшбернера это не слишком смутило. Несмотря на свою молодость, он побывал во многих странах и мог ночевать где угодно. На самом деле, он никогда в жизни не испытывал проблем со сном, за исключением одного случая в Голуэе, когда ему отвели диван в одной стороне небольшой гостиной, в то время как в другой трое ирландских джентльменов кутили всю ночь напролет.

Итак, они помолились и легли спать, как послушные мальчики. Но их сон не был спокойным. Эшбернеру снилось, что он снова в Венеции и что комары этого восхитительного города, о ядовитости и назойливости которых у него остались содрогающиеся воспоминания, нападают на него в огромном количестве; в то время как Бенсон под утро проснулся с громким криком, в оправдание которого он торжественно заверил своего друга, что за две секунды до этого был в Южной Африке, где лев необычайного размера и свирепости схватил его за ногу. А встав, они обнаружили на постельном белье несколько пятен крови, что доказывало, что их видения были не совсем лишены оснований в реальности.

Отель «Хардскрэббл», величественный в своих общих очертаниях, упустил из виду такие пустяковые детали, как умывальники и ночная посуда. Те немногие из этих предметов, что в нем все же имелись, вполне справедливо были отведены для пользования дамами; и поэтому Эшбернер, Бенсон и еще сорок пять человек совершали свои утренние омовения над жестяным тазом в баре, где Гарри изумил местных жителей, достав свое собственное полотенце и карманный гребешок. Погода прояснилась, железная дорога была отремонтирована, и поезд был готов к отправлению, как только закончится завтрак. После этой трапезы, столь же разнообразной, как и их вчерашний ужин, пока пассажиры расплачивались, Эшбернер заметил, что его друг ведет себя необычно суетливо и важно, задает множество вопросов и делает несколько замечаний громким тоном, и в целом, кажется, стремится привлечь к себе внимание. Когда подошла его очередь платить, он отсчитал сумму не обычными грязными банкнотами, а твердыми, звенящими полдолларами, что возымело эффект, еще больше привлекая к нему внимание.

— Пять долларов с четвертью, — сказал Бенсон размеренным и слышимым тоном. — И, хозяин, вот еще четверть сверху.

Хозяин с удивлением поднял глаза; так же поступили и двое или трое мужчин, стоявших ближе всех к Гарри.

— Это чтобы купить говядины, покормить их. Кормите их теперь хорошо, не забудьте!

— Кормить! Кормить кого? — и хозяин посмотрел на него так, словно решил, что его клиент сумасшедший.

— Кормить кого? Да вот же! — и, наклонившись через стойку, Гарри произнес зловещее односложное слово, якобы шепотом, но на самом деле слышимое окружающим, как реплика в сторону на сцене. Трое или четверо из тех, кто стоял ближе всех, разразились смехом.

— Да, кормите их хорошо, прежде чем снова пускать кого-то в свои постели, иначе однажды вам придется отвечать за смерть ближнего своего, вот и все. Доброе утро! — И, взяв жену под руку, Бенсон прошествовал к вагонам с покровительственным прощальным кивком, среди сочувственного хохота, оставив хозяина в нерешительности: то ли швырнуть ему вслед графин, то ли присоединиться к общему веселью.

Хук и один из его друзей как-то подошли к мосту. «Знаешь, кто построил этот мост?» — спросил он Хука. «Нет, но если ты перейдешь его, с тебя возьмут пошлину».

[From the December number of Graham's Magazine.]

TO A CELEBRATED SINGER.

BY R.H. STODDARD.

OFT have I dreamed of music rare and fine,

The wedded melody of lute and voice,

Divinest strains that made my soul rejoice,

And woke its inner harmonies divine.

And where Sicilia smooths the ruffled seas,

And Tempe hallows all its purple vales,

Thrice have I heard the noble nightingales,

All night entranced beneath the gloomy trees;

But music, nightingales, and all that Thought

Conceives of song is naught

To thy rich voice, which echoes in my brain,

And fills my longing heart with a melodious pain!

A thousand lamps were lit—I saw them not—

Nor all the thousands round me like a sea,

Life, Death and Time, and all things were forgot;

I only thought of thee!

Meanwhile the music rose sublime and strong,

But sunk beneath thy voice which rose alone,

Above its crumbled fragments to thy throne,

Above the clouds of Song.

Henceforth let Music seal her lips, and be

The silent Ministrant of Poesy;

For not the delicate reed that Pan did play

To partial Midas at the match of old,

Nor yet Apollo's lyre, with chords of gold,

That more than won the crown he lost that day;

Nor even the Orphean lute, that half set free—

Oh why not all?—the lost Eurydice—

Were fit to join with thee;

Much less our instruments of meaner sound,

That track thee slowly o'er enchanted ground,

Unfit to lift the train thy music leaves,

Or glean around its sheaves!

I strive to disentangle in my mind

Thy many-knotted threads of softest song,

Whose memory haunts me like a voiceless wind,

Whose silence does it wrong.

No single tone thereof, no perfect sound

Lingers, but dim remembrance of the whole;

A sound which was a Soul.

The Soul of sound diffused an atmosphere around

So soft, so sweet, so mellow, rich and deep!

So like a heavenly soul's ambrosial breath,

It would not wake but only deepen Sleep

Into diviner Death!

Softer and sweeter than the jealous flute,

Whose soft, sweet voice grew harsh before its own,

It stole in mockery its every tone,

And left it lone and mute;

It flowed like liquid pearl through golden cells,

It jangled like a string of golden bells,

It trembled like a wind in golden strings,

It dropped and rolled away in golden rings;

Then it divided and became a shout,

That Echo chased about,

However wild and fleet,

Until it trod upon its heels with flying feet!

At last it sunk and sunk from deep to deep,

Below the thinnest word,

And sunk till naught was heard,

But charméd Silence sighing in its sleep!

Powerless and mute beneath thy mighty spell,

My heart was lost within itself and thee,

As when a pearl is melted in its shell,

And sunken in the sea!

I sunk, and sunk beneath thy song, but still

I thirsted after more, the more I sank;

A flower that drooped with all the dew it drank,

But still upheld its cup for Heaven to fill;

My inmost soul was drunk with melody,

Which thou didst pour around,

To crown the feast of sound,

And lift to every lip, but chief to me,

Whose spirit uncontrolled,

Drained all the fiery wine and clutched its cup of gold!

Would I could only hear thee once again,

But once again, and pine into the air,

And fade away with all this hopeless pain,

This hope divine, and this divine despair!

If we were only Voices, if our minds

Were only voices, what a life were ours!

My soul would woo thee in the vernal winds,

And thine would answer me in summer showers,

At morn and even, when the east and west

Were bathed in floods of purple poured from Heaven,

We would delay the Morn upon its nest,

And fold the wings of Even!

All day we'd fly with azure wings unfurled,

And gird a belt of Song about the world;

All night we'd teach the winds of night a tune,

While charméd oceans slept beneath a yellow moon!

And when aweary grown of earthly sport,

We'd wind our devious flight from star to star,

Till we beheld the palaces afar,

Where Music holds her court.

Entered and beckoned up the aisles of sound,

Where starry melodies are marshaled round,

We'd kneel before her throne with eager dread,

And when she kissed us melt in trances deep,

While angels bore us to her bridal bed,

And sung our souls asleep!

O Queen of Song! as peerless as thou art,

As worthy as thou art to wear thy crown,

Thou hast a deeper claim to thy renown,

And a diviner music in thy heart;

Simplicity and goodness walk with thee,

Beneath the wings of watchful Seraphim:

And Love is wed to whitest Chastity,

And Pity sings its hymn.

Nor is thy goodness passive in its end,

But ever active as the sun and rain—

Unselfish, lavish of its golden gain—

Not want alone, but a whole nation's—Friend!

This is thy glory, this thy noblest fame;

And when thy glory fades, and fame departs,

This will perpetuate a deathless name,

Where names are deathless—deep in loving hearts!

[From Miss McIntosh's "Christmas Gift."]

THE WOLF-CHASE.

BY C. WHITEHEAD.

Зимой 1844 года, работая в северной части штата Мэн, я имел много свободного времени, чтобы посвятить его диким развлечениям новой страны. Ни к одному из них я не был пристрастен так страстно, как к катанию на коньках. Глубокие и уединенные озера этого штата, скованные сильным морозом северной зимы, представляют собой широкое поле для любителей этого времяпрепровождения. Часто я зашнуровывал коньки и скользил вверх по сверкающей реке, петляя по каждому извилистому ручью, который тек, скованный оковами, к родительскому океану, забывая при этом о времени и расстоянии в роскошном ощущении скользящего движения — ни о чем не думая в этом легком полете, а скорее мечтая, глядя сквозь прозрачный лед на длинные водоросли и кресс-салат, которые кивали в течении внизу и, казалось, боролись с волнами, чтобы те отпустили их; или я следовал по следу какой-нибудь лисицы или выдры и вел свой конек вдоль отметки, оставленной ее волочащимся хвостом, пока след не уходил в лес. Иногда эти прогулки совершались при лунном свете, и именно во время одной из таких прогулок у меня произошла встреча, которую даже сейчас, в окружении добрых лиц, я не могу вспомнить без нервного оглядывания через плечо.

Однажды вечером, незадолго до сумерек, я вышел из дома своего друга с намерением покататься на коньках на небольшое расстояние вверх по величественному Кеннебеку, который протекал прямо перед дверью. Ночь была удивительно ясной. Бесподобная луна плыла среди редких пушистых облаков, а звезды мерцали в небе и на каждом покрытом инеем дереве миллионами. Ваш разум изумился бы свету, который исходил, поблескивая от льда, снежных сугробов и покрытых коркой ветвей, когда взгляд следовал на многие мили за широким блеском Кеннебека, который, подобно украшенному драгоценностями поясу, пролегал между могучими лесами на его берегах. И все же все было тихо. Холод, казалось, заморозил деревья, воздух, воду и все живое, что двигалось. Даже звон моих коньков по льду отдавался эхом от холма Моккасин с поразительной ясностью, а треск льда, когда я проезжал по нему, казалось, следовал за приливом реки с молниеносной скоростью.

Я проехал вверх по реке почти две мили, когда, дойдя до небольшого ручья, впадающего в большую реку, я свернул, чтобы исследовать его русло. Ели и тсуги векового роста сходились над головой, образуя арку, сияющую инеем. Внутри было темно, но я был молод и бесстрашен, и, вглядываясь в нетронутый лес, который возвышался по берегам ручья, я рассмеялся от самой радости: мой дикий крик разнесся по безмолвному лесу, и я стоял, прислушиваясь к эху, которое отдавалось снова и снова, пока все не стихло. Я думал о том, как часто индейский охотник скрывался за этими самыми деревьями — как часто его стрела пронзала оленя у этого самого ручья, и его дикий клич звенел здесь в честь победы. А затем, перейдя от фантазий к реальности, я наблюдал за парой белых сов, которые сидели в своем капюшонном величии, с взъерошенными «панталонами» и длинными ушными отворотами, обсуждая на молчаливом совете дела своего ледяного царства и задаваясь вопросом, не «холодно ли им, несмотря на все их перья», как вдруг раздался звук — мне показалось, что он исходит из-под льда; сначала он звучал низко и дрожаще, пока не закончился одним диким воплем. Я был потрясен. Никогда прежде такой шум не достигал моих ушей. Я подумал, что это нечто большее, чем смертное — настолько свирепое, и посреди такой нетронутой пустыни, казалось, будто дьявол протрубил в адскую трубу. Вскоре я услышал, как хрустнули ветки на берегу, словно от шагов какого-то животного, и кровь бросилась мне в лицо с таким приливом, что кожа горела, и я почувствовал облегчение от того, что мне предстоит бороться с земными существами, а не с духовной природой — мои силы вернулись, и я огляделся в поисках способа спастись. Луна светила через отверстие в устье ручья, через которое я вошел в лес, и, посчитав это лучшим способом спасения, я метнулся к нему, как стрела. До него было едва ли сто ярдов, и ласточка вряд ли могла бы превзойти мой отчаянный полет; однако, повернув голову к берегу, я увидел два темных объекта, несущихся через подлесок со скоростью, почти вдвое превышающей мою собственную. По этой огромной скорости и коротким воплям, которые они время от времени издавали, я сразу понял, что это те самые, внушающие ужас серые волки.

Я никогда не встречался с этими животными, но из описаний, данных о них, я не испытывал особого удовольствия от знакомства. Их неукротимая свирепость и неутомимая сила, которая, кажется, является частью их природы, делают их объектами ужаса для каждого застигнутого ночью путника.

«С их долгим галопом, который может утомить ненависть гончей, огонь охотника»,

они преследуют свою добычу — никогда не сбиваясь со следа своей жертвы — и когда утомленный охотник думает, что наконец оторвался от них, он обнаруживает, что они лишь ждали вечера, чтобы схватить свою добычу, и становится призом для неутомимых животных.

Кусты, окаймлявшие берег, пролетали мимо со скоростью молнии, когда я мчался в своем бегстве, чтобы миновать узкий проход. Выход был почти достигнут; еще одна секунда, и я был бы в относительной безопасности, когда мои преследователи появились на берегу прямо надо мной, который здесь поднимался на высоту десяти футов. Не было времени на раздумья, поэтому я опустил голову и безумно бросился вперед. Волки прыгнули, но, не рассчитав мою скорость, прыгнули позади, в то время как их предполагаемая добыча выскользнула на реку.

Природа повернула меня к дому. Легкие хлопья снега разлетались от железа моих коньков, и я был на некотором расстоянии от своих преследователей, когда их свирепый вой подсказал мне, что я все еще их беглец. Я не оглядывался, я не чувствовал страха, или сожаления, или радости; одна мысль о доме, о светлых лицах, ожидающих моего возвращения, об их слезах, если они никогда не увидят меня, — и тогда вся энергия тела и разума была направлена на спасение. Я чувствовал себя на льду совершенно как дома. Много дней я проводил на своих добрых коньках, никогда не думая, что однажды они станут моим единственным средством спасения. Каждые полминуты попеременный визг моих свирепых преследователей давал мне понять, что они в непосредственной погоне. Все ближе и ближе они подходили; я слышал, как их лапы стучат по льду, все ближе, пока я не почувствовал их дыхание и не услышал их сопение. Каждый нерв и мышца в моем теле были напряжены до предела.

Деревья вдоль берега, казалось, танцевали в неверном свете, и мой мозг кружился от моей собственной бездыханной скорости, но все же они, казалось, шипели своим дыханием со звуком, поистине ужасным, когда непроизвольное движение с моей стороны сбило меня с курса. Волки, находившиеся вплотную позади, не в силах остановиться и не в силах повернуть на гладком льду, поскользнулись и упали, продолжая скользить далеко вперед; их языки вывалились, белые клыки сверкали из окровавленных пастей, их темная, косматая грудь была покрыта пеной, и когда они проносились мимо меня, их глаза сверкали, и они выли от ярости. В голове промелькнула мысль, что таким образом я могу избежать их, а именно: сворачивая в сторону всякий раз, когда они подходят слишком близко; ибо они, из-за строения своих лап, не способны бегать по льду иначе, как по прямой линии.

Я немедленно привел этот план в действие. Волки, встав на ноги, прыгнули прямо ко мне. Гонка возобновилась на двадцать ярдов вверх по течению; они были уже совсем близко у меня за спиной, когда я скользнул в сторону и промчался прямо мимо своих преследователей. Свирепый вопль встретил мой маневр, и волки, поскользнувшись на задних лапах, пронеслись дальше, представляя собой идеальную картину беспомощности и подавленной ярости. Таким образом, я выигрывал почти сто ярдов при каждом повороте. Это повторялось два или три раза, с каждым моментом животные становились все более возбужденными и сбитыми с толку.

Однажды, слишком долго откладывая поворот, мои свирепые противники подошли так близко, что обдали мою одежду белой пеной, когда прыгнули, чтобы схватить меня, и их зубы лязгнули, как пружина лисьего капкана. Если бы мои коньки подвели меня хоть на мгновение, если бы я споткнулся о палку или зацепился ногой за трещину во льду, история, которую я сейчас рассказываю, никогда не была бы рассказана. Я обдумывал все шансы; я знал, где они в первую очередь схватят меня, если я упаду; я думал о том, сколько времени пройдет, прежде чем я умру, и когда начнутся поиски тела, у которого уже будет своя могила; ибо о! как быстро человеческий разум прослеживает все мертвые цвета картины смерти, могут сказать только те, кто был близок к мрачному оригиналу.

Но вскоре я оказался напротив дома, и мои гончие — я узнал их глубокие голоса — разбуженные шумом, яростно залаяли из псарен. Я слышал, как гремели их цепи; как я хотел, чтобы они порвали их, и тогда у меня были бы защитники, которые были бы равны самым свирепым обитателям леса. Волки, приняв намек, переданный собаками, остановились в своем безумном беге и, после минутного раздумья, повернули и убежали. Я наблюдал за ними, пока их темные фигуры не исчезли за соседним холмом. Затем, сняв коньки, я направился к дому с чувствами, которые лучше представить, чем описать.

Но даже сейчас я никогда не вижу широкого листа льда в лунном свете, не вспоминая то сопящее дыхание и те страшные существа, которые так близко преследовали меня по замерзшему Кеннебеку.

[From Recollections and Anecdotes of the Bard of Glamorgan.]

STORY OF A POET.

Во время одной из своих прогулок по Кардиганширу Бард оказался в унылый зимний вечер на слишком большом расстоянии от жилища любого друга, чтобы добраться до него в разумный час: он также был более чем обычно утомлен и поэтому свернул в придорожный трактир, чтобы остановиться на ночлег. Он пробыл там недолго, стоя перед веселым огнем, когда вошел бедный коробейник с тюком за спиной, явно страдающий от холода и усталости. Он обратился к хозяину со смиренным тоном, умоляя позволить ему переночевать там, но откровенно признаваясь, что у него нет денег. Торговля, сказал он, в последнее время была для него неблагоприятной — никто не покупал его товары, и он изо всех сил пробирался в более густонаселенный район. В его тюке, однако, были ценные вещи, гораздо более чем достаточные, чтобы заплатить за его развлечение, и он предлагал любую их часть в оплату или в залог за благодеяние в виде крова и угощения. Хозяин, однако, был одним из тех низких существ, которые считают деньги мерилом достоинства в своих ближних, а их отсутствие — основанием для оскорблений; поэтому он сурово сказал бедному путнику, что под этой крышей нет приюта для него, если у него нет монеты, чтобы заплатить за него. Снова и снова утомленный человек с бледным лицом и слабым голосом умолял бессердечного негодяя и столько же раз был отвергнут в стиле бульдожьей грубости, пока, наконец, ему грубо не приказали покинуть дом. Бард не был равнодушным свидетелем этой отвратительной сцены; и его сердце посылало свой ток, все более быстрыми пульсациями к его теперь пылающим конечностям, пока он слушал и смотрел. У него в кармане был только один единственный шиллинг, который он предназначал для оплаты собственного размещения на эту зимнюю ночь; но его назначение теперь изменилось. Здесь был нуждающийся человек, которому он был нужнее, чем ему самому; и согласно его великодушным взглядам на общественный договор, его долгом стало пожертвовать своими меньшими потребностями ради больших потребностей своего ближнего. Выхватив шиллинг из своего тайника, он вложил его в руку коробейника, сказав ему, что это заплатит за его ночлег, и ночлег он получит, вопреки дикарю, который отказал ему. Затем, метнув испепеляющий взгляд на трактирщика, он воскликнул: «Негодяй! Ты называешь себя человеком? Ты, который выгнал бы бедного измученного путника из своего дома в такую ночь, как эта, при любых обстоятельствах! Но он предложил тебе достаточную плату за свой ночлег, а ты отказал ему. Ты собирался последовать за ним и ограбить его — может быть, убить его? У тебя сердце убийцы; ты — позор для человечества, и я не останусь под твоей крышей ни минуты дольше; но выгони этого бедного путника на свой страх и риск — ты не смеешь отказаться от денег, которые он теперь может тебе предложить». Выплеснув таким образом свое негодующее чувство с обычной сердечностью, Иоло схватил свой посох и вышел в ненастную ночь, без гроша в кармане, да и без ужина, но с богатым восприятием истины, произнесенной Тем, кому «негде было приклонить голову», хотя Он был всемогущ, а также всеобщ в своем благодеянии — «Блаженнее давать, нежели принимать». Многие мили пути лежали между ним и домом его друга, к которому он теперь направил свои шаги, и к тому времени, когда он вошел рано на следующее утро, его силы почти иссякли от холода и истощения. Лихорадка стала следствием, удерживая его в неподвижности в течение нескольких недель.

[From Dickens's Household Words.]

HIRAM POWERS'S GREEK SLAVE.

THEY say Ideal Beauty cannot enter

The house of anguish. On the threshold stands

This alien Image with the shackled hands,

Called the Greek Slave: as if the artist meant her,

(The passionless perfection which he lent her,

Shadowed, not darkened, where the sill expands,)

To, so, confront man's crimes in different lands,

With man's ideal sense. Pierce to the centre,

Art's fiery finger! and break up ere long

The serfdom of this world. Appeal, fair stone,

From God's pure heights of beauty, against man's wrong!

Catch up, in thy divine face, not alone

East griefs, but west, and strike and shame the strong,

By thunders of white silence, overthrown.

[From Papers for the People.]

THE BLACK POCKET-BOOK.

«Сколько ты платишь за подглядывание?» — сказал мальчик-пекарь с лотком на плече молодому человеку в серовато-коричневом сюртуке и с кокардой на шляпе, который в холодную декабрьскую ночь стоял, прижавшись лицом к окну гостиной бедного дома в пригороде одного из наших крупнейших портовых городов на юге Англии.

Трейси Уокингем, таково было имя подглядывающего, мог бы ответить, что платит довольно дорого; ибо по мере того, как он предавался этим тайным взглядам, он чувствовал, как его сердце ускользает от него, пока у него буквально не осталось ни одного уголка, который он мог бы по праву назвать своим.

Трейси был солдатом; но, находясь на службе у одного из своих офицеров по имени Д'Арси, был освобожден от ношения формы. В шестнадцать лет он сбежал от сурового школьного учителя и завербовался в пехотный полк; и примерно за три недели до периода, с которого начинается наша история, будучи отправленным с ранним поручением к прачке своего хозяина, его внимание привлекло внимание молодая девушка, которая, поспешно выходя из аптеки с пузырьком в руке, бросилась через улицу, не обращая внимания на лондонский экипаж и его четверку лошадей, которые были совсем близко от нее и которыми она, несомненно, была бы сбита, если бы Трейси не схватил ее за руку и не вырвал из опасности.

«Вы погибнете, если не будете смотреть внимательнее», — сказал он небрежно; но когда он заговорил, она повернула к нему лицо. «Надеюсь, моя грубость не причинила вам боли?» — продолжал он совсем другим тоном. — «Боюсь, я слишком сильно сжал вашу руку?»

«Я очень вам обязана», — сказала она. — «Вы совсем не причинили мне боли. Спасибо», — добавила она, оглядываясь на него, когда открывала дверь дома напротив ключом, который держала в руке.

Дверь закрылась, и она исчезла прежде, чем Трейси нашел слова, чтобы задержать ее; но если когда-либо и был случай любви с первого взгляда, то это был именно он. Короткой была встреча, но она унесла его сердце с собой. Несколько минут он стоял, глядя на дом, слишком удивленный и поглощенный своими чувствами, чтобы осознать, что, как это всегда бывает, если человек останавливается, чтобы посмотреть на что-то на улице, он начал собирать вокруг себя небольшую кучку людей, которые все тоже смотрели в том же направлении и спрашивали друг друга, в чем дело. Предупрежденный этим открытием, молодой солдат продолжил свой путь; но настолько поглощенным и рассеянным он был, что прошагал почти четверть мили за коттедж прачки, прежде чем обнаружил свою ошибку. На обратном пути он ухитрился дважды пройти мимо дома; но девушки не увидел. У него возникло желание зайти в аптеку и навести о ней справки; но то сознание, которое так часто останавливает такие расспросы, остановило и его, и он пошел домой, зная не больше, чем сказали ему глаза и уши — а именно, что у этой молодой девицы самое прекрасное лицо и самый сладкий голос, с которыми его до сих пор знакомила судьба, и, более того, что обладательница этих прелестей, по-видимому, человек в положении, не превосходящем его собственное. Ее платье и дом, в котором она жила, указывали на скромные обстоятельства, если не на абсолютную бедность, хотя он чувствовал, что ее лицо и речь указывали на степень утонченности, несколько несовместимую с этим последним предположением. Она могла быть обедневшей дворянкой. Трейси надеялся, что нет, ибо если так, то, бедна она или нет, она будет смотреть на него свысока; она могла, напротив, быть одной из тех естественных аристократок, прирожденных Граций, которых природа иногда радует посылать в мир; как в свои юмористические моменты она нередко делает обратное, наделяя принцессу фигурой и осанкой рыночной торговки. Кем бы она ни была, желание, преобладающее в его уме, было увидеть ее снова; и поэтому, после того как его хозяин оделся и ушел обедать, он направил свои шаги в ту же сторону. Был уже вечер, и у него была возможность более удобно осмотреть дом и его окрестности, не привлекая к себе внимания. Для этой цели он перешел к двери аптеки и огляделся. Это была бедная улица, явно населенная бедняками, в основном мелкими розничными торговцами; почти каждый дом на ней использовался как лавка, что было видно по огням и товарам в окнах, за исключением того, в котором жила неизвестная красавица. Все они были низкими зданиями всего в два этажа; и тот конкретный дом был темным сверху донизу, за исключением слабой полоски света, которая пробивалась из одного из нижних окон, которых было всего два, по-видимому, из щели или шва в ставне, которая была закрыта изнутри. Перейдя на другую сторону, чтобы осмотреть дом поближе, Трейси заметил, что чуть выше зеленой занавески, которая защищала нижнюю половину окна от вторжений любопытства, ставни были разделены на верхнюю и нижнюю, и что между ними было достаточное расстояние, чтобы человек, который был достаточно высок, чтобы поместить свой глаз на уровне отверстия, мог заглянуть в комнату. Немногие люди, однако, были достаточно высоки, чтобы сделать это, если бы они сочли нужным попробовать; но Трейси, который был ростом не намного меньше шести футов, обнаружил, что может выполнить этот трюк довольно легко. Итак, оглядевшись, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ним, он решился на подглядывание; и там он действительно увидел объект всего этого интереса, сидящую с одной стороны стола, в то время как мужчина, по-видимому, достаточно старый, чтобы быть ее отцом, сидел с другой. Он читал, а она работала, с богатыми локонами своих темно-каштановых волос, небрежно заправленными за маленькие ушки, открывая все ее юное и прекрасное лицо, которое было повернуто к окну. Черты лица мужчины он не мог видеть, но его голова была лысой, а фигура худощавой; и Трейси показалось, что в его позе было что-то, указывающее на плохое здоровье. Иногда она поднимала глаза и говорила со своим спутником, но когда она это делала, это всегда было с серьезным, тревожным выражением лица, которое, казалось, подразумевало, что ее сообщения были не на очень веселую тему. Комната освещалась единственной сальной свечой, и весь ее вид указывал на бедность и лишения, в то время как быстрые и жадные пальцы молодой девушки заставляли зрителя сделать вывод, что она работает ради хлеба насущного.

Не следует полагать, что все эти открытия были результатом одного предприятия. Трейси мог решиться на подглядывание только время от времени, когда никого не было рядом; и много раз он совершал свою прогулку впустую. Иногда, тоже, его чувство приличия восставало, и он воздерживался из-за сознания, что это не деликатный поступок — так шпионить за внутренним миром этой бедной семьи в моменты, когда они думали, что ни один человеческий глаз не видит их: но его импульс был слишком силен, чтобы всегда сопротивляться ему, и, укрепляя себя соображением, что его цель не была злой, он обычно вознаграждал один случай самоотречения двумя или тремя случаями потакания себе. И все же сцена, которая представала его взору, была настолько мало разнообразна, что можно было предположить, что она дает лишь скудную компенсацию за такое упорство. Актеры и их занятие оставались всегда одними и теми же; и единственной новизной было то, что Трейси иногда удавалось мельком увидеть черты лица мужчины, которые, хотя и выдавали признаки болезни и страданий, имели сильное сходство с чертами лица девушки.

Все это, однако, если говорить по правде, было лишь скудной пищей для влюбленного; и Трейси вовсе не был склонен довольствоваться таким холодным утешением. Он пробовал, что даст прогулка по улице днем, но дверь была всегда закрыта, а высокая зеленая занавеска представляла собой эффективное препятствие для тех случайных взглядов, на которые он мог решиться только при солнечном свете. Лишь однажды ему посчастливилось снова встретить эту «яркую особенную звезду» на улице, и это было однажды утром около восьми часов, когда его снова отправили с ранним поручением к прачке. Она, по-видимому, была на улице, совершая свои мелкие покупки, ибо спешила домой с корзиной на руке. Трейси составил сотню различных планов обращения к ней — один, короче, подходящий для каждой возможной непредвиденной ситуации — всякий раз, когда представится счастливая возможность; но, как это обычно бывает в подобных случаях, теперь, когда она действительно пришла, она так внезапно мелькнула перед ним, что в своем удивлении и волнении он упустил случай вовсе. Дело было в том, что она вышла из магазина как раз тогда, когда он проходил мимо него; и ее внимание было направлено на какую-то мелкую сдачу, которую она держала в руке и которую, казалось, тревожно пересчитывала, она даже не видела его и вошла в свою собственную дверь, прежде чем он смог решить, что делать. Он узнал, однако, благодаря этому обстоятельству, что лучшая надежда на успех заключалась в том, чтобы он пошел на Томас-стрит в восемь часов; но увы! это был именно тот час, когда его услуги не могли быть заменены дома; и хотя он предпринял несколько отчаянных попыток, ему не удалось снова попасть в удачный момент.

Конечно, он не пренебрегал расспросами; но результат его изысканий давал мало надежды на знакомство с молодой девушкой. Все, что было известно о семье, это то, что они недавно сняли дом, что их фамилия была Лейн, что они жили совершенно одни и считались очень бедными. Откуда они приехали и каково могло быть их положение в жизни, никто не знал и, казалось, не желал знать, поскольку они жили так тихо, что до сих пор не вызывали никакого любопытства в округе. Шотландец в продуктовой лавке, из которой ее видели выходящей, назвал ее «разумной девушкой»; а аптекарский мальчик сказал, что она необычайно миловидна и благородна, добавив, что ее отец в очень плохом состоянии здоровья. Это был весь объем информации, который он мог получить, но правильность его, что касалось плохого здоровья и бедности, подтверждали его собственные глаза.

Прошло почти три недели с момента первой встречи Трейси с девушкой, когда однажды вечером он подумал, что заметил признаки более чем обычных неприятностей в этом скромном хозяйстве. Как только он приложил глаз к окну, он увидел, как дочь входит в комнату со старым одеялом, которое она обернула вокруг отца, в то время как она обняла его за шею и нежно ласкала; в то же время он заметил, что в камине нет огня и что она часто прикладывала фартук к глазам. Поскольку эти симптомы указывали на необычайную крайность бедствия, Трейси почувствовал сильнейшее желание оказать некоторую помощь страдальцам; но какой хитростью осуществить свою цель, было нелегко обнаружить. Он думал о том, чтобы сделать аптекаря или бакалейщика своим агентом, попросив их не называть, кто их нанял; но он содрогался от внимания и любопытства, которые вызвал бы такой поступок, и от злых интерпретаций, которые могли бы быть на него возложены. Затем он подумал о грубых шутках и насмешках, которым он мог подвергнуть объект своего восхищения, и решил не прибегать ни к какому вмешательству, а найти какой-нибудь способ передать свою щедрость самому; и, имея в виду это, вложив соверен в пол-листа бумаги, он отправился в свою ночную экспедицию.

Он был несколько позже, чем обычно, и соседние церковные часы пробили девять как раз тогда, когда он свернул на Томас-стрит; он почти боялся, что свет будет погашен, а отец и дочь удалились в свои спальни, как это было в некоторые предыдущие вечера; но это было не так: слабый блеск показывал, что они все еще там, и, подождав несколько минут, пока путь будет свободен, Трейси подошел к окну — но сцена внутри странно изменилась.

Отец был один — по крайней мере, кроме него, в комнате не было ни одного живого существа — но на полу лежал труп; у стола стоял мужчина с большой черной записной книжкой в руке, из которой он доставал то, что казалось зрителю, насколько он мог разглядеть, банкнотами. Увидеть это было делом мгновения; заключить, что было совершено преступление, было так же внезапно! и под влиянием страха и ужаса, которые охватили его, Трейси повернулся, чтобы бежать, но в своей спешке и замешательстве, менее осторожный, чем обычно, он ударился локтем об окно. Звук, должно быть, был услышан внутри; и он не смог устоять перед искушением бросить мгновенный взгляд в комнату, чтобы заметить, какой эффект это произвело. Он был именно таким, какого можно было ожидать; как человек, прерванный в совершении преступления, мужчина стоял остолбенев, его бледное лицо сверкало у окна, а руки, из которых выпали банкноты, были подвешены в той позе, в которой их застали врасплох; с непроизвольным восклицанием горя и ужаса Трейси снова повернулся и побежал. Но он едва прошел двести ярдов, как встретил девушку, спокойно идущую по улице с корзиной на руке. Она не заметила его, но он узнал ее; и, движимый любовью и любопытством, он не смог удержаться от того, чтобы вернуться и последовать за ней к двери. Подойдя к ней, она, как обычно, вставила ключ в замок; но он не открылся, как обычно; он был явно заперт изнутри. Она подняла молоток и дала ему упасть один раз, как раз достаточно громко, чтобы быть услышанной внутри; была небольшая задержка, а затем дверь открылась — не более, однако, чем было достаточно, чтобы позволить ей войти — и немедленно закрылась. Трейси почувствовал страстное желание проследить эту странную драму дальше и стоял неподвижно, колеблясь, стоит ли рискнуть взглянуть в комнату, когда дверь снова открылась, и девушка выбежала, оставив ее незакрытой, и побежала через улицу в аптеку.

«Она идет за доктором к убитому человеку», — подумал Трейси. И так оно и оказалось, ибо не прошло и минуты, как она вернулась в сопровождении аптекаря и его помощника; они все трое вошли в дом; и под влиянием момента, не останавливаясь, чтобы поразмыслить о неуместности вторжения, молодой солдат вошел вместе с ними.

Девушка, которая шла первой поспешным шагом, предваряла их в ту комнату справа от двери, которую всего несколько минут назад Трейси осматривал через окно. Ощущения, с которыми он теперь вошел в нее, составляли странный контраст с его ожиданиями и представляли собой поразительный пример того, что нам всем приходится замечать, проходя через жизнь, — а именно, что вещь, которой мы так страстно желали, часто, когда она действительно приходит, прибывает в обличье, столь отличном от наших надежд и столь неприятном для чувств или привязанностей, которые породили это желание, что то, чего мы с нетерпением ждали как вершины блаженства, оказывается, когда мы достигаем его, не более чем бесплодной вершиной, усыпанной пылью и пеплом. Счастливыми, действительно, можем мы считать себя, если не найдем ничего худшего, чтобы встретить нас. Как часто Трейси представлял себе, что если бы он только мог получить доступ в эту комнату, он был бы счастлив! Пока он был исключен из нее, это была его вершина, ибо он не мог видеть дальше, и не смотрел дальше, не искал дальше: ему казалось, что, однажды оказавшись там, все, чего он желал, неизбежно последует. Теперь он был там, но при каких иных обстоятельствах, чем те, на которые он рассчитывал! с какими иными чувствами, чем те, которые нарисовало его воображение!

— В чем дело? — спросил мистер Адамс, аптекарь, приближаясь к телу, которое все еще лежало на полу.

— Надеюсь, это только припадок! — воскликнула девушка, снимая свечу со стола и держа ее таким образом, чтобы позволить аптекарю осмотреть черты лица.

— Он мертв, я полагаю, — сказал последний, прикладывая пальцы к запястью. — Расстегни его шейный платок, Роберт, и подними голову.

Это было сказано помощнику, который, сделав то, что ему было велено, и не обнаружив признаков жизни, мистер Адамс нащупал свой ланцет и приготовился пустить кровь пациенту. Ланцет, однако, был оставлен в кармане другого пальто, и Роберт был послан за ним, Трейси шагнул вперед и занял его место у головы трупа; следствием чего было то, что, когда мальчик вернулся, мистер Адамс велел ему вернуться и присматривать за магазином, так как они вполне могли обойтись без него; и таким образом вторжение Трейси было, так сказать, узаконено, и всякая неловкость была устранена из него. Не то чтобы он был чувствителен к какой-либо: он был слишком поглощен интересом сцены, чтобы быть обеспокоенным такими второстепенными соображениями. Никто другой также не казался смущенным или удивленным его присутствием: аптекарь не знал, имеет ли он право быть там; мальчик, который помнил расспросы, которые Трейси делал относительно девушки, заключил, что они с тех пор познакомились; сама девушка, по-видимому, была слишком поглощена печальным событием, которое произошло, чтобы иметь какие-либо мысли, которые можно было бы уделить второстепенным интересам; а что касается мужчины, он, казалось, едва осознавал, что происходит вокруг него. Бледный как смерть, и со всеми симптомами крайней болезни и слабости, он сидел, склонившись несколько вперед в старом кресле, с глазами, устремленными на место, где лежало тело; но в этих глазах не было «никакого размышления», и было очевидно, что то, на что он, казалось, смотрел, он не видел. Для каждого вдумчивого ума телесная оболочка, из которой недавно вылетел бессмертный дух, должна представлять странный и болезненный интерес; но Трейси чувствовал теперь более поглощающий интерес к тайне живых, чем мертвых; и странные вопросы возникали в его уме относительно бледного обитателя старого кресла, как и относительно трупа, который был растянут на земле. Кто был этот незнакомец, и как он оказался здесь, лежа мертвым на полу этого бедного дома? И где была записная книжка и банкноты? Не на столе, не в комнате, насколько он мог разглядеть. Они должны были быть убраны с глаз долой; и вопрос возник у него, была ли она участницей сокрытия? Но и его сердце, и его суждение ответили «нет». Не только ее чистое и невинное лицо, но и все ее поведение оправдывало ее от преступления. Было очевидно, что ее внимание было полностью поглощено усилиями хирурга вернуть жизнь безжизненному телу; не было никакой задней мысли, никакого болезненного сознания, дергающего ее за рукав; ее ум был встревожен, но не более, чем оправдывала явная причина, и не было никакого выражения тайны или страха вокруг нее. Как иначе, чем отец, который казался охваченным ужасом! Никакой тревоги о выздоровлении незнакомца, никакой скорби о его смерти не было видно в нем; и Трейси пришло в голову, что он выглядел скорее как осужденный, ожидающий казни, чем заинтересованный зритель чужого несчастья.

Кровь не текла, и аптекарь, объявив незнакомца мертвым, предложил с помощью Трейси перенести его на кровать; а так как внизу ее не было, им пришлось нести его наверх, девушка шла впереди со светом и указывала путь в комнату, где небольшая кровать без занавесок, два стула с соломенным сиденьем, с шатким столом и треснувшим зеркалом составляли почти всю мебель; но некоторые предметы женской одежды, лежащие вокруг, выдавали, кому принадлежала квартира, и придавали ей интерес для Трейси.

Во время принятия этих мер для покойного было сказано лишь несколько слов. Девушка выглядела бледной и серьезной, но говорила мало; молодой человек хотел бы задать сотню вопросов, но не чувствовал себя вправе задать ни одного; а аптекарь, который казался тихим, молчаливым человеком, лишь заметил, что незнакомец, по-видимому, умер от болезни сердца, и поинтересовался, не является ли он родственником семьи.

— Нет, — ответила девушка, — он нам не родственник — его зовут Олдридж.

— Не Эфраим Олдридж? — сказал аптекарь.

— Да; мистер Эфраим Олдридж, — вернула она: — мой отец был одним из его клерков раньше.

— Вам лучше немедленно послать к нему домой, — сказал мистер Адамс. — Я забыл, есть ли у него семья?

— Никого, кроме его племянника, мистера Джонаса, — вернула девушка. — Я пойду туда прямо сейчас и скажу ему.

— Ваш отец, кажется, в плохом состоянии здоровья? — заметил мистер Адамс, выходя из комнаты и направляясь вниз по лестнице.

— Да; он болен уже долгое время, — ответила она с печальным лицом; — и никто, кажется, не знает, что с ним такое.

— Вы обращались за советом для него? — поинтересовался аптекарь.

— О, да, очень много, когда он только заболел; но никто не принес ему никакой пользы.

К этому времени они достигли низа лестницы; и мистер Адамс, который теперь возглавлял шествие, вместо того чтобы выйти из уличной двери, снова свернул в гостиную.

— Ну, сэр, — сказал он, обращаясь к Лейну, — этот бедный джентльмен мертв. Я должен был бы позвать кого-то еще, если бы раньше знал, кто он такой; но это было бы бесполезно, жизнь должна была угаснуть за полчаса до того, как меня вызвали. Почему вы не послали за мной раньше?

— Я был вне дома, — ответила девушка, отвечая на вопрос, который был адресован ее отцу. — Мистер Олдридж послал меня за чем-то, и когда я вернулась, я нашла его на полу, а мой отец был почти в обмороке. Это было ужасное потрясение для него, будучи таким больным.

— Как это случилось? — поинтересовался мистер Адамс, снова обращаясь к Лейну.

Судорога прошла по лицу больного человека, и его губа дрогнула, когда он ответил низким, могильным тоном. — Он сидел на том стуле, разговаривая о — о своих племянниках, когда внезапно перестал говорить и упал вперед. Я вскочил и положил руки ему на грудь, чтобы спасти его, а затем он упал назад на пол.

— Сердце, без сомнения. Вероятно, болезнь давняя, — сказал мистер Адамс. — Но это вызвало у вас шок: вам лучше принять что-нибудь и лечь в постель.

— Что ему принять? — поинтересовалась дочь.

— Я пришлю микстуру, — ответил аптекарь, направляясь к двери; — и вы не забудете дать знать о том, что произошло — это должно быть сделано сегодня вечером.

— Поздно вам выходить, — заметил Трейси, говоря почти впервые с тех пор, как он вошел в дом. — Не мог бы я передать сообщение за вас?

— Да: если вы хотите, я буду очень обязана, — сказала она; — ибо я не хочу оставлять отца снова сегодня вечером. Дом № 4, Вест-стрит.

Смерть — великий уравнитель, и сильные эмоции изгоняют формальности. Предложение было принято так же откровенно, как и сделано; и на его вопрос, может ли он быть еще полезен, ответили: «Нет, спасибо — не сегодня вечером», молодой человек попрощался и отправился со своей миссией на Вест-стрит в состоянии ума, которое трудно описать — довольный и встревоженный, счастливый и расстроенный. Он не только достиг своей цели, познакомившись с Мэри Лейн, но и близкий взгляд, который он бросил на нее, как в отношении ее личности, так и поведения, подтвердил его восхищение и удовлетворил его привязанность; но, как он мог бы сказать мальчику, который прервал его, он заплатил дорого за подглядывание. Он увидел то, что отдал бы весь мир, чтобы не видеть; и хотя он страстно желал продолжить свое ухаживание за этой молодой женщиной и сделать ее своей женой, он содрогался от ужаса при мысли о том, что у него будет вор и убийца в качестве тестя.

Поглощенный этими размышлениями, он достиг Вест-стрит прежде, чем осознал, что прошел полпути, и позвонил в дверь № 4. Было уже одиннадцать часов, но он едва коснулся проволоки, как услышал шаги в проходе, и дверь открылась. Человек, который представился, не имел света, не было его и в прихожей, и Трейси не мог различить, к кому он обращается, когда сказал: «Это дом мистера Эфраима Олдриджа?»

— Это он: что вам нужно? — ответил мужской голос, в то же время он отступил назад и сделал движение к закрытию двери.

«Меня просили зайти сюда и сказать, что мистер Олдридж...» — и тут воспоминание о том, что известие, которое он принес, вероятно, станет тяжелым ударом для племянника, о котором он слышал как о единственном родственнике покойного и к которому, возможно, сейчас обращался, заставило его запнуться, и после легкого замешательства он добавил: «...заболел».

«Заболел!» — воскликнул человек, державшийся за ручку двери, которую он теперь распахнул шире. — «Где? Что с ним? Он очень болен? Это что-то серьезное?»

Тон, которым были заданы эти вопросы, избавил Трейси от опасений причинить боль, и он сразу ответил: «Боюсь, он умер».

«Умер!» — повторил другой, широко открывая дверь. — «Проходите, пожалуйста. Умер! Как же так? Еще сегодня днем он был совершенно здоров. Где он?» Сказав это, он закрыл входную дверь и провел молодого солдата в небольшую гостиную, где на столе лежали лампа с абажуром и несколько старых гроссбухов.

«Он у мистера Лейна на Томас-стрит», — ответил Трейси.

«Но вы уверены, что он умер?» — поинтересовался джентльмен, который, по правде говоря, был не кем иным, как самим мистером Джонасом Олдриджем. — «Как он умер? Кто говорит, что он умер?»

«Я не знаю, как он умер. Аптекарь, кажется, полагает, что это болезнь сердца, — ответил Трейси, — но он определенно мертв».

В этот критический момент разговора Джонаса, по-видимому, осенила новая мысль; до сих пор он не выказывал никаких признаков скорби, а лишь любопытство и удивление. «Мой дядя Эфраим умер!» — сказал он. — «Нет, нет, я не могу в это поверить. Это невозможно — этого не может быть! Мой дорогой дядя! Мой единственный друг! Умер! Невозможно! Вы, должно быть, ошибаетесь».

«Вам лучше пойти и убедиться самому», — ответил Трейси, который вовсе не был расположен сочувствовать этому внезапному излиянию чувств. — «Я оказался рядом по чистой случайности и не знаю ничего, кроме того, что сказал аптекарь». И с этими словами он повернулся к двери.

«Вы, я вижу, слуга офицера?» — добавил Джонас.

«Я служу у капитана Д'Арси из 32-го полка», — ответил Трейси и, пожелав мистеру Джонасу доброго вечера, ушел, вынеся крайне неблагоприятное впечатление о характере этого джентльмена.

Едва дверь за Трейси закрылась, как мистер Джонас Олдридж вернулся в гостиную, зажег стоявшую на приставном столике свечу и с ее помощью поднялся на второй этаж. Он вошел в заднюю комнату, где стояла тяжелая кровать с четырьмя столбиками, занавески которой были плотно задернуты. В комнате, где также находился старомодный комод из красного дерева и большое кресло, было застелено коврами, и она выглядела весьма уютно. Ставни были закрыты, а на окне была опущена штора из морена, чтобы не пропускать сквозняк.

Мистер Джонас взлетел по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки, но, едва войдя в комнату и бросив взгляд на кровать, он внезапно замер. Ступая на цыпочках, он подошел к ней, осторожно отодвинул одну из боковых занавесок и заглянул внутрь. Постель была откинута и готова к приему хозяина, но она пустовала: тот, кто должен был лежать здесь, в эту ночь лежал в другом месте. Мистер Джонас поджал губы и кивнул головой с выражением, которое, казалось, говорило: «все в порядке». Затем, задвинув засов на двери, он достал из кармана жилета два ключа; одним он открыл шкафчик в обшивке стены, а другим — стоявшую там большую жестяную коробку. Он сунул туда руку, вытащил пачку бумаг, но, убедившись, что это не то, что он искал, сделал вторую попытку, однако она оказалась столь же безуспешной, как и первая. Тогда он принес свечу со стола и подержал ее над коробкой в надежде разглядеть желаемое. Но его лицо помрачнело, и он выругался, обнаружив, что бумаг там нет.

«Он забрал их с собой!» — сказал он. Положив бумаги, которые он переворошил, обратно и закрыв коробку, он поспешно спустился по лестнице. В прихожей висели его пальто и шляпа. Он надел их, обмотал горло шарфом, чтобы защититься от холодного ночного воздуха, и, оставив свечу гореть в коридоре, положил ключ от входной двери в карман и вышел.

Мертвецы ждут терпеливо, но поспешность, с которой мистер Джонас Олдридж шагал по улице, больше напоминала погоню за беглецом; и все же, как быстро он ни шел, время до прибытия на Томас-стрит тянулось для него бесконечно долго.

«Мой дядя здесь?» — спросил он у Мэри, которая сразу же ответила на его стук.

«Да, сэр», — ответила она.

«И что случилось? Надеюсь, ничего серьезного?» — добавил он.

«Он умер, сэр, так говорит доктор», — ответила она.

«Значит, вы вызывали доктора?»

«О да, сэр; я немедленно привела мистера Адамса из дома напротив; но он сказал, что тот был мертв, как только увидел его. Не будете ли вы любезны подняться наверх и посмотреть сами?»

«Невозможно! Не может быть, чтобы мой дядя умер!» — воскликнул мистер Джонас, который все еще подозревал какой-то подвох. — «Вам следовало получить лучшую консультацию — вам следовало вызвать доктора Сайкса. Пусть за ним немедленно пошлют!» — добавил он, говоря во весь голос, входя в маленькую комнату наверху. — «Нельзя пренебрегать никакими средствами, чтобы вернуть его к жизни. Поверьте, это всего лишь припадок».

Но первого же взгляда хватило, чтобы понять: все эти изобретательные меры предосторожности совершенно излишни. Мистер Эфраим Олдридж лежал мертвым, и это было несомненно. И пока Мэри спрашивала, где живет знаменитый доктор Сайкс, чтобы немедленно отправиться на его поиски, мистер Джонас размышлял, под каким предлогом выпроводить ее из комнаты, никого не вызывая.

Коварные люди часто задают себе массу бесполезных хлопот; тщетно перебрав в уме способы избавиться от девушки, мистер Джонас внезапно вспомнил, что самое простое — лучше всего. Короче говоря, не было необходимости говорить что-то еще, кроме того, что он хочет остаться один. Он так и сделал, одновременно вытащив из кармана платок и приложив его к глазам — маленькая пантомима, призванная помочь кроткой Мэри истолковать это желание в благоприятном свете. Она покорно покинула комнату и спустилась в гостиную. Оставшись один, мистер Джонас, не теряя времени, приступил к своей цели: обыскать карманы покойного. Он нашел кошелек с золотыми и серебряными монетами, различные ключи и несколько других предметов, но не то, что искал. По мере того как он убеждался, что его поиски тщетны, его лоб хмурился, с губ срывались гневные восклицания, и, бегло осмотрев комнату, он схватил свечу и поспешно спустился по лестнице.

«Когда мой дядя пришел сюда? Зачем он приходил?» — резко спросил он, войдя в гостиную, где Мэри, утомленная и печальная, оперлась головой о стол.

«Он пришел сегодня вечером, сэр; но я не знаю, зачем. Он сказал, что хочет поговорить с моим отцом, и я ушла на кухню, чтобы оставить их одних».

«Значит, вас не было в комнате, когда произошел несчастный случай?»

«Какой случай, сэр?»

«Я имею в виду, когда он умер».

«Нет, сэр; я уходила купить кое-что к ужину».

«Что заставило вас идти за покупками так поздно?»

«Отец позвал меня, сэр, и мистер Олдридж дал мне немного денег».

«Значит, никого, кроме вашего отца, не было?»

«Нет, сэр».

«А где он сейчас?»

«Мой отец очень болен, сэр; и это известие так его потрясло, что он был вынужден лечь в постель».

«У моего дяди не было с собой ничего, кроме того, что я нашел в его карманах?»

«Ничего, о чем я знала бы, сэр».

«Никаких бумаг?»

«Нет, сэр».

«Сходите и спросите отца, не видел ли он каких-нибудь бумаг».

«Я уверена, что нет, сэр, иначе они были бы здесь».

«Что ж, все-таки я буду благодарен, если вы сходите и спросите его».

Мэри вышла из комнаты, поднялась наверх, открыла и тут же снова закрыла дверь своей спальни. «Нет смысла беспокоить бедного отца, — сказала она сама себе. — Я уверена, что он ничего не знает ни о каких бумагах; а если я разбужу его, он не уснет до самого утра. Если он их видел, то скажет об этом утром».

«Мой отец ничего не знает о бумагах, сэр, — сказала она, возвращаясь в комнату, — и если их нет в карманах, я уверена, что мистер Олдридж их сюда не приносил».

«Может быть, он их и не приносил, в конце концов, — подумал Джонас. — Возможно, он вынул их из жестяной коробки и положил в бюро». Эта мысль заставила его пожелать вернуться домой так же быстро, как он его покинул. Пообещав прислать утром гробовщиков, чтобы забрать тело, мистер Джонас попрощался и поспешил обратно на Уэст-стрит, где немедленно принялся обыскивать каждый ящик, шкаф и комод, некоторые из которых он смог открыть только ключами, только что извлеченными из кармана покойного. Но рассвет застал его за безуспешными поисками: казалось почти несомненным, что важной бумаги в доме нет. Усталый, изможденный и разгневанный, он растянулся на кровати в ожидании часа, когда можно будет предпринять дальнейшие действия. А мы воспользуемся этим перерывом, чтобы более подробно объяснить положение сторон, участвующих в нашей истории.

Эфраим Олдридж, младший член большой и бедной семьи, в ранней юности был отдан в ученики к чулочнику. Будучи одним из самых рассудительных, осторожных и бережливых мальчиков, когда-либо зарабатывавших на хлеб среди перчаток и чулок, он рано завоевал большое расположение своего хозяина, который, как только Эфраим закончил обучение, повысил его до должности бухгалтера. В этом положении, поскольку он получал приличное жалованье и был слишком благоразумен, чтобы жениться, ему удалось скопить такую сумму денег, которая вместе с его хорошей репутацией позволила ему получить право на владение делом, когда хозяин отошел от дел. Благоразумие, которое возвысило его, не покидало его и впредь; его бизнес процветал, и он разбогател. Но чем больше денег он получал, тем больше привязывался к ним, и чем больше у него их было, тем меньше он тратил. Осторожная рассудительность мальчика с возрастом превратилась в сухую замкнутость, и он стал суровым, молчаливым, недоступным человеком, к которому мир в целом питал определенную степень уважения, но которого никто не любил, за исключением, пожалуй, одного человека — Мориса Лейна, который раньше был его товарищем по ученичеству, а теперь стал его приказчиком. И все же трудно было найти более разительный контраст характеров, чем между этими двумя молодыми людьми; но почему-то все любили Лейна. Даже холодное сердце Эфраима не могло устоять перед обаянием прекрасного лица и открытого нрава юноши. И когда он поставил своего бывшего товарища на ответственную должность, то сделал это не потому, что считал его лучшим или самым надежным слугой, которого только можно найти, а потому, что хотел иметь рядом человека, который ему нравился и которому нравился он сам. Но как только Лейн получил жалованье, которого хватило бы на безбедную жизнь, он влюбился в красивую девушку, которую увидел в окне напротив, где она подрезала чепцы и капоры, и тут же женился на ней. Затем пошли дети, а с ними — череда бедствий, которые держали их в постоянной нужде, пока жена, изнуренная тяжелой работой и тревогой, не умерла. Выжившие дети были разбросаны по свету, чтобы зарабатывать на хлеб, и Лейн остался один со своей младшей дочерью Мэри. Если бы он сохранил здоровье, то, возможно, справился бы лучше, но тяжелая ревматическая лихорадка, доведшая его до края могилы, оставила его в таком немощном состоянии, что он больше не мог удерживать свое место. Он уволился и удалился в скромное жилье, имея в кармане несколько фунтов и полагаясь лишь на привязанность и трудолюбие своей дочери.

Во время всей этой череды бедствий мистер Олдридж наблюдал со стороны с суровым взглядом. Будь на месте Лейна кто-то другой, он уволил бы его, как только тот женился; в данном же случае он позволил ему сохранить место и пожинать плоды своего безрассудства. Тот сам выковал свою судьбу и должен был принять ее; дело было не в отсутствии знаний, ибо Эфраим снова и снова предупреждал его о глупости бедняков, влюбляющихся и вступающих в брак. Придерживаясь такого взгляда на вещи, он оправдывал свою природную скупость размышлением о том, что, поощряя подобное безрассудство, он причинит вред другим молодым людям. Он использовал Лейна как предостережение и оставил его в беде, опасаясь, что помощь может разрушить его полезность. Однако старый дом на Томас-стрит, принадлежавший ему, освободился, и он проявил такую снисходительность, что передал своему старому клерку, что тот может жить в нем, если пожелает.

За несколько лет до этих последних обстоятельств мистер Олдридж, который решил не вступать в брак, тем не менее был охвачен желанием, столь распространенным особенно среди стариков, иметь наследника своего имени и крови для своего имущества. У него было всего два родственника, которых он помнил: брат и сестра. Последняя, когда Эфраим был еще мальчиком, вышла замуж за красивого сержанта маршевого полка и уехала с ним; ее семья больше никогда ее не видела, хотя в течение нескольких лет она поддерживала случайную переписку с родителями, из которой они узнавали, что она счастлива и процветает, что ее муж был произведен в прапорщики за хорошее поведение, что у нее есть один ребенок и, наконец, что они собираются отплыть в Вест-Индию.

Его брат, с которым он всегда поддерживал некоторую связь, рано обосновался в Лондоне как шорник и жил довольно неплохо; по этой причине Эфраим уважал его, и теперь, когда ему понадобился наследник, он решил искать его именно здесь. Он отправился в Лондон, осмотрел семью и, наконец, выбрал юного Джонаса, который, по всеобщему мнению, был точной копией его самого как внешне, так и по характеру. Он, безусловно, был осторожным, внимательным, рассудительным мальчиком, который не совершал никаких неосмотрительных поступков и очень зорко следил за своими грошами. Эфраим, решивший, что нашел именно то, что нужно, увез его в деревню, отдал в школу и стал необычайно гордиться им и любить его. Его характер, действительно, в том, что касалось отношений с мальчиком, казалось, претерпел полную перемену, и нежность, которую он всю жизнь отрицал по отношению ко всем остальным, теперь, на склоне лет, он в неоправданном избытке расточал на это приемное дитя. Когда он отошел от дел, он взял Джонаса к себе домой; а так как у юноши был некоторый талант к портретной живописи, он поверил, что тому суждено стать великим художником, и воздержался от того, чтобы дать ему профессию. Так они жили вместе довольно гармонично некоторое время, пока показные добродетели мальчика не переросли в реальные пороки мужчины; и Эфраим обнаружил, что осторожный, экономный, благоразумный ребенок в двадцать пять лет стал отвратительным образцом алчности, эгоизма и хитрости. И что делало дело еще хуже, так это то, что дядя и племянник каким-то образом незаметно поменялись местами — последний стал правителем, а первый — управляемым; и хотя мистер Джонас выражал самую горячую привязанность к старику и проявлял самую нежную заботу о его здоровье, он умудрился сделать его узником в собственном доме и разрушить весь комфорт его существования — а всем известно, как трудно вырваться из домашнего деспотизма такого рода, который, подобно щупальцам гигантского каракатицы, неразрывно обвился вокруг своей жертвы.

Уйти от Джонаса или заставить Джонаса уйти было одинаково трудно; но, наконец, ухудшение состояния его здоровья вместе с постоянно растущей ненавистью к выбранному наследнику сделали дело более неотложным, и он решил предпринять решительную попытку обрести свободу. И тогда ему впервые пришло в голову, что его старый друг Морис Лейн может помочь ему достичь цели. Тем временем, ожидая возможности завладеть завещанием, по которому он назначил Джонаса наследником всего своего состояния, он втайне составил другое, в пользу старшего сына своей сестры или его потомков, при условии, что они примут фамилию Олдридж; и это завещание он спрятал в жестяную коробку, ключ от которой всегда держал при себе, а сама коробка была помещена в шкаф в его собственной комнате. Несмотря на все эти меры предосторожности, Джонас проник в тайну и с помощью фальшивых ключей получил доступ к документу, который должен был лишить его всего, что он привык считать своим. Но некоторым утешением было заметить, что завещание не было ни подписано, ни заверено свидетелями, а потому в настоящее время было совершенно недействительным. В связи с этим он счел целесообразным вернуть бумаги на место и ограничиться пристальным наблюдением за будущими действиями дяди, поскольку более решительные меры в столь критический момент могли спровоцировать старика на более решительные действия с его стороны.

В отдаленном районе города проживали двое молодых людей, обычно называемых Джок и Джо Уонтедж, которые раньше служили у мистера Олдриджа посыльными, но с тех пор сумели открыть собственное скромное дело. И, наконец, сумев однажды вечером ускользнуть от бдительности племянника, он сел в экипаж и, не вдаваясь ни в какие объяснения своих причин, в присутствии этих лиц составил и подписал свое завещание, которое они заверили, попросив их при этом никогда никому не упоминать об этом обстоятельстве, если их не попросят сделать это. Сделав им небольшой денежный подарок, ибо невзгоды теперь несколько смягчили его сердце, он направился к дому своего старого клерка.

К этому времени уже поздно, и отец с дочерью сидели в своей почти нетопленой комнате, встревоженные и печальные, ибо, как и предполагал Трейси, они были доведены до последней крайности, когда их испугал двойной стук в дверь. Давно уже эти старые стены не отзывались на такой звук.

«Кто бы это мог быть?» — воскликнул Лейн, внезапно подняв глаза от своей книги, которая была потрепанным томом Шекспира, единственным, что у него было. — «Я слышал, как остановился экипаж».

«Здесь никого не может быть, — ответила Мэри, — это, должно быть, ошибка».

Тем не менее она встала и открыла дверь, у которой к этому времени стоял мистер Олдридж, чьи черты лица было слишком темно, чтобы различить.

«Принеси сюда свет! — сказал он. — Нет, постой; я сам расплачусь с кучером», — добавил он, обращаясь к извозчику, и с этими словами шагнул вперед в маленькую гостиную. Но сцена, которая предстала перед ним, тяжело ударила по его сердцу, а возможно, и по совести, ибо вместо того, чтобы идти дальше, он остановился в дверях. Вот она, настоящая нищета! Он и Лейн начали жизнь вместе, но какой контраст в их конечных судьбах! Один — с деньгами, которых у него было больше, чем он знал, куда девать; другой — без шиллинга, чтобы купить бушель угля, чтобы согреть свои дрожащие конечности; и все же богач был, вероятно, более несчастным из них двоих!

«Мистер Олдридж!» — воскликнул Лейн, в изумлении поднимаясь со своего места.

«Возьми это и заплати человеку за проезд, — сказал посетитель Мэри, протягивая ей немного серебра. — А у вас нет угля?»

«Нет, сэр».

«Тогда купи немедленно и разожги огонь. Возьми побольше; вот деньги, чтобы заплатить за него»; и так как уголь можно было купить по соседству, вскоре в камине весело затрещал огонь. Лейн придвинул стул к каминной решетке и протянул свои тонкие пальцы к желанному пламени.

«Я не знал, что вы в таком бедственном положении», — заметил мистер Олдридж.

«У нас нет ничего, кроме того, что зарабатывает Мэри, а за шитье платят мало, — ответил Лейн, — да и работы часто нет. Надеюсь, мистер Джонас здоров?»

Мистер Олдридж не ответил, а сидел молча, глядя в огонь. Уголки его рта опустились, губы дрожали, а слезы подступили к глазам, когда он подумал обо всем, что расточил на этого неблагодарного племянника, на ту змею, которую он пригрел на своей груди, в то время как единственный друг, который у него был, голодал.

«Мэри — замечательная девушка, — продолжал отец, — и у нее больше ума, чем лет. Она выхаживала меня во время всей моей болезни день и ночь; и хотя ей пришлось нелегко, она терпелива, как ягненок, бедняжка! Иногда я жалею, что я не умер и не освободил ее от себя, ведь тогда ей, возможно, жилось бы лучше».

Мистер Олдридж сохранял свою позу и молчание, но слеза или две вырвались из своих каналов и потекли по бледной и впалой щеке: он не смел говорить, опасаясь, что судорога в груди вырвется наружу рыданиями и внешними проявлениями, от которых его замкнутая и сдержанная натура содрогалась. Лейн сделал две или три попытки завязать разговор, а затем, обнаружив их безрезультатными, сам погрузился в молчание.

Если бы бедный клерк мог проникнуть в мысли своего посетителя в тот момент, он прочел бы там жалость к страданиям своего старого друга, раскаяние за то, что обращался с ним сурово во имя справедливости, и твердые решения загладить свою вину в будущем.

«Справедливость! — думал он. — Как может человек, который видит лишь поверхность вещей, когда-либо надеяться быть справедливым?»

«Еды у вас тоже нет, я полагаю?» — сказал он, внезапно нарушив молчание.

«В доме есть кусок хлеба, кажется», — ответил Лейн.

«Позови девушку и вели ей принести еды! Побольше и самого лучшего! Ты слышишь, Мэри?» — добавил он, когда она появилась в дверях. — «Вот деньги».

«У меня осталось достаточно от того, что вы дали мне на уголь», — сказала Мэри, удерживая руку.

«Бери! Бери!» — сказал мистер Олдридж, который впервые в жизни начал понимать, что реальная ценность денег зависит исключительно от того, как они используются, и что то, что не приносит счастья ни своему владельцу, ни кому-либо другому, — это не богатство, а прах. «Бери и покупай все, что хочешь. Когда он когда-либо удерживал свою руку, когда я предлагал ему деньги?» — подумал он, когда его мысли вернулись к приемному племяннику.

Мэри ушла и, снабдив стол провизией, была отправлена снова, чтобы купить теплую шаль и другие вещи для себя, в которых, как было слишком очевидно, она очень нуждалась. Только после того, как она ушла, мистер Олдридж перешел к теме, которая тяжело лежала у него на душе. Он впервые сообщил Лейну то, что замкнутость его натуры до сих пор заставляла его скрывать от всех — а именно, разочарование, которое он испытал в характере своего приемного сына, дурное обращение, которое он от него получил, и смесь страха, ненависти и отвращения, которую внушило ему поведение Джонаса.

«Он умудрился под предлогом заботы о моем здоровье сделать меня узником в моем собственном доме. У меня нет ни друга, ни знакомого; он подкупил слуг в своих интересах, а его доверенное лицо — Холланд, мой адвокат, который составил завещание в пользу этого негодяя и хранит его у себя. Джонас собирается жениться на его дочери; но у меня в кармане есть кое-что, что расстроит этот брак. Я никогда не буду спать спокойно в своей могиле, если он унаследует мои деньги! Дело в том, — продолжал он после паузы, — что я никогда не собираюсь возвращаться к этому парню. Я не доверю себя его попечению; ибо вижу, что у него едва хватает терпения ждать, пока природа уберет меня с дороги. Знаешь что, Лейн, — продолжал он, и его впалая щека вспыхнула от возбуждения, — я приду и буду жить с тобой, а Мэри будет моей сиделкой».

Лейн, который сидел, слушая все это в состоянии оцепенения, наполовину сомневаясь, не охватил ли его старого хозяина внезапный приступ безумия, обвел взглядом жалкие побеленные стены, закопченные и грязные. «Не здесь — не здесь!» — добавил мистер Олдридж, правильно истолковав этот взгляд. — «Мы снимем дом в деревне, и Мэри будет всем управлять, пока мы будем сидеть вместе, греясь у огня, и вспоминать старые времена. Слава Богу, мои деньги все еще при мне! И с деревенским воздухом и хорошим уходом, я не удивлюсь, если поправлюсь; ибо могу с уверенностью сказать, что за эти пять лет я не знал, что значит провести счастливый час — с тех пор, как узнал истинный характер этого парня, — а этого достаточно, чтобы убить любого человека! Посмотри сюда, — сказал он, вынимая из кармана большой черный кожаный бумажник. — Вот круглая сумма в банкнотах Банка Англии, которые я держал в тайне, пока не смог избавиться от мистера Джонаса; ибо хотя он не может коснуться основного капитала, слава Богу! — он получил от меня доверенность некоторое время назад, дающую ему право получать мои дивиденды. Но теперь, когда я вырвался из его когтей, я вставлю палку в его колесо, можешь быть уверен. С этим мы можем переехать в деревню и снять жилье, пока будем искать место, которое устроит нас на постоянной основе. У нас будет корова на лугу рядом с домом; свежее молоко и запах сена сделают нас снова молодыми. Много часов, лежа в последнее время в своей утомительной постели, я думал о тебе и наших воскресных днях в деревне, когда мы были мальчишками. В погоне за деньгами эти вещи стерлись из моей памяти; но теперь они возвращаются ко мне как единственное приятное воспоминание моей жизни».

«А ведь я никогда не думал, что вы получали от них большое удовольствие в то время», — заметил Лейн, который постепенно чувствовал себя более непринужденно с богатым человеком, который когда-то был ему ровней, но между которым и им самим всякое равенство исчезло по мере того, как один становился богаче, а другой беднее.

«Возможно, и не получал, — ответил Эфраим. — Я был слишком одержим стремлением преуспеть в мире, чтобы получать удовольствие от чего-либо, что не помогало наполнить мои карманы. Деньги — деньги, вот все, о чем я думал! И когда я их получил, что они мне принесли? Джонаса — и какой же ценной находкой он оказался! Но я еще поквитаюсь с ним». Здесь послышалось рыдание и судорога в груди, когда раненое сердце наполнилось горьким чувством обиды. «Я еще и половины тебе не рассказал, — продолжал он, — но я поквитаюсь с ним, как бы мало он об этом ни думал».

Так как наступила пауза, Лейн почувствовал, что настала его очередь что-то сказать, и начал с: «Я удивлен мистером Джонасом»; ибо племянник так ловко все устроил, что отчуждение дяди никем не подозревалось, и Лейн едва мог заставить себя свободно комментировать этого некогда лелеемого племянника. «Я не мог поверить, после всего, что вы для него сделали, что он окажется неблагодарным. Возможно...» — продолжал он, но тут слова застряли у него на губах из-за внезапного движения мистера Олдриджа, которое заставило Лейна, до этого безучастно смотревшего в огонь, повернуть глаза к посетителю, которого, к своему удивлению, он увидел постепенно падающим вперед. Он протянул руку, чтобы остановить падение, но его слабая рука лишь изменила направление тела, которое упало лицом вниз на пол. Лейн, который естественно подумал, что мистер Олдридж упал в обморок от избытка чувств, принес воды и попытался поднять его с пола; но тот тяжело выскользнул из его рук; и воспоминание о том, что много лет назад он слышал от аптекаря, лечившего Эфраима, что у того болезнь сердца и однажды он умрет внезапно, наполнило его ужасом и смятением. Он увидел, что пророчество сбылось; его собственные слабые нервы и изможденное тело не выдержали потрясения, и, опустившись в ближайшее кресло, он на несколько мгновений стал почти таким же бесчувственным, как его друг.

Когда он пришел в себя и смог собрать разлетевшиеся мысли, первое, что бросилось ему в глаза, был открытый бумажник и банкноты, лежавшие на столе. Еще мгновение назад, каким многообещающим был этот бумажник для него! Теперь, где были его надежды? Увы, как и его состояние, в прахе! Ни один человек не был менее жаден до денег, чем Лейн, но он знал, что значит нуждаться в хлебе, нуждаться в одежде, нуждаться в огне. Он был уверен, что Джонас никогда не даст ему ни шестипенсовика, чтобы спасти от голода; а там была его бедная Мэри, такая переутомленная, теряющая свои прекрасные юные щеки от тяжелого труда. Эти деньги должны были обеспечить комфорт трем людям: тот, кому они принадлежали, ушел и больше никогда не будет в них нуждаться; и он заплатил достаточно перед уходом, чтобы убедить Лейна, что если бы он мог возвысить свой голос из могилы, чтобы сказать, кому достанется содержимое этого бумажника, это был бы не Джонас. Где же тогда мог быть вред в том, чтобы помочь себе тем, что отчасти предназначалось ему? Где же тогда могла быть опасность? Безусловно, Джонас, единственный человек, который имел право интересоваться делами мистера Олдриджа, ничего не знал об этой сумме; а потом бумажник можно было сжечь, и таким образом уничтожить все следы. Там так заманчиво пылал огонь. К тому же Джонас будет таким богатым и вполне сможет позволить себе обойтись без них. Пока эти аргументы поспешно приходили ему в голову, Лейн, дрожа от волнения, поднялся со своего места, схватил бумажник и зажал горсть банкнот, когда к своему ужасу в этот момент услышал стук в окно. Дрожа как лист, с бледными щеками, белее, чем прежде, и с затаенным дыханием, он стоял в ожидании того, что последует; но ничего не произошло — все снова стихло. Это, вероятно, была случайность: кто-то проходящий задел стекло; но все же неопределенный страх заставил его доковылять до входной двери и задвинуть засов. Затем он вернулся в комнату: там все еще лежали банкноты, искушая его. Но это прерывание ответило ему. Он жаждал их так же сильно, как и прежде, но не смел удовлетворить свое желание, опасаясь, что снова услышит этот предупреждающий стук. И все же, если оставить их там до возвращения Мэри, они будут потеряны для него навсегда; и он и она снова будут голодать, еще более несчастные от этого мимолетного проблеска надежды, который на мгновение облегчил тьму их отчаяния. Но время поджимало: каждую минуту он ожидал услышать ее у двери; и, не желая отказываться от добычи, но боясь схватить ее, он прибег к средству, которое избегало обеих крайностей — он закрыл бумажник и швырнул его под стол, на котором была разостлана старая зеленая скатерть, отбрасывающая достаточно темную тень, чтобы сделать предмет невидимым, если только человек не наклонится, чтобы поискать его. Таким образом, если его спросят и будут искать, он найдется, и будет сделан естественный вывод, что он упал туда; если нет, у него будет время на размышление, и обстоятельства решат, что ему делать.

В этом бедном доме было всего две кровати: на одной спал Лейн, на другой лежал мертвый гость. Мэри, поэтому, в эту знаменательную ночь негде было лечь. Она разожгла огонь, накинула свою новую шаль на голову и устроилась провести часы до утра в шатком старом кресле, в котором обычно сидел ее отец. Сцены, в которых она участвовала, составили печальный эпизод в ее печальной жизни; и хотя она слишком мало знала мистера Олдриджа, чтобы чувствовать к нему какой-либо особый интерес, она поняла из слов отца и из обрывков разговоров, которые слышала, что этот визит должен был стать началом лучших времен и что внезапная кончина старика была, вероятно, гораздо более тяжелым несчастьем для них самих, чем для него. Девушка, воспитанная более нежно и привыкшая к процветанию, скорее всего, дала бы волю своему разочарованию в слезах; но слезы — это праздная роскошь, которой бедняки редко предаются: у них нет на это времени. Они должны использовать свои глаза для работы; а когда приходит ночь, их усталые тела заставляют разум отдыхать. У Мэри был утомительный вечер — было поздно, прежде чем она осталась одна; и уставшая и изнуренная, несчастная, как она себя чувствовала, не прошло много времени, как она погрузилась в глубокий сон.

Ей показалось, что она проспала несколько часов, когда проснулась с сознанием того, что в комнате кто-то шевелится. Она была уверена, что человек прошел близко к тому месту, где она сидела; она слышала низкое дыхание и осторожный шаг, который звучал так, будто незваный гость был без обуви. Маленькая решетка не вмещала много угля, огонь уже погас, и в комнате было совершенно темно, так что Мэри могла руководствоваться только слухом: она ничего не видела. Странное чувство охватило ее, когда она вспомнила об их госте: но нет — он был навсегда неподвижен; в этом не могло быть сомнений. Это, конечно, не мог быть ее отец. Его вставание с постели и спуск по лестнице посреди ночи были в высшей степени невероятны. Зачем он мог прийти? К тому же, если бы он это сделал, он бы естественно заговорил с ней. Затем пришло внезапное воспоминание, что она не заперла заднюю дверь, которая выходила во двор, столь же доступный для их соседей, как и для них самих — соседей не всегда лучшего характера; и холодная дрожь страха пробежала по ней. Теперь она почувствовала, как хорошо, что в комнате было темно. Как хорошо, что она не заговорила и не пошевелилась; ибо незваный гость удалился так же бесшумно, как и пришел. Мэри напрягла слух, чтобы услышать, куда он направился; но босые ноги не издавали эха. Прошло некоторое время, прежде чем бешено бьющееся сердце бедной девушки успокоилось; и затем, внезапно вспомнив, что этот таинственный посетитель, кем бы он ни был, мог уйти, чтобы принести свет и вернуться, она вскочила и повернула ключ в двери. В ту ночь Мэри больше не спала. Когда наступило утро, она встала и огляделась, чтобы увидеть, остались ли какие-либо следы ее ночного посетителя, но их не было. Внезапная тревога возникла теперь в ее груди за безопасность отца, и она поспешно поднялась по лестнице в его комнату; но он, казалось, спал, и она не стала его беспокоить. Затем она открыла дверь своей комнаты и заглянула внутрь — все было тихо, как и в предыдущий вечер; и теперь, как это обычно бывает в таких случаях, когда ужасы ночи прошли и широкий дневной свет выглянул на мир, она начала сомневаться, не было ли все это сном между сном и явью, результатом волнующих событий предыдущего вечера.

Разожгя огонь и наполнив чайник, Мэри принялась за уборку комнаты; и при этом она обнаружила под столом кусочек сложенной бумаги, который при осмотре оказался пятифунтовой банкнотой. Конечно, это принадлежало мистеру Олдриджу и должно было упасть туда случайно; поэтому она отложила ее для Джонаса, а затем снова поднялась в комнату отца. Он уже проснулся, но сказал, что чувствует себя очень нехорошо, и попросил чаю — роскошь, которой они теперь обладали благодаря щедрости их покойного гостя.

«Вас что-нибудь беспокоило ночью, отец?» — спросила Мэри.

«Нет, — ответил Лейн, — я спал всю ночь». Однако он не выглядел так, будто спал; и Мэри, видя, что он раздражителен и нервничает и не хочет, чтобы его расспрашивали, не стала упоминать о том, что беспокоило ее саму.

«Если придет мистер Джонас Олдридж, скажи, что я слишком болен, чтобы видеть его», — добавила он, когда она вышла из комнаты.

Около одиннадцати часов пришли гробовщики, чтобы забрать тело; а вскоре после этого прибыл Трейси.

«Я пришел сказать, что передал ваше сообщение вчера вечером мистеру Джонасу Олдриджу, — сказал он, когда она открыла дверь, — и он обещал прийти сюда немедленно».

«Он приходил, — ответила Мэри. — Не будете ли вы любезны войти? Мне жаль, что мой отец не спустился вниз. Он сегодня очень неважно себя чувствует».

«Я не удивлен этим», — ответил Трейси, когда его мысли вернулись к черному бумажнику.

«Мистер Джонас казался очень обеспокоенным какими-то бумагами, которые, как он думал, были у его дяди при себе; но я не нашла ничего, кроме этой пятифунтовой банкноты, которую, возможно, вы оставите у мистера Олдриджа для меня?»

«С удовольствием, — ответил Трейси, вспомнив, что это поручение даст ему предлог для еще одного визита; и он ушел, будучи влюбленным гораздо сильнее, чем когда-либо.

«Гм! — сказал мистер Джонас, беря банкноту, которую принес ему Трейси. — И она не нашла никаких бумаг?»

«Нет, сэр, никаких. Мисс Лейн говорит, что если бы они не были у него в кармане, у мистера Олдриджа не могло быть никаких бумаг с собой».

«Это очень необычно», — сказал мистер Джонас, отвечая на свои собственные размышления.

«Не дадите ли вы мне расписку за банкноту, сэр?» — спросил Трейси. — «Меня зовут...»

«Все в порядке. Я сам иду туда немедленно и скажу, что вы передали ее», — ответил Джонас, поспешно перебивая его и снимая шляпу с крючка в коридоре. — «Я сейчас спешу»; после чего Трейси ушел, не настаивая дальше.

Пока бедный Эфраим мирно спал в своем гробу наверху, мистер Джонас, терзаемый всякого рода сомнениями по поводу пропавшего завещания, сидел внизу в гостиной в лихорадке беспокойной тревоги. Каждый каблук, стучавший по тротуару, заставлял его сердце замирать, пока он не проходил мимо двери, в то время как звонок или стук сотрясали все его тело до самого центра; и хотя он жаждал увидеть мистера Холланда, адвоката своего дяди, которого он знал как человека, полностью действующего в его интересах, у него не хватало мужества ни пойти к нему, ни послать за ним, из страха ускорить катастрофу, которой он боялся.

Время шло; день похорон наступил и прошел; завещание было прочитано; и мистер Джонас вступил во владение как единственный наследник и душеприказчик, и никаких препятствий не возникло. Однако, как бы гладко и благоприятно ни казался поток событий, долгожданный наследник не стал от этого менее несчастным.

Но когда прошло три месяца, он начал дышать свободнее и надеяться, что тревога была ложной. Имущество действительно было его собственным — он был богатым человеком, и теперь впервые почувствовал в себе достаточно сил, чтобы заглянуть в свои дела и пересмотреть свои владения. Значительная часть их состояла из домов, которые его дядя использовал как возможность приобретения на выгодных условиях; и так как стоимость некоторых возросла, в то время как стоимость других уменьшалась из-за отсутствия ремонта, он нанял оценщика, чтобы тот осмотрел их и вынес заключение об их состоянии.

«Среди прочих, — сказал он, — есть небольшой дом на Томас-стрит, № 7. Мой дядя позволял своему старому клерку жить в нем бесплатно; но он должен выселиться. Я дал им уведомление три месяца назад; но они не съехали. Выселите их, хорошо? И приведите дом в порядок, очистите и побелите для другого арендатора».

Приведя эти дела в порядок, мистер Джонас решил, пока его собственная резиденция приводится в порядок, совершить поездку в Лондон и насладиться удовольствием представить себя своей семье в качестве богатого человека; и настолько увлекательными он нашел удовольствия богатства и независимости, что прошло почти четыре месяца с момента его отъезда, прежде чем он вызвал мистера Рейнольдса, чтобы тот отчитался о своих действиях.

«Итак, — сказал он, после того как они пробежались по самым важным пунктам, — значит, вы нашли арендатора для дома на Томас-стрит? Было ли у вас много хлопот с тем, чтобы избавиться от Лейнов?»

«Они все еще там, — ответил мистер Рейнольдс. — Человек, который снял его, женился на дочери Лейна».

«Кто он такой?» — поинтересовался Джонас.

«Слуга офицера — солдат полка, который расквартирован в цитадели».

«О, я видел этого человека — симпатичный молодой парень. Но как он собирается платить за аренду?»

«Он говорит, что скопил денег, и открыл для нее лавку. Впрочем, я позаботился о том, чтобы обеспечить оплату за первый квартал; вот расписка за нее».

«Это все правильно, — сказал мистер Джонас, который был в очень благодушном настроении, ибо удача, казалось, была полностью на его стороне в настоящее время. — Как, — сказал он, внезапно изменившись в лице, когда его взгляд скользнул по клочку бумаги, — как! Трейси Уолкингем!»

«Да; довольно странное имя для рядового солдата, не так ли?»

«Трейси Уолкингем!» — повторил он. — «Почему, как он узнал Лейнов? Откуда он родом?»

«Я ничего не знаю о нем, кроме того, что он в казармах. Но я могу навести справки и узнать его историю и родословную, если вы пожелаете», — ответил мистер Рейнольдс.

«О, нет, нет, — сказал Джонас, — оставьте его в покое. Если я захочу что-то узнать о нем, я сделаю это сам. На самом деле это никак не связано с ним самим, но имя поразило меня как имя человека, который был должен моему дяде денег; впрочем, это, конечно, не может быть он. И возвращаясь к делам более важным, я хочу знать, что вы сделали с домами на Уотер-лейн?» И, ловко переведя разговор, к теме арендатора со странным именем больше не возвращались; но хотя верно, что «от избытка сердца говорят уста», также часто верно, что то, что больше всего занимает ум, дальше всего от губ, и это было в высшей степени справедливо в данном случае; ибо в течение следующего получаса, пока мистер Джонас, казалось, с хладнокровием слушал отчеты и предложения оценщика, имя Трейси Уолкингема выжигало себя в его мозгу огненными буквами.

«Трейси Уолкингем!» — воскликнул он, как только мистер Рейнольдс ушел, а он повернул ключ в замке, чтобы его не беспокоили. — «Здесь, да еще женат на дочери Лейна! В этом кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд! Лейны заполучили это завещание, будь я Джонас Олдридж, и ждали случая предъявить его, пока не поймали его в свои сети. Но почему они скрывают его сейчас? Наверное, ждут, когда узнают о моем возвращении». И по мере того, как эта уверенность крепла, он в приступе тоски зашагал по комнате. И ведь он был так беспомощен! Что ему оставалось, кроме как ждать удара? Он хотел бы выставить их из своего дома, но они сняли его на год; к тому же, какой в этом был бы толк, кроме того, что это принесло бы им еще больший триумф и, возможно, ускорило бы катастрофу? Иногда он подумывал посоветоваться со своим другом Холландом, но гордость не позволяла ему признаться, что дядя лишил его наследства и что имущество, которое он и все остальные долгое время считали бесспорно своим, теперь, по всей вероятности, по праву принадлежало другому. Затем он строил всевозможные невыполнимые планы, как заполучить бумагу в свои руки или избавиться от Трейси. Не было человека несчастнее его; вид этих двух слов, Трейси Уолкингем, ослепил его и изменил облик всего, на что он смотрел. Наши читатели без труда догадаются о причине: молодой солдат, красивый муж Мэри, был наследником, указанным в пропавшем завещании — сыном той сестры Эфраима, которая вышла замуж за сержанта, а впоследствии уехала в Вест-Индию.

Трейси Уолкингем-старший не совсем соответствовал своему положению рядового 9-го полка, ибо был выходцем из весьма почтенного семейства; однако ранняя расточительность и распутный образ жизни, а также страсть к военной службе, которой не суждено было удовлетвориться, побудили его завербоваться. Хорошее поведение и сносное образование вскоре снискали ему расположение начальства, вывели его из рядовых и, наконец, позволили получить офицерский чин. Когда он и его жена умерли на Ямайке, их единственного сына отправили на родину к друзьям отца; но мальчик встретил там холодный прием, и спустя несколько лет, проведенных далеко не счастливо, он, как мы уже говорили, сбежал из школы; а поскольку все его ранние связи были связаны с армией, он воспользовался первой же возможностью завербоваться, как когда-то его отец. Но об истории своих родителей он не знал ровным счетом ничего, кроме того, что отец выслужился из рядовых; и у него было так же мало подозрений о родстве с Эфраимом Олдриджем, как и у Мэри. Имя Трейси Уолкингем также не вызывало никаких воспоминаний у Лейна, который либо забыл его, либо, что более вероятно, никогда не слышал, поскольку сестра мистера Олдриджа вышла замуж еще до знакомства двух юношей. Но Джонас был просвещен завещанием; и хотя полк, расквартированный в П——, был не тем, что упоминался в нем, имя было слишком примечательным, чтобы не подразумевать вероятность, которую его собственный ужас естественным образом превратил в уверенность.

Тем временем, пока богатый и знающий о своем преступлении узурпатор каждую ночь лежал на ложе из терний, а ежедневно вкушал хлеб горечи, бедный и ничего не подозревающий наследник наслаждался большей долей счастья, чем обычно выпадает на долю смертных. Чем ближе он знакомился с характером Мэри, тем больше находил причин поздравить себя с выбором; он научился любить даже Лейна; в то время как все мучительные подозрения, связанные со смертью мистера Олдриджа и бумажником, были полностью развеяны очевидной бедностью семьи, поскольку после того, как были потрачены небольшие наличные деньги, данные им мистером Олдриджем, они вернулись к своему прежнему состоянию нужды, явно не имея тайных ресурсов, чтобы его предотвратить. У лавки Мэри теперь тоже начали появляться покупатели, и она постепенно увеличивала свой небольшой запас, когда произошло первое нарушение их счастья. Это была предстоящая передислокация полка, что при нынешних обстоятельствах было почти неизбежным приговором к разлуке; ибо даже если бы они решились на жертву и покинули дом, на который потратили все свои небольшие средства, Мэри было невозможно бросить отца, который был слаб и чье здоровье ухудшалось. Деньги, которые Трейси откладывал на выкуп из армии, были не только потрачены, но, несмотря на то, что дела шли неплохо, они еще не до конца расплатились с долгом за мебель. Поэтому не оставалось иного выбора, кроме как смириться с разлукой, какой бы тяжелой она ни была; и тем более тяжелой, что они не знали, сколько времени может потребоваться, чтобы собрать необходимую сумму для покупки свободы Трейси. Лейн тоже был очень расстроен и совсем не хотел расставаться с зятем.

«Как, — говорил он, — всего двадцать фунтов?» И когда он видел слезы дочери, он восклицал: «О, Мэри! И подумать только, что двадцать фунтов могли бы все исправить!» И не раз он повторял: «Трейси не должен уезжать; он твердо решил, что тот не должен их покидать»; и просил Мэри вытереть слезы, ибо он это предотвратит. Но, несмотря на это, пришел приказ о выступлении; и рано утром полк промаршировал по Томас-стрит под звуки оркестра, игравшего мелодию «Девушка, которую я оставил позади»; в то время как бедная Мэри, задыхаясь от рыданий, выглядывала через полуоткрытую ставню, на которую молодой муж направлял взгляд, пока дом был в поле зрения. Это был печальный день, и очень печальными были многие последующие. К тому же тогда не было благословенной Пенни-почты, чтобы облегчить больные сердца и отложенные надежды бедняков; и редкими были вести, доходившие до любящей жены, которой вскоре предстояло стать матерью. Единственным удовольствием Мэри теперь было накопление денег. Как она была жадна до них! Как она пересчитывала изо дня в день свои доходы! Как она экономила! Какое самоотречение она проявляла! О, если бы двадцать фунтов, чтобы освободить мужа и вернуть его в свои объятия! Так прошло два года, обстоятельства постоянно улучшались, но эта цель, столь близкая ее сердцу, была еще далека от достижения, когда пришло письмо от Трейси, сообщавшее, что полк отправляют за границу и что, поскольку он не может получить отпуск, у них нет возможности встретиться, если только она не приедет к нему. Что было делать? Если она поедет, все ее небольшие сбережения уйдут на дорогу, а надежда выкупить мужа из армии отложится на неопределенный срок. К тому же, кто будет заботиться об отце, жильце и лавке? Первый, возможно, умрет от отсутствия ухода, она потеряет жильца, а лавка придет в упадок из-за недостатка внимания. Но могла ли она удержаться? Муж может никогда не вернуться — они могут больше никогда не встретиться — тогда как она будет упрекать себя! Более того, Трейси не видел ребенка: это было решающим. Во что бы то ни стало она должна ехать; и, решившись на это, она постановила закрыть лавку и нанять девушку, чтобы та присматривала за отцом и жильцом. Сделав эти приготовления, она отправилась в долгий путь с младенцем на руках.

В то время, о котором мы ведем речь, простой путешественник не только подвергался большим неудобствам, но, помимо фактически потраченной суммы, платил тяжелую надбавку из-за задержек на каждой миле своего пути. Как бы то ни было, «время и час проходят и через самый тяжелый день», и бедная Мэри наконец достигла цели; и в радости встречи с мужем забыла обо всех своих трудностях и тревогах, пока необходимость расставания не вернула ее к печальной реальности, ожидавшей их. Если она слишком долго пробудет вдали от своей лавки, она боялась, что покупатели вовсе отвернутся от нее; а как тогда будет оплачен следующий срок аренды? И вот, со вздохами и слезами, молодая пара простилась друг с другом, и Мэри начала свой утомительный обратный путь. Если он был утомительным раньше, когда такая яркая звезда надежды освещала ей путь, то насколько же более утомительным он стал теперь! В то время как бедный Трейси чувствовал себя таким несчастным и подавленным, что не раз смутные мысли о дезертирстве промелькнули в его уме, и он удерживался от этого только уверенностью, что если его расстреляют — а дезертиров в те времена, когда их ловили, расстреливали, — это разобьет сердце его бедной маленькой жене. Вскоре после отъезда Мэри, однако, случилось так, что его хозяин, майор Д'Арси, попал в серьезную аварию на охоте; а поскольку Трейси был его любимым слугой и был очень привязан к нему, его время и мысли были настолько заняты уходом за больным, что он поневоле в некоторой степени отвлекся от собственных невзгод.

Тем временем Мэри прибыла домой, где нашла свои дела в не худшем состоянии, чем можно было ожидать. Ее отец был в том же состоянии здоровья, в каком она его оставила, а жилец все еще был в доме, хотя оба они устали от ее заместителя; и последний — то есть жилец — грозился съехать, если хозяйка не поторопится вернуться. Теперь все снова было в порядке — кроме сердца Мэри — и дела вошли в прежнюю колею; единственным событием, которого она ждала, было письмо с известием об отъезде мужа, которое он обещал отправить в день своего отплытия.

Прошло, однако, три месяца, прежде чем почтальон остановился у ее двери с этим страшным письмом. Как упало ее сердце, когда она увидела, что он вошел в лавку!

«Письмо для вас, миссис Уолкингем — один шиллинг и два пенса, пожалуйста». Мэри открыла кассу и протянула ему деньги.

«Бедняжка!» — подумал мужчина, заметив, как дрожит ее рука и как она побледнела; «ожидает плохих новостей, полагаю!»

Мэри опустила письмо в денежный ящик, так как в лавке был покупатель, ожидавший обслуживания — а затем вошел другой. Когда второй ушел, она достала его, посмотрела на него, повертела в руках, осмотрела, поцеловала, а затем снова убрала. Она чувствовала, что не осмелится открыть его до ночи, когда все ее дела будут закончены, лавка закрыта, и она сможет дать волю слезам без помех. Она едва могла сказать, больше ли она жаждала или боялась открыть его; и когда наконец настал тихий час, отец был в постели, а ребенок спал в колыбели рядом с ней, и она села читать его, она смотрела на него, прижимала к груди и целовала снова и снова, прежде чем сломать печать; а когда она это сделала, бумага задрожала в ее руке, глаза застлали слезы, и свет показался таким тусклым, что она поначалу не могла разобрать ничего, кроме «Моя дорогая Мэри!» Это было легко прочитать, ибо он всегда называл ее своей дорогой Мэри — но что было дальше? «Радость! Радость! Вытри свои дорогие слезы, ибо я знаю, как быстро они льются, и будь счастлива! Я не еду за границу с полком, и скоро стану свободным человеком. Майор Д'Арси попал в печальную аварию и не может отправиться на заграничную службу; и так как он хочет, чтобы я не оставлял его, он собирается выкупить меня из армии», и т. д. и т. д.

Многие ночи Мэри лежала без сна от горя, но в эту ночь она не могла уснуть от радости. Это был такой сюрприз, такая неожиданная удача. Конечно, могло пройти некоторое время, прежде чем она увидит мужа, но он был свободен, и рано или поздно они будут вместе. Все, кто приходил в лавку на следующий день, удивлялись, что случилось с миссис Уолкингем. Она была сама не своя.

Прошло около восьми месяцев после получения вышеупомянутого радостного известия, в яркое зимнее утро, Мэри, как обычно, встала рано, лавка была в полном порядке, ребенок вымыт и одет, а сама она была опрятна и чиста, «как с иголочки», как говорила о ней ее соседка, прачка миссис Крамп — ее сердце, как обычно, было полно Трейси, и более чем обычно полно тревоги о нем, ибо обычный срок для его письма уже давно прошел. Она начинала беспокоиться из-за его долгого молчания и бояться, что он болен.

«Нет ли для меня письма, мистер Юарт?» — спросила она, стоя на пороге с ребенком на руках и высматривая почтальона.

«Сегодня нет, миссис Уолкингем; в следующий раз повезет больше!» — ответил чиновник, проезжая мимо. Мэри, разочарованная, уже поворачивалась назад, решив вечером написать и упрекнуть мужа за то, что он причинил ей столько беспокойства, как вдруг услышала рожок, возвещавший о приближении лондонского дилижанса, и остановилась посмотреть, как он проедет; ведь с этим дилижансом были связаны приятные воспоминания: именно тогда она впервые познакомилась с Трейси — так же звучал рожок кучера, который она, поглощенная своими бедами, тогда не услышала; так же он щелкал кнутом; так же колеса грохотали по камням; и так же праздные дети на улице бежали, крича и улюлюкая вслед; но не так он подлетал к ее двери и останавливался. Не может быть! — да, это он — сам Трейси, в серой шинели и с траурной лентой на шляпе, спрыгивающий сзади! Кондуктор бросает ему большой баул и бумажный сверток, в котором новое платье для Мэри и костюмчик для мальчика; и еще мгновение — и они уже в маленькой задней гостиной в объятиях друг друга. Майор Д'Арси умер, и Трейси вернулся к своей жене, чтобы больше не расставаться — так что мы закроем дверь и оставим их наедине с их счастьем, а сами взглянем на мистера Джонаса Олдриджа.

Мы оставили его корчащимся от мучительного открытия, что законный наследник имущества, которым он пользовался, по крайней мере, насколько это касалось намерений его дяди, не только существует, но и является мужем дочери Лейна; и хотя он иногда надеялся, что роковая бумага была уничтожена, поскольку не мог иначе объяснить ее отсутствие, все же грызущее опасение, что она когда-нибудь может всплыть, всегда было шипом в его подушке; и естественным следствием этого раздражающего беспокойства было то, что, ненавидя Трейси и его жену, он следил за их действиями и испытывал беспокойное любопытство ко всему, что их касалось. Он был бы рад не только выселить их из дома, который они занимали, и даже выгнать из города, но у него был смутный страх открыто вмешиваться в их дела; так что отъезд полка и его последующая отправка за границу доставили ему величайшее удовлетворение; пропорционально которому было его раздражение по поводу освобождения Трейси и его окончательного возвращения свободным человеком, все подробности чего он выведывал у мистера Рейнольдса так же регулярно, как и оплату квартальной аренды.

«И что он собирается делать теперь?» — поинтересовался Джонас.

«Полагаю, обосноваться здесь, — ответил мистер Рейнольдс. — Кажется, у них дела идут очень хорошо в маленькой лавке; и я полагаю, они подумывают о расширении бизнеса».

Это было крайне неприятное известие, и тем более, что было нелегко найти способ сорвать эти планы; ибо, как справедливо заметил мистер Джонас, размышляя вслух на эту тему: «В этой проклятой стране от такого парня не избавиться!»

В городе, о котором мы говорим, вдоль берега есть несколько заведений для публики самого низкого пошиба, куда в основном захаживают солдаты и матросы; и в военное время было совсем не редкостью, что хозяева этих притонов были тайно связаны с вербовочными командами, которые, в период, когда люди были так нужны для государственной службы, преследовали свою цель несколько бессовестным образом. Среди самых печально известных таких заведений было одно под названием «Британия», которое держал человек по имени Герни, о котором говорили, что он, правдами или неправдами, поставлял немало рекрутов в армию и на флот его Величества. И вот мистеру Джонасу Олдриджу пришло в голову, что Герни может быть полезен ему в его нынешнем затруднительном положении; и он не встретил никакого нежелания со стороны этого достойного субъекта служить его целям.

«Этот Уолкингем — весьма хлопотный малый, — сказал мистер Джонас, — и я бы не пожалел двадцати фунтов, если бы ты смог заставить его завербоваться снова».

Двадцати фунтов было вполне достаточно, чтобы убедить Герни в целесообразности этого дела; но успех в этом начинании оказался гораздо менее легким, чем желаемым. Трейси, который проводил вечера тихо дома с женой, никогда не пил и не посещал заведения на набережной, сорвал все планы, составленные для того, чтобы заманить его в ловушку; и мистер Джонас почти оставил надежду достичь своей цели, когда произошло обстоятельство, пробудившее новые надежды. Дом рядом с тем, где жила молодая пара, загорелся ночью, когда все спали; стены были тонкими, и пламя вскоре перекинулось на соседние; и на следующее утро бедный Трейси с женой и ребенком остались без крова и почти без средств, так как их лучшие усилия позволили им спасти немногим больше, чем свои жизни и жизнь отца Мэри, который был теперь прикован к постели. Если бы не его немощное состояние, они могли бы спасти больше своего имущества; но не только много времени было неизбежно потрачено на его перемещение, но когда Трейси бросился в его комнату, намереваясь вынести его на руках, Лейн не позволил ему поднять себя с постели, пока сначала не отпер большой сундук ключом, который был привязан к веревочке, висевшей у больного на шее.

«Неважно — неважно, не пытайтесь спасти ничего, кроме своей жизни! Вы сгорите, сэр; правда, сгорите; нет ни минуты на раздумья», — горячо воскликнул Трейси.

Но Лейн ничего не хотел слушать: сундук должен быть открыт, и один драгоценный предмет спасен. «Просуньте руку на самое дно — в угол рядом с окном — и вы найдете сверток в коричневой бумаге».

«У меня он, сэр — у меня!» — крикнул Трейси; и, подняв больного с постели сильной рукой энергичного юноши, он закинул его себе на спину и благополучно вынес на улицу.

«Сверток!» — сказал Лейн; «где он?»

Трейси бросил его ему и бросился обратно в дом. Но было слишком поздно: пламя немедленно выгнало его оттуда; и, обнаружив, что ничего не может сделать, он отправился искать убежище для своей оставшейся без крова семьи.

Мистер Джонас Олдридж с немалым удовлетворением услышал об этом происшествии. Эти ненавистные люди были выселены теперь без всякого его вмешательства, и связь, которая так неприятно, казалось, соединяла их с ним, была разорвана. Более того, они, по всем признакам, были разорены, а следовательно, беспомощны и беззащитны. Теперь было самое время выкорчевать их из города, если возможно, и не дать им обосноваться в нем снова; и теперь было время, когда Герни мог быть полезен; ибо Трейси, больше не будучи домовладельцем, мог быть насильно завербован, если его нельзя было склонить к повторной вербовке.

Тем временем, совершенно не подозревая о раздражении и тревоге, которые они невинно причиняли богатому мистеру Джонасу Олдриджу, Трейси и его жена изо всех сил боролись за то, чтобы удержаться на плаву после этого внезапного крушения всех их надежд и удобств. Так трудно подняться снова после такого падения; ибо гибель бедняков — в их бедности; и, не имея ничего, они не могли ни за что взяться, ничего начать. Единственным выходом для Трейси было искать работу, а для Мэри — снова взяться за шитье; но места и заказы не находятся за один день, и они все ютились в одной комнате, нуждаясь в хлебе. Потрясение от пожара и переезда серьезно сказалось и на Лейне, и было очевидно, что его горести и страдания быстро приближаются к концу. Он и сам это осознавал, и однажды, когда Мэри не было дома, он позвал Трейси к своей постели и спросил его, не считает ли мистер Адамс, что он умирает.

«Вы и раньше были очень больны и выздоравливали», — сказал Трейси, не желая шокировать его приговором, который вынес ему аптекарь.

«Я вижу, — сказал Лейн; — мое время пришло; и я не против уйти, ибо я тяжкое бремя для вас и Мэри, теперь, когда вы в беде. Я знаю, вы очень добры, — добавил он, видя, что Трейси собирается возразить; — но мне давно пора в землю. Бог знает — Бог знает, у меня была тяжелая борьба, и она еще не закончена! Видеть вас такими бедными, нуждающимися во всем, и знать, что я мог бы помочь вам. Иногда я думаю, что в этом не было бы большого греха. Господи, помилуй меня! Что я говорю?»

«Вам лучше больше не разговаривать, а попытаться поспать, пока Мэри не придет», — сказал Трейси, решив, что его разум начинает бредить.

«Нет, нет, — сказал Лейн; — это не пойдет: я должен сказать это сейчас. Вы помните тот сверток, который мы спасли из огня?»

«Да, помню, — ответил Трейси, оглядываясь. — Где он? Я его с тех пор не видел».

«Он здесь!» — сказал Лейн, доставая его из-под подушки. «Смотрите, — добавил он: — не открывать до моей смерти. Заметили?»

«Конечно, сэр».

«Не открывать до моей смерти. Но как только я уйду, отнесите его мистеру Джонасу Олдриджу: он принадлежит ему. Внутри есть письмо, объясняющее все; и я попросил его быть добрым к вам и Мэри ради — ради той тяжелой, тяжелой борьбы, которую я вел в бедности и болезни, когда видел, как ее молодая щека бледнеет от нужды и работы; и теперь снова, когда вы все страдаете, и маленький Трейси тоже, с его худым бледным лицом, которое раньше было таким круглым и розовым: но скоро все закончится, слава Богу! Вы обязательно передадите его лично в его руки?»

«Даю вам слово, что передам, сэр».

«Заберите его тогда и пусть я его больше не вижу; но спрячьте от Мэри и ничего ей не говорите».

«Не скажу, сэр. А теперь вам нужно попытаться отдохнуть».

«Я чувствую себя спокойнее теперь, — сказал Лейн; — и, возможно, смогу. Слава Богу, самая тяжелая борьба позади — умирать легко».

Мистер Адамс был прав в своем предсказании. Менее чем через неделю после того торжественного наказа бедный Лейн был в могиле; и его последним словом, со значительным взглядом на Трейси, было — помни!

Мэри нежно любила своего отца — в самом деле, в нем было много такого, за что его можно было любить; и он стал ей вдвойне дорог благодаря испытаниям, которые они прошли вместе, и заботам и тревогам, которые она на него изливала. Но в слезах, которые она проливала, не было горечи: она никогда не подводила его в часы испытаний; она была послушной и любящей дочерью, и он скончался мирно на руках у нее и ее доброго и любимого мужа. В тот вечер, когда останки бедного Мориса Лейна были преданы земле на кладбище Святого Иуды, Трейси, спрятав сверток за пазуху и застегнув на нем пальто, сказал жене: «Мэри, мне нужно выйти по небольшому делу; не падай духом, пока я не вернусь; меня не будет больше часа»; и, наклонившись над ее стулом, он поцеловал ее в щеку и вышел из комнаты. Выйдя из своего дома на улицу, он заметил двух мужчин, прислонившихся к перилам соседнего дома, и услышал, как один сказал другому: «Да, черт возьми!» «Наконец-то!» — ответил другой; после чего они двинулись следом, направляясь туда же, куда и он, но держась на некотором расстоянии позади.

Трейси не мог сказать, что никому ничего не должен, ибо пожар лишил их возможности оплатить некоторые небольшие счета, которые в противном случае они смогли бы погасить, и он даже задолжал за месяц аренды; но этого, учитывая обстоятельства дела, он не ожидал, что потребуют. В самом деле, мистер Рейнольдс, который был совершенно не в курсе вражды мистера Джонаса, намекал на это. Поэтому у него не было опасений, что его будут преследовать за долги, и, пока он не вспомнил, что в городе действует очень активная вербовочная команда, ему не приходило в голову, что действия этих людей могут быть связаны с ним самим. Правда, как уволенный солдат, он не подлежал призыву, но он знал, что иммунитеты такого рода не всегда действуют в момент нужды; и что, поскольку эти люди не очень строго придерживались условий своего ордера, попав к ним в лапы, выбраться было нелегко: поэтому он ускорил шаг и держал ухо востро.

Его путь лежал вдоль берега, и вскоре перед тем, как он достиг «Британии», двое мужчин внезапно выдвинулись вперед и встали по обе стороны от него. Если бы не подозрение, о котором мы упоминали, Трейси либо не заметил бы их движений, либо, если бы заметил, остановился бы и спросил, что им нужно. Как бы то ни было, он счел гораздо более разумным избежать захвата в самом начале, если таково было их намерение, чем полагаться на справедливость своего дела впоследствии; поэтому, не давая им времени схватить себя, он пустился наутек, после чего они дали свисток, и, достигнув двери Джо Герни, он обнаружил, что его бегству препятствует сам этот достойный субъект, который вышел из нее и попытался подставить ему подножку. Но Трейси был ловок и, совершив прыжок, уклонился от уловки. Однако мужчина схватил его, что дало время двум другим подоспеть; и началась отчаянная борьба троих против одного, в которой, несмотря на свою силу и способности, Трейси, несомненно, был бы повержен, если бы не очень неожиданное подкрепление, которое присоединилось к нему из соседних домов, чьим обитателям действия Герни стали до крайности ненавистны; особенно женщинам, среди которых едва ли не каждая имела повод отомстить за брата, сына или возлюбленного. Вооруженные кочергами, метлами или всем, что попадалось под руку, эти амазонки высыпали из своих дверей и набросились на Герни, которого они выделили из остальных как свою особую добычу. В суматохе Трейси удалось совершить побег; и без шляпы, с одеждой, почти сорванной со спины, он ворвался к удивленной Мэри менее чем через полчаса после того, как оставил ее.

Его история была вскоре рассказана, и в те времена в таком происшествии не было ничего достаточно необычного, чтобы вызвать большое удивление, за исключением обстоятельства, что люди подстерегали его. Трейси не был невежественен в том, что злоба и ревность время от времени поставляли жертв системе вербовки; но у них не было врага, о котором они знали бы, и не было никого, насколько им было известно, кто был бы заинтересован в том, чтобы убрать его с дороги. Это было, однако, неприятное и тревожное событие, и он решил проконсультироваться с юристом, чтобы выяснить, как он может защитить себя от любого повторения подобных неприятностей.

На этом обсуждение между мужем и женой в ту ночь закончилось; но у первого был личный источник беспокойства, который в целом огорчал его гораздо больше, чем сам захват, и которым он не мог облегчить душу, поделившись с Мэри — это была потеря свертка, так священно вверенного его заботам покойным тестем, который он направлялся доставить в руки мистера Джонаса Олдриджа, когда столкнулся с препятствием. Он либо выпал, либо был сорван с его груди во время борьбы, и, учитывая район и сорт людей, которые его окружали, он едва ли мог питать самую отдаленную надежду когда-либо увидеть его снова. О том, что содержали бумаги, Лейн не дал ему никакой подсказки; но было ли это что-то, имеющее внутреннюю ценность, или просто какой-то предмет, которому обстоятельства или ассоциации придавали произвольную ценность, невозможность выполнить последнюю и настоятельную просьбу отца Мэри составляла самую болезненную черту происшествия того вечера; и в то время как жена лежала без сна, рисуя в воображении образы не знала каких опасностей и угроз, нависших над ее мужем, Трейси провел столь же бессонную ночь в смутных догадках о том, что стало со свертком, и в построении призрачных планов по его возвращению.

Утром он даже решил встретиться лицом к лицу с Герни в его логове; ибо только ночью он чувствовал себя в опасности от гнусных действий его самого и его сообщников. Но его расспросы не принесли ему удовлетворения. Люди, проживавшие по соседству с домом Герни, многие из которых участвовали в потасовке, заявили, что ничего не знают о свертке; «но, — сказали они, — если кто-то из людей Герни его имеет, вы никогда не надейтесь увидеть его снова». Трейси думал так же; однако он нанес визит в их вертеп беззакония и заявил о своем намерении вызвать их к мировым судьям, чтобы ответить за его незаконный захват; но поскольку все присутствовавшие отрицали какое-либо знание об этом деле, и поскольку он не мог присягнуть против двух головорезов, которые выслеживали его, он удовлетворился этой угрозой, не предпринимая дальнейших шагов в этом деле.

Потерпев неудачу и в полицейском участке, он решил, после того как подождал несколько дней в надежде обнаружить хоть какую-то зацепку, с помощью которой он мог бы вернуть сверток, сообщить об этом обстоятельстве мистеру Джонасу Олдриджу. Поэтому он воспользовался первым же случаем, чтобы явиться на Вест-стрит.

«Тут человек хочет видеть вас, сэр», — сказал слуга.

«Кто это? Что ему нужно?» — поинтересовался мистер Джонас, который, полулежа в своем кресле и с бокалом портвейна рядом, не спеша просматривал газету после обеда. — «Где он?»

«Он в коридоре, сэр».

«Смотри, чтобы это не был вор, пришедший поживиться шинелями и шляпами».

«Он выглядит очень респектабельно, сэр».

«Хочет, чтобы я на что-то подписался, полагаю. Иди и спроси его, в чем его дело».

«Он говорит, что не может сказать о своем деле никому, кроме вас, сэр, потому что это что-то очень особенное, — сказала горничная, возвращаясь в комнату. — Он говорит, что был одним из ваших арендаторов; его фамилия Уолкингем».

«Уолкингем!» — повторил мистер Джонас, роняя газету и выпрямляясь из своей полулежачей позы. — «Хочет меня! Дело! Какое дело у него может быть ко мне? Скажи, что я занят и не могу его принять. Нет, постой! Да; скажи, что я занят и не могу его принять».

«Он хочет знать, в какое время вам будет удобно его принять, сэр, так как это действительно по очень особенному делу», — сказала девушка, снова появившись.

Мистер Джонас размышлял минуту или две; он боялся, что этот визит не сулит ему ничего хорошего. Он часто удивлялся, что Трейси не заявил о родстве с ним, ибо не сомневался, что тот его кузен; вероятно, он пришел сделать это сейчас; или он каким-то образом заполучил то роковое завещание? Одно или другое, несомненно, было предметом его визита; и если я откажусь его принять, он пойдет и расскажет свою историю кому-нибудь другому. «Пусть войдет. Постой! Убери лампу со стола и поставь ее в другой конец комнаты».

Когда это было сделано, мистер Джонас, снова усевшись в свое кресло в таком положении, чтобы скрыть черты лица от незваного посетителя, велел женщине впустить его.

«Прошу прощения за вторжение, сэр, — сказал Трейси, — но я счел своим долгом прийти к вам», — говоря таким скромным тоном, что мистер Джонас начал чувствовать себя несколько увереннее и осмелился спросить с небрежным видом: «В чем его дело?»

«Вы, возможно, слышали, сэр, что мистер Лейн умер?»

«Кажется, слышал», — сказал мистер Джонас.

«Так вот, сэр, незадолго до смерти он позвал меня к своей постели и дал мне сверток, который просил меня доставить вам, как только его предадут земле».

«Мне?» — сказал мистер Джонас, чтобы заполнить паузу и скрыть свое волнение, ибо он немедленно пришел к выводу, что завещание действительно нашлось сейчас.

«Да, сэр, лично в ваши руки; и соответственно, в день его похорон я отправился вечером, чтобы принести его вам; но вербовочная команда схватила меня, и в потасовке я потерял его из-за пазухи, куда положил для сохранности, и хотя я навел все справки, я ничего не могу о нем узнать».

«Что это было? Что содержал сверток?» — поинтересовался мистер Джонас с жадностью.

«Я не знаю, право, сэр, — ответил Трейси. — Он был запечатан в плотную коричневую бумагу; но, судя по беспокойству, которое мистер Лейн выражал по поводу его доставки, я боюсь, что это было что-то ценное. Он сказал, что никогда не найдет покоя в могиле, если вы его не получите».

Мистер Джонас, видя теперь, что непосредственной опасности нет, нашел в себе мужество задать множество вопросов с целью дальнейших открытий; но поскольку у Трейси не было никаких зацепок относительно содержимого свертка, кроме его собственных подозрений, которыми он не счел нужным делиться, он заявил, что не может дать никакой информации. Все, что он мог сказать, это то, что «ему показалось, что сверток на ощупь как будто с книгой внутри».

«Книга!» — сказал мистер Джонас. «Какого размера книга?»

«Небольшая книга, сэр, но довольно толстая; это мог быть бумажник».

«Очень странно!» — сказал мистер Джонас, который был действительно озадачен; ибо если в книге было завещание, то вряд ли Лейн доверил бы его ему. Однако, поскольку ничего больше по этому вопросу выяснить не удалось, он отпустил Трейси, велев ему не жалеть сил для поиска свертка, и был невыразимо раздосадован тем, что его собственная уловка, чтобы избавиться от этого «неудобного кузена», помешала ему получить важное наследство.

Пока Трейси возвращался домой, удовлетворенный тем, что выполнил свой долг, насколько мог, мистер Джонас, хорошо обдумав дело, решил добиться встречи с самим Джо Герни; «ибо, — подумал он, — если в свертке не было ни денег, ни чего-либо, что можно превратить в деньги, он, возможно, сможет достать его для меня».

«Ну, сэр, я очень хорошо помню ту ночь, — сказал Джо. — Они выслеживали того молодого парня, время от времени, почти две недели, когда поймали его, как на грех, прямо у моей двери; но он поднял такой шум, что соседи вышли, и он удрал».

«Но вы не слышали ничего о свертке?» — поинтересовался мистер Джонас.

«Ну, сэр, не уверен, слышал или нет, — ответил Герни; — но думаю, это Том Перселл его подобрал».

«Значит, вы видели его?» — сказал мистер Джонас. «Что он содержал? Где он?»

«Ну, право, сэр, это больше, чем я могу сказать, — ответил Герни, который всегда избавлял себя от муки говорить больше правды, чем мог избежать; — но Том уехал на следующий день в Лондон».

«И он взял сверток с собой? На нем не было адреса?»

«Нет, сэр, по крайней мере снаружи — там было что-то написано, но адресовано не было никому».

Хотя мистер Джонас прекрасно понимал, что Герни знает больше, чем хочет сказать, не желая ссориться с ним, он был вынужден отказаться от системы допросов и довольствоваться обещанием, что тот постарается обнаружить местонахождение Тома Перселла и сделает все возможное, чтобы вернуть потерянную вещь; и в определенной степени Герни намеревался выполнить обязательство. Дело было в том, что сверток был найден Томом Перселлом, но не настолько исключительно, чтобы он мог обеспечить выгоду от его содержимого только себе. Они были разделены между теми, кто предъявил свои права, причем сокровище состояло из черного бумажника, содержащего 95 фунтов стерлингов банкнотами, и письма Лейна, запечатанного и адресованного мистеру Джонасу Олдриджу. Прибыль была распределена, бумажник и письмо были добавлены к доле нашедшего, и их, возможно, можно было вернуть; и с этой целью Герни отправил послание их владельцу. Но люди, которые следуют профессии Тома Перселла, редко имеют постоянный адрес, и прошло немало времени, прежде чем был получен ответ; и когда он пришел, то не привел ни к какому результату. Бумагу он сжег, а бумажник выбросил в канаву. Он описал место, и его обыскали, но ничего подобного не нашли. На этом, следовательно, дело по всем признакам закончилось, тем более что мистеру Джонасу удалось вытянуть из Герни, что в книге не было ничего, кроме того письма и немного денег.

Тем временем, однако, бумажник странным образом вернулся на Томас-стрит. Бедная женщина, которая разносила рыбу по городу на продажу и с которой Мэри нередко имела дело, принесла его ей однажды, влажный, рваный и обесцвеченный, и спросила, не принадлежит ли он ее мужу.

«Не думаю», — сказала Мэри.

«Потому что, — сказала женщина, — он приходил к нашему дому однажды прошлой зимой, спрашивая о свертке. Теперь я знаю этот бумажник — по крайней мере, думаю, это тот самый — был подобран кем-то из людей Герни накануне вечером, хотя мне, живущей по соседству с ним, не следовало вмешиваться в его дела. Как бы то ни было, мой сын — землекоп, и когда он пришел домой прошлой ночью, он принес его: он говорит, что нашел его в поле рядом с Гончарнями».

«Я не думаю, что это Трейси, — сказала Мэри; — но если вы оставите его, я спрошу его». И поскольку вещь была в слишком ветхом состоянии, чтобы иметь какую-либо ценность, женщина сказала ей, что та может оставить его себе, и ушла.

Следствием этого маленького события стало то, что, когда Трейси вернулся, Мэри стала участницей тайны, которая до сих пор скрывалась от нее.

«Я вижу все, — сказала она. — Без сомнения, мистер Олдридж дал его моему отцу на хранение в ту ночь, когда приходил сюда; и когда он умер, мой бедный отец, зная, что мы бы разделили с ним, если бы он был жив, чувствовал искушение оставить его себе; но он был слишком честен, чтобы сделать это; и во всех наших невзгодах он никогда не трогал того, что не принадлежало ему; но это объясняет многое, чего я не могла понять». И когда слезы навернулись ей на глаза при воспоминании о борьбе, которую она наблюдала, не понимая ее, между нуждой и честностью, она погрузилась в задумчивость, которая помешала ей заметить, что ее ребенок, четырехлетний мальчик, завладел бумажником и, сидя на полу, разрывал его на части.

«Знаешь что, Мэри, — сказал Трейси, возвращаясь в лавку, которую он покинул на несколько минут, — я отнесу книгу в том виде, в каком она есть, мистеру Джонасу Олдриджу. Мне жаль, что деньги пропали; но мы не виноваты в этом, и я полагаю, у него их полно. Положи ее в кусочек чистой бумаги, хорошо, и я сразу отправлюсь».

«О, Трейси, Трейси, — крикнула Мэри, обращаясь к своему маленькому сыну, — что ты делаешь с этой книгой? Отдай ее мне, непослушный ребенок! Смотри, он почти разорвал ее пополам!» Не такой уж сложный подвиг, ибо кожа была настолько сгнившей от сырости, что едва держалась вместе.

«Посмотри сюда, Трейси: здесь бумага внутри», — сказала Мэри, когда она взяла ее у ребенка, и из конца потайного кармана, который был распорот, она вытащила сложенный лист длинной писчей бумаги.

«Боже мой! Посмотри сюда!» — сказала она, разворачивая и бросая на него взгляд. «'Во имя Бога, аминь! Я, Эфраим Олдридж, проживающий по адресу № 4, Вест-стрит, будучи в здравом уме, памяти и твердой памяти'——Почему, Трейси, это завещание, клянусь! Только подумай, как странно! Разве нет? 'В здравом уме, памяти и твердой памяти, составляю и объявляю это мое последнее завещание'——»

«Знаешь что, Мэри, — сказал Трейси, пытаясь забрать у нее бумагу, — я не думаю, что мы имеем право читать его: отдай ее мне».

«Постой, — сказала Мэри; — постой. О, Трейси, только послушай это: 'Я даю, завещаю и передаю все имущество, какого бы рода или вида оно ни было, недвижимое, свободное или личное, которым я буду владеть или обладать на момент смерти'——Подумай, как много, должно быть, у мистера Джонаса!»

«Мэри, я удивлен тобой».

«'Которым я буду владеть или обладать на момент смерти, моему племяннику'——»

«Это просто черновик завещания. Отдай его мне и дай мне идти».

«'Моему племяннику, Трейси Уолкингему, сыну покойного Трейси Уолкингема, бывшего рядового, а впоследствии офицера 96-го пехотного полка его величества, и моей сестры, Элеоноры Олдридж, его жены'. Трейси, что это может значить? Можешь ли ты быть племянником мистера Эфраима Олдриджа?»

«Это очень странно, — сказал Трейси. — Я никогда не слышал девичьей фамилии моей матери; ибо и она, и мой отец умерли в Вест-Индии, когда я был ребенком; но, конечно, как я часто говорил тебе, мой отец был рядовым в 96-м полку, а впоследствии получил офицерский чин».

Было бы бесполезно останавливаться на удивлении молодой пары или подробно описывать меры, которые были приняты, чтобы установить и доказать, вне всяких сомнений, что Трейси является законным наследником. Были еще живы родственники, которые, услышав, что он, вероятно, окажется богатым человеком, были вполне готовы опознать его, и только когда нанятый им адвокат был полностью удовлетворен в этом отношении, мистеру Джонасу сообщили ошеломляющее известие о том, что было обнаружено завещание, составленное позже того, по которому он наследовал. В то же время ему было вручено письмо, которое, запечатанное и адресованное рукой Эфраима, было найдено в том же потайном отделении книги, что и большая бумага.

Никто, кроме самого Джонаса, никогда не знал содержания этого письма. Казалось, оно было голосом упрека из могилы за ту дурную благодарность, которой он отплатил за, быть может, неразумную, но исполненную добрых намерений щедрость и снисходительность старика. Адвокат рассказывал, что, вскрыв письмо, Джонас смертельно побледнел и, закрыв лицо руками, опустился в кресло, совершенно подавленный: будем надеяться, что его сердце было тронуто.

Как бы то ни было, у него не было причин жаловаться на обращение со стороны своих преемников, которые, будучи умеренными в процветании, как были терпеливы в невзгодах, из уважения к родству и ожиданиям, в которых он был воспитан, подарили Джонасу тысячу фунтов стерлингов, чтобы он мог устроить свою жизнь так, как пожелает; в то время как старая черная записная книжка, которой они были столь многим обязаны, бережно хранимая в кожаном футляре, до сих пор существует в семье Трейси Уокингема.

[Abridged from "Light and Darkness," just published.]

THE LAST VAMPIRE.

BY MRS. CROWE.

В XV веке ликантропия была широко распространена среди вальденсов, и многие люди поплатились за нее жизнью; но поскольку о подобных случаях долгое время ничего не было слышно, ликантропию и гульизм стали относить к суевериям Востока, а также к глупостям и басням темных веков. Однако во Франции только что открылось обстоятельство, которое проливает странный и неожиданный свет на этот любопытный предмет. Отчет, который мы собираемся представить, взят из протокола расследования, проведенного военным советом 10-го числа текущего месяца (июль 1849 года) под председательством полковника Манселона. Отмечается, что зал суда был переполнен и на заседании присутствовало много дам.

Факты этого таинственного дела, как они выяснились в ходе допросов, таковы: в течение последних нескольких месяцев кладбища в Париже и его окрестностях становились ареной ужасающего осквернения, виновникам которого удавалось ускользать от всякой бдительности, проявляемой для их поимки. Одно время подозрение падало на самих сторожей или смотрителей этих мест захоронения; в другое время позор возлагался на оставшихся в живых родственников умерших.

Кладбище Пер-Лашез стало первым полем этих ужасных действий. По-видимому, сторожа уже довольно долго замечали по ночам таинственную фигуру, мелькавшую среди могил, которую им никак не удавалось поймать. При их приближении он исчезал, словно призрак; и даже собаки, которых спускали с цепи и натравливали на него, останавливались и переставали лаять, словно их сковывало заклятие. Когда наступало утро, следы этого странного посетителя были слишком заметны — могилы были вскрыты, гробы взломаны, а останки умерших, страшно растерзанные и изуродованные, валялись на земле. Могли ли виновными быть хирурги? Нет. Один из представителей этой профессии, доставленный на место, заявил, что здесь не было работы научного ножа; однако некоторые части человеческого тела могли потребоваться для анатомических исследований, и могильщики могли осквернить гробницы, чтобы получить деньги от их продажи. Караул был удвоен, но безрезультатно. Однажды ночью в гробнице был схвачен молодой солдат, но он заявил, что пришел туда на свидание со своей возлюбленной и уснул; а поскольку он не выказал никакого волнения, его отпустили.

Наконец, эти осквернения на Пер-Лашез прекратились, но вскоре они возобновились в другом квартале. Новым театром действий стало пригородное кладбище. Умерла маленькая девочка семи лет, которую родители очень любили. Собственными руками они уложили ее в гроб, нарядив в платьице, которое она любила носить по праздникам, и положив рядом ее любимые игрушки; в сопровождении многочисленных родственников и друзей они проводили ее до места погребения. На следующее утро было обнаружено, что могила осквернена, тело вырвано из гроба, страшно изуродовано, а сердце извлечено. Ограбления не было. Волнение в округе было огромным; и в общем ужасе и недоумении подозрение пало на убитого горем отца, чья невиновность, однако, была легко доказана. Были приняты все меры для обнаружения преступника; но единственным результатом усиленного надзора стало то, что место осквернения переместилось на кладбище Монпарнас, где эксгумации проводились в таких масштабах, что власти были в полном недоумении.

Кстати, если учесть, что все эти кладбища окружены стенами и имеют железные ворота, которые держатся закрытыми, кажется очень странным, что какой-либо упырь или вампир из плоти и крови мог так долго заниматься своим делом, оставаясь незамеченным. Однако так оно и было; и лишь когда они додумались расставить ловушку для этого таинственного посетителя, он был обнаружен. Заметив место, где стена, несмотря на девятифутовую высоту, по-видимому, часто преодолевалась, старый офицер соорудил нечто вроде адской машины с прикрепленной к ней проволокой, которую он расположил так, чтобы она взорвалась, если кто-нибудь попытается проникнуть на кладбище в этом месте. Сделав это и выставив караул, они сочли, что теперь добьются своей цели. И действительно, в полночь взрыв разбудил сторожей, которые заметили человека, уже находившегося на кладбище; но прежде чем они успели его схватить, он перепрыгнул через стену с ловкостью, которая их ошеломила; и хотя они стреляли в него из своих ружей, ему удалось скрыться. Но его следы были отмечены кровью, вытекавшей из его ран, а на месте происшествия были подобраны несколько лоскутов военной формы. Тем не менее они, по-видимому, все еще не знали, где искать преступника, пока один из могильщиков Монпарнаса, готовя последнее пристанище для двух преступников, ожидающих казни, случайно не услышал, как саперы 74-го полка заметили, что один из их сержантов вернулся прошлой ночью тяжело раненным, никто не знал как, и был доставлен в Валь-де-Грас, военный госпиталь. Небольшое расследование вскоре прояснило тайну; и было установлено, что сержант Бертран был автором всех этих осквернений, а также многих других того же рода до своего прибытия в Париж.

Опираясь на костыли, закутанный в серый плащ, бледный и слабый, Бертран был теперь доставлен для допроса; и не было ничего в лице или облике этого молодого человека, что указывало бы на страшную мономанию, жертвой которой он является; ибо весь ход его признания доказывает, что именно в таком свете и следует рассматривать его ужасную склонность. Прежде всего, он свободно признал себя виновным в этих надругательствах над мертвыми как в Париже, так и в других местах.

— Какую цель вы преследовали, совершая эти действия?

— Я не могу сказать, — ответил Бертран, — это был ужасный порыв. Я был вынужден делать это против своей воли; ничто не могло остановить или удержать меня. Я не могу описать или понять сам, каковы были мои ощущения, когда я рвал и терзал эти тела.

Председатель. — А что вы делали после одного из таких посещений кладбища?

Бертран. — Я удалялся, конвульсивно дрожа, чувствуя огромное желание отдохнуть. Я засыпал, где бы то ни было, и спал несколько часов; но во время этого сна я слышал все, что происходило вокруг меня! Иногда я эксгумировал от десяти до пятнадцати тел за ночь. Я выкапывал их руками, которые часто были изранены и кровоточили от проделанной работы; но я ни о чем не думал, лишь бы добраться до них. Однажды ночью сторожа стреляли в меня и ранили, но это не помешало мне вернуться на следующую ночь. Это желание овладевало мной обычно примерно раз в две недели.

Как ни странно, виновник всех этих ужасов был «кротким и добрым к живым и особенно любимым в своем полку за прямоту и веселость».

[From Blackwood's Magazine.]

MY NOVEL:

 OR, VARIETIES IN ENGLISH LIFE.

BY PISISTRATUS CAXTON.

Continued from Page 582.

BOOK II.—INITIAL CHAPTER:—INFORMING THE READER HOW THIS WORK CAME TO
HAVE INITIAL CHAPTERS.

— Не может быть сомнений, — сказал мой отец, — что к каждому из основных разделов твоей работы — называешь ли ты их книгами или частями — тебе следует предпослать начальную или вводную главу.

Писистрат. — Не может быть сомнений, сэр! Почему же?

Мистер Кэкстон. — Филдинг устанавливает это как непреложное правило, которое он подкрепляет собственным примером; а Филдинг был искусным писателем и знал, что делает.

Писистрат. — Вы помните какие-нибудь из его доводов, сэр?

Мистер Кэкстон. — Ну, действительно, Филдинг очень справедливо говорит, что он не обязан приводить никаких причин; но он приводит их немало, то тут, то там — чтобы найти их, я отсылаю тебя к «Тому Джонсу». Я лишь замечу, что один из его доводов, который неопровержим, сводится к тому, что таким образом в каждой части или книге читатель получает преимущество начинать с четвертой или пятой страницы вместо первой — «дело отнюдь не тривиальное, — говорит Филдинг, — для лиц, которые читают книги с единственной целью сказать, что они их прочитали, — более общий мотив к чтению, чем принято думать; и из-за которого не только юридические книги и хорошие книги, но и страницы Гомера и Вергилия, Свифта и Сервантеса часто были перелистаны». Вот, — воскликнул мой отец торжествующе, — ставлю шиллинг против двух пенсов, что я процитировал слово в слово.

Миссис Кэкстон. — Боже мой, это означает лишь пропуск: я не вижу большого преимущества в написании главы только для того, чтобы люди ее пропускали.

Писистрат. — И я тоже!

Мистер Кэкстон, догматично. — Это покой в картине — Филдинг называет это «контрастом» — (еще более догматично) я говорю, что в этом не может быть сомнений. Кроме того, (добавил мой отец после паузы), кроме того, этот обычай дает тебе возможность объяснить то, что было раньше, или подготовить к тому, что будет; или, поскольку Филдинг с большой долей истины утверждает, что для такого рода исторического сочинения необходимы некоторые познания, это позволяет тебе естественно и легко вводить легкие и приятные украшения такого рода. На каждом пролете террасы можно дать глазу отдых в виде урны или статуи. Более того, когда есть желание, ты создаешь подходящие места для паузы и размышления; и завершаешь, отдельным, но гармоничным этическим разделом, замысел работы, которая является лишь сказкой Матушки Гусыни, если она не охватывает общий взгляд на мысли и действия человечества.

Писистрат. — Но тогда в этих начальных главах автор выдвигает себя вперед; и как раз тогда, когда хочешь продолжить знакомство с действующими лицами, оказываешься лицом к лицу с самим поэтом.

Мистер Кэкстон. — Пустяки! Ты можешь придумать, как этого избежать! Подражай хору греческой сцены, который заполняет промежутки между действиями, говоря то, что автор в противном случае сказал бы от своего лица.

Писистрат, лукаво. — Это хорошая идея, сэр — и у меня уже на примете есть хор, и даже хорег.

Мистер Кэкстон, простодушно. — Ага! Ты не такой глупый малый, каким хочешь казаться; и даже если бы автор и выдвигал себя вперед, какое в том возражение? — Я не говорю о хорошей поэме, но о поэме. Это просто жеманство — полагать, что книга может появиться на свет без автора. У каждого ребенка есть отец, по крайней мере один отец, как очень хорошо говорит великий Конде в своем стихотворении.

Писистрат. — Великий Конде — поэт! — Никогда раньше об этом не слышал.

Мистер Кэкстон. — Я не говорю, что он был поэтом, но он послал стихотворение мадам де Монтансье. Завистливые критики думают, что он, должно быть, заплатил кому-то другому, чтобы тот его написал; но нет причин, по которым великий полководец не мог бы написать стихотворение. Интересно, Роланд, пробовал ли герцог свои силы в «Стансах к Мэри» или «Строках к спящему младенцу».

Капитан Роланд. — Остин, мне за тебя стыдно. Конечно, герцог мог бы писать стихи, если бы захотел — что-то, осмелюсь сказать, в духе великого Конде — то есть что-то воинственное и героическое, готов поспорить. Давай послушаем!

Мистер Кэкстон, декламируя —

«Таков суровый закон Небес: у ребенка должен быть отец; говорят даже, что у иного ребенка их бывает до трех».

Капитан Роланд, крайне возмущенно. — Конде написал такую чепуху! — Не верю.

Писистрат. — А я верю и принимаю цитату — вы с Роландом будете совместными отцами моего ребенка, как и я сам.

«У иного ребенка их бывает до трех».

Мистер Кэкстон, торжественно. — Я отказываюсь от предложенного отцовства; но что касается того, чтобы время от времени отвешивать небольшую полезную порку, не возражаю присоединиться к исполнению отцовского долга.

Писистрат. — Договорились; есть ли у вас что сказать против младенца до сих пор?

Мистер Кэкстон. — Он пока еще в пеленках; подождем, пока он сможет ходить.

Бланш. — Но скажите, пожалуйста, кого вы имеете в виду в качестве героя? — и мисс Джемайма — ваша героиня?

Капитан Роланд. — Есть какая-то тайна насчет...

Писистрат, поспешно. — Тише, дядя; пока не время выпускать кота из мешка. Слушайте все! Я оставил Фрэнка Хэзелдина по пути в Казино.

ГЛАВА II.

«Милое, хорошенькое местечко», — подумал Фрэнк, открывая калитку, которая вела через поля к Казино, улыбавшемуся ему своими гипсовыми пилястрами. «Удивляюсь, однако, что мой отец, который так придирчив в целом, позволяет, чтобы подъездная дорога была такой дырявой и заросшей сорняками. Месье, полагаю, не принимает много гостей».

Но когда Фрэнк попал на участок непосредственно перед домом, он не увидел причин для жалоб на отсутствие порядка и ремонта. Ничто не могло содержаться более опрятно. Фрэнк устыдился вмятин, оставленных копытами пони на гладком гравии; он спешился, привязал животное к калитке и пошел пешком к стеклянной двери впереди.

Он позвонил в колокольчик раз, другой, но никто не пришел, ибо старая служанка, страдавшая тугоухостью, была далеко во дворе, разыскивая яйца, которые курица могла скандально скрыть от кулинарных целей; а Джакеймо ловил колюшек и пескарей, которые, будучи пойманными, должны были помочь яйцам, когда их найдут, поддерживать жизнь в нем самом и его хозяине. Старуха была на поденном жалованье — счастливая старуха! Фрэнк позвонил в третий раз, с порывистостью своего возраста. Из бельведера на террасе выглянуло лицо. «Diavolo!» — сказал доктор Риккабокка про себя. «Молодые петухи громко кукарекают на своем собственном навозе; должно быть, это петух высокого рода, чтобы так громко кукарекать на чужом».

С этими словами он, шаркая, вышел из летнего домика и внезапно предстал перед Фрэнком в очень похожем на волшебный халате из черной саржи, в красной шапочке на голове, с облаком дыма, быстро выходящим из его губ в качестве последнего утешительного затяжки, прежде чем он вынул трубку. Фрэнк действительно видел доктора раньше, но никогда в таком схоластическом костюме, и он был немного напуган появлением фигуры у себя под локтем, когда обернулся.

— Signorino — молодой человек, — сказал итальянец, снимая шапочку с обычной учтивостью, — простите небрежность моих людей — я слишком счастлив принять ваши распоряжения лично.

— Доктор Риккибокки? — пробормотал Фрэнк, сильно смущенный этим вежливым обращением и низким, но величественным поклоном, которым оно сопровождалось. — Я... у меня записка из Холла. Мама... то есть моя мать... и тетя Джемайма передают вам свои наилучшие пожелания и надеются, что вы придете, сэр.

Доктор принял записку с еще одним поклоном и, открыв стеклянную дверь, пригласил Фрэнка войти.

Молодой человек, с обычной школьнической прямотой, собирался сказать, что он спешит и предпочел бы не заходить; но величественная манера доктора Риккабокки внушила ему трепет, а вид холла возбудил любопытство — поэтому он молча подчинился приглашению.

Холл, имевший восьмиугольную форму, был первоначально разделен на отсеки, и в них итальянец нарисовал пейзажи, богатые теплым солнечным светом его родного климата. Фрэнк не был судьей в искусстве, но был сильно поражен изображенными сценами: это были виды какого-то озера, реального или воображаемого — везде темно-синие блестящие воды отражали темно-синие безмятежные небеса. В одном месте лестница спускалась к озеру, и была видна веселая группа, пирующая на берегу; в другом закат бросал свои розовые оттенки на огромную виллу или дворец, на фоне альпийских холмов, с фланкированными длинными аркадами виноградников, в то время как прогулочные лодки скользили по волнам внизу. Короче говоря, во всех восьми отсеках сцена, хотя и различалась в деталях, сохраняла один и тот же общий характер, как будто иллюстрируя какую-то любимую местность. Итальянец, однако, не выказал никакого желания оказывать почести собственному искусству, но, пройдя перед Фрэнком через холл, открыл дверь своей обычной гостиной и попросил его войти. Фрэнк сделал это довольно неохотно и с необычной застенчивостью сел на край стула. Но здесь новые образцы мастерства доктора вскоре приковали внимание. Комната была первоначально оклеена обоями; но Риккабокка натянул холст на стены и нарисовал на нем различные сатирические устройства, каждое из которых отделялось от другого завитками фантастических арабесок. Здесь Купидон катил тачку, полную сердец, которые он, по-видимому, продавал уродливому старику с мешком денег в руке — вероятно, Плутосу. Там можно было увидеть Диогена, идущего по рыночной площади с фонарем в руке в поисках честного человека, в то время как дети насмехались над ним, а дворняги кусали его за пятки. В другом месте был виден лев, наполовину одетый в лисью шкуру, в то время как волк в овечьей маске очень дружелюбно беседовал с молодым ягненком. Здесь снова можно было увидеть гусей, вытягивающих шеи из римского Капитолия в полном гоготе, в то время как крепкие захватчики были видны вдалеке, убегающие изо всех сил. Короче говоря, во всех этих причудливых рельефах символически передавался какой-то едкий сарказм; только над каминной полкой дизайн был более серьезным и трогательным. Это была фигура человека в одежде паломника, прикованного к земле маленькими, но бесчисленными связками, в то время как призрачное подобие его самого, его тень, было видно спешащим вниз по тому, что казалось бесконечной перспективой; а внизу были написаны патетические слова Горация —

«Patriæ quis exul Se quoque fugit?»

— «Какой изгнанник из своей страны может убежать от самого себя?» Обстановка комнаты была чрезвычайно простой и несколько скудной; однако она была расставлена так, чтобы придать комнате оттенок вкуса и элегантности. Даже несколько гипсовых бюстов и статуй, хотя и купленных у какого-то скромного странствующего торговца, имели свой классический эффект, поблескивая из подставок с цветами, которые были сгруппированы вокруг них, или на фоне изящных ширм, сформированных из скрученных ивовых прутьев, которые, благодаря простому приспособлению поддонов внизу, наполненных землей, служили для живых паразитических растений, с яркими цветами, контрастирующими с густыми листьями плюща, и придавали всей комнате вид беседки.

— Могу я просить вашего разрешения? — сказал итальянец, держа палец на печати письма.

— О да, — сказал Фрэнк с наивностью.

Риккабокка сломал печать, и легкая улыбка скользнула по его лицу. Затем он немного отвернулся от Фрэнка, заслонил лицо рукой и, казалось, задумался. — Миссис Хэзелдин, — сказал он наконец, — оказывает мне очень большую честь. Я едва узнаю ее почерк, иначе я был бы более нетерпелив вскрыть письмо. Темные глаза поднялись поверх очков и прямо вошли в незащищенное и недипломатичное сердце Фрэнка. Доктор поднял записку и указал на буквы указательным пальцем.

— Почерк кузины Джемаймы, — сказал Фрэнк так прямо, как если бы вопрос был задан ему.

Итальянец улыбнулся. — У мистера Хэзелдина гости?

— Нет; то есть только Барни — капитан. Редко бывает много гостей до сезона охоты, — добавил Фрэнк с легким вздохом; — а потом, вы знаете, каникулы заканчиваются. Что касается меня, я думаю, нам следовало бы расходиться на месяц позже.

Доктор, казалось, был успокоен первой фразой в ответе Фрэнка и, сев за стол, написал свой ответ — не поспешно, как пишем мы, англичане, а с осторожностью и точностью, как человек, привыкший взвешивать природу слов — тем жестким итальянским почерком, который дает пишущему так много времени на раздумья, пока он выводит буквы. Поэтому он не ответил сразу на замечание Фрэнка о каникулах, а молчал, пока не закончил свою записку, прочитал ее три раза, запечатал свечой, которую медленно зажег, и затем, передавая ее Фрэнку, сказал —

— Ради вас, молодой человек, я сожалею, что ваши каникулы так рано; ради себя я должен радоваться, поскольку принимаю любезное приглашение, которое вы сделали вдвойне приятным, принеся его лично.

«Черт возьми этого парня и его красивые речи! Не знаешь, куда и глаза деть», — подумал английский Фрэнк.

Итальянец снова улыбнулся, как будто на этот раз он прочитал сердце мальчика, без необходимости в этих пронзительных черных глазах, и сказал, менее церемонно, чем раньше: — Вы не очень любите комплименты, молодой человек?

— Нет, правда, не люблю, — сердечно сказал Фрэнк.

— Тем лучше для вас, раз ваш путь в мире уже проложен: было бы гораздо хуже, если бы вам пришлось его прокладывать!

Фрэнк выглядел озадаченным: мысль была слишком глубокой для него — поэтому он повернулся к картинам.

— Они очень забавные, — сказал он, — они кажутся отлично сделанными — кто их сделал?

— Синьорино Хэзелдин, вы делаете мне то, в чем отказали сами себе.

— Э? — вопросительно сказал Фрэнк.

— Комплименты!

— О... я... нет; но они хорошо сделаны, не так ли, сэр?

— Не особенно: вы говорите с художником.

— Что! Вы их нарисовали?

— Да.

— И картины в холле?

— Тоже.

— Взяты с натуры — э?

— Природа, — сказал итальянец сентенциозно, возможно, уклончиво, — пусть ничего не берет от нее.

— О! — снова озадаченно сказал Фрэнк.

— Ну, я должен пожелать вам доброго утра, сэр; я очень рад, что вы придете.

— Без комплимента?

— Без комплимента.

— A rivedersi — до свидания на данный момент, мой юный синьорино. Сюда, — заметив, что Фрэнк рванулся не к той двери.

— Могу я предложить вам бокал вина — оно чистое, нашего собственного изготовления?

— Нет, спасибо, правда, сэр, — воскликнул Фрэнк, внезапно вспомнив наставление отца. — До свидания — не беспокойтесь, сэр; я теперь знаю дорогу.

Но любезный итальянец последовал за своим гостем к калитке, где Фрэнк оставил пони. Молодой человек, опасаясь, что столь учтивый хозяин подержит ему стремя, дернул уздечку и поспешно вскочил в седло, даже не спросив, может ли итальянец указать ему путь к Руд-Холлу, о котором он не имел ни малейшего представления. Взгляд итальянца следовал за мальчиком, когда тот поднимался по склону переулка, и доктор тяжело вздохнул. «Чем мудрее мы становимся, — сказал он сам себе, — тем больше сожалеем о возрасте наших глупостей: лучше скакать с легким сердцем вверх по каменистому холму, чем сидеть в летнем домике и кричать «Как верно!» каменным истинам Макиавелли!»

С этими словами он вернулся в бельведер; но он не мог возобновить свои занятия. Он оставался несколько минут, глядя на перспективу, пока перспектива не напомнила ему о полях, которые Джакеймо был намерен арендовать, а поля напомнили ему о Ленни Фэрфилде. Он вернулся в дом и через несколько мгновений вновь появился в своем уличном наряде, с плащом и зонтиком, снова зажег трубку и прогулочным шагом направился к деревне Хэзелдин.

Тем временем Фрэнк, проскакав некоторое расстояние, остановился у коттеджа и там узнал, что есть короткий путь через поля к Руд-Холлу, по которому он может сэкономить почти три мили. Фрэнк, однако, пропустил короткий путь и выехал на большую дорогу. Смотритель платной дороги, сначала взяв с него пошлину, снова направил его на короткий путь, и, наконец, он попал на какие-то зеленые переулки, где полуразрушенный указатель направил его к Руду. Поздно в полдень, проехав пятнадцать миль в желании сократить десять до семи, он внезапно наткнулся на дикий и первобытный участок земли, который казался наполовину охотничьими угодьями, наполовину общинной землей, с неряшливыми разваливающимися коттеджами злодейского вида, разбросанными по странным закоулкам и углам; праздные грязные дети лепили куличики из грязи на дороге; неряшливого вида дети плели солому на порогах; большая, но заброшенная и обветшалая церковь, которая, казалось, говорила, что поколение, которое видело ее построенной, было более благочестивым, чем поколение, которое теперь посещало ее, смело и обнаженно стояла у обочины дороги.

— Это деревня Руд? — спросил Фрэнк у крепкого молодого человека, разбивающего камни на дороге — печальный знак того, что лучшей работы для него не нашлось!

Мужчина угрюмо кивнул и продолжил свою работу.

— А где Холл — мистера Лесли?

Мужчина посмотрел вверх с тупым удивлением и на этот раз коснулся шляпы.

— Вы туда направляетесь?

— Да, если смогу найти, где это.

— Я покажу вашей милости, — сказал деревенщина оживленно.

Фрэнк придержал пони, и мужчина пошел рядом с ним.

Фрэнк был во многом сыном своего отца, несмотря на разницу в возрасте и то более привередливое изменение манер, которое характеризует каждое последующее поколение в прогрессе цивилизации. Несмотря на все свое итонское щегольство, он был знаком с крестьянами и обладал быстрым глазом человека, рожденного в деревне, в отношении сельских дел.

— Вы, кажется, не очень хорошо живете в этой деревне, мой друг, — сказал он со знанием дела.

— Нет; здесь много нужды зимой, да и летом, если на то пошло; а приход не очень-то помогает одинокому человеку.

— Но фермерам здесь нужна работа, как и везде, я полагаю?

— По правде, здесь не так много фермерской работы — большая часть прихода — это сплошь дикая земля.

— У бедняков есть право пользования общинной землей, я полагаю, — сказал Фрэнк, осматривая большой ассортимент бродячих птиц и четвероногих.

— Да; сосед Тимминс держит своих гусей на общинной земле, а у некоторых есть корова — и это свиньи соседа Джоуласа. Не знаю, есть ли на то право, как бы; но люди в Холле делают все, что могут, чтобы помочь нам, а это немного: они не такие богатые, как некоторые люди; но, — добавил крестьянин с гордостью, — у них кровь такая же хорошая, как у любого в графстве.

— Я рад видеть, что они вам нравятся, во всяком случае.

— О да, они мне нравятся вполне; может, вы учитесь в школе с молодым джентльменом?

— Да, — сказал Фрэнк.

— Ах! Я слышал, как священник говорил, что мастер Рэндал — очень умный парень и когда-нибудь разбогатеет. Я уверен, что хотел бы этого, ибо бедный сквайр делает бедный приход. Вот и Холл, сэр.

ГЛАВА III.

Фрэнк посмотрел прямо вперед и увидел квадратный дом, который, несмотря на современные створчатые окна, был явно глубокой древности — высокая коническая крыша; стопка высоких причудливых дымовых труб из красной обожженной глины (как в Саттон-Плейс в Суррее), возвышающихся над изолированными вульгарными дымоотводами в недостойной моде нынешних времен; полуразрушенный свод, заключающий в тюдоровскую арку дверь комфортабельного времени Георга III, и своеобразный грязный и выветренный вид маленьких, тонко отделанных кирпичей, из которых было построено жилище, — все это показывало обитель прежних поколений, приспособленную с безвкусным неуважением к привычкам потомков, непросвещенных Пьюджином или равнодушных к поэзии прошлого. Дом внезапно возник перед Фрэнком из мрачной пустоши, ибо он был расположен в низине и укрыт от глаз беспорядочной группой оборванных, мрачных, болезненных елей, пока резкий поворот дороги не расчистил этот экран и не оставил пустынное жилище обнаженным для недовольного глаза. Фрэнк спешился, мужчина подержал его пони, и, поправив галстук, щеголеватый итонский воспитанник неспешно подошел к двери и нарушил уединение места громким звоном современного медного молотка — стук, который мгновенно вызвал удивленного скворца, построившего гнездо под карнизом двускатной крыши, и поднял облако воробьев, синиц и овсянок, которые пировали среди мусора неряшливого скотного двора, лежавшего в полном поле зрения справа от дома, огороженного примитивным, неокрашенным деревянным забором. Со временем свинья, сопровождаемая процветающим и любопытным семейством, подошла к калитке забора и, положив нос на нижнюю перекладину калитки, рассматривала посетителя с большим любопытством и некоторым подозрением.

Пока Фрэнк все еще снаружи, нетерпеливо помахивая своим хлыстом по белым брюкам, мы украдкой бросим быстрый взгляд на соответствующих членов семьи внутри. Мистер Лесли, pater familias, находится в маленькой комнате, называемой его «кабинетом», куда он регулярно удаляется каждое утро после завтрака, редко появляясь до часа дня, что является его немодным часом обеда. В каких таинственных занятиях мистер Лесли проводит эти часы, никто никогда не строил догадок. В данный момент он сидит перед маленьким шатким бюро, одна ножка которого (будучи короче другой) подперта различными старыми письмами и обрывками газет; и бюро открыто, и обнаруживает большое количество ниш и отделений, заполненных различными мелочами, коллекцией многих лет. В некоторых из этих отделений находятся пачки писем, очень желтых и перевязанных пакетами с выцветшей лентой; в другом, совсем отдельно, находится фрагмент сливового пудингового камня, который мистер Лесли подобрал во время своих прогулок и счел редким минералом. Он аккуратно подписан: «Найден в Холлоу-Лейн, 21 мая 1824 года, Мондером Сладжем Лесли, эсквайром». Следующее отделение содержит несколько кусочков железа в форме гвоздей, фрагментов подков и т. д., которые мистер Лесли также встречал во время своих прогулок и, согласно безобидному народному суеверию, считал крайне неудачным не подобрать, а однажды подобрав, не менее неудачным выбросить. Item, в соседней нише хорошая коллекция камешков с дырочками в них, сохраненных по той же причине, в компании с кривым шестипенсовиком; item, аккуратно разложенные в причудливые мозаики, несколько барвинков, зубов мавра (я имею в виду раковину, так называемую) и другие образцы раковинной изобретательности природы, частично унаследованные от какой-то предковой старой девы, частично накопленные самим мистером Лесли во время юношеской экскурсии к морскому побережью. Там были счета фермерского управляющего, несколько папок счетов, старое стремя, три комплекта коленных и обувных пряжек, которые принадлежали отцу мистера Лесли, несколько печатей, связанных вместе шнурком от ботинка, зубочистка в шагреневом футляре, черепаховая лупа для чтения, тетради для чистописания его старшего сына, то же самое его второго сына, то же самое его дочери и локон волос его жены, уложенный в узел истинного любовника, в рамке и под стеклом. Там также были маленькая мышеловка, патентный штопор, слишком хороший, чтобы использовать его в обычном порядке; фрагменты серебряной чайной ложки, которая от естественного распада пришла к растворению своих частей; маленький коричневый голландский мешочек, содержащий полпенни различных дат, вплоть до королевы Анны, сопровождаемый двумя французскими су и немецким зильбергрошем; каковую мешанину мистер Лесли высокопарно называл «своими монетами» и оставил в своем завещании как семейную реликвию. Было много других диковинок родственной природы и равной ценности — «quæ nunc describere longum est». Мистер Лесли был занят в это время тем, что называется «приведением вещей в порядок» — занятие, которое он выполнял с примерной тщательностью раз в неделю. Это был его день; и он только что пересчитал свои монеты и медленно связывал их снова, когда стук Фрэнка достиг его ушей.

Мистер Мондер Сладж Лесли сделал паузу, покачал головой, как будто недоверчиво, и собирался возобновить свое занятие, когда его охватил приступ зевоты, который не давал завязать мешочек целых две минуты.

Пока таково занятие кабинета — обратимся к развлечениям в гостиной, или, скорее, парадной. Гостиная была на втором этаже, с очаровательным видом не на унылые ели, а на романтическую холмистую лесистую местность; но гостиная не использовалась со дня смерти последней миссис Лесли. Она считалась слишком хорошей, чтобы сидеть в ней, кроме случаев, когда были гости; поскольку гостей никогда не было, в ней никогда не сидели. Действительно, теперь обои отпадали от стен от сырости, а крысы, мыши и моль — эти «edaces rerum» — съели, между собой, большинство сидений стульев и значительную часть пола. Поэтому парадная была единственной общей гостиной; и будучи местом, где завтракали, обедали и ужинали, а после ужина курили мистер Лесли в сопровождении рома с водой, невозможно отрицать, что она имела то, что называется «запах» — уютный здоровый семейный запах — говорящий о количестве людей, еде и разнообразном социальном обитании. Было два окна; одно смотрело прямо на ели; другое на скотный двор со свинарником, закрывающим вид. Возле окна с видом на ели сидела миссис Лесли; перед ней, на высоком табурете, была корзина с детской одеждой, которую нужно было починить. Рабочий стол из розового дерева, инкрустированный латунью, который был свадебным подарком и был изначально дорогой вещью, но в том своеобразном вкусе, который вульгарно называют «Бирмингемским», стоял под рукой: латунь отошла в нескольких местах и время от времени наносила большой урон пальцам детей и платью миссис Лесли; на самом деле, это был самый живой предмет мебели в доме, благодаря этой капризной латунной работе, и не мог бы быть более озорным, если бы был обезьяной. На рабочем столе лежали шкатулка для шитья, наперсток, ножницы, мотки шерсти и ниток, а также маленькие лоскутки льна и ткани для заплаток. Но миссис Лесли на самом деле не работала — она готовилась к работе; она готовилась к работе последние полтора часа. На коленях она держала роман леди, которая много писала для предыдущего поколения под именем «миссис Бриджит Синий Плащ». У нее была маленькая игла в левой руке и очень толстый кусок нитки в правой; время от времени она прикладывала конец упомянутой нитки к губам, а затем — ее глаза были устремлены на роман — делала слепую колеблющуюся атаку на ушко иглы. Но верблюд прошел бы через него с такой же легкостью. И не только роман занимал внимание миссис Лесли, ибо то и дело она прерывалась, чтобы отругать детей; спросить «который час»; заметить, что «Сара никогда не подойдет», и поинтересоваться, почему мистер Лесли не хочет позаботиться о том, чтобы рабочий стол был починен. Миссис Лесли была довольно красивой женщиной. Несмотря на платье, одновременно неряшливое и экономное, она все еще имеет вид леди — пожалуй, слишком сильно, учитывая тяжелые обязанности ее положения. Она гордится древностью своей семьи с обеих сторон; ее мать была из почтенного рода Додлеров из Додл-Плейс, расы, которая существовала до Завоевания. Действительно, стоит только прочитать наши самые ранние хроники и взглянуть на некоторые из тех длинных морализаторских поэм, которые радовали тэнов и элдерменов древности, чтобы увидеть, что Додлеры должны были быть очень влиятельной семьей до того, как Вильгельм Первый перевернул страну вверх дном. В то время как род матери был, таким образом, несомненно саксонским, род отца имел не только имя, но и своеобразную идиосинкразию норманнов и во многом подтверждал тот бзик блестящего автора «Сибиллы, или Двух наций» относительно продолжающегося различия между завоевывающими и завоеванными популяциями. Отец миссис Лесли гордился именем Монфиджет; несомненно, той же крови и плоти, что и те великие бароны Монфише, которые когда-то владели такими обширными землями и такими бурными замками. Высоконосое, худое, нервное, возбудимое потомство, эти самые Монфиджеты, какими только мог притворяться самый беспокойный норманн. Это слияние рас было заметно самому обычному физиогномисту в телосложении и в моральном облике миссис Лесли. У нее был созерцательный голубой глаз саксонца и страстный высокий нос норманна; у нее была задумчивая бездеятельность Додлеров и безрассудная хватка Монфиджетов. У ног миссис Лесли маленькая девочка с волосами вокруг ушей (и красивыми волосами, надо сказать) развлекалась куклой со сломанным носом. В дальнем конце комнаты, перед высокой конторкой, сидел итонский школьный товарищ Фрэнка, старший сын. За минуту или две до того, как тревога Фрэнка нарушила спокойствие дома, он поднял глаза от книг на конторке, чтобы взглянуть на очень потрепанный экземпляр греческого Нового Завета, в котором его брат Оливер нашел трудность, которую пришел решить к Рэндалу. Поскольку лицо юного итонца было повернуто к свету, ваше первое впечатление при виде его было бы меланхоличным, но уважительным интересом — ибо лицо уже потеряло радостный характер юности — между бровями была морщинка; и линии, говорящие об усталости, уже были видны под глазами и вокруг рта; цвет лица был землистым, губы бледными. Годы учебы уже посеяли в хрупкой организации семена многих немощей и многих болей; но если бы ваш взгляд задержался дольше на этом лице, постепенно ваше сострадание могло бы уступить место какому-то чувству беспокойному и зловещему, чувству, сродни страху. Во всем выражении было так много холодной спокойной силы, что она опровергала слабость телосложения. Вы видели там свидетельство ума, который был развит, и вы чувствовали, что в этом развитии есть что-то грозное. Заметным контрастом этому лицу, преждевременно изношенному и исключительно умному, было круглое здоровое лицо Оливера с медленными голубыми глазами, устремленными прямо на проницательные очи брата, как будто пытаясь изо всех сил уловить в них проблеск того знания, с которым они сияли ясно и холодно, как звезда.

При стуке Фрэнка медленные голубые глаза Оливера сверкнули оживлением, и он вскочил со стороны брата. Маленькая девочка откинула волосы с лица и уставилась на мать с выражением удивления и испуга.

Юный студент нахмурил брови, а затем устало повернулся обратно к своим книгам.

— Боже мой, — воскликнула миссис Лесли, — кто бы это мог быть? Оливер, отойди от окна, сэр, сию же минуту, тебя увидят! Джульетта, беги — позвони в колокольчик — нет, иди к лестнице и скажи: «дома нет». Ни в коем случае не дома, — нервно повторила миссис Лесли, ибо кровь Монфиджетов теперь была в полном потоке.

Через минуту или около того громкий мальчишеский голос Фрэнка отчетливо послышался у внешней двери.

Рэндал слегка вздрогнул.

— Голос Фрэнка Хэзелдина, — сказал он, — я хотел бы его видеть, мама.

— Видеть его, — повторила миссис Лесли в изумлении, — видеть его! — и комната в таком состоянии!

Рэндал мог бы ответить, что комната в не худшем состоянии, чем обычно; но он ничего не сказал. Легкий румянец появился и исчез на его бледном лице; а затем он прислонил щеку к руке и крепко сжал губы.

Внешняя дверь закрылась с угрюмым негостеприимным лязгом, и неряшливая служанка вошла с карточкой между пальцем и большим пальцем.

— Кому это? Дай-ка мне, Дженни, — воскликнула миссис Лесли.

Но Дженни покачала головой, положила карточку на стол рядом с Рэндалом и исчезла, не сказав ни слова.

— О, посмотри, Рэндал, посмотри вверх, — крикнул Оливер, снова бросившийся к окну, — какой красивый серый пони!

Рэндал действительно посмотрел вверх; более того, он не спеша подошел к окну и на мгновение задержал взгляд на горячем пони и хорошо одетом, энергичном всаднике. В этот момент выражение лица Рэндала менялось быстрее, чем облака на небе в ветреный день. То зависть и недовольство с искривленными губами и мрачным взглядом, то надежда и гордое самоуважение с прояснившимся челом и возвышенной улыбкой; а затем все снова стало холодным, твердым и замкнутым, когда он вернулся к своим книгам, решительно сел и произнес вполголоса: «Что ж, знание — сила!»

ГЛАВА IV.

Миссис Лесли подошла, суетясь и волнуясь; она наклонилась через плечо Рэндала и прочитала карточку. Написанное пером и чернилами, с попыткой имитировать печатный латинский шрифт, появилось сначала: «Мистер Фрэнк Хэзелдин»; но прямо над этими буквами, нацарапанное наспех и менее разборчиво карандашом, было:

«Дорогой Лесли, жаль, что тебя нет дома — приходи повидаться с нами — непременно!»

— Ты пойдешь, Рэндал? — спросила миссис Лесли после паузы.

— Не уверен.

— Да, ты можешь пойти; у тебя есть одежда, как у джентльмена; ты можешь ходить куда угодно, не то что эти дети, — и миссис Лесли почти злобно взглянула на грубую поношенную куртку бедного Оливера и рваное платьице маленькой Джульетты.

— Всем, что у меня есть сейчас, я обязан мистеру Эгертону, и мне следует считаться с его желаниями; он не в ладах с этими Хэзелдинами. — Затем, взглянув на брата, который выглядел пристыженным, он добавил со странной высокомерной добротой: — Всем, что у меня может быть в будущем, Оливер, я буду обязан самому себе; и тогда, если я поднимусь, я подниму и свою семью.

— Дорогой Рэндал, — сказала миссис Лесли, нежно целуя его в лоб, — какое у тебя доброе сердце!

— Нет, матушка; мои книги не говорят мне, что доброе сердце помогает преуспеть в мире: помогает твердая голова, — ответил Рэндал с грубой и презрительной откровенностью. — Но я больше не могу читать сейчас; пойдем, Оливер.

Сказав это, он выскользнул из рук матери и вышел из комнаты.

Когда Оливер догнал его, Рэндал был уже на пустыре; и, не обращая внимания на брата, он продолжал быстро идти широкими шагами в глубоком молчании. Наконец он остановился в тени старого дуба, который, будучи слишком старым, чтобы представлять ценность, кроме как на дрова, избежал топора. Дерево стояло на холме, и с этого места открывался вид на обветшалый дом, старую полуразрушенную церковь и унылую, безрадостную деревню.

— Оливер, — сказал Рэндал сквозь зубы, так что его голос прозвучал как шипение, — именно под этим деревом я впервые решил...

Он замолчал.

— Что, Рэндал?

— Усердно учиться; знание — сила!

— Но ты ведь так любишь читать.

— Я! — воскликнул Рэндал. — Ты думаешь, когда Вулси и Томас Бекет стали священниками, они любили перебирать четки и бормотать молитвы? Я — люблю читать!

Оливер уставился на него; исторические аллюзии были выше его понимания.

— Ты знаешь, — продолжал Рэндал, — что мы, Лесли, не всегда были такими нищими джентльменами, как сейчас. Ты знаешь, что есть человек, который живет на Гросвенор-сквер и очень богат — очень. Его богатство досталось ему от Лесли; этот человек — мой покровитель, Оливер, и он очень добр ко мне.

Улыбка Рэндала была язвительной, когда он говорил. — Пойдем, — сказал он после паузы, — пойдем. — Снова шаг стал быстрее, и братья замолчали.

Наконец они подошли к небольшому мелководному ручью, через который на небольшом расстоянии друг от друга были положены большие камни, так что мальчики перешли брод, не замочив ног. — Ты не мог бы сорвать мне ту ветку, Оливер? — внезапно сказал Рэндал, указывая на дерево. Оливер механически подчинился; а Рэндал, оборвав листья и отломав веточки, оставил на конце рогатину; ею он начал вытаскивать камни, служившие переходом. — Что ты делаешь, Рэндал? — удивленно спросил Оливер.

— Мы уже на другой стороне ручья; и больше не пойдем этой дорогой. Нам больше не нужны эти камни! — прочь их!

ГЛАВА V.

На следующее утро после визита Фрэнка Хэзелдина в Руд-Холл достопочтенный Одли Эгертон, член парламента, тайный советник и министр высокого государственного ведомства — чуть ниже ранга кабинета министров — сидел в своей библиотеке, ожидая доставки почты, прежде чем отправиться в свое ведомство. Тем временем он попивал чай и просматривал газеты с тем быстрым и полупрезрительным взглядом, с каким ваш практичный человек в общественной жизни привык относиться к брани или хвале «четвертой власти».

Между мистером Эгертоном и его сводным братом очень мало сходства; его нет вовсе, за исключением того, что оба они высокого роста и крепкого, жилистого английского телосложения. Но даже в последнем они не похожи друг на друга; ибо атлетическая фигура сквайра уже начинает переходить в тот дородный эмбонпуан, который кажется естественным развитием довольных жизнью людей по мере приближения к среднему возрасту. Одли, напротив, склонен к худобе; и его фигура, хотя мышцы тверды, как железо, имеет достаточно стройности, чтобы удовлетворить столичные представления об элегантности. Его одежда, его вид, его tout ensemble — это вид лондонского человека. В первом больше внимания к моде, чем принято среди занятых членов Палаты общин; но ведь Одли Эгертон всегда был чем-то большим, чем просто занятой член Палаты общин. Он всегда был заметной фигурой в лучшем обществе, и одним из секретов его успеха в жизни была его высокая репутация «джентльмена».

Когда он сейчас склоняется над газетами, в повороте его хорошо очерченной головы есть нечто аристократическое; темно-каштановые волосы — темные, несмотря на рыжеватый оттенок — коротко подстрижены сзади и немного поредели к макушке, что придает дополнительную высоту внушительному лбу. Его профиль очень красив и обладает тем видом красоты, который внушает уважение мужчинам, если нравится женщинам; и поэтому, в отличие от ваших просто смазливых парней, является несомненным преимуществом в общественной жизни. Это профиль с крупными, четко очерченными чертами, мужественный и несколько суровый. Выражение его лица не открытое, как у сквайра; и в нем нет той холодной замкнутости, которая сопровождает интеллектуальный характер юного Лесли; но оно сдержанное и достойное, свидетельствующее о самообладании, каким и должна быть физиономия человека, привыкшего думать, прежде чем говорить. Когда вы смотрите на него, вы не удивляетесь, узнав, что он не цветистый оратор и не ловкий спорщик — он «весомый оратор». Он довольно начитан, но без широкого кругозора в области декоративной учености или конституционного права. У него мало юмора; но у него есть тот вид остроумия, который необходим для серьезной и глубокой иронии. У него нет большого воображения или замечательной тонкости в рассуждениях; но если он не ослепляет, то и не утомляет: он слишком светский человек для этого. Считается, что он обладает здравым смыслом и точным суждением. При этом, когда он сейчас откладывает газеты и его лицо расслабляет свои суровые линии, вы не удивитесь, услышав, что он человек, который, как говорят, был очень любим женщинами и до сих пор имеет большое влияние в гостиных и будуарах. По крайней мере, никто не удивился, когда великая наследница Клементина Лесли, родственница и подопечная лорда Лэнсмира — молодая леди, отказавшая трем графам и наследнику герцогства, — была объявлена своими ближайшими подругами умирающей от любви к Одли Эгертону.

Естественным желанием Лэнсмиров было, чтобы эта леди вышла замуж за их сына, лорда Л'Эстранжа. Но этот молодой человек, чьи взгляды на брак граничили с эксцентричностью его общего характера, никак не мог решиться сделать предложение и, согласно on-dits города, был главным лицом, устроившим брак между Клементиной и его другом Одли; ибо брак требовал устройства, несмотря на склонности молодой наследницы. У мистера Эгертона были деликатные сомнения. Он впервые признался, что его состояние гораздо меньше, чем принято было считать, и ему не нравилась мысль быть всем обязанным жене, как бы он ее ни уважал и ни восхищался ею. Л'Эстранж во время существования этих сомнений находился со своим полком за границей; но письмами к отцу и своей кузине Клементине он ухитрился начать и завершить переговоры, одновременно развеяв возражения мистера Эгертона; и до того, как истек год, в который Одли был избран от Лэнсмира, он получил руку великой наследницы. Урегулирование ее состояния, которое было в основном в фондах, было необычайно выгодным для мужа; ибо хотя капитал был связан до тех пор, пока оба были живы — в пользу любых детей, которые могли у них появиться, — однако в случае смерти одной из сторон без потомства от брака все переходило без ограничений к выжившему. Не только согласившись на этот пункт, но и предложив его, мисс Лесли, если и проявила великодушное доверие к мистеру Эгертону, не нанесла никакого реального вреда своим родственникам; ибо у нее не было никого достаточно близкого, чтобы оправдать их притязания на наследство. Ее ближайшим родственником и, следовательно, естественным наследником был Харли Л'Эстранж; и если он был доволен, никто не имел права жаловаться. Кровная связь между ней и Лесли из Руд-Холла была, как мы увидим вскоре, чрезвычайно отдаленной.

Только после женитьбы мистер Эгертон принял активное участие в делах Палаты общин. Он был тогда в самой выгодной отправной точке для амбициозной карьеры. Его слова о положении страны приобрели вес благодаря его доле в ней. Его таланты нашли подспорье в богатстве Гросвенор-сквер, достоинстве княжеского дома, респектабельности человека, прочно устроившегося в жизни, репутации состояния, в действительности очень большого, которое народная молва преувеличивала до доходов Креза. Одли Эгертон преуспел в парламенте сверх ранних ожиданий, возлагавшихся на него. Он сразу занял в Палате то положение, для утверждения которого требуется такт, а для избавления от обвинений в непрактичности и причудливости — большое знание мира, но которое, однажды утвердившись, становится особенно внушительным из-за редкости своей независимости; то есть положение умеренного человека, который достаточно принадлежит к партии, чтобы получить ее поддержку, но при этом достаточно свободен от нее, чтобы сделать свой голос и слово по определенным вопросам предметом беспокойства и догадок.

Исповедуя торизм (слово «консерватор», которое подошло бы ему больше, тогда еще не было известно), он отделился от сельской партии и всегда выражал большое уважение к мнению крупных городов. Эпитет, данный взглядам Одли Эгертона, был «просвещенный». Никогда не опережая слишком сильно страсти дня, но никогда не отставая от его движения, он обладал тем расчетливым пониманием шансов, которое совершенное знание мира иногда дарует политикам — видел шансы за и против принятия определенного вопроса в определенное время и улавливал вопрос между ветром и водой. Он был настолько хорошим барометром той переменчивой погоды, называемой общественным мнением, что мог бы приложить руку к газете «Таймс». Он вскоре поссорился, и намеренно, со своими избирателями в Лэнсмире — и никогда больше не посещал этот округ, возможно, потому, что он ассоциировался с неприятными воспоминаниями в виде эпистолярной критики сквайра и в виде его собственных чучел, которые его сельскохозяйственные избиратели сожгли на хлебном рынке. Но речи, вызвавшие такое негодование в Лэнсмире, привели в восторг один из величайших наших торговых городов, который на следующих всеобщих выборах удостоил его своим представительством. В те дни, до принятия Билля о реформе, крупные торговые города выбирали своими членами людей высокого ранга; и это было гордое положение для того, кому было поручено выражать голос княжеских купцов Англии.

Миссис Эгертон прожила после замужества всего несколько лет; детей у нее не осталось; двое родились, но умерли в младенчестве. Имущество жены, следовательно, перешло без контроля или ограничений к мужу.

Каково бы ни было горе вдовца, он не желал выказывать его миру. Действительно, Одли Эгертон был человеком, который рано приучил себя скрывать эмоции. Он заперся в деревне, никто не знал где, на несколько месяцев: когда он вернулся, на его лбу залегла глубокая морщина; но в его привычках и занятиях не было никаких изменений, за исключением того, что вскоре после этого он принял должность и стал еще занятее, чем прежде.

Мистер Эгертон всегда был щедр и великолепен в денежных делах. У богатого человека в общественной жизни много претензий на его состояние, и никто не уступал этим претензиям с таким царственным видом, как Одли Эгертон. Но среди его многочисленных либеральных поступков не было ни одного, который казался бы более достойным похвалы, чем великодушная милость, которую он оказал сыну бедных и дальних родственников своей жены, Лесли из Руд-Холла.

Примерно четыре поколения назад жил некий сквайр Лесли, человек с большими земельными владениями и активным умом. У него были причины быть недовольным своим старшим сыном, и хотя он не лишил его наследства, он оставил половину своего имущества младшему.

Младший обладал способностями и духом, которые оправдали отцовское обеспечение. Он увеличил свое состояние; выдвинулся благодаря общественной службе и благородному союзу. Его потомки последовали его примеру и заняли место среди первых простолюдинов Англии, пока последний мужчина, умирая, не оставил свою единственную наследницу и представительницу в лице дочери, Клементины, впоследствии вышедшей замуж за мистера Эгертона.

Тем временем старший сын вышеупомянутого сквайра прокутил и пропил большую часть своей доли в имуществе Лесли; и низкими привычками и дурным обществом уронил репутацию своего имени.

Его преемники подражали ему, пока отцу Рэндала, мистеру Моундеру Сллаггу Лесли, не осталось ничего, кроме обветшалого дома, который немцы называют stamm schloss, или «родовым замком», и жалких земель непосредственно вокруг него.

И все же, хотя всякое общение между двумя ветвями семьи прекратилось, младшие всегда испытывали уважение к старшим как к главе дома. И предполагалось, что на смертном одре миссис Эгертон рекомендовала своих обедневших однофамильцев и сородичей заботам своего мужа. Ибо, когда он вернулся в город после смерти миссис Эгертон, Одли послал мистеру Моундеру Сллаггу Лесли сумму в 5000 фунтов стерлингов, которую, по его словам, его жена, не оставив письменного завещания, устно завещала в качестве наследства этому джентльмену; и он попросил разрешения взять на себя расходы по образованию старшего сына.

Мистер Моундер Сллагг Лесли мог бы сделать великие дела для своего небольшого поместья с этими пятью тысячами фунтов, или даже (если бы они хранились под три процента) проценты принесли бы существенную прибавку к его комфорту. Но соседний стряпчий, почуяв наследство, прибрал его к своим рукам под предлогом того, что нашел капитальное вложение в канал. И когда стряпчий завладел пятью тысячами фунтов, он сбежал с ними в Америку.

Тем временем Рэндал, помещенный мистером Эгертоном в отличную подготовительную школу, поначалу не проявлял признаков прилежания или таланта; но как раз перед тем, как он ее покинул, в школу пришел в качестве преподавателя классических языков амбициозный молодой оксфордец; и его рвение, ибо он был превосходным учителем, произвело большое впечатление на учеников в целом и особенно на Рэндала Лесли. Он много говорил с ними наедине о преимуществах образования, и вскоре после этого продемонстрировал эти преимущества на собственном примере; ибо, отредактировав греческую пьесу с большой тонкостью учености, его колледж, который был недоволен некоторыми его легкими нарушениями, вернул его в свое почтенное лоно, предоставив стипендию. После этого он принял сан, стал колледжским тьютором, отличился еще больше трактатом о греческом ударении, получил отличный приход и считался на пути к епископству. Этот молодой человек, таким образом, привил Рэндалу жажду знаний; и когда мальчик впоследствии поступил в Итон, он применил ее с таким усердием и решимостью, что его слава вскоре достигла ушей Одли; и этот человек, обладавший симпатией к таланту, а еще больше к целеустремленности, что часто характеризует амбициозных людей, поехал в Итон, чтобы увидеть его. С того времени Одли проявлял большой и почти отеческий интерес к блестящему итонцу; и Рэндал всегда проводил с ним несколько дней во время каждых каникул.

Я сказал, что поведение Эгертона в отношении этого мальчика было более похвальным, чем большинство тех великодушных поступков, которыми он славился, поскольку мир не воздал за это аплодисментами. То, что человек делает в кругу своих семейных связей, не приносит того éclat, который окружает щедрость, проявленную в общественных случаях. Либо людям нет до этого дела, либо они молчаливо полагают, что это лишь его долг. Верно было и то, как заметил сквайр, что Рэндал Лесли был даже менее дальним родственником Хэзелдинов, чем миссис Эгертон, поскольку дед Рэндала на самом деле женился на мисс Хэзелдин (самая высокая светская связь, которую эта ветвь семьи сформировала со времени великого раскола, который я упомянул). Но Одли Эгертон никогда не казался осведомленным об этом факте. Поскольку он сам не происходил от Хэзелдинов, он никогда не утруждал себя их генеалогией; и он позаботился внушить Лесли, что его щедрость по отношению к ним следует приписывать исключительно его уважению к памяти и родне его жены. Тем не менее сквайр чувствовал, как будто его «дальний брат» подразумевал упрек в его собственном пренебрежении к этим бедным Лесли своей щедростью, которую Одли проявлял к ним; и это делало его вдвойне болезненным, когда упоминалось имя Рэндала Лесли. Но на самом деле Лесли из Руда настолько выпали из поля зрения, что сквайр фактически забыл об их существовании, пока Рэндал не стал таким образом должником его брата; и тогда он почувствовал укол раскаяния, что кто-то, кроме него самого, главы Хэзелдинов, должен протянуть руку помощи внуку Хэзелдина.

Но, объяснив таким образом, несколько утомительно, положение Одли Эгертона, как в мире, так и в отношении к его юному протеже, я могу теперь позволить ему получить и прочитать свои письма.

ГЛАВА VI.

Мистер Эгертон просмотрел стопку писем, положенных рядом с ним, и сначала разорвал некоторые, едва прочитав, и бросил их в корзину для бумаг. У общественных деятелей бывают такие странные, необычные письма, что их корзины для бумаг никогда не пустуют: письма от любителей-финансистов, предлагающих новые способы погашения государственного долга; письма из Америки (никогда не бесплатные!) с просьбой об автографах; письма от любящих матерей из сельских деревень, рекомендующих какое-нибудь чудо-сына на место на королевской службе; письма от вольнодумцев с упреками в фанатизме; письма от фанатиков с упреками в вольнодумстве; письма, подписанные «Брут Возрожденный», содержащие приятную информацию о том, что у автора есть кинжал для тиранов, если датские претензии не будут немедленно урегулированы; письма, подписанные «Матильда» или «Каролина», в которых говорится, что Каролина или Матильда видела портрет общественного деятеля на выставке и что сердце, чувствительное к его привлекательности, можно найти по адресу: Пикадилли, №...; письма от нищих, самозванцев, мономанов, спекулянтов, дельцов — все это пища для корзины для бумаг.

Из таким образом отобранной корреспонденции мистер Эгертон сначала выбрал те, что касались дел, которые он методично сложил в одно отделение своего бумажника; а во-вторых, те, что носили частный характер, которые он так же тщательно положил в другое. Из последних было всего три — одно от его управляющего, одно от Харли Л'Эстранжа, одно от Рэндала Лесли. У него была привычка отвечать на корреспонденцию в своем ведомстве; и в свое ведомство, несколько минут спустя, он медленно направился. Многие прохожие оборачивались, чтобы еще раз взглянуть на твердую фигуру, которая, несмотря на жаркий летний день, была застегнута до горла; и черный сюртук, так носимый, хорошо подходил к прямой осанке и глубокой полной груди красивого сенатора. Когда он вошел на Парламент-стрит, к Одли Эгертону присоединился один из его коллег, также направлявшийся к заботам ведомства.

После нескольких замечаний о последних дебатах этот джентльмен сказал:

— Кстати, не можете ли вы пообедать со мной в следующую субботу, чтобы встретиться с Лэнсмиром? Он приезжает в город, чтобы голосовать за нас в понедельник.

— Я пригласил кое-кого пообедать со мной, — ответил Эгертон, — но я отложу это. Я слишком редко вижу лорда Лэнсмира, чтобы упустить любую возможность встретиться с человеком, которого я так уважаю.

— Так редко! Верно, он очень мало бывает в городе; но почему бы вам не поехать и не навестить его в деревне? Хорошая охота — приятный старомодный дом.

— Мой дорогой Уэстборн, его дом «nimium vicina Cremonæ», близко к округу, в котором меня сожгли в виде чучела.

— Ха-ха — да — помню, вы впервые попали в парламент от того уютного маленького местечка; но сам Лэнсмир никогда не находил недостатков в ваших голосах, не так ли?

— Он вел себя очень благородно и сказал, что не осмелился считать меня своим рупором; и потом, я так близок с Л'Эстранжем.

— Этот странный малый когда-нибудь вернется в Англию?

— Он приезжает, обычно каждый год, на несколько дней, просто чтобы повидаться с отцом и матерью, а потом возвращается на Континент.

— Я никогда его не встречаю.

— Он приезжает в сентябре или октябре, когда вы, конечно, не в городе, а именно в городе Лэнсмиры встречаются с ним.

— Почему он не едет к ним?

— Человеку, который бывает в Англии только раз в год и на несколько дней, я полагаю, есть чем заняться в Лондоне.

— Он такой же забавный, как всегда?

Эгертон кивнул.

— Такой выдающийся, каким он мог бы быть! — продолжал лорд Уэстборн.

— Такой выдающийся, каким он является! — официально сказал Эгертон; — офицер, выбранный для похвалы даже на таких полях, как Катр-Бра и Ватерлоо; к тому же ученый тончайшего вкуса; и как совершенный джентльмен — бесподобен!

— Мне нравится слышать, как один человек так тепло хвалит другого в наши недобрые времена, — ответил лорд Уэстборн. — Но все же, хотя Л'Эстранж, несомненно, все то, что вы говорите, не думаете ли вы, что он скорее тратит свою жизнь, живя за границей?

— И пытаясь быть счастливым, Уэстборн? Вы уверены, что не мы тратим свои жизни? Но я не могу остаться, чтобы услышать ваш ответ. Вот мы и у дверей моей тюрьмы.

— Значит, в субботу?

— В субботу. Доброго дня.

В течение следующего часа или более мистер Эгертон был занят государственными делами. Затем он выкроил промежуток досуга (ожидая отчета, который поручил сделать ему клерку), чтобы ответить на свои письма. Те, что касались общественных дел, были быстро отправлены; и, отбросив свои ответы в сторону, чтобы их запечатал подчиненный, он вытащил письма, которые отложил как частные.

Он сначала занялся письмом своего управляющего: письмо управляющего было длинным, ответ состоял из трех строк. Сам Питт едва ли был более небрежен в своих личных интересах и делах, чем Одли Эгертон — и все же враги называли Одли Эгертона эгоистом.

Следующее письмо он написал Рэндалу, и оно, хотя и длиннее, было далеко не многословным: оно гласило так:

«Дорогой мистер Лесли, — я ценю вашу деликатность в том, что вы советуетесь со мной, стоит ли вам принять приглашение Фрэнка Хэзелдина заехать в Холл. Раз вас просят, я не вижу в этом никаких возражений. Мне было бы жаль, если бы вы выглядели так, будто навязываетесь туда; а в остальном, как общее правило, я думаю, что молодому человеку, который должен сам прокладывать себе путь в жизни, лучше избегать всякой близости с теми своего возраста, у кого нет родственных целей или схожих занятий.

Как только этот визит будет нанесен, я хочу, чтобы вы приехали в Лондон. Отчет, который я получаю о вашем прогрессе в Итоне, делает ненужным, на мой взгляд, чтобы вы возвращались туда. Если у вашего отца нет возражений, я предлагаю, чтобы вы поступили в Оксфорд в предстоящем семестре. Тем временем я нанял джентльмена, который является членом колледжа Баллиол, чтобы он занимался с вами; он придерживается мнения, судя только по вашей высокой репутации в Итоне, что вы можете сразу получить стипендию в этом колледже. Если вы это сделаете, я буду считать вашу карьеру в жизни обеспеченной.

Ваш любящий друг и искренний доброжелатель, А.Э.»

Читатель заметит, что в этом письме есть определенный тон формальности. Мистер Эгертон не называет своего протеже «дорогим Рэндалом», как казалось бы естественным, а холодно и сухо — «дорогим мистером Лесли». Он также намекает, что мальчик должен сам прокладывать себе путь в жизни. Не предназначено ли это для того, чтобы уберечь от слишком радужных представлений о наследстве, которые могла вызвать его щедрость?

Письмо лорду Л'Эстранжу было совсем иного рода, чем остальные. Оно было длинным и полным таких маленьких обрывков новостей и сплетен, которые могут заинтересовать друзей в чужой стране; оно было написано весело и как бы с желанием подбодрить друга; вы могли видеть, что это был ответ на меланхоличное письмо; и во всем тоне и духе была привязанность, даже нежность, на которую те, кто больше всего любил Одли Эгертона, едва ли считали его способным. И все же, несмотря на это, в письме была своего рода скованность, которую, возможно, заметил бы только тонкий такт женщины. В нем не было той abandon, того сердечного излияния, которое, как вы могли бы ожидать, характеризовало бы письма двух таких друзей, которые были мальчиками в школе вместе, и которое действительно дышало во всех резких блуждающих предложениях его корреспондента. Но где было доказательство скованности? Эгертон достаточно непринужден там, где его перо бегло пробегает по абзацам, относящимся к другим; просто он ничего не говорит о себе — он избегает всякого упоминания о внутреннем мире чувств и переживаний. Но, возможно, в конце концов, у человека нет чувств и переживаний! Как можно ожидать, что солидный персонаж в практической жизни, чьи утра проходят на Даунинг-стрит, а ночи поглощены наблюдением за правительственными законопроектами в комитете, может писать в том же стиле, что и праздный мечтатель среди сосен Равенны или на берегах Комо.

Одли только что закончил это послание, такое, каким оно было, когда дежурный объявил о прибытии делегации из провинциального торгового города, членов которой он назначил принять в два часа. Не было в Лондоне ведомства, в котором делегации заставляли бы ждать меньше, чем в том, которое возглавлял мистер Эгертон.

Делегация вошла — около двадцати человек среднего возраста, выглядящих вполне благополучно, которые, тем не менее, имели свою жалобу — и считали свои интересы, а также интересы страны, ущемленными определенным пунктом в законопроекте, внесенном мистером Эгертоном.

Мэр города был главным представителем, и он говорил хорошо — но в стиле, к которому высокопоставленный чиновник не привык. Это был бесцеремонный стиль — неформальный, свободный и легкий — американский стиль. И, действительно, было что-то во внешности и манерах мэра, что отдавало проживанием в Великой Республике. Он был очень красивым мужчиной, но с острым и властным взглядом — взглядом человека, которому наплевать на президента или монарха и который наслаждался свободой говорить то, что думает, и «лупить своего собственного негра!»

Его сограждане явно относились к нему с большим уважением; и у мистера Эгертона хватило проницательности заметить, что мистер мэр должен быть богатым человеком, а также красноречивым, чтобы преодолеть те впечатления раздражения или ревности, которые его тон был призван создать в самолюбии его равных.

Мистер Эгертон был слишком мудр, чтобы легко обижаться на одни лишь манеры; и, хотя он несколько высокомерно уставился, когда обнаружил, что его замечания фактически отвергнуты, он не был выше того, чтобы быть убежденным. В аргументах мистера мэра было много смысла и много справедливости, и государственный деятель вежливо пообещал принять их к полному рассмотрению.

Затем он откланялся делегации; но едва дверь закрылась, как она открылась снова, и мистер мэр представился один, говоря вслух своим спутникам в коридоре: «Я забыл кое-что сказать мистеру Эгертону; подождите меня внизу».

— Что ж, мистер мэр, — сказал Одли, указывая на стул, — что еще вы хотели бы предложить?

Мэр оглянулся, чтобы убедиться, что дверь закрыта; а затем, пододвинув свой стул вплотную к стулу мистера Эгертона, положил указательный палец на руку этого джентльмена и сказал: «Я думаю, я говорю с человеком мира, сэр».

Мистер Эгертон поклонился и не ответил ни словом, но он мягко убрал свою руку от прикосновения указательного пальца.

Мистер мэр. — «Вы замечаете, сэр, что я не просил членов, которых мы выбираем в парламент, сопровождать нас. Лучше обойдемся без них. Вы знаете, они оба в оппозиции — законченные противники».

Мистер Эгертон. — «Это несчастье, о котором правительство не может помнить, когда стоит вопрос о том, будет ли торговля самого города обслужена или ущемлена».

Мистер мэр. — «Что ж, полагаю, вы говорите красиво, сэр. Но вы были бы рады иметь двух членов, чтобы поддержать министров после следующих выборов».

Мистер Эгертон, улыбаясь. — «Бесспорно, мистер мэр».

Мистер мэр. — «И я могу это сделать, мистер Эгертон. Я могу сказать, что у меня город в кармане; так и должно быть, я трачу в нем много денег. Теперь, видите ли, мистер Эгертон, я провел часть своей жизни в стране свободы — Соединенных Штатах — и я перехожу к сути, когда говорю с человеком мира. Я сам человек мира, сэр. И если правительство сделает что-то для меня, что ж, я сделаю что-то для правительства. Два голоса за свободный и независимый город, как наш, — это что-то значит, не так ли?»

Мистер Эгертон, застигнутый врасплох. — «Действительно, я...»

Мистер мэр, пододвигая стул еще ближе и прерывая чиновника. — «Никакой ерунды, видите ли, ни с той, ни с другой стороны. Дело в том, что мне пришло в голову, что я хотел бы быть посвященным в рыцари. Вы можете вполне выглядеть удивленным, мистер Эгертон — пустяковое дело, смею сказать; все же у каждого человека есть своя слабость, и я хотел бы быть сэром Ричардом. Что ж, если вы сможете сделать меня сэром Ричардом, вы можете просто назвать своих двух членов для следующих выборов — то есть, если они принадлежат к вашему кругу, просвещенные люди, идущие в ногу со временем. Это честный и мужской разговор, не так ли?»

Мистер Эгертон, выпрямляясь. — «Я в затруднении угадать, почему вы должны выбрать меня, сэр, для этого весьма необычного предложения».

Мистер мэр, кивая добродушно. — «Ну, видите ли, я не во всем согласен с правительством; вы — лучший из всей кучи. И, может быть, вы хотели бы укрепить свою собственную партию. Это все между вами и мной, вы понимаете; честь — это драгоценность!»

Мистер Эгертон, с большой серьезностью. — «Сэр, я обязан вам за ваше доброе мнение; но я согласен со своими коллегами по всем великим вопросам, затрагивающим управление страной, и...»

Мистер мэр, прерывая его. — «Ах, конечно, вы должны так говорить; очень правильно. Но я полагаю, все пошло бы иначе, если бы вы были премьер-министром. Однако у меня есть другая причина говорить с вами о моем маленьком дельце. Видите ли, вы были членом от Лэнсмира однажды, и я думаю, вы прошли только с перевесом в два голоса, э?»

Мистер Эгертон. — «Я ничего не знаю о подробностях тех выборов; меня там не было».

Мистер мэр. — «Нет; но, к счастью для вас, двое моих родственников были там, и они голосовали за вас. Два голоса, и вы прошли с перевесом в два! С тех пор вы устроились здесь в очень уютных местах, и я думаю, у нас есть претензии на вас...»

Мистер Эгертон. — «Сэр, я не признаю таких претензий; я был и остаюсь чужаком в Лэнсмире; и если избиратели оказали мне честь, избрав меня в парламент, то это было скорее в знак комплимента...»

Мистер мэр, снова прерывая чиновника. — «Скорее лорду Лэнсмиру, вы собирались сказать; неконституционная доктрина это, я полагаю. Пэр королевства. Но, неважно, я знаю мир; и я бы попросил лорда Лэнсмира сделать мое дело для меня, только я слышал, что он горд, как Люцифер».

Мистер Эгертон, с большим отвращением и приводя свои бумаги в порядок перед собой. — «Сэр, не в моей компетенции рекомендовать Его Величеству кандидатов на рыцарское звание, и еще менее в моей компетенции заключать сделки за места в парламенте».

Мистер мэр. — «О, если это так, вы меня извините; я не очень знаю этикет в этих делах. Но я думал, что если я передам два места в ваши руки, для ваших собственных друзей, вы могли бы ухитриться взять это дело в свое ведомство, каким бы оно ни было. Но раз вы говорите, что согласны со своими коллегами, возможно, это сводится к тому же самому. Теперь вы не должны думать, что я хочу продать город и что я могу менять и перекраивать свою политику ради своих целей. Ничего подобного! Мне не нравятся действующие члены; я весь за прогресс, но они заходят слишком далеко для меня; и, раз правительство склонно немного двигаться, что ж, я бы с таким же успехом поддержал их, как и нет. Но, по общей благодарности, видите ли, (добавил мэр, заискивающе), я должен быть посвящен в рыцари! Я могу поддерживать достоинство и сделать честь Его Величеству».

Мистер Эгертон, не поднимая глаз от своих бумаг. — «Я могу только направить вас, сэр, в надлежащую инстанцию».

Мистер мэр, нетерпеливо. — «Надлежащую инстанцию! Что ж, раз в этой нашей старой стране так много обмана, что нужно пройти через все формы и заниматься делом регулярно, просто скажите мне, к кому я должен обратиться».

Мистер Эгертон, начиная испытывать забаву, а также негодование. — «Если вы хотите рыцарство, мистер мэр, вы должны просить премьер-министра; если вы хотите дать правительству информацию относительно мест в парламенте, вы должны представиться мистеру..., секретарю казначейства».

Мистер мэр. — «И если я пойду к последнему парню, что, по-вашему, он скажет?»

Мистер Эгертон, забава преобладает над негодованием. — «Он скажет, я полагаю, что вы не должны представлять дело в том свете, в котором вы представили его мне; что правительство будет очень гордиться тем, что имеет доверие ваше и ваших собратьев-избирателей; и что джентльмен, как вы, в гордой должности мэра, вполне может надеяться быть посвященным в рыцари по какому-нибудь подходящему случаю. Но что вы не должны говорить о рыцарстве прямо сейчас и должны ограничиться обращением несчастных политических взглядов города».

Мистер мэр. — «Что ж, полагаю, тот парень там захотел бы меня надуть! Не совсем такой зеленый, мистер Эгертон. Возможно, мне лучше сразу пойти к первоисточнику. Как вы думаете, как премьер-министр воспримет это?»

Мистер Эгертон, негодование преобладает над забавой. — «Вероятно, точно так же, как я собираюсь сделать».

Мистер Эгертон позвонил в колокольчик; появился дежурный.

— Покажите мистеру мэру выход, — сказал министр.

Мэр резко обернулся, и его лицо стало багровым. Он направился прямо к двери; но, позволив дежурному идти впереди него по коридору, он вернулся быстрым шагом и, сжимая кулаки, с голосом, охрипшим от страсти, крикнул: «Когда-нибудь я заставлю вас поплатиться за это, так же верно, как меня зовут Дик Авенел!»

— Авенел! — повторил Эгертон, отпрянув, — Авенел!

Но мэр ушел.

Одли погрузился в глубокую и задумчивую грезу, которая казалась мрачной и длилась до тех пор, пока дежурный не объявил, что лошади у дверей.

Затем он поднял глаза, все еще рассеянно, и увидел свое письмо Харли Л'Эстранжу, открытое на столе. Он придвинул его к себе и написал: «Человек только что покинул меня, который называет себя Авен...» — посреди имени его перо остановилось. — «Нет, нет, — пробормотал пишущий, — какое безумие — вновь открывать старые раны», — и он тщательно стер слова.

Одли Эгертон не поехал в парк в тот день, как было принято, а отпустил своего конюха; и, повернув голову лошади к Вестминстерскому мосту, направился в одиночестве в деревню. Он ехал сначала медленно, словно в раздумье; затем быстро, словно пытаясь убежать от мыслей. Он был позже обычного в Палате в тот вечер, и выглядел бледным и утомленным. Но ему предстояло выступать, и он выступил хорошо.

TO BE CONTINUED.

[From the Journal des Chasseurs.]

WILD SPORTS IN ALGERIA.

BY M. JULES GERARD.

Я знал об одном крупном старом льве в стране Смаул и направился в ту сторону. По прибытии я услышал, что он находится в Бонарифе, близ Батны. Моя палатка еще не была разбита у подножия горы, когда я узнал, что он перебрался в Фед-Джонг, где, по моему прибытии, я обнаружил, что он ушел в Орес. Пройдя сто лье за десять дней по следам моего зверя, не увидев ничего, кроме его отпечатков, я был вознагражден в ночь на 22 августа звуком голоса моего повелителя. Я установил палатку в долине Устен. Поскольку через эту густо заросшую долину ведет только одна тропа, мне было нетрудно обнаружить его след и проследовать к логову. В шесть часов вечера я спустился на холмик, с которого открывался вид на окрестности. Меня сопровождали местный житель и мой спаги, один нес мой карабин, другой — мое старое ружье. Как я и предполагал, лев зарычал в зарослях на рассвете; но вместо того чтобы двинуться ко мне, он бросился в западном направлении с такой скоростью, что догнать его было невозможно. В полночь я вернулся по своим следам и расположился у подножия дерева на тропе, по которой прошел лев. Местность вокруг этого места была расчищена и возделана. Луна светила ярко, и приближение чего-либо можно было заметить в любом направлении. Я устроился и стал ждать. Утомленный после многочасовой езды по весьма неровной местности и не ожидая никакой удачи в ту ночь, я приказал своему спаги держать ухо востро и лег. Я только собирался заснуть, как почувствовал легкое дерганье за свой бурнус. Встав, я смог различить двух львов, сидевших рядом друг с другом, примерно в ста шагах, как раз на той тропе, где я занял позицию. Сначала я подумал, что нас заметили, и приготовился извлечь максимум из этого открытия. Луна освещала всю землю, которую львам пришлось бы пересечь, чтобы добраться до дерева, рядом с которым все в радиусе десяти шагов было совершенно темным как из-за густоты дерева, так и из-за тени, отбрасываемой листвой. Мой спаги, как и я, находился в тени, в то время как араб лежал, похрапывая в десяти шагах от нас, при полном лунном свете. Не было никаких сомнений — именно этот человек привлек внимание львов. Я категорически запретил спаги будить араба, так как был убежден, что, когда все закончится, он будет гордиться тем, что послужил приманкой, даже не подозревая об этом. Затем я приготовил оружие, прислонил его к дереву и встал, чтобы лучше наблюдать за движениями врага. Они потратили не менее получаса на преодоление расстояния в сто метров. Хотя местность была открытой, я мог видеть их, только когда они поднимали головы, чтобы убедиться, что араб все еще там. Они использовали каждый камень и каждый пучок травы, чтобы стать почти невидимыми; наконец, самый смелый из них, пригнувшись к самой земле, подошел на расстояние десяти шагов от меня и пятнадцати от араба. Его взгляд был устремлен на последнего, и с таким выражением, что я испугался, не слишком ли долго я ждал. Второй, остававшийся на несколько шагов позади, подошел и встал на одном уровне с первым, примерно в четырех-пяти шагах от него. Тогда я впервые увидел, что это были взрослые львицы. Я прицелился в первую, и она, рыча, покатилась к подножию дерева. Араб едва успел проснуться, как вторая пуля сразила животное наповал. Первая пуля вошла в морду и вышла у хвоста; вторая прошла через сердце. Убедившись, что с моими людьми все в порядке, я стал высматривать вторую львицу. Она стояла в пятнадцати шагах, наблюдая за происходящим. Я взял ружье и навел его на нее. Она присела. Когда я выстрелил, она упала с рычанием и исчезла в поле кукурузы на краю дороги. Приблизившись, я по ее стонам понял, что она еще жива, и не рискнул ночью входить в густые заросли, которые служили ей укрытием. Как только рассвело, я отправился к месту, где она упала, и все, что я нашел, — это следы крови, указывающие путь в сторону леса. Отправив мертвую львицу в соседний гарнизон, который отпраздновал ее прибытие банкетом, я вернулся на свой пост предыдущей ночи. Вскоре после заката лев зарычал в первый раз, но вместо того чтобы покинуть свое логово, он оставался там всю ночь, рыча как безумный. Убежденный, что раненая львица находится там, я утром 24-го послал двух арабов осмотреть заросли. Они вернулись, не осмелившись приблизиться к ним. В ночь на 24-е число лев продолжал рычать и жаловаться на горе и в зарослях. 25-го числа, в пять часов вечера, я велел надеть намордник на молодого козленка и направился с ним к горе. Логово было крайне труднодоступным. Тем не менее, мне наконец удалось добраться до него, ползая то на руках, то на животе. Обнаружив определенные признаки присутствия обитателей этой местности, я снял с козленка намордник и привязал его к дереву. Затем последовала комичнейшая паника со стороны арабов, которые несли мое оружие. Оказаться посреди львиного логова, запах которого они отчетливо чувствовали, и слышать, как перепуганный козленок зовет их изо всех сил, — это было для них совершенно невыносимо. Посовещавшись, что лучше — залезть на дерево или взобраться на скалу, они попросили у меня разрешения остаться рядом с козленком. Эта уверенность порадовала меня, и я даровал им привилегию находиться рядом со мной. Не прошло и четверти часа, как появилась львица; она внезапно оказалась рядом с козленком и огляделась с видом изумления. Я выстрелил, и она упала без борьбы. Арабы уже целовали мне руки, и я сам поверил, что она мертва, когда она снова поднялась, как будто ничего не случилось, и показала нам все свои зубы. Один из арабов, который побежал к ней, был в шести шагах от нее. Увидев, что она встает, он вцепился в нижние ветви дерева, к которому был привязан козленок, и исчез, как белка. Львица упала замертво у подножия дерева, вторая пуля пронзила ее сердце. Первая прошла через затылок, не сломав кость черепа.

[From the Spectator.]

RECENT DEATHS IN THE FAMILY OF ORLEANS.

«Одно прикосновение природы роднит весь мир»: нет ни одного человека среди миллионов, читающих о смертных страданиях, перенесенных королевой Бельгии Луизой, кто не посочувствовал бы скорбящим родственникам у ее смертного одра; особенно той пожилой даме, которая видела так много перемен, пережила так много друзей, оплакала так много дорогих ей людей. Для мира королева Амелия — как родственница, ставшая нам близкой по рассказам, хотя мы ее и не видели; и, читая о ее путешествии, чтобы отдать последний печальный долг своей дочери, мы забываем о «королевской особе», проникаясь уважением к той достойной даме, которая стала известна нам благодаря стольким печалям.

Семью Орлеанов, в ее триумфах и в ее невзгодах, можно считать живой и наиболее яркой иллюстрацией «принципа» — принципа, ведущего к неизбежным результатам. Характер Луи-Филиппа лучше всего проявлялся в его личных и семейных отношениях. В политике он был изворотливым приспособленцем: великий национальный кризис стал для него прекрасной возможностью, подобно тому как для коммерсанта — возможностью протолкнуть какой-то определенный вид товара. Он принял расхожие фразы того времени, как обычные торговцы принимают готовый продукт, принимая правильность ранних этапов как должное. Он принял «монархию, окруженную республиканскими институтами», как член парламента принимает присягу — ради формы: это была форма принятия короны, ее власти и достоинства; и он делал то, что предлагалось как должное: но заботился ли он когда-нибудь о «республиканских институтах»? Он принял Национальную гвардию как полезный инструмент, действующий в качестве бруствера, под прикрытием которого его трон мог пребывать в безопасности, в то время как королевская власть могла стрелять по своему усмотрению через этот почтенный орган в народ: но заботился ли он когда-нибудь о целях национальной гвардии? Не больше, чем церковный староста ломает голову над церковной теологией или приходским уставом. Он никогда не вмешивался в суть и жизненные процессы политики; и когда пришло время, потребовавшее от него удержать свой пост, опираясь на нацию Франции, действуя вместе с силами, действовавшими в то время, будучи совершенно некомпетентным в этой нежданной задаче, он отпустил бразды правления и был унесен потоком событий. И все же, хотя он и является самым ярким примером упущенных возможностей и успеха, превратившегося в провал на глазах у всей Европы, он сохранил значительную степень респектабельности. Во-первых, жизненная сила человека была велика и была испытана многими превратностями; и мир сочувствует такому роду «арендованного бессмертия». Далее, его семья сплотилась вокруг него: респектабельный, любезный отец семейства, чьи личные качества были несколько омрачены блеском трона, теперь снова предстал без прикрас, и то, что было в человеке подлинного, снова стало известно — снова испытано, снова надежно. Луи-Филипп потерпел неудачу как король, но преуспел как отец.

Королева Амелия возлагала свою веру не столько на земное процветание, сколько на духовное благополучие; и она была настолько проникнута верой как живым принципом, что это побуждало ее к действиям в повседневной жизни. С послушанием истинной католички она сочетала дух деятельного христианства. В то время как часть ее семьи была вдохновлена главным образом отцовским духом, некоторые переняли дух от матери; и никто, по-видимому, не сделал это более решительно, чем королева Луиза. Сообщения из Бельгии сравнивают ее с нашей собственной королевой Аделаидой, в которой проявлялся тот же дух благочестия и практического христианства; и мы видим результат в том роде личной привязанности, которую она заслужила. Соглашаетесь ли вы с этими достойными женщинами в их доктрине или нет, вы не можете не уважать твердость их собственной веры или дух самопожертвования, который оставался неиспорченным через все испытания искушениями, столь распространенными, столь опустошающими в жизни королевских особ.

Смерть посещает и дворец, и хижину, и мы ожидаем ее приближения: мы понимаем ее облик и знаем, как она воздействует на сердце смертных. Будь они коронованы или нет, мы понимаем, что именно претерпевают смертные существа под гнетом скорби; и мы хорошо знаем, что значит, когда родители и дети, братья и сестры собираются у смертного одра.

Короля Леопольда мы дважды видели в таком же испытании, и снова вспоминаем, как сильно он опирался в своей жизни на личные отношения. Мы отмечаем эти вещи; мы вспоминаем все то, что перенесла семья, прославленная не менее своими превратностями и невзгодами, чем своим возвышением; и, сочувствуя ее печалям, мы чувствуем, как сильно она должна поддерживаться теми упованиями, которые стоят тверже, чем мирское состояние. Но наше внимание не ограничивается восхищением; мы с удовлетворением отмечаем этот пример для семьи и личных отношений — это доказательство того, что среди блеска королевской власти самые твердые упования и самые сладкие утешения — те, которые в равной степени доступны и самым смиренным.

[From "Leaves from the Journal of a Naturalist," in Fraser's Magazine.]

PLEASANT STORY OF A SWALLOW.

В сентябре 1800 года преподобный Уолтер Тревельян из Лонг-Уилтона, Нортумберленд, написал редактору «Британских птиц» Бьюика следующее повествование, которое написано так просто и красиво и дает столь ясное описание процесса приручения, что было бы несправедливо пересказывать его иными словами, кроме его собственных, для назидания тех, кто, возможно, пожелает провести такой эксперимент: «Около девяти недель назад (пишет добрый священник), ласточка выпала из одной из наших дымовых труб, почти оперившаяся, и через два-три дня уже могла летать. Дети попросили разрешения попробовать выходить ее, на что я согласился, опасаясь, что старые птицы бросят ее; и так как она была совсем не пуглива, они справились без всяких трудностей, ибо она открывала рот для мух так быстро, как только они могли их поставлять, и ее регулярно кормили по свистку. Через несколько дней, может быть, через неделю, они стали брать ее с собой в поля, и как только кто-то из детей находил муху и свистел, маленькая птичка летела за добычей от одного к другому; в другое время она летала вокруг них в воздухе, но всегда спускалась по первому зову, несмотря на постоянные попытки диких ласточек увлечь ее за собой; для чего несколько из них сразу летали вокруг нее во всех направлениях, стараясь прогнать ее, когда видели, что она собирается сесть на руку одного из детей, протянутую с едой. Она очень часто садилась на детей без зова, когда они гуляли в нескольких полях от дома». Какой очаровательный набросок невинности и доброжелательности, усиленный тревогой родственников питомца увести его от существ, которых они, должно быть, считали молодыми людоедами! Бедные мухи, правда, немного омрачают картину; но продолжим повествование: «Наш маленький питомец никогда не был узником в клетке, а всегда свободно летал по комнате, где бы ни находились дети, и они никогда не выходили из дома, не взяв его с собой. Иногда он садился им на руки или головы и ловил мух сам, что вскоре стал делать с большой ловкостью. Наконец, обнаружив, что это отнимает слишком много времени, чтобы снабжать его достаточным количеством пищи для удовлетворения его аппетита (ибо я не сомневаюсь, что он съедал от семисот до тысячи мух в день), они стали выпускать его из дома, закрывая окно, чтобы он не мог вернуться в течение двух-трех часов, в надежде, что он научится добывать пропитание сам, что он вскоре и сделал; но все же он оставался таким же ручным, всегда откликаясь на их зов и часто прилетая к ним в окно (по собственной воле) каждый день, и всегда ночуя в их комнате, что он регулярно делал с самого начала и до недели или десяти дней назад. Он постоянно ночевал на голове одного из детей до самого сна; и его не беспокоило, что ребенок ворочается или даже ходит, он оставался совершенно спокойным, спрятав голову под крыло, пока его не укладывали на ночь в какой-нибудь теплый уголок, ибо он очень любил тепло». Добрая и заботливая попытка отвадить привязанную птицу от ее маленьких друзей возымела действие. «Прошло уже четыре дня (пишет в заключение достойный мистер Тревельян), как он перестал прилетать на ночлег в дом, и хотя он тогда не проявлял никаких признаков пугливости, все же он явно становится менее ручным, так как свист теперь не заставляет его лететь на руку; не навещает он нас и как прежде, но всегда откликается, когда находится в пределах слышимости, чириканьем и подлетая близко. Ничто не могло сравниться с его ручностью в течение примерно шести недель; и я не сомневаюсь, что она осталась бы такой же, если бы мы не предоставили его самому себе, насколько могли, опасаясь, что он станет настолько совершенно домашним, что останется позади во время миграции и, конечно, погибнет зимой от холода и голода». И на этом заканчивается эта приятная история: не то чтобы это было «конечно», что доверчивая птица погибла бы, если бы осталась, ибо преподобный У. Ф. Корниш из Тотнеса держал двух ручных ласточек, одну в течение полутора лет, а другую в течение двух лет, как он сообщил мистеру Ярреллу.

[From Mure's Literature of Ancient Greece.]

EXCLUSION OF LOVE FROM GREEK POETRY.

Одной из наиболее заметных форм, в которых проявляется природная простота и чистота эллинского барда, является полное исключение сентиментальной или романтической любви из его запаса поэтических материалов. Это характеристика, которая, будучи унаследованной в большей или меньшей степени всем более процветающим веком греческой поэтической литературы, обладает также дополнительным источником интереса для современного ученого, формируя один из самых ярких моментов различия между древним и современным литературным вкусом. Столь явное презрение со стороны столь чувствительной расы, как эллины, к элементу поэтического пафоса, который приобрел столь безграничное влияние на сравнительно флегматичные расы Западной Европы, является феноменом, который, хотя и не ускользнул от внимания современных критиков, едва ли встретил то внимание, которого требует его важность. Некоторые объясняли это следствием низкого положения, которое занимал женский пол в гомеровскую эпоху, в отличие от высоких почестей, воздаваемых ему любезностью средневекового рыцарства; другие — как естественный эффект ограничений, наложенных на свободное общение полов среди греков. Ни одно из объяснений не является удовлетворительным. Последнее из двух опровергается собственными описаниями Гомера, которые в изобилии доказывают, что в его время, по крайней мере, женщины не могли подвергаться столь ревнивому контролю, чтобы это мешало свободному ходу любовных интриг. Да и если бы это было так, причина не была бы адекватна следствию. Опыт скорее показывает, что чем больше трудностей приходится преодолевать, тем выше поэтические возможности таких приключений. Эротический роман, по сути, кажется, нигде не был более популярен, чем на Востоке, где ревнивое разделение полов во все века было крайним. Столь же мало можно сказать, что поэмы Гомера демонстрируют состояние общества, в котором женщин мало ценили. Сама Троянская война берет начало в восприимчивости оскорбленного мужа: и вся Греция берется за оружие, чтобы отомстить за его обиду. Сюжет «Одиссеи» держится главным образом на постоянной привязанности героя к супруге его юности; и все действие направлено на то, чтобы проиллюстрировать высокую степень социального и политического влияния, вытекающего из образцового выполнения обязанностей жены и матери. И, конечно, отношения, существующие между Гектором и Андромахой или Приамом и Гекубой, не создают низкого впечатления об уважении, оказываемом женскому полу в героическую эпоху. Столь же мало можно объяснить этот случай отсутствием подходящих или популярных тем для любовных приключений. Многие из любимых греческих преданий столь же хорошо приспособлены к сюжету эпической поэмы или трагедии сентиментального порядка, как и любые, которые может предоставить современная история. Еще меньше можно приписать это исключение отсутствию чувствительности со стороны греческой нации к силе нежных страстей. Влияние этих страстей, по крайней мере, столь же мощно и блестяще утверждается в их собственной надлежащей сфере поэтической обработки, в лирических одах, например, Сапфо или Мимнерма, как и в любом отделе современной поэзии. И не следует полагать, что даже более благородная эпическая или трагическая муза была нечувствительна к поэтической ценности страсти любви. Но именно в связи этой страсти с другими, более сурового характера, к которым она приводит — ревностью, ненавистью, местью, — а не в ее собственных нежных чувствах, греческие поэты стремились сосредоточить высший интерес своей публики. Любое излишество любовных привязанностей, которое имело тенденцию порабощать суждение или разум, считалось слабостью, а не почетным чувством; и поэтому почти неизменно ограничивалось женщинами. Более благородный пол представлен как сравнительно безразличный, часто жестоко черствый к такому влиянию; и, когда подвергается ему, обычно выставляется объектом презрения, а не восхищения. В качестве примеров можно привести любовные похождения Медеи и Ясона, Федры и Ипполита, Тесея и Ариадны, Геркулеса и Омфалы. Сатира на любовную слабость самых прославленных греческих героев, воплощенная в последней упомянутой басне, вместе со славой, приобретенной Улиссом благодаря его сопротивлению очарованию Цирцеи и Калипсо, могут быть совместно противопоставлены подчинению Тассо Ринальдо и его товарищей рабству Армиды, а также гордости и удовольствию, которые итальянский поэт рыцарства, по-видимому, испытывает от чувственной деградации своих героев. Различие, проведенное здесь древними, тем более очевидно, что их воины меньше всего описываются как безразличные к удовольствиям общения с женщинами. Они просто освобождены от подчинения его немужественным соблазнам. Улисс, проплывая от побережья к побережью или от острова к острову, охотно принимает благосклонность, которую прекрасные богини или волшебницы навязывают ему. Но их влияние никогда не допускается постоянно притуплять более почетные привязанности его сердца или отвлекать его внимание от более высоких объектов честолюбия.

[From the Spectator.]

THE GATEWAY OF THE OCEANS.

Преодоление барьера, который в течение трехсот лет бросал вызов и ставил под угрозу мировую торговлю, кажется теперь делом ближайшего будущего. Половина контракта на соединение Атлантического и Тихого океанов, полученного от штата Никарагуа в прошлом году благодаря оперативности американцев, должна оставаться на усмотрение английских капиталистов; и наконец объявлено о достижении понимания, что если предполагаемый судоходный канал может быть построен на условиях, которые не оставят сомнений в прибыльности предприятия, то он будет осуществлен при влиянии наших высших торговых фирм. Необходимые изыскания фактически начаты; и поскольку одновременно открывается временный маршрут, вероятно, вскоре будет собрано такое количество информации, которое ознакомит нас с каждым пунктом относительно возможностей всего региона. Более того, понимается, что когда изыскания канала будут завершены, они будут представлены на строгий контроль правительственных инженеров как в Англии, так и в Соединенных Штатах; так что прежде, чем общественность будет призвана рассмотреть целесообразность участия в этом предприятии, каждое сомнение в связи с ним, насколько это касается практических умов, будет устранено.

Немедленные шаги, которые сейчас принимаются, можно объяснить в нескольких словах. В настоящее время транзит через Панамский перешеек занимает четыре дня, и его неудобства и опасности общеизвестны. В Никарагуа, как утверждается, транзит может быть осуществлен за один день, и это по непрерывному паровому маршруту, за исключением пятнадцати миль на мулах или омнибусе. Путь будет пролегать вверх по реке Сан-Хуан, через озеро Никарагуа до одноименного города, а оттуда до порта Сан-Хуан-дель-Сур на Тихом океане. Прибыв в этот конечный пункт (который находится значительно южнее того, что предполагается для постоянного канала, а именно Реалехо), пассажир окажется на шесть или семьсот миль ближе к Калифорнии, чем если бы он пересекал перешеек в Панаме; и поскольку скорость американских пароходов на этой службе составляет более трехсот миль в день, его экономия в три дня при пересечении, в сочетании с экономией морского расстояния, будет эквивалентна в общей сложности полутора тысячам миль, измеренным в отношении того, что совершается этими судами. Более низкая плата за транзит и сравнительно здоровый климат также являются дополнительными стимулами; и при этих обстоятельствах высказываются предположения, что основной поток движения будет направлен в новом направлении. Этот поток, согласно последним сообщениям из Панамы, поддерживался на уровне 70 000 человек в год; и ожидалось, что он будет увеличиваться.

Судоходность Сан-Хуана, однако, в его нынешнем состоянии еще предстоит проверить. Американская компания, получившая привилегию на этот маршрут, отправила два судна с малой осадкой, «Никарагуа» и «Директор», с целью немедленно прояснить этот вопрос. На последнюю дату «Директор» благополучно пересек бар в устье и готовился к подъему; «Никарагуа» ранее поднялась по Колорадо, притоку реки, где, как говорят, из-за неосторожности ее инженера она села на песчаную отмель, хотя и без каких-либо повреждений. Следующие сообщения будут представлять большой интерес. Какими бы ни были реальные возможности реки, при первом испытании нового метода навигации по ней следует ожидать аварий и задержек: даже на нашей собственной реке, Темзе, едва ли можно было ожидать, что первый пароход совершит поездку от Лондонского моста до Ричмонда без каких-либо происшествий. Поэтому, если нынешний эксперимент покажет какие-либо ясные признаки успеха, будут разумные основания для поздравлений; и это составляет столь важную главу в истории предпринимательства, что все должны относиться к нему с добрыми пожеланиями.

Если результаты этого временного транзита оправдают ожидания, которые он, по-видимому, оправдывает, можно не сомневаться, что завершение строительства канала вскоре начнется с рвением. Предполагая, что изыскания покажут стоимость, не превышающую сумму, оцененную в 1837 году лейтенантом Бэйли, перспектива доходов, есть основания полагать, была бы гораздо больше, чем публика когда-либо привыкла предполагать. Существует также тот факт, что увеличение этих доходов не может знать предела до тех пор, пока мировая торговля будет расти; и, действительно, уже идея о грядущих выгодах, по-видимому, поразила некоторые умы с такой силой, что заставила их усомниться, не являются ли предоставленные привилегии настолько необычайно благоприятными, что они рано или поздно будут отвергнуты штатом Никарагуа. Однако такой опасности не существует, так как компании гарантировано безопасное владение всеми ее правами договором о защите, который был ратифицирован между Великобританией и Соединенными Штатами.

Одним из самых важных признаков в пользу быстрого завершения судоходного канала является теперь то обстоятельство, что нет никаких конкурирующих маршрутов. В Панаме должна быть построена дешевая деревянная железная дорога, которая окажется полезной для значительной части пассажиропотока в Перу и Чили; но проект канала в этом пункте был полностью оставлен. То же самое касается Теуантепека, где трудности гораздо больше, чем в Панаме.

Правда, естественно возникает вопрос, не может ли быть обнаружен какой-либо маршрут, если бы было проведено исследование других частей Центральной Америки или Новой Гранады, который мог бы допустить строительство канала даже с меньшими затратами, чем это будет необходимо в Никарагуа. Но в деле, которое касается торговли всего мира на века, есть и другие моменты, которые следует учитывать, помимо простой дешевизны; и те, кто изучал преимущества Никарагуа, утверждают, что известно достаточно обо всей стране как к северу, так и к югу от этого штата, чтобы установить факт, что она обладает внутренними возможностями, существенными для совершенства всей работы, которые не могут быть найдены ни в каком другом квартале, и за отсутствие которых никакая экономия любой немедленной суммы не компенсировала бы. Во-первых, она ближе к Калифорнии на несколько сотен миль, чем любой другой маршрут, который можно было бы указать, за исключением Теуантепека, в то время как в то же время она настолько центральна, чтобы должным образом объединить интересы как северных, так и южных стран Тихого океана; во-вторых, она содержит два великолепных естественных дока, где все суда в мире могли бы освежиться и отремонтироваться; в-третьих, она изобилует природными продуктами всех видов и, кроме того, сравнительно хорошо заселена; в-четвертых, она обладает температурой, которая относительно мягка, в то время как она также в большинстве частей, несомненно, здорова; и, наконец, она имеет гавань на Тихом океане, которая, говоря словами Данлопа в его книге о Центральной Америке, так же хороша, как любой порт в известном мире, и решительно превосходит даже Портсмут, Рио-де-Жанейро, Порт-Джексон, Талькауано, Кальяо и Гуаякиль. Близость к Калифорнии, кроме того, решает вопрос об американском сотрудничестве; которое, можно полагать, конечно, не было бы предоставлено никакому маршруту дальше на юг, и без которого было бы праздным рассматривать это предприятие.

В то же время, однако, следует признать, что если бы какая-либо группа лиц приняла пример, теперь установленный американской компанией, и начала изыскания любого нового маршрута за свой собственный счет, они имели бы право на всякое внимание и на то, чтобы считаться благодетелями общества, каким бы ни был результат их усилий. Нет никого, кто мог бы способствовать продвижению предприятия, прямо или косвенно, на кого оно не пролило бы честь. Эта честь, к тому же, не будет далекой. Прогресс работы объединит впервые прямым образом две великие нации, от взаимной дружбы которых зависит благополучие мира; и ее завершение вызовет революцию в торговле, более обширную и благотворную, чем любая, которая до сих пор происходила, и которая может быть настолько быстрой, что ее увидят многие, кто даже сейчас уже стар.

[From the Spectator.]

THE MURDER MARKET.

«Убийство в Доддингхерсте», «убийство во Фримли», «кража со взломом в Риджентс-парке», «кража со взломом в Бирмингеме», «кражи серебра в Ливерпуле» — заговоры сгущаются до такой степени, что общество бледнеет еще больше; и, попросив на прошлой неделе идеи по вопросу о лучшей безопасности для жизни и имущества, на этой неделе просит, еще более настоятельно, о большей безопасности. Мы должны тогда проникнуть глубже в причины.

Да, цивилизация ни в чем не проявляется так, как в развитии преступности. Сомнительно, то ли это газетчики раскрывают ее больше, то ли случаев действительно становится больше; но почему, несмотря на современные улучшения для освещения, упорядочения и охраны общества, преступность так заметно бродит повсюду беспрепятственно? — вот в чем вопрос.

Мы полагаем, что причины разнообразны; и что для осуществления коренного улучшения мы должны иметь дело со всеми причинами, радикально. Давайте перечислим некоторые из них. Одна из них заключается в том, что Новая полиция, которая поначалу действовала как пугало, стала привычной для хулиганов или мошенников: было обнаружено, что полицейский не вездесущ, и если вы знаете, что он идет в сторону Беркхэмстеда, вы уверены, что он не идет в сторону Хемел-Хемпстеда. В некоторых графствах полицейский — полная противоположность вездесущности, будучи совершенно отсутствующим из-за скупости налогоплательщиков. Отказ от оружия и общее незнакомство с ним помогают приободрить дерзких. Рост богатства является прямым притяжением: чем больше серебряных ложек и эпернь, чем больше ножей с золотыми ручками и крышек для блюд с гальваническим покрытием можно найти в кладовой, тем больше приманок расставлено для диких животных общества; и если нет ловушки с приманкой, то человеческие паразиты просто убегают с ней. Но он укусит, если вы предложите хоть какое-то препятствие. С общим роскошеством растет и воровская любовь к роскоши: как пэры и горожане становятся более любопытными в своих аппетитах, так и грабители и карманники. Со вкусом подобранная супница, которая искушает леди Джулиану и галантно покупается ее любезным мужем мистером Стаббсом, имеет свои претензии и для Дика Стайлза; и шампанское, которое так смакуют гости вокруг красного дерева мистера Стаббса, — приятное питье под изгородью. Другая причина, наиболее чреватая неудобствами для публики, — это практика, в которой мы упорствуем, позволяя нашим известным преступникам разгуливать на свободе, из конституционных сомнений против закрытия двери, пока лошадь не украдена. Мы обязаны обращаться с человеком как с невиновным, пока он не признан виновным, — что означает, что мы не должны вешать его или сажать в позорный столб без доказательств перед присяжными: но невиновный человек может быть подозреваемым, и должен быть подозреваемым, если внешние обстоятельства против него. Вот и все о подозреваемом преступнике, которого мы не возьмем под стражу, пока он не ускачет в нашем собственном седле. Но даже осужденный негодяй должен быть выпущен на свободу, согласно системе срочных приговоров. Да, «свобода субъекта» требует лицензии грабителя.

Шестая причина — это просто рост населения, наследственно склонного к преступности, — каста, на которую мы произвели так мало впечатления, будь то тюремной дисциплиной, школами для бедных или любым другим процессом. В образовании мы полагаемся на книжное обучение или преподавание богословских отрывков, ни одно из которых не повлияет на определенные умы; ибо есть много, и не самых худших натур, которые никогда не могут быть приведены под очень активное влияние учебного или духовного рода. Но мы упускаем правильный вид обучения, физический и материальный, для такого склада ума.

Другие причины — это широкое социальное разделение в этой стране, в силу которого наши слуги являются чужаками в доме, чуждыми, если не враждебными семье; отсутствие в наших нынешних обычаях возможности дать простор таким темпераментам, которые нуждаются в возбуждении; состояние закона о бедных, который делает честного человека отчаянным и ослабляет надлежащий контроль над бродягами.

Средства от этих причин должны идти глубже, чем звонки для ставней или кусачие сторожевые собаки на ночь: тем временем мы должны довольствоваться чтением об убийствах и использовать лучшие паллиативы, какие можем, — даже звонки на ставнях и бдительных маленьких собак.

[From the Examiner.]

STATUES.

Статуи теперь воздвигаются в каждом квартале нашего метрополиса, и молоток и зубило являются главными инструментами в использовании. Все, что способствует продвижению искусств, несомненно, должно поощряться; но любовь в этом случае, так же как и в любом другом, не должна быть ни поспешной, ни слепой. Истинный любитель своей страны должен быть избавлен от боли покраснения, когда иностранец спрашивает его: «Кого представляет эта статуя? И за какие заслуги она была воздвигнута?» Защитники своей страны, а не ее расчленители, должны быть первыми в чести; блюстители законов, а не их ниспровергатели, должны следовать за ними. Меня могут спросить прилежные, созерцательные, мирные люди, назначил бы я более высокое место любому общественному деятелю, чем Мильтону и Ньютону. Мой ответ — ясно и громко: Да. Но более высокое место должно быть на улицах, на площадях, в зданиях парламента: таковы их места; наши вестибюли и наши библиотеки лучше всего украшены поэтами, философами и филантропами. Существует чувство, которое гуляющие по улицам и посещающие публичные собрания люди неправильно называют лояльностью; чувство невоздержанное и нетерпимое, пахнущее обедом, вином и тостами, которое поднимает их желудки и их голоса при звуке определенных имен, отражаемых газетной прессой. Они так же мало знают о собственности этих имен, как уличные крикуны знают о кандидатах на выборах в округе, и они так же шумны и жестоки. Несколько дней назад я получил самое любезное приглашение быть названным в Комитете по возведению статуи Дженнеру. Для меня было невозможно отклонить его; и столь же невозможно было воздержаться от замечаний, которые я сейчас собираюсь изложить. Я рекомендовал, чтобы статуя была помещена перед публичной больницей, выражая свое чувство неуместности смешения столь великого благодетеля человечества, на любой улице, площади или авеню, с Расчленителем Америки и его никчемными сыновьями. И я бы не хотел видеть его среди изношенных паровых двигателей парламентских дебатов. Самые благородные парламентские деятели, которым нечего было распределять, не будучи министрами, остаются без статуй. Прославленный Берк, мудрейший, за исключением Бэкона, кто когда-либо заседал в Палате народа; Ромилли, самый искренний патриот; Хаскиссон, самый умный в коммерческих делах, не имеют ни одной. Пил стал популярен не благодаря своим несравненным заслугам, а благодаря своей безвременной смерти. Неужели мы никогда не увидим дня, когда Оливер и Уильям взойдут на скакунов Чарльза и Джорджа; и когда королевский мошенник будет заменен чистейшим и самым возвышенным из наших героев, Блейком?

Уолтер Сэвидж Лэндор.

[From the last Edinburgh Review.]

RESPONSIBILITY OF STATESMEN.

Крайне важно, чтобы все, кто призван или может быть призван к управлению делами свободного государства, были глубоко проникнуты государственными добродетелями скромности и осторожности и действовали под глубоким чувством своей личной ответственности. Это страшное дело — взять на себя управление великой страной; и никто не может быть достоин этого высокого призвания, кто не чувствует этого всей душой. Когда мы размышляем о страшных последствиях, как для жизней, материальных интересов, так и для морального благополучия тысяч, которые могут последовать от поспешного слова, ошибочного суждения, временной небрежности или упущения в усердии; когда мы помним, что каждое действие государственного деятеля чревато результатами, которые могут длиться поколениями после того, как он будет собран к своим отцам; что его решения могут, и, вероятно, должны, повлиять к добру или худу на судьбы будущих времен; что мир или война, преступление или добродетель, процветание или невзгоды, честь или бесчестие его страны, правильное или неправильное, мудрое или неразумное решение некоторых из величайших проблем в прогрессе человечества зависят от курса, который он может избрать в те критические моменты, которые для обычных людей случаются редко, но которые переполняют повседневную жизнь государственного деятеля; чудо в том, что находятся люди, достаточно смелые, чтобы решиться на такую задачу. Теперь, среди общественных деятелей в Англии это чувство ответственности в целом ощущается адекватно. Оно дает почетное (и в большинстве случаев, мы верим, истинное) объяснение того странного несоответствия между общественными деятелями, когда они находятся у власти и когда они вне ее, — той непоследовательности между обещанием и исполнением, — между тем, что лидер оппозиции призывает министра сделать, и тем, что тот же лидер, будучи сам министром, делает на самом деле, — что так часто приписывается менее респектабельным мотивам. Независимый член может спекулировать и критиковать в свое удовольствие; может видеть, как он думает, ясно, и с несомненным и властным убеждением, какой курс по тому или иному вопросу должен быть принят; может чувствовать себя настолько безгранично уверенным в здравости своих взглядов, что не может понять или простить неспособность министров видеть так, как видит он, и действовать так, как хотел бы он; но как только подавляющая ответственность должности становится его собственной, как только он не находит препятствий для осуществления своих планов, кроме тех, которые могут возникнуть из чувства, что он делает это с риском для благополучия своей страны и своей собственной репутации, — его охватывает странная робость, новорожденная скромность, недоверие к собственному суждению, которого он никогда не чувствовал прежде; он пересматривает, он колеблется, он медлит; он привносит в расследование весь новый свет, который открыло ему официальное знание; и находит, наконец, что он стесняется делать сам то, на чем не стеснялся настаивать прежде. Настолько глубоко укоренилось это чувство ответственности у наших соотечественников, что какие бы партии ни привел к власти кризис народных чувств, мы испытывали бы сравнительно мало страха перед безрассудным и никакого страха перед коррумпированным поведением с их стороны; мы едва ли знаем общественного деятеля, который, когда судьбы его страны были вверены его попечению, мог бы хоть на мгновение мечтать действовать иначе, чем с щепетильной честностью, и в меру своего величайшего усердия и самого осторожного суждения, — во всяком случае, пока тупость повседневного обычая не усыпила его самобдительность. Мы убеждены, что если бы лорд Стэнхоуп и мистер Дизраэли были вознесены к власти каким-то гротескным капризом судьбы, даже они стали бы трезвыми как по волшебству и удивили бы всех наблюдателей не своими причудами, а своей устойчивостью и рассудительностью. Теперь, этого здорового чувства ужасной ответственности мы не видим среди общественных деятелей во Франции. Дюмон говорит в своих «Воспоминаниях о Мирабо»: «Я иногда думал, что если бы вы остановили сто человек без разбора на улицах Парижа и Лондона и предложили каждому взять на себя управление, девяносто девять лондонцев отказались бы, а девяносто девять парижан согласились бы». Фактически, мы обнаруживаем, что только один или два из более опытных завсегдатаев должности во Франции когда-либо, кажется, чувствуют какое-либо колебание. Обычные депутаты, военные, журналисты, люди науки принимают с наивной и простой отвагой посты, для которых, кроме этой отваги, они не обладают ни одной квалификацией. Но это еще не самое худшее; они никогда не колеблются, с риском и ценой для своей страны, осуществлять свои собственные любимые схемы в эксперимент; фактически, они часто, кажется, ценят должность главным образом для этой цели и рассматривают свою страну главным образом как corpus vile, на котором должен быть проведен эксперимент. Чтобы освободить место для своих теорий, они безжалостно сметают из виду все прошлое и никогда не кажутся созерцающими ни возможность, ни отцеубийственную вину неудачи.

[From the New Monthly Magazine.]

THE COW TREE OF SOUTH AMERICA.

Мистер Хигсон встретил два вида коровьего дерева, которые, по его словам, в изобилии встречаются в глубоких и влажных лесах провинций Чоко и Попаян. В выдержке из своего дневника, датированной Исконде, 7 мая 1822 года, он дает отчет об экскурсии, которую он совершил примерно на двенадцать миль вверх по реке, в компании алькальда и двух других джентльменов, в поисках некоторых из этих молочных деревьев, один вид которых, известный жителям под названием Попа, дает во время подъема сока избыток питательного молочного сока, получаемого надрезами, сделанными в толстой коре, которая покрывает ствол, и которую он описывает как пепельного цвета снаружи, в то время как внутри она глинисто-красная. Инстинкт, или какая-то природная сила, близко подходящая к принципу рассуждения, научила ягуаров и других диких зверей леса ценности этого молока, которое они получают, разрывая кору когтями и ловя молоко, когда оно течет из надрезов. Подобный инстинкт преобладает среди свиней, которые одичали в лесах Ямайки, где растет вид Rhus, Rhus Metopium ботаников, кора которого при ранении дает смолистый сок, обладающий многими ценными лечебными свойствами, и среди них — свойством быстрого заживления ран. Как это ценное свойство было впервые обнаружено свиньями, или каким особым обменом идеями знание о нем было передано счастливым индивидуумом, который сделал его, своим товарищам-свиньям, — это проблема, которую, в отсутствие какого-либо свиного историографа, у нас мало надежды решить. Но как бы то ни было, факт достаточно известен на Ямайке, где дикие свиньи, будучи ранеными, ищут одно из этих деревьев, которые, от первых открывателей его целебных свойств, были названы «деревьями свиной камеди», и, сдирая кору зубами, трут раненую часть своих тел о нее, чтобы покрыть рану слоем камедистого, или, скорее, камедисто-смолистого флюида, который сочится из коры. Подобным образом, как сообщает нам мистер Хигсон, ягуары, обученные питательным свойствам питьевого сока Попа, прыгают на ствол и, разрывая кору когтями, жадно ловят жидкий нектар, когда он выходит из раны. По странной извращенности своей природы, человек, в гордости своего сердца и опьянении своего тщеславия, отвергает этот восхитительный напиток, который быстро откармливает всех, кто питается им, и довольствуется использованием его, когда он сгущен солнцем, в качестве птичьего клея для ловли попугаев; или превращая его в клей, который противостоит влажности, путем кипячения его с камедью мангового дерева (Sapium aucuparium?), приправленной древесной золой. Мистер Хигсон заявляет, что они поймали много молока, которое было консистенции сливок, мягкого и сладковатого вкуса и несколько ароматического аромата, и настолько белого, что оставляло довольно стойкое пятно, где бы оно ни падало; оно смешивалось со спиртом так же легко, как коровье молоко, и составляло, с добавлением воды, очень приятный и освежающий напиток, которого они выпили несколько тутумо полных. Они срубили дерево, одно из самых высоких в лесу, чтобы получить образцы, и нашли древесину белой, с мелким зерном и хорошо приспособленной для досок или дранки. Они опоздали примерно на месяц, чтобы получить цветы, которые, как говорили, были очень эффектными, но нашли обилие плодов, расположенных на коротких ножках в пазухах листьев; они были шероховатыми и размером с мускатный орех. Листья он описывает как имеющие очень короткие черешки, сердцевидные у основания, и кожистой консистенции, и покрытые большими полушаровидными железами.

Помимо Попа, он говорит о другом лактисцентном дереве, называемом Санде, молоко которого, хотя и более обильное, является более тонким, голубоватым, как обезжиренное молоко, и не таким вкусным.

Это, сгущенное на солнце, приобретает вид черной камеди и настолько высоко ценится за свои лечебные свойства, особенно как местное применение при воспалительных заболеваниях селезенки, плевры и печени, что оно стоит доллар за унцию в Валье-дель-Каука. Листья описываются как напоминающие листья Chrysophyllum cainito, или широколепесткового звездного яблока, исходящие из коротких черешков, десять или двенадцать дюймов длиной, продолговатые, яйцевидные, заостренные, с чередующимися венами и ржавые на нижней поверхности. Местоположение Санде он не указывает, но говорит, что третий вид молочного дерева, сок которого является питьевым, растет в тех же лесах, где он известен под названием Лирия. Это он считает идентичным с коровьим деревом Каракаса, о котором Гумбольдт дал столь графическое описание.

[From the Illustrated London News.]

SONG OF THE SEASONS.

BY CHARLES MACKAY.

I HEARD the language of the trees,

In the noons of the early summer;

As the leaves were moved like rippling seas

By the wind—a constant comer.

It came and it went at its wanton will;

And evermore loved to dally,

With branch and flower, from the cope of the hill

To the warm depths of the valley.

The sunlight glow'd; the waters flow'd;

The birds their music chanted,

And the words of the trees on my senses fell—

By a spirit of Beauty haunted:—

Said each to each, in mystic speech:—

"The skies our branches nourish;—

The world is good,—the world is fair,—

Let us enjoy and flourish!"

Again I heard the steadfast trees;

The wintry winds were blowing;

There seem'd a roar as of stormy seas,

And of ships to the depths down-going

And ever a moan through the woods were blown,

As the branches snapp'd asunder,

And the long boughs swung like the frantic arms

Of a crowd in affright and wonder.

Heavily rattled the driving hail!

And storm and flood combining,

Laid bare the roots of mighty oaks

Under the shingle twining.

Said tree to tree, "These tempests free

Our sap and strength shall nourish;

Though the world be hard, though the world be cold,

We can endure and flourish!"

[From Eliza Cook's Journal.]

THE WANE OF THE YEAR.

Но осень увядает, а вместе с ней блекнут золотистые оттенки, пылающие краски и теплые дуновения; ибо зима с ее леденящими объятиями и морозным дыханием подобно разрушителю спешит по полям, чтобы погрести их красоты под своим снегом, а своим студёным дыханием обесцветить и иссушить остатки цветущего года. Урожай собран, семена посеяны, луг вновь стал зеленым и бархатистым, как в весенние дни: сорняки и цветы отцвели и стоят, нагруженные чашечками, урнами и колокольчиками, каждый из которых содержит нерожденные зародыши красоты будущего лета и лишь ждет зимних ветров, чтобы рассеять их, и весеннего солнца, чтобы пасть на них там, где они упадут, прорасти почкой, листом и цветком и прошептать пролетающему ветру, что душа красоты не умирает. Именно теперь, когда меркнет солнечный свет и опадает листва, угрюмо поднимаются холодные ветры, и мрак уходящего года сгущается в лесах и полях. Мы слышим мерный стук цепа, смешивающийся с шумом на скотном дворе; нас посещают туманы, движущиеся мглы и проливные дожди, длящиеся по нескольку дней; на холме слышен рог охотника, а в горных уединениях — крик орла; среди скалистых расщелин прыгают олени, а водопад не умолкает, подобно грому; и хотя осень, созревшая плоды лета и собравшая в житницы желтый урожай полей, должна поспешить к залитым солнцем берегам и островам в сверкающих морях сказочных стран, она оставляет духи цветов кружить туда-сюда среди лишенных листвы беседок, чтобы в полуночных элегиях оплакивать потерю листьев, цветов и радостной поры песен. Именно об одном из них говорит поэт; ибо он, вознесенный божественным эфиром в области вечной красоты, видел, как редко видят смертные, тени сотворенных вещей и беседовал с ангельскими духами мира:

A spirit haunts the year's last hours,

Dwelling amid these yellowing bowers;

To himself he talks:

For at eventide, listening earnestly,

At his work you may hear him sob and sigh.

In the walks

Earthward he boweth the heavy stalks

Of the mouldering flowers,

Heavily hangs the broad sunflower

Over its grave i' the earth so chilly,

Heavily hangs the hollyhock,

Heavily hangs the tiger-lily.

The air is damp, and hush'd and close,

As a sick man's room when he taketh repose

An hour before death;

My very heart faints, and my whole soul grieves,

At the rich moist smell of the rotting leaves,

And the breath

Of the fading edges of box beneath,

And the year's last rose.

Heavily hangs the broad sunflower

Over its grave i' the earth so chilly,

Heavily hangs the hollyhock,

Heavily hangs the tiger-lily.—Tennyson.

Черные тучи уже собираются на краях небосвода, и благодатная пора плодоношения подходит к концу. Так совершается круговорот земных перемен, каждая из которых запечатлевает свой облик на челе человека и вписывает свои уроки в его душу; чтобы он, подобно зеленой земле под своими ногами, сквозь холод и зной, сквозь бурю и солнце, всегда цвел благоуханными цветами и приносил освежающие плоды из неисчерпаемой почвы возрожденного сердца.

[From Slack's Ministry of the Beautiful, just published by A. Hart, Philadelphia.]

THE FOUNTAIN IN THE WOOD.

Неподалеку от большого города в лесу был родник. Вода била из скалы и бежала маленьким хрустальным ручьем в поросший мхом бассейн внизу; полевые цветы кивали головками, ловя его мелкие брызги; высокие деревья осеняли его, и сквозь просветы между их колышущимися листьями проникал солнечный свет и танцевал радужными ногами на его сверкающей поверхности.

Жила-была девушка, которой удавалось каждый день ненадолго ускользнуть от городской суеты, и она приходила, словно паломница, к лесному роднику. Вода искрилась, мох и папоротник казались очень милыми в нежной влаге, которую родник дарил им, а деревья качали ветвями и шелестели зелеными листьями в счастливом согласии с летним ветерком. Девушка полюбила красоту этого места, и она все больше пленяла ее. Каждый день у родника была новая история, и шепот листьев был всегда нов. Постепенно она начала понимать язык, на котором беседовали родник, папоротники, мхи и деревья. Она слушала очень терпеливо, полная изумления и любви. Она часто слышала, как они сожалеют, что человек не хочет учить их язык, чтобы они могли поведать ему прекрасные вещи, которые им есть что сказать. Наконец девушка решилась признаться им, что знает их наречие, и с каким изысканным наслаждением она слушает их беседы. Родник потек быстрее, больше солнечных лучей заплясало на его водах, листья запели новую песню, а папоротники и мхи на глазах стали зеленее. Все они рассказали ей, какая радость охватила их от ее слов. Люди, говорили они, проходили мимо них в изобилии, и, поскольку среди цветов существовало предание, что люди когда-то говорили, они надеялись однажды услышать, как они сделают это снова. Девушка сказала им, что все люди говорят, чему они удивились, но заметили, что издавать членораздельные звуки — это не значит говорить; они слышали много таких звуков, но никогда до сих пор — настоящей человеческой речи; ибо, говорили они, она может исходить только от ума и сердца. Обычно люди говорили голосом тела, а его они не понимали, но лишь голос души, который редко можно было услышать. Тогда во всем лесу воцарилась великая радость, и разнеслась весть, что наконец найдена девушка, чья душа умеет говорить и которая знает язык цветов и родника. И деревья, и ручей говорили друг другу: «Так учили наши древние пророки, и теперь это исполнилось». Затем девушка попыталась рассказать своим друзьям в городе о том, что она слышала у родника, но могла объяснить очень мало, ибо, хотя они понимали ее слова, они не чувствовали ее смысла. И некоторые молодые люди пришли и умоляли ее отвести их в лес, чтобы они могли услышать эти голоса. Она водила их одного за другим, но ничего из этого не вышло, ибо для них родник и деревья были немы. Многие считали девушку сумасшедшей и смеялись над ее верой, но они не могли отнять у нее эти сладкие голоса. Теперь девушки захотели, чтобы она взяла и их, и она сделала это, но с не большим успехом. Немногие думали, что слышат что-то, но не знали что, а по возвращении в город суета стирала то малое воспоминание, которое они унесли с собой. Наконец один молодой человек попросил девушку дать ему попробовать, и она согласилась. Они пошли рука об руку к роднику, и он услышал этот язык, хотя и не так хорошо, как девушка; но она помогла ему и обнаружила, что, когда оба слышали слова вместе, они были прекраснее, чем когда-либо. Она отпустила его руку, и большая часть красоты исчезла; родник велел им соединить руки, а также губы, и они сделали это. Тогда раздались звуки сладостнее тех, что они когда-либо слышали, и мягкие голоса окружили их, говоря: «Отныне будьте едины; ибо дух истины и красоты сделал вас одним».

[From Dr. Marcy's Homeopathic Theory and Practice of Medicine.]

WEARING THE BEARD.

Одной из главных причин частого возникновения хронического бронхита можно считать предосудительную моду брить бороду. В том, что это украшение было даровано Творцом с какой-то полезной целью, нет никаких сомнений, ибо, создавая человеческое тело, Он не дал ничего, что не подобало бы совершенному человеку, ничего бесполезного, ничего лишнего. Волосы, будучи несовершенным проводником тепла, превосходно приспособлены для сохранения животного тепла той части тела, которая так постоянно и неизбежно подвергается воздействию погоды, и тем самым защищают эту важную часть дыхательных путей от вредного воздействия внезапных переохлаждений.

Когда человек часами упражняет свои голосовые органы с непрерывной активностью публичного оратора, поры кожи в области горла и груди расслабляются, так что, когда он выходит на открытый воздух, вся сила атмосферы воздействует на эти части, и рано или поздно он заболевает бронхитом; тогда как, если бы у него была густая борода, которой наделил его Создатель, не подстриженная, чтобы защищать эти важные части, он избежал бы любого вреда от воздействия внешней среды.

Тот факт, что евреи и другие люди, которые носят длинную бороду, лишь изредка страдают бронхитом и аналогичными заболеваниями, служит веским аргументом в поддержку этих взглядов.

[From "Ada Greville," by Peter Leicester.]

A VIEW OF BOMBAY.

Вскоре они достигли Аполло-Бандер, где должны были высадиться и где внимание Ады было немедленно поглощено суетой, ожидавшей ее там; и где из множества ожидающих экипажей, паланкинов и повозок — многие из них столь необычных форм — одни влекомые лошадьми, другие волами, а третьи людьми, и все выглядящие странно; из их причудливой смеси фаэтон мистера Макгрегора быстро подъехал, и он усадил дам в него, сам управляя, а две горничные последовали в паланкине. Последнее чрезвычайно позабавило Аду; визави, по сути, очень длинный и очень низкий, запряженный волами, чьи неуклюжие и неровные шаги были совсем не похожи на любое другое движение, которому до сих пор подвергался ее опыт; но они ехали достаточно хорошо, и быстро тоже, и Ада вскоре забыла об их эксцентричности в своем удивлении перед множеством странных вещей, которые она видела по пути. Воздушный вид домов, полных окон и дверей, и все окруженные верандами; туземные глиняные базары, такие грубые и неотесанные по своей форме, и вымазанные всеми видами ярких красок; с женщинами, сидящими на открытых верандах, их широкие метлы в руках, смахивающие с их съестных припасов мух, мириады которых, казалось, соперничали с ними за право собственности; туземные женщины на улицах, несущие воду, в своих изящных нарядах, их скудные маленькие жакеты и короткие одежды, выгодно демонстрирующие их красивые конечности и элегантные движения, самые бедные из них покрыты драгоценностями — обычный способ, действительно, которым они хранят то немногое имущество, что у них есть — женщины, также работающие с мужчинами и берущиеся за все виды труда; черные, голые кули, бегающие туда-сюда, чтобы ухватиться за любую мелкую работу, которая принесла бы им хоть анну. Контрастируя с ними, и смешанные с ними вперемешку, щеголеватые молодые офицеры, скачущие вокруг, экипажи всех форм и классов, от помпезного хакери с его ярким, похожим на зонтик верхом, и не менее помпезным седоком в его тюрбане и драгоценностях, его волы, покрытые колокольчиками, производящие больше шума, чем само громыхающее транспортное средство, до скудной воловьей повозки, напрокат, за сущий пустяк. Кое-где, тоже, какой-нибудь другой важный туземец на своей роскошно убранной лошади, с выгнутой шеей и длинным развевающимся хвостом, подметающим землю, и чувствующий себя таким же важным, как его всадник; и папистские священники в своих длинных черных рясах и длинных бородах; и гражданские лица, почти всех рангов, в своих легких белых жакетах; и зонтики; и повсеместные тамтамы, непрерывно звучащие; и, прежде всего, множество паланкинов, каждый с восемью носильщиками, бегущими сюда, туда и везде; все, действительно, так непохоже на дорогую старую Англию; все, даже если бы палящее солнце само по себе не говорило об этом факте, слишком ощутимо, чтобы ошибиться, напоминая незнакомке, что она находится на индийской земле.

From "The Memorial:"

[The most brilliant and altogether attractive gift-book of the season,
edited by Mrs. Hewitt, and published by Putnam.]

FRANCES SARGENT OSGOOD.

BY RUFUS WILMOT GRISWOLD.

С самого начала нашей интеллектуальной истории женщины сделали гораздо больше своей доли как в творчестве, так и в созидании. Почтенная миссис Брэдстрит, которая двести лет назад держала свой двор остроумия среди классических рощ Гарварда, была в свое время — время, когда пели Спенсер, Шекспир и Милтон — лучшей поэтессой своего пола, чьи стихи были на английском языке; и было мало преувеличения в титуле, присвоенном ей лондонскими поклонниками, когда они напечатали ее произведения как работы «Десятой музы, недавно появившейся в Америке». В начале нынешнего столетия у нас не было барда, чтобы оспаривать корону у Элизабет Таунсенд, чья «Ода свободе» заслужила аплодисменты Саути и Вордсворта в их лучшие дни; чья «Вездесущность Божества», как заявляет доктор Чивер, достойна этих великих поэтов или Кольриджа; и которая до сих пор живет, любимая и почитаемая, в почтенных годах, последняя из одной из самых выдающихся семей Новой Англии.

Совсем недавно Мария Брукс, названная в «Докторе» Марией дель Оксиденте, ворвалась в мир с «Зофиэль», этим великолепным произведением воображения и страсти, которое стоит как оправдание тонкости, силы и широты гения женщины, оправдывая сравнением скептицизм Лэма, когда он предложил автору «Прогулки» вопрос, производил ли когда-либо этот пол «что-либо столь великое». Из наших живущих и более строго современных поэтесс мы с нескрываемой гордостью упоминаем миссис Сигурни, миссис Оукс Смит, миссис Хьюитт, миссис Уитмен, миссис Уэлби, Элис Кэри, «Эдит Мэй», мисс Линч и мисс Кларк как поэтесс истинного вдохновения, демонстрирующих природные силы и способности в искусстве, такие, которые во все времена считались достаточными, чтобы обеспечить их обладательницам непреходящую славу, а нациям, которые они украшали, — самую желанную известность.

Это Лонгфелло говорит,

——"What we admire in a woman,

Is her affection, not her intellect."

Это чувство недостойно поэта, разум, как и сердце, требует сочувствия, а сочувствия нет без равенства; нам нужно в женщине дополнение нашей собственной природы; чтобы ее более тонкое, ясное и чистое видение пронзало для нас тайны, скрытые от наших собственных чувств, укрепленных, но притупленных в грубых потрясениях внешнего мира, от которых она ограждена своими занятиями, чтобы быть служителем Бога для нас: привлекать нас красотой ко всему, что в нынешней жизни или в бессмертии заслуживает великого честолюбия. Нас мало заботят математики, метафизики или политики, которые, столь же бесстыдно, как Елена, покидают свою сферу. Интеллект в женщине, направленный таким образом, мы не восхищаем, и к привязанности такие женщины неспособны. В женщине есть нечто божественное, и та, чье истинное призвание — писать, обладает своего рода вдохновением, которое освобождает ее от процессов и случайностей знания, чтобы проявлять только мудрость во всем диапазоне нежности и во всех формах изящества. Равенство полов — один из абсурдных вопросов, возникших из отрицания различий их способностей и обязанностей — мужской энергии от женской утонченности. Более грубый сорт женщин не может понять, что существует различие не в достоинстве, а в роде; и поэтому, отбрасывая свое собственное превосходство, для которого они слишком низки, и стремясь к нашему, для которого они слишком слабы, они являются гермафродитными нарушителями спокойствия обоих. В основном наши американские женщины свободны от этого упрека; они знали свою миссию и пронесли нити цивилизации сквозь годы, столь напряженные, что они были мелодично вокальны с каждым дыханием страсти от общего сердца. Мы отворачиваемся от шума сенатов, от политики, теологий, философий и всех форм интеллектуального испытания и конфликта к той части нашей литературы, которую они дали нам, приходящую как роса и цветы после ледников и скал, тишина музыки после трагедии, тишина и покой после суматохи действия. Дом, где любовь облагорожена и возвышена интеллектом, а женщина, своей отдельной и никогда не излишней или конфликтующей умственной деятельностью, поддерживает свою часть в жизненной гармонии, является для нас преддверием небес; и там мы слышим, как поэтессы повторяют песни, которые они слушали, блуждая ближе, чем мы можем пойти, к миру, в котором человечество снова станет совершенным, благодаря союзу во всем всей силы, доброты и красоты.

Величайший интеллект, который женщина в наше время принесла на служение прекрасному, больше не с нами. Фрэнсис Сарджент Осгуд скончалась в Нью-Йорке без пятнадцати три пополудни в воскресенье, двенадцатого мая 1850 года. Эти слова пронеслись подобно волне печали везде, где были изящество, нежность и сладкие привязанности. Все, что было в ее жизни, было женственным, «чисто женственным», и таково все в бессмертных словах, которые она оставила нам. В этом ее отличие.

Миссис Осгуд была из семьи поэтов. Миссис Анна Мария Уэллс, чьи способности проиллюстрированы в томе «Стихов и юношеских очерков», опубликованном в 1830 году, — дочь ее матери; миссис Э. Д. Харрингтон, автор различных изящных сочинений в стихах и прозе, — ее младшая сестра; а мистер А. А. Локк, блестящий и элегантный писатель, много лет связанный с публичными журналами, был ее братом. Она была уроженкой Бостона, где ее отец, мистер Джозеф Локк, был весьма состоявшимся купцом. Ее ранняя жизнь, однако, прошла главным образом в Хингеме, деревне особой красоты, хорошо приспособленной для пробуждения дремлющей поэзии души; и здесь, даже в детстве, она стала известна своими поэтическими способностями. В их осуществлении ей скорее помогали, чем препятствовали родители, которые гордились ее гением и сочувствовали всем ее стремлениям. Необычайное достоинство некоторых ее первых произведений привлекло внимание миссис Чайлд, которая тогда редактировала «Юношескую мисцелланию» и которая предвидела репутацию, которую ее юная сотрудница впоследствии приобрела. Используя псевдоним «Флоренс», она сделала его широко известным благодаря своим многочисленным вкладам в «Мисцелланию», а также, впоследствии, для других периодических изданий.

В 1834 году она познакомилась с мистером С. С. Осгудом, художником — человеком гениальным в своей профессии, — чья жизнь, полная различных приключений, полна романтического интереса; и когда вскоре после этого она позировала для портрета, художник рассказал ей о своих странных превратностях на море и на суше; как мальчиком-матросом он взбирался на головокружительный марс в шторм; как в Европе он следовал со своей палитрой по следам играющего на флейте Голдсмита: и среди

Antres vast and deserts idle,

Rough quarries, rocks, and hills whose heads touch heaven,

Южной Америки нашел в картинах распятия и Освободителя Боливара — грубых произведениях его неученого карандаша — паспорта к сердцам крестьянина, партизана и разбойника. Она слушала, как прекрасная венецианка; они поженились и вскоре после этого отправились в Лондон, где мистер Осгуд некоторое время до этого был учеником Королевской академии.

Во время этого пребывания в Великом Метрополисе, которое длилось четыре года, мистер Осгуд был успешен в своем искусстве — писал портреты лорда Линдхерста, Томаса Кэмпбелла, миссис Нортон и многих других выдающихся личностей, что обеспечило ему завидную репутацию, — а миссис Осгуд стала известна своими вкладами в журналы, миниатюрным томом под названием «Шкатулка судьбы» и сборником своих стихов, опубликованным Эдвардом Чертоном в 1839 году под названием «Венок полевых цветов из Новой Англии». Ей было тогда около двадцати семи лет, и этот том содержал все ее ранние сочинения, которые тогда встретили одобрение ее суждения. Среди них много пьес изящества и красоты, таких, какие принадлежат радостной и полной надежд девичьей поре, и одна, более амбициозного характера, под названием «Эльфрида» — драматическая поэма, основанная на инцидентах ранней английской истории, — в которой есть признаки большей силы и нежности, и обещание больших достижений, хотя она лишена единства и пропорции, необходимых для выдающегося успеха в этом роде письма.

Среди ее привязанных друзей здесь — круг, который включал достопочтенную миссис Нортон, миссис Хофланд, преподобного Хобарта Каунтера, архидиакона Рэнгема, покойного У. Кука Тейлора, доктора права, и многих других, известных в различных отделах литературы, — был самый успешный драматург века, Джеймс Шеридан Ноулз, который был так доволен «Эльфридой» и так уверен, что ее способности в этом направлении, если их должным образом культивировать, позволят ей завоевать отличие, что он настаивал на сочинении ею комедии, обещая сам курировать ее постановку на сцене. Она, соответственно, написала «Счастливое освобождение, или Триумфы любви», пьесу в трех актах, которая была принята и должна была быть выпущена, как только она сможет немного изменить одну из сцен, чтобы удовлетворить взгляды менеджера относительно эффекта, когда известие о смерти ее отца внезапно отозвало ее в Соединенные Штаты, и мысли о писательстве для сцены были оставлены ради новых интересов и новых занятий.

Мистер и миссис Осгуд прибыли в Бостон в начале 1840 года, и вскоре после этого они приехали в Нью-Йорк, где впоследствии проживали; хотя иногда отсутствовали, когда занятие его профессией или плохое здоровье вызывали мистера Осгуда в другие части страны. Миссис Осгуд была занята различными литературными занятиями. Она редактировала, среди прочих книг, «Поэзию цветов и цветы поэзии» (Нью-Йорк, 1841) и «Цветочное подношение» (Филадельфия, 1847), два богато украшенных сувенира; и она была прилежным и очень популярным писателем для литературных журналов и других мисцелланий.

Она всегда была хрупкого телосложения, легко подверженная всему, что влияет на здоровье, и в последние годы, за исключением более мягких сезонов весны и осени, часто была нездорова. Зимой 1847-8 годов она страдала больше, чем когда-либо прежде, но следующей зимой ей стало лучше, и ее муж, которому врачи посоветовали на время прекратить практику своей профессии, воспользовался возможностью отправиться в погоню за здоровьем и богатством на рудники Тихого океана. Он покинул Нью-Йорк пятого февраля 1849 года и отсутствовал один год. Здоровье миссис Осгуд было переменчивым в течение лета, которое она провела главным образом в Саратога-Спрингс в компании семьи близких друзей; и когда наступили более холодные месяцы, ее силы угасли, так что до конца ноября она была прикована к своим апартаментам. Она переносила свои страдания со смирением, и ее естественная надежда подбадривала ее все это время воспоминаниями о том, что она раньше выходила с цветами и обнимающими ветрами, и мечтами о том, что она снова будет в мире с природой. За две или три недели до ее смерти муж носил ее на руках, как ребенка, в новый дом, и она была счастливее, чем была месяцами, в волнении от выбора его мебели, приносили образцы или узоры к ее постели. «Мы будем так счастливы!» — было ее приветствие немногим друзьям, которым было позволено видеть ее; но они видели, и ее врачи видели, что ее жизнь быстро угасает и что она никогда, никогда больше не увидит ручьи и зеленые поля, по которым тосковала, ни даже ни одной из комнат, кроме той, которую она занимала в своем собственном доме. Я написал ужасную правду ей, старательно нежными словами, напоминая ей, что на небесах есть более богатая и восхитительная красота, что там нет раздора в сладких звуках, нет яда в аромате цветов там, и что они не знают никакой печали, кто с Нашим Отцом. Она прочитала короткую записку почти до конца молча, а затем повернулась на подушке, как ребенок, и пролила последние слезы, которые были в источнике, который лился по каждому горю, кроме ее собственного, которое она когда-либо знала. «Я не могу оставить свой прекрасный дом», — сказала она, оглядываясь на сувениры многих нежных воспоминаний; «и моего благородного мужа, и Лили и Мэй!» Последние — ее дети. Но приговор был подтвержден другими друзьями, и она покорилась воле Божьей. На следующий вечер, через один, молодая девушка пришла развлечь ее, делая для нее бумажные цветы и обучая ее делать их: и она написала ей эти стихи — свою лебединую песню:

You've woven roses round my way,

And gladdened all my being;

How much I thank you none can say

Save only the All-seeing....

I'm going through the Eternal gates

Ere June's sweet roses blow;

Death's lovely angel leads me there—

And it is sweet to go.

7 мая 1850 г.

Через пять дней, в воскресенье, двенадцатого мая, так же нежно, как человек отходит ко сну, она отошла в лучший мир.

Во вторник ее останки были перевезены в Бостон, чтобы быть погребенными на кладбище Маунт-Оберн. Это был прекрасный день, в разгар весны, мягкий и спокойный, и облачный до торжественной тени. Утром, когда компания мертвых и живых отправилась в путь, птицы пели то, что казалось ее друзьям более печальной песней, чем они привыкли петь; и, когда вагоны быстро летели по долгому пути, деревья склоняли свою пышную листву, и цветы на зеленых полях медленно раскачивались на своих стеблях, наполняя воздух нежнейшим ароматом; и ручьи, как представлялось, сдерживали свою бурную скорость, чтобы двигаться в сочувствии, как будто из сердца Природы могли течь слезы по умершей поклоннице. Бога благодарили за то, что все элементы были устроены так, чтобы сладчайший фимиам, и такая естественная музыка, и благоговейный вид безмолвного мира сопровождали ее, как и многие сердца, в этом последнем путешествии. Она спала все это время, не проснувшись, когда вечером в ее родном городе несколько знакомых лиц склонились над ней с трудными взглядами сквозь слезы и едва слышными словами, чтобы попрощаться с ней. В среду она была похоронена вместе с некоторыми дорогими людьми, которые ушли раньше нее — рядом с матерью и дочерью — в этом Городе Покоя, более священном теперь, чем все, что было до этого, для тех, чьи души настроены на Красоту или Печаль — этих сестер-близнецов, так редко разлучаемых, пока последняя не привела первую на Небеса.

Характер миссис Осгуд, для тех, кто был допущен к его более детальному наблюдению, иллюстрировал самые тонкие и высокие качества интеллекта и добродетели. В ее манерах была почти детская веселость и живость, с предельной простотой и нежностью, и неизменное и безупречное изящество, которое казалось особым даром природы, недостижимым и присущим только ей и созданиям нашего воображения, которых мы называем ангелами. Деликатность ее организации была такова, что она всегда обладала быстрой чувствительностью детства. Магнетизм жизни был вокруг нее, и ее удивительно впечатлительные способности были жизненно важны в каждой части, с полярностью к красоте, все различные и меняющиеся лучи которой входили в ее сознание и преломлялись в ее разговоре и действии. Хотя, благодаря щедрости ее натуры, она была исключительно чувствительна к аплодисментам, у нее не было тех безнравственностей интеллекта, которые ослабляют благородство импульса — никакой недостойной гордости, или тщеславия, или эгоизма — и ее воля никогда не отклонялась от линии истины, за исключением того, что действие суждения могло иногда быть нерегулярным из-за лихорадочной игры чувств. Ее дружба формировалась быстро, но ограничивалась числом сердец, приведенных в сферу ее знания и сочувствия. Вероятно, никогда не было женщины, о которой можно было бы сказать более правдиво, что для ее собственного пола она была объектом почти поклонения. На нее смотрели из-за ее простоты, чистоты и детского отсутствия мирского такта или чувства с невольной привязанностью; слушали, из-за ее свежести, изящества и блеска, с восхищением; и помнили, из-за ее бескорыстия, быстрого сочувствия, преданности, способности страдать и высоких стремлений, с чувством, приближающимся к благоговению. Это уважение, которое она внушала женщинам, проявлялось не только самыми постоянными и деликатными знаками внимания в обществе, где она всегда была самой любимой и почитаемой гостьей, но оно записано в письмах и других сочинениях многих ее самых выдающихся современниц, которые видели в ней ангела, возможно, в изгнании, сладость и естественная мудрость жизни которой возвышали ее далеко над всеми ревностями и делали ее гордостью, хвастовством и славой женственности. Многие страницы могли бы быть заполнены их данями, которые кажутся, безусловно, самыми сердечными, которые смертный когда-либо давал смертному, но пределы этого очерка о ней позволят лишь несколько и очень кратких цитат из ее переписки. Бесспорно, одной из самых блестящих литературных женщин нашего времени является мисс Кларк, столь известная как «Грейс Гринвуд». Она писала о миссис Осгуд не с большей искренностью, чем другие писали о ней, однако в письме к «Хоум Джорнал» в 1846 году она говорит:

«И как критические Цезари, один за другим, «сдаются» грациям, и очарованиям, и мягким чарам этой Клеопатры песни. Она очаровывает львов до сна своей серебряной лютней, а затем набрасывает на них тонкую сеть своей изысканной фантазии, и вот! когда они просыпаются, они вполне довольны в своей шелковой тюрьме.

«С кончика ее пера льется мелодия, Сладкая, как соловей поет розе».

«С ее прекрасной итальянской душой — с ее импульсом, и дикой энергией, и буйной фантазией, и пылкой страстностью — и с удивительной легкостью, с которой, подобно миндальному дереву, сбрасывающему свои цветы, она разбрасывает свои окрашенные сердцем и пропитанные любовью песни, она, я должна верить, имеет больше от импровизатора, чем было до сих пор раскрыто кем-либо из наших одаренных соотечественниц, находящихся сейчас перед публикой. Благослови ее Небо и даруй ей всегда, как сейчас, иметь лавры на челе и питаться своими лаврами! Если бы я была президентом этих Соединенных Штатов, я бы увековечила свой короткий срок пребывания в должности коронованием нашей Коринны в Капитолии».

И примерно в тот же период, будучи представленной ей, она сослалась на это событие:

«Кажется, как «приятное видение ночи», что я действительно видела «идола моих ранних мечтаний», что я была внутри очарованного круга ее реального присутствия, сидела прямо рядом с ней и с любовью наблюдала за тенью каждого чувства, которое двигало ее душой, промелькнувшей по этому сияющему лицу!»

И написав ей:

«Дорогая миссис Осгуд, позвольте мне снять этот сладкий груз с моего сердца — посмотрите мне в глаза — поверьте мне — долго, долго до того, как мы встретились, я любила вас, странной, почти страстной любовью. Вы были моим литературным идолом: я повторяла некоторые из ваших стихов так часто, что их эхо никогда не успевало умереть; ваши ранние, птичьи трели так гармонировали с радостными биениями моего сердца, что казалось, оно не могло биться без них; и когда вы поднимали «свой молниеносный взгляд к небесам» и пели свою самую высокую песню, жидкие ноты падали на мою душу, как крестильные воды. С «интенсивным и жгучим», почти неженственным честолюбием, я все же радовалась вашему успеху и гордилась вашей славой; и все потому, что Любовь положила свой укоряющий палец на губы Зависти. Я не могу сказать вам, насколько этот романтический интерес углубился,

Now I have looked upon thy face,

Have felt thy twining arms' embrace,

Thy very bosom's swell;—

One moment leaned this brow of mine

On song's sweet source, and love's pure shrine,

And music's 'magic cell!"

Другая ее подруга, мисс Хантер, чьи приятные вклады в нашу литературу хорошо известны, вероятно, из-за какого-то недопонимания, не навещала ее несколько месяцев, но, услышав о ее болезни, она написала:

«Узнав это случайно, я набралась смелости еще раз обратиться к вам — преодолев свой страх быть навязчивой и предлагая в качестве извинения простое утверждение, что это мое сердце побуждает меня. До сегодняшнего дня гордость сдерживала меня: но вы «очень больны», и я больше не могу сопротивляться импульсу. С заверением, что я больше никогда не побеспокою вас, что теперь я не прошу и не ожидаю ни малейшего ответа, позвольте мне таким образом прокрасться к вашему присутствию, посидеть рядом с вашей кроватью и в последний раз поговорить о любви, которая следовала за вами через месяцы разлуки, радуясь, когда вы радовались, и скорбя, когда вы скорбели. Вы знаете, как с детства я поклонялась вам, что с нашей первой встречи вы были моим идолом, воплощением моих мечтаний; и не думайте, что, поскольку мне не удалось внушить вам длительный интерес, я когда-либо буду чувствовать к вам менее глубокую или менее пылкую преданность. Вину или несчастье нашего отчуждения я всегда считала только своей. Я знаю, что казалась равнодушной, когда жаждала выражения. Вы думали, что я не сочувствую, когда каждый мой нерв трепетал от ваших слов. Я жила в сравнительном уединении; у меня непреодолимая сдержанность, вызванная таким опытом; и когда я была с вами, у моей души не было голоса.

«Было время, когда я не могла вынести мысли о том, что никогда не верну вашу дружбу в этом мире — когда я говорила: «Годы! о, годы этой земной жизни, которые должны пройти так медленно!» И когда я видела любое новое ваше стихотворение, я испытывала самые печальные эмоции — каждое слово, которое я читала, было так похоже на вас, казалось, будто вы прошли через комнату, говоря с другими рядом со мной любезно, но глядя на меня холодно или не видя меня. Но однажды я прочитала в книге мисс Бремер: «Это печальный опыт, кто может описать его горечь! когда мы видим друга, на которого мы рассчитывали вечно, охладевающим и становящимся потерянным для нас. Но не верь этому, ты любящая, скорбящая душа — не верь этому! продолжай быть собой, и момент придет, когда твой друг вернется к тебе. Да, там, где все иллюзии прекращаются, твой друг найдет тебя снова, в высшем свете — признает тебя и соединится с тобой навсегда». И я приняла это заверение в свое сердце... Мы можем встретиться на небесах, если не здесь. Я не пойду видеть вас, хотя мое сердце разрывается от этого известия о вашей болезни. Так что прощайте, дорогая! Пусть добрые ангелы, которые имеют силу благословить вас, задерживаются вокруг вашей подушки с такой же любовью, какую я буду чувствовать к вам вечно.

«6 марта 1850 г.»

Мне было позволено переписать это письмо, и среди бумаг миссис Осгуд, которые были доверены мне, очень много таких, свидетельствующих о преданности со стороны женщин, которая могла быть завоевана только самыми ангельскими качествами интеллекта и чувства.

В прошлом веке, когда среди авторов было больше esprit du corps, чем сейчас, было принято, чтобы поэты приветствовали появление друг друга в печати комплиментарными стихами, прославляющими качества, которыми искатель лавров был наиболее отличим. Так, в 1729 году мы находим Omnium Opera Джона, герцога Бекингема, предваренную «свидетельствами авторов относительно Его Светлости и его сочинений»; и имена Гарта, Роскоммона, Драйдена и Прайора среди его поручителей. Было несколько случаев такого рода в этой стране, из которых наиболее заметным является случай Коттона Мэзера, в чьей Magnalia есть любопытная демонстрация эрудиции и поэтической изобретательности в поздравительных одах. Литературные журналы последних нескольких лет предоставляют много таких даней миссис Осгуд, которые интересны ее друзьям для иллюстрации личного уважения, в котором ее держали. Я не могу цитировать их здесь; они одни заполнили бы том, как другие могли бы быть заполнены копиями стихов, частно адресованных ей, всю ее жизнь, с того периода, когда, подобно прекрасному видению, она впервые просияла в обществе, до того последнего сезона, в котором приветствия на собраниях, которые она посещала, сменялись самыми печальными расспросами об отсутствующей и умирающей поэтессе. Они лишь повторяют, с большей или меньшей удачливостью, изящную похвалу миссис Хьюитт в стихотворении о ее портрете:

She dwells amid the world's dark ways

Pure as in childhood's hours;

And all her thoughts are poetry,

And all her words are flowers.

Или того другого, адресованного ей:

Thou wouldst be loved? then let thy heart

From its present pathway part not!

Being everything, which now thou art,

Be nothing which thou art not.

So with the world thy gentle ways,

Thy grace, thy more than beauty,

Shall be an endless theme of praise,

And love—a simple duty.

Среди мужчин, в целом, такая нежность и сладость характера, соединенные с таким изяществом и остроумием, не могли не сделать ее одинаково любимой и обожаемой. Она была хранителем секретов, советником в трудностях, вечно мудрым миссионером и прилежным тружеником для всех своих друзей. Она отважилась бы на любую лишенность, чтобы облегчить страдания другого; она никогда не говорила плохо ни о ком; и когда другие нападали, она была самой быстрой из всех в щедром споре. Выдающийся государственный деятель, случайно встретивший ее в Филадельфии, впоследствии описал ее племяннице, которая посещала этот город:

«Если у вас будет возможность, не упустите шанс познакомиться с миссис Осгуд. Я никогда не знал такой женщины. Она постоянно удивляла меня силой и тонкостью своего понимания, в котором я искал только игривость и деликатность. Она полностью дитя природы, и миссис ——, которая представила меня ей и которая знает ее много лет, я полагаю, очень близко, заявляет, что она ангел. Уговорите ее приехать в Вашингтон и пообещайте ей все, что вы и все мы можем сделать для ее удовольствия здесь».

Из-за ее естественной веселости, отсутствия определенного мирского такта и других причин, решения, которые она иногда принимала, что она будет домохозяйкой, рассматривались как подходящие поводы для шуток, и среди писем, отправленных ей, когда она однажды решилась на амбициозную должность, есть одно от ее раннего и всегда преданного друга, губернатора ——, в котором мы видим проблески ее домашних качеств:

«Не часто я трачу хорошую бумагу на то, чтобы писать людям, которые не считают меня достойным ответа. Я обычно приберегаю свой «декоративный почерк» для тех, кто возвращает два письма на мое одно. Но вы — исключение из всех правил, — и когда я услышал, что вы собираетесь начать вести хозяйство, я не мог удержаться от того, чтобы не послать слово поздравления и ободрения. Я давно думал, что ваш в высшей степени практичный склад ума, моя дорогая подруга, найдет подходящее применение в управлении «заведением». Какой дом вы будете вести! ничего не будет не на своем месте, от чердака до погреба — обед всегда на столе в обычный час — все как по часам — и горе слуге, который попытается украсть что-нибудь из вашей кладовой! горе мяснику, который попытается навязать вам плохой кусок, или бакалейщику, который попытается обмануть вас в весе сахара! Такие вещи никогда не пройдут с вами! Когда я впервые услышал о вашем проекте, я подумал, что это должны быть Эллен или Мэй, собирающиеся играть в домохозяйство со своими детскими вещами, но через мгновение раздумий я убедился, что вы знаете больше об управлении семьей, чем любая из них — конечно, больше, чем Мэй, и я думаю, в целом, больше, чем даже Эллен! Пусть мистер Осгуд нарисует вас с пучком ключей на поясе, и пришлите мне дагерротип себя на следующий день после того, как вы будете установлены».

Она действительно не была приспособлена для таких забот или для какой-либо рутины, и плохое здоровье и желание свободы не давали ей снова предпринять такую попытку, пока она наконец не вошла в «свой собственный дом», чтобы умереть.

Существовала очень тесная связь между личными и литературными характеристиками миссис Осгуд. Она часто не получала справедливости от критиков, лишь поверхностно знакомых с ее работами, потому что они не могли понять, как ум, способный на сверкающие и изящные пустяки, иллюстрирующие неисчерпаемую фантазию и естественную мелодичность языка, которыми она забавляла общество в моменты полукапризной веселости или нежности, мог создать класс композиций, которые требуют воображения и страсти. При рассмотрении этого предмета не следует забывать, что эти атрибуты здесь должны рассматриваться как в их женском развитии.

Миссис Осгуд была, возможно, столь же заслуживающей, как любой, о ком мы читаем в литературной истории, титула импровизатора. Ее прекрасные песни, так верно отображающие самые тонкие светы и тени женского сердца и удивляющие своим единством, завершенностью и ритмическим совершенством, были написаны почти с беглостью разговора. Секрет этого был в удивительном сочувствии между ее эмоциями и способностями, обеими исключительной чувствительности и подверженными влиянию всего, что имеет силу над более тонкими и божественными качествами человеческой природы. Ее легкость в изобретении, в использовании поэтического языка и в придании формы каждой воздушной мечте или дыханию страсти была поразительна. Это наиболее верно для мужчин, что никто никогда не достигал высшего предела своих способностей в каком-либо искусстве — и меньше всего в поэзии — без труда — без применения «второй мысли», после того как безумие божественного вдохновения прошло — в придании блеска и стройного изящества. Воображение — слуга разума; творческие способности представляют свои триумфы конструктивным — и печать к достижимому ставится каждым в покое и медитации. Но это едва ли закон женского интеллекта, который, будучи действительно наделенным гением, склонен двигаться спонтанно и сразу, с его величайшим совершенством. Конечно, миссис Осгуд отрицала борьбу мысли с выражением. По большей части ее стихи стоили ей так же мало усилий или размышлений, как эпиграмма или трогательное чувство, которое вызывало смех или слезы у группы вокруг нее в гостиной.

Она была равнодушна к славе; она пела просто в соответствии с законом своего существования; и, возможно, это отсутствие интереса было причиной не только самых поразительных ошибок в ее композициях, но также и общего невежества об их разнообразии и степени. Привыкнув с детства к использованию пера — прибегая к нему через жизнь, постоянно подверженную возбуждениям веселости и перемен, или депрессиям скорби и заботы, она усеивала свой путь с расточительностью, почти не имеющей аналогов, самыми отборными цветами чувства: оставляла их необдуманными и невостребованными в хранилищах дружбы, или под причудливыми именами, которые она сама забыла, в газетах и журналах — в которых они были уверены быть узнанными кем-то, и так цель их создания была выполнена. Поэтому было очень трудно сделать какой-либо такой сборник ее работ, который справедливо отображал бы ее силы и их активность; и тем более, что те ее излияния, которые, вероятно, были наиболее характерными и редкого совершенства, были наименее подвержены воздействию в печатных формах, друзьями, широко разбросанными в Европе и Америке, для которых они были написаны. Но, несмотря на эти недостатки, работы миссис Осгуд, с которыми мы знакомы, более объемны, чем работы миссис Хеманс или миссис Нортон. [8] Помимо «Венка полевых цветов из Новой Англии», который появился во время ее пребывания в Лондоне, сборник ее стихов в одном томе был опубликован в Нью-Йорке в 1846 году; и в 1849 году мистер Харт из Филадельфии представил публике, в большом октаво, иллюстрированном нашими лучшими художниками и равняющемся или превосходящем по своему вкусному и дорогому стилю любую работу, ранее выпущенную из печати этой страны, самый полный и разумно отредактированный сборник их, который появился. Это издание, однако, содержит менее половины ее печатных пьес, которые она признала; и среди тех, которые опущены, есть трагедия, комедия, большое количество пикантных и изобретательных vers de societe и несколько священных пьес, которые поражают нас как одни из лучших сочинений своего рода в нашей литературе, которая в этом отделе, мы можем признать, более различима по изобилию, чем по качеству своих плодов.

[8] Помимо книг ее, которые были упомянуты, она опубликовала «Язык драгоценных камней» (Лондон); «Подснежник» (Провиденс); «Кот в сапогах» (Нью-Йорк); «Крики Нью-Йорка» (Нью-Йорк); «Цветочный алфавит» (Бостон); «Роза: Очерки в стихах» (Провиденс); «Письмо о львах, адресованное Мейбл в деревне» (Нью-Йорк). Следующий список ее прозаических сказок, очерков и эссе, вероятно, очень неполный: «День в Новой Англии»; «Смятый лепесток розы»; «Флоренс Говард»; «Ида Грей»; «Флоренс Эррингтон»; «Пара для свахи»; «Мэри Эвелин»; «Еще раз»; «Атенаис»; «Жена»; «Маленький потерянный башмачок»; «Волшебная лютня»; «Чувство против красоты»; «Судьба»; «Цветок и драгоценный камень»; «Кокетка»; «Пробужденная душа»; «Проблески души» (в трех частях); «Лиззи Линкольн»; «Награда Доры»; «Макулатура»; «Ньюпортские картины»; «Дагерротипные снимки»; «Кэрри Карлайл»; «День Святого Валентина»; «Тень леди»; «Истина»; «Вирджиния»; «Вальс и пари»; «Метаморфоза поэта»; «Гордость и раскаяние»; «Мейбл»; «Картины из жизни художника»; «Джорджиана Хэзлтон»; «Очерк»; «Кейт Мельбурн»; «Жизнь в Нью-Йорке»; «Леонора Л'Эстранж»; «Волшебное зеркало»; «Синий колокольчик»; и «Письма Кейт Кэрол» (серия очерков о мужчинах, женщинах и книгах), внесенные по большей части в «Иллюстрированный журнал» мистера Лабри.

Определение поэзии, данное миссис Осгуд — как ритмического созидания красоты, — столь же старо, как и само определение Сидни; и хотя по некоторым причинам оно может быть оспорено, в целом оно, пожалуй, столь же справедливо, как и любое другое, предложенное нам критиками. Вдумчивое рассмотрение того, что она совершила, в свете этого принципа, как полагают, покажет, что она в целом принадлежала к первому ряду поэтесс, в то время как в своей особой области — поэзии чувств — у нее почти не было соперников ни среди женщин, ни среди мужчин. Как сказал Пинкни,

Affections were as thoughts to her, the measure of her hours—

Her feelings had the fragrancy and freshness of young flowers.

О любви она пела с нежностью и деликатностью, удивительным богатством фантазии и ритмами, вторящими всем каденциям чувства. От лукавой насмешки торжествующего и беспечного завоевателя до самой страстной мольбы отчаявшегося — каждое разнообразие, каждая высота и глубина надежды, страха, блаженства и боли звучат в словах, которые трогают нас, словно одинокая лютня или целый оркестр из тысячи голосов; и с той самозабвенностью, которая столь же убедительно свидетельствует о подлинности, как та, что порой заставляла старшего Кина казаться «королем до мозга костей». Не следует полагать, что все эти капризы являются иллюстрациями личного опыта художника — в случае с поэтом не более, чем в случае с актером: усилием воли они, пользуясь свободой гения, переносятся в избранные ими сферы, принимают их обличья и ведут на их языке. Если когда-либо существовали

—Depths of tenderness which showed when woke,

That woman there as well as angel spoke,

их не следует искать в печатных образцах женского гения. Миссис Осгуд обезопасила себя от подобной критики заявлением в предисловии о том, что многие из ее песен и других стихов были написаны для включения в прозаические очерки и рассказы и являлись выражением чувств, соответствующих персонажам и событиям, с которыми они были первоначально связаны.

В этом последнем издании, на которое мы будем ссылаться в данных параграфах, ее произведения распределены по разделам: «Разные стихотворения», включающие, наряду с теми, что не поддаются иной классификации, ее самые амбициозные и масштабные сочинения; «Духовные стихотворения», среди которых «Дочь Иродиады», самое длинное, примечательно мелодичностью версификации и отчетливостью живописания; «Сказки и баллады», отличающиеся счастливой игрой фантазии, а две или три из них — плодами творческой энергии, присущей первому разряду поэтических умов; «Цветочные фантазии», демонстрирующие веселость и грацию, изобретательность аллегории и изящную утонченность языка, которые иллюстрируют ее сказочную деликатность ума и чистоту чувств; и «Песни», о которых мы выскажем некоторые частные замечания в соответствующем порядке. По всей книге разбросано несколько стихотворений для детей, столь совершенных в своем роде, что приходится сожалеть, что она уделяла так мало внимания этому виду творчества, в котором немногие действительно преуспевают и в котором ей почти нет равных.

Том открывается кратким вступлением, за которым следует прекрасное и трогательное обращение к «Духу поэзии», демонстрирующее совершенство ее способностей и ее осознание того, что они были слишком заброшены, хотя и служили более всего остального ее счастью. Если она когда-либо и изливала из сердца страстную песнь, то это была именно она, и заключительные строки этого стихотворения приоткрывают нам самые сокровенные переживания ее жизни:

Leave me not yet! Leave me not cold and lonely,

Thou star of promise o'er my clouded path!

Leave not the life that borrows from thee only

All of delight and beauty that it hath!

Thou that, when others knew not how to love me,

Nor cared to fathom half my yearning soul,

Didst wreathe thy flowers of light around, above me,

To woo and win me from my grief's control:

By all my dreams, the passionate and holy,

When thou hast sung love's lullaby to me,

By all the childlike worship, fond and lowly,

Which I have lavish'd upon thine and thee:

By all the lays my simple lute was learning

To echo from thy voice, stay with me still!

Once flown—alas! for thee there's no returning!

The charm will die o'er valley, wood and hill.

Tell me not Time, whose wing my brow has shaded,

Has wither'd Spring's sweet bloom within my heart;

Ah, no! the rose of love is yet unfaded,

Though hope and joy, its sister flowers, depart.

Well do I know that I have wrong'd thine altar,

With the light offerings of an idler's mind,

And thus, with shame, my pleading prayer I falter,

Leave me not, spirit! deaf, and dumb, and blind!

Deaf to the mystic harmony of nature,

Blind to the beauty of her stars and flowers;

Leave me not, heavenly yet human teacher,

Lonely and lost in this cold world of ours;

Heaven knows I need thy music and thy beauty

Still to beguile me on my dreary way,

To lighten to my soul the cares of duty,

And bless with radiant dreams the darken'd day;

To charm my wild heart in the worldly revel,

Lest I, too, join the aimless, false and vain.

Let me not lower to the soulless level

Of those whom now I pity and disdain!

Leave me not yet!—Leave me not cold and pining,

Thou bird of Paradise, whose plumes of light,

Where'er they rested, left a glory shining—

Fly not to heaven, or let me share thy flight!

После этого следует одно из ее самых поэтичных сочинений, «Пробуждение Эрменгарды», в котором с еще большей, чем обычно, легкостью слога она наделила смертной страстью группу персонажей из Пантеона. Оно слишком длинно, чтобы приводить его здесь целиком, но в качестве примера ее манеры на схожую тему и в том же ритме мы приводим стихотворение «Эвридика»:

With heart that thrill'd to every earnest line,

I had been reading o'er that antique story,

Wherein the youth, half human, half divine,

Of all love-lore the Eidolon and glory,

Child of the Sun, with music's pleading spell,

In Pluto's palace swept, for love, his golden shell!

And in the wild, sweet legend, dimly traced,

My own heart's history unfolded seem'd;

Ah! lost one! by thy lover-minstrel graced

With homage pure as ever woman dreamed,

Too fondly worshipp'd, since such fate befell,

Was it not sweet to die—because beloved too well!

The scene is round me! Throned amid the gloom,

As a flower smiles on Etna's fatal breast,

Young Proserpine beside her lord doth bloom;

And near—of Orpheus' soul, oh, idol blest!—

While low for thee he tunes his lyre of light,

I see thy meek, fair form dawn through that lurid night!

I see the glorious boy—his dark locks wreathing

Wildly the wan and spiritual brow;

His sweet, curved lip the soul of music breathing;

His blue Greek eyes, that speak Love's loyal vow;

I see him bend on thee that eloquent glance,

The while those wondrous notes the realm of terror trance.

I see his face with more than mortal beauty

Kindling, as, armed with that sweet lyre alone,

Pledged to a holy and heroic duty,

He stands serene before the awful throne,

And looks on Hades' horrors with clear eye,

Since thou, his own adored Eurydice, art nigh.

Now soft and low a prelude sweet uprings,

As if a prison'd angel—pleading there

For life and love—were fetter'd 'neath the strings,

And poured his passionate soul upon the air!

Anon it clangs with wild, exulting swell,

Till the full pæan peals triumphantly through Hell.

And thou, thy pale hands meekly lock'd before thee,

Thy sad eyes drinking life from his dear gaze,

Thy lips apart, thy hair a halo o'er thee

Trailing around thy throat its golden maze;

Thus, with all words in passionate silence dying,

Within thy soul I hear Love's eager voice replying:

"Play on, mine Orpheus! Lo! while these are gazing,

Charm'd into statues by the god-taught strain,

I, I alone—to thy dear face upraising

My tearful glance—the life of life regain!

For every tone that steals into my heart

Doth to its worn weak pulse a mighty power impart.

"Play on, mine Orpheus! while thy music floats

Through the dread realm, divine with truth and grace,

See, dear one! how the chain of linked notes

Has fetter'd every spirit in its place!

Even Death, beside me, still and helpless lies,

And strives in vain to chill my frame with his cold eyes.

"Still, my own Orpheus, sweep the golden lyre!

Ah! dost thou mark how gentle Proserpine,

With clasped hands and eyes whose azure fire

Gleams thro' quick tears, thrilled by thy lay, doth lean

Her graceful head upon her stern lord's breast,

Like an o'erwearied child, whom music lulls to rest!

"Play, my proud minstrel! strike the chords again!

Lo, Victory crowns at last thy heavenly skill!

For Pluto turns relenting to the strain—

He waves his hand—he speaks his awful will!

My glorious Greek, lead on! but ah, still lend

Thy soul to thy sweet lyre, lest yet thou lose thy friend!

"Think not of me! Think rather of the time,

When, moved by thy resistless melody

To the strange magic of a song sublime,

Thy argo grandly glided to the sea;

And in the majesty Minerva gave,

The graceful galley swept, with joy, the sounding wave.

"Or see, in Fancy's dream, thy Thracian trees,

Their proud heads bent submissive to the sound,

Sway'd by a tuneful and enchanted breeze,

March to slow music o'er the astonished ground;

Grove after grove descending from the hills,

While round thee weave their dance, the glad harmonious rills.

"Think not of me! Ha! by thy mighty sire,

My lord, my king, recall the dread behest!

Turn not, ah! turn not back those eyes of fire!

Oh! lost, forever lost! undone! unblest!

I faint, I die!—the serpent's fang once more

Is here!—nay, grieve not thus! Life, but not Love, is o'er!"

Это благородное стихотворение, хотя в нем слишком много междометий и случайных излишеств в образности и эпитетах, выдающих привычную поспешность автора; но оно содержит несомненные признаки той подлинности, которая является лучшим достоинством литературы чувств. Самым длинным и масштабным сочинением миссис Осгуд является произведение под названием «Фрагменты неоконченной повести», в котором она проявила такое мастерство в белом стихе — часто считающемся самым легким, но на деле являющемся самым трудным из всех, — что вызывает сожаление, что она так редко к нему прибегала. Здесь мы видим мастерский контраст характеров в одинаково естественных выражениях чувств двумя главными героинями, обе из которых — женщины: гордой Идой и импульсивным дитя страсти Имоджен. Оно демонстрирует в высшей степени совершенства ту драматическую способность, которую Шеридан Ноулз и покойный Уильям Кук Тейлор признавали наиболее яркой чертой ее гения. Она долго обдумывала и в уме своем полностью выстроила более пространную поэму, чем та, что осталась нам, — о Музыке. Она должна была быть написана в этом размере, за исключением нескольких лирических интерлюдий, и она была настолько уверена в успехе, что считала все написанное ею до сих пор сравнительно малоценным. «Эти», — сказала она мне однажды, указывая на корректурные листы нового издания своих стихов, — «эти — мои “Разные стихотворения”: давайте уберем их с дороги и никогда больше о них не вспомним, как не вспомнит и публика, когда у нее будет моя поэма!» И ее друзья, слышавшие о грандиозном замысле ее воображения, не сомневались, что, когда он будет облечен в богатые ткани ее фантазии, он станет всем, о чем она мечтала, и оправдает все то, что они сами любили говорить о ее способностях. Это было в то время, когда ее жизнь угасала; и никто другой не сможет ухватить эти сияющие нити или сплести их в песнь, подобную той, что она слышала, как губы, коснувшиеся божественного огня, далеко в веках повторяли вместе с ее именем. Это не было тщеславием или низменной амбицией. Она задерживалась со смиренной и слезной радостью, когда все живое и настоящее, казалось, покидало ее, на страницах избранных гениев и была счастлива, когда думала, что какие-то ее слова могут поднять печальную душу из моря скорби.

Возможно, это был камертон той ненаписанной поэмы, который она задала в этих стихах на ее тему, сочиненных в то время, когда замысел более всего занимал ее внимание:

The Father spake! In grand reverberations

Through space roll'd on the mighty music-tide,

While to its low, majestic modulations,

The clouds of chaos slowly swept aside.

The Father spake: a dream that had been lying

Hush'd, from eternity, in silence there,

Heard the pure melody, and low replying,

Grew to that music in the wondering air—

Grew to that music—slowly, grandly waking—

Till, bathed in beauty, it became a world!

Led by his voice, its spheric pathway taking,

While glorious clouds their wings around it furl'd.

Nor yet has ceased that sound, his love revealing,

Though, in response, a universe moves by;

Throughout eternity its echo pealing,

World after world awakes in glad reply.

And wheresoever, in his grand creation,

Sweet music breathes—in wave, or bird, or soul—

'Tis but the faint and far reverberation

Of that great tune to which the planets roll.

Миссис Осгуд создавала произведения почти во всех формах поэтического творчества, но необходимые рамки этой статьи позволяют привести лишь немногие иллюстрации разнообразия или совершенства ее способностей. Приведенные здесь примеры, даже если они знакомы, теперь обретут новый интерес; и никто не прочтет их без чувства печали от того, что та, кто их написала, умерла так молодой, как раз когда самые прекрасные цветы ее гения начинали распускаться. Одно из самых изысканных произведений, написанных ею за последние несколько лет, называется «Клевета», и мы не знаем, к чему обратиться, чтобы найти что-то более деликатно прекрасное, чем манера, в которой эта тема раскрыта.

A whisper woke the air,

A soft, light tone, and low,

Yet barbed with shame and wo.

Ah! might it only perish there,

Nor farther go!

But no! a quick and eager ear

Caught up the little, meaning sound;

Another voice has breathed it clear;

And so it wandered round

From ear to lip, and lip to ear,

Until it reached a gentle heart

That throbbed from all the world apart,

And that—it broke!

It was the only heart it found,

The only heart 't was meant to find,

When first its accents woke.

It reached that gentle heart at last,

And that—it broke!

Low as it seemed to other ears,

It came a thunder-crash to hers—

That fragile girl, so fair and gay.

'Tis said a lovely humming bird,

That dreaming in a lily lay,

Was killed but by the gun's report

Some idle boy had fired in sport—

So exquisitely frail its frame,

The very sound a death-blow came—

And thus her heart, unused to shame,

Shrined in its lily too,

(For who the maid that knew,

But owned the delicate, flower-like grace

Of her young form and face!)—

Her light and happy heart, that beat

With love and hope so fast and sweet,

When first that cruel word it heard,

It fluttered like a frightened bird—

Then shut its wings and sighed,

And, with a silent shudder, died!

В некоторых странах это, возможно, было бы самым часто цитируемым из произведений автора; но здесь лаконичное и сильное произведение под названием «Laborare est Orare» будет включено во все сборники поэтических образцов; и оно заслуживает такой популярности благодаря сочетанию, столь же редкому, сколь и удачному, здравого смысла с формой и духом поэзии:

Pause not to dream of the future before us;

Pause not to weep the wild cares that come o'er us;

Hark, how Creation's deep musical chorus,

Unintermitting, goes up into heaven!

Never the ocean-wave falters in flowing;

Never the little seed stops in its growing;

More and more richly the rose-heart keeps glowing,

Till from its nourishing stem it is riven.

"Labor is worship!"—the robin is singing;

"Labor is worship!"—the wild bee is ringing;

Listen! that eloquent whisper upspringing

Speaks to thy soul from out nature's great heart.

From the dark cloud flows the life-giving shower;

From the rough sod blows the soft-breathing flower;

From the small insect, the rich coral bower;

Only man, in the plan, shrinks from his part.

Labor is life! 'Tis the still water faileth;

Idleness ever despaireth, bewaileth;

Keep the watch wound, for the dark rust assaileth;

Flowers droop and die in the stillness of noon.

Labor is glory!—the flying cloud lightens;

Only the waving wing changes and brightens;

Idle hearts only the dark future frightens;

Play the sweet keys, wouldst thou keep them in tune!

Labor is rest—from the sorrows that greet us;

Rest from all petty vexations that meet us,

Rest from sin-promptings that ever entreat us,

Rest from world-syrens that lure us to ill.

Work—and pure slumbers shall wait on thy pillow;

Work—thou shalt ride over Care's coming billow;

Lie not down wearied 'neath Woe's weeping willow;

Work with a stout heart and resolute will!

Labor is health! Lo! the husbandman reaping,

How through his veins goes the life current leaping!

How his strong arm, in its stalwart pride sweeping,

True as a sunbeam the swift sickle guides.

Labor is wealth—in the sea the pearl groweth;

Rich the queen's robe from the frail cocoon floweth;

From the fine acorn the strong forest bloweth;

Temple and statue the marble block hides.

Droop not, tho' shame, sin, and anguish are round thee!

Bravely fling off the cold chain that hath bound thee;

Look to yon pure heaven smiling beyond thee;

Rest not content in they darkness—a clod!

Work—for some good, be it ever so slowly;

Cherish some flower, be it ever so lowly;

Labor!—all labor is noble and holy;

Let thy great deeds be thy prayer to thy God.

В прекрасном контрасте с этим находится описание «Танцовщицы», написанное в более длинном стихотворении, адресованном ее сестре вскоре после ее прибытия в Лондон осенью 1834 года. Оно столь же грациозно, как и видение, которое оно так волшебно вызывает перед нами:

She comes—the spirit of the dance!

And but for those large, eloquent eyes,

Where passion speaks in every glance,

She'd seem a wanderer from the skies.

So light that, gazing breathless there,

Lest the celestial dream should go,

You'd think the music in the air

Waved the fair vision to and fro!

Or that the melody's sweet flow

Within the radiant creature play'd

And those soft wreathing arms of snow

And white sylph feet the music made.

Now gliding slow with dreamy grace,

Her eyes beneath their lashes lost;

Now motionless, with lifted face,

And small hands on her bosom cross'd.

And now with flashing eyes she springs,

Her whole bright figure raised in air,

As if her soul had spread its wings

And poised her one wild instant there!

She spoke not; but, so richly fraught

With language are her glance and smile,

That, when the curtain fell, I thought

She had been talking all the while.

В качестве иллюстрации того, что мы сказали о трактовке миссис Осгуд утонченных чувств, мы отсылаем к стихотворениям со страницы сто одиннадцатой по сто тридцать первую, желая опереться на них в нашей похвале ее гению. Возможно, это случайно, но они кажутся имеющими эпическую связь и составляющими одну непрерывную историю, завершенную с необычайным изяществом и сияющую красотой, вдохновение для которой черпалось из более глубокой бездны, чем та, в которую когда-либо проникали посланники разума. Третий из этих проблесков сердечной жизни — все они имеют один и тот же оттенок печальной реальности — демонстрирует с верностью и особой силой, которая никогда не достигается в подобных описаниях мужчинами, борьбу чистой и страстной натуры с безнадежной привязанностью:

Had we but met in life's delicious spring,

When young romance made Eden of the world;

When bird-like Hope was ever on the wing,

(In thy dear breast how soon had it been furled!)

Had we but met when both our hearts were beating

With the wild joy, the guileless love of youth—

Thou a proud boy, with frank and ardent greeting,

And I a timid girl, all trust and truth!—

Ere yet my pulse's light, elastic play

Had learn'd the weary weight of grief to know,

Ere from these eyes had passed the morning ray,

And from my cheek the early rose's glow;—

Had we but met in life's delicious spring,

Ere wrong and falsehood taught me doubt and fear,

Ere Hope came back with worn and wounded wing,

To die upon the heart it could not cheer;

Ere I love's precious pearl had vainly lavish'd,

Pledging an idol deaf to my despair;

Ere one by one the buds and blooms were ravish'd

From life's rich garland by the clasp of Care.

Ah! had we then but met!—I dare not listen

To the wild whispers of my fancy now!

My full heart beats—my sad, droop'd lashes glisten—

I hear the music of thy boyhood's vow!

I see thy dark eyes lustrous with love's meaning,

I feel thy dear hand softly clasp mine own—

Thy noble form is fondly o'er me leaning—

It is too much—but ah! the dream has flown.

How had I pour'd this passionate heart's devotion

In voiceless rapture on thy manly breast!

How had I hush'd each sorrowful emotion,

Lull'd by thy love to sweet, untroubled rest.

How had I knelt hour after hour beside thee,

When from thy lips the rare scholastic lore

Fell on the soul that all but deified thee,

While at each pause I, childlike, pray'd for more.

How had I watch'd the shadow of each feeling,

That mov'd thy soul-glance o'er that radiant face,

"Taming my wild heart" to that dear revealing,

And glorifying in thy genius and thy grace!

Then hadst thou loved me with a love abiding,

And I had now been less unworthy thee,

For I was generous, guileless, and confiding,

A frank enthusiast, buoyant, fresh, and free!

But now—my loftiest aspirations perish'd,

My holiest hopes a jest for lips profane,

The tenderest yearnings of my soul uncherish'd,

A soul-worn slave in Custom's iron chain:

Check'd by these ties that make my lightest sigh,

My faintest blush, at thought of thee, a crime—

How must I still my heart, and school my eye,

And count in vain the slow dull steps of Time!

Wilt thou come back? Ah! what avails to ask thee

Since honor, faith, forbid thee to return!

Yet to forgetfulness I dare not task thee,

Lest thou too soon that easy lesson learn!

Ah! come not back, love! even through Memory's ear

Thy tone's melodious murmur thrills my heart—

Come not with that fond smile, so frank, so dear;

While yet we may, let us for ever part!

Отрывки, начинающиеся словами: «Благодарю Бога, я горжусь твоей любовью»; «Ах, пусть наша любовь останется сложенным цветком»; «Поверь мне, это не укол ревнивой гордости»; «Мы расстаемся навсегда: пусть наше прощание будет безмолвным», — написаны в том же размере и в идеальном соответствии, но обнаруживают еще более глубокое волнение, боль и силу. Мы переписываем заключительные кантаты, «Ко сну» и «Сорняк» — молитву и пророчество, — в которых глубочайшая скорбь показана с трогательной простотой и неподдельной искренностью. Сначала — к нежной сестре Смерти:

Come to me, angel of the weary hearted;

Since they, my loved ones, breathed upon by thee,

Unto thy realms unreal have departed,

I, too, may rest—even I; ah! haste to me.

I dare not bid thy darker, colder brother

With his more welcome offering, appear,

For these sweet lips, at morn, will murmur, "Mother,"

And who shall soothe them if I be not near?

Bring me no dream, dear Sleep, though visions glowing

With hues of heaven thy wand enchanted shows;

I ask no glorious boon of thy bestowing,

Save that most true, most beautiful—repose.

I have no heart to rove in realms of Faery—

To follow Fancy at her elfin call;

I am too wretched—too soul-worn and weary;

Give me but rest, for rest to me is all.

Paint not the future to my fainting spirit,

Though it were starr'd with glory like the skies;

There is no gift that mortals may inherit

That could rekindle hope in these cold eyes.

And for the Past—the fearful Past—ah! never

Be Memory's downcast gaze unveil'd by thee;

Would thou couldst bring oblivion forever

Of all that is, that has been, and will be!

И еще более скорбная — мечта о грядущих днях:

When from our northern woods pale summer flying,

Breathes her last fragrant sigh—her low farewell—

While her sad wild flowers' dewy eyes, in dying,

Plead for her stay, in every nook and dell.

A heart that loved too tenderly and truly,

Will break at last; and in some dim, sweet shade,

They'll smooth the sod o'er her you prized unduly,

And leave her to the rest for which she pray'd.

Ah! trustfully, not mournfully, they'll leave her,

Assured that deep repose is welcomed well;

The pure, glad breeze can whisper naught to grieve her;

The brook's low voice no wrongful tale can tell.

They'll hide her where no false one's footsteps, stealing,

Can mar the chasten'd meekness of her sleep;

Only to Love and Grief her grave revealing,

And they will hush their chiding then—to weep!

And some, (for though too oft she err'd, too blindly,

She was beloved—how fondly and how well!)—

Some few, with faltering feet, will linger kindly,

And plant dear flowers within that silent dell.

I know whose fragile hand will bring the bloom

Best loved by both—the violet's—to that bower;

And one will bid white lilies bless the gloom;

And one, perchance, will plant the passion flower;

Then do thou come, when all the rest have parted—

Thou, who alone dost know her soul's deep gloom!

And wreathe above the lost, the broken-hearted,

Some idle weed, that knew not how to bloom.

Мы переходим от этих болезненных, но необычайно красивых проявлений чувствительности и романтической фантазии к произведениям, демонстрирующим более привычный для миссис Осгуд дух лукавой игривости и изящного вымысла, разбросанным по всему тому и составляющим класс сочинений, в котором к ней едва ли можно приблизиться. «Список любовника» — одна из ее коротких баллад:

"Come sit on this bank so shady,

Sweet Evelyn, sit with me!

And count me your loves, fair lady—

How many may they be?"

The maiden smiled on her lover,

And traced with her dimpled hand,

Of names a dozen and over

Down in the shining sand.

"And now," said Evelyn, rising,

"Sir Knight! your own, if you please;

And if there be no disguising,

The list will outnumber these;

"Then count me them truly, rover!"

And the noble knight obeyed;

And of names a dozen and over

He traced within the shade.

Fair Evelyn pouted proudly;

She sighed "Will he never have done?"

And at last she murmur'd loudly,

"I thought he would write but one!"

"Now read," said the gay youth, rising;

"The scroll—it is fair and free;

In truth, there is no disguising

That list is the world to me!"

She read it with joy and wonder,

For the first was her own sweet name;

And again and again written under,

It was still—it was still the same!

It began with—"My Evelyn fairest!"

It ended with—"Evelyn best!"

And epithets fondest and dearest

Were lavished between on the rest.

There were tears in the eyes of the lady

As she swept with her delicate hand,

On the river-bank cool and shady,

The list she had traced in the sand.

There were smiles on the lip of the maiden

As she turned to her knight once more,

And the heart was with joy o'erladen

That was heavy with doubt before!

А ради живого движения и бодрого чувства — столь же характерных для ее гения — следующая песня о «Леди Джейн», любимой лошади:

Oh! saw ye e'er creature so queenly, so fine,

As this dainty, aerial darling of mine!

With a toss of her mane, that is glossy as jet,

With a dance and a prance, and a frolic curvet,

She is off! she is stepping superbly away!

Her dark, speaking eye full of pride and of play.

Oh! she spurns the dull earth with a graceful disdain,

My fearless, my peerless, my loved Lady Jane!

Her silken ears lifted when danger is nigh,

How kindles the night in her resolute eye!

Now stately she paces, as if to the sound

Of a proud, martial melody playing around,

Now pauses at once, 'mid a light caracole,

To turn her mild glance on me beaming with soul;

Now fleet as a fairy, she speeds o'er the plain,

My darling, my treasure, my own Lady Jane!

Give her rein! let her go! Like a shaft from a bow,

Like a bird on the wing, she is speeding, I trow—

Light of heart, lithe of limb, with a spirit all fire,

Yet sway'd and subdued by my idlest desire—

Though daring, yet docile, and sportive but true,

Her nature's the noblest that ever I knew.

How she flings back her head, in her dainty disdain!

My beauty, my graceful, my gay Lady Jane!

Именно среди ста тринадцати песен, одной из которых является эта и которые составляют последний раздел ее стихов, мы находим наибольшее разнообразие ритма, каденции и выражения; и именно здесь мы находим, пожалуй, наиболее ясные и естественные проявления того класса эмоций, которые она постигает с такой удивительной правдой. Преобладающей характеристикой этих произведений является врожденная и деликатная ирония, пикантная благодаря остроумию и поэтичная благодаря свежайшим и грациознейшим фантазиям; но они часто отмечены большой нежностью чувств, а также смелостью и красотой воображения. В некоторых случаях им недостает той цельности замысла, того единства и завершенности, которые неизменно должны отличать этот род сочинений, но в целом следует признать, что миссис Осгуд была удивительно успешна в жанре песни. Полнота наших выдержек из других частей тома не позволит нам дать столь же щедрую иллюстрацию ее мастерства в этом жанре, которая была бы столь же приятна читателю, как и нам; и мы приведем лишь несколько образцов, которые благодаря различным языковым удачам и приятной деликатности чувств задержат на себе восхищение:

Oh! would I were only a spirit of song,

I'd float forever around, above you:

If I were a spirit, it wouldn't be wrong,

It couldn't be wrong, to love you!

I'd hide in the light of a moonbeam bright,

I'd sing Love's lullaby softly o'er you,

I'd bring rare visions of pure delight

From the land of dreams before you.

Oh! if I were only a spirit of song,

I'd float forever around, above you,

For a musical spirit could never do wrong,

And it wouldn't be wrong to love you!

Следующая, необычайно красивая песня, сама подсказывает свою музыку:

She loves him yet!

I know by the blush that rises

Beneath the curls

That shadow her soul-lit cheek;

She loves him yet!

Through all Love's sweet disguises

In timid girls,

A blush will be sure to speak.

But deeper signs

Than the radiant blush of beauty,

The maiden finds,

Whenever his name is heard;

Her young heart thrills,

Forgetting herself—her duty—

Her dark eye fills,

And her pulse with hope is stirr'd.

She loves him yet!—

The flower the false one gave her,

When last he came,

Is still with her wild tears wet.

She'll ne'er forget,

Howe'er his faith may waver,

Through grief and shame,

Believe it—she loves him yet.

His favorite songs

She will sing—she heeds no other;

With all her wrongs

Her life on his love is set.

Oh! doubt no more!

She never can wed another;

Till life be o'er,

She loves—she will love him yet!

А эта не менее примечательна счастливой адаптацией чувства к звуку:

Low, my lute—breathe low!—She sleeps!—

Eulalie!

While his watch her lover keeps,

Soft and dewy slumber steeps

Golden tress and fringed lid

With the blue heaven 'neath it hid—

Eulalie!

Low my lute—breathe low!—She sleeps!—

Eulalie!

Let thy music, light and low,

Through her pure dream come and go.

Lute on Love! with silver flow,

All my passion, all my wo,

Speak for me!

Ask her in her balmy rest

Whom her holy heart loves best!

Ask her if she thinks of me!—

Eulalie!

Low, my lute!—breathe low!—She sleeps!—

Eulalie!

Slumber while thy lover keeps

Fondest watch and ward for thee,

Eulalie!

Следующая свидетельствует о более глубоком чувстве и обладает соответствующей силой и достоинством в своей элегантности:—

Yes, "lower to the level"

Of those who laud thee now!

Go, join the joyous revel,

And pledge the heartless vow!

Go, dim the soul-born beauty

That lights that lofty brow!

Fill, fill the bowl! let burning wine

Drown in thy soul Love's dream divine!

Yet when the laugh is lightest,

When wildest goes the jest,

When gleams the goblet brightest,

And proudest heaves thy breast,

And thou art madly pledging

Each gay and jovial guest—

A ghost shall glide amid the flowers—

The shade of Love's departed hours!

And thou shalt shrink in sadness

From all the splendor there,

And curse the revel's gladness,

And hate the banquet's glare;

And pine, 'mid Passion's madness

For true love's purer air,

And feel thou'dst give their wildest glee

For one unsullied sigh from me!

Yet deem not this my prayer, love,

Ah! no, if I could keep

Thy alter'd heart from care, love,

And charm its griefs to sleep,

Mine only should despair, love,

I—I alone would weep!

I—I alone would mourn the flowers

That fade in Love's deserted bowers!

Среди ее стихотворений много таких, которые открывают нам самые сокровенные уголки материнского сердца: «Ребенку, играющему с часами», «Маленькой Мэй Винсент», «Эллен, учащейся ходить» и многие другие показывают почти неистовую нежность, с которой она любила двух своих выживших дочерей — одной сейчас тринадцать, а другой одиннадцать лет; — а «Молитва во время болезни», в которой она молила Бога «забрать их первыми» и позволить ей лечь у их ног в смерти, чтобы, лишенные ее любви, они не подверглись всей той скорби, которую она сама познала в мире, необычайно красива и трогательна. Ее родители, ее братья, ее сестры, ее муж, ее дети были божествами ее спокойного и духовного поклонения, и она обращалась к ним при каждой смене чувств за надеждой, силой и покоем. «Лилли» и «Мэй» были объектами преданности, слишком священной для любых идолов за пределами порога, и мы видим ее не как нечто навязанное внешнему миру, а как проявление облагороженного и достойного человечества, которое входит в число служений, предназначенных для возвышения нашей природы. С этими святыми и прекрасными песнями переплетена одна, которая под названием «Пепел роз» дышит самым торжественным реквиемом, когда-либо спетым по ребенку, и, читая его, мы чувствуем, что вместе с предметом стихотворения в Неведомое ушла часть сердца и жизни матери. Стихотворения миссис Осгуд — это не кропотливое взвешивание слогов, а спонтанный поток мыслей, фантазий и чувств, которые естественно ложатся в гармоничные размеры; и настолько совершенно смысл вторит звуку, что кажется, будто многие из ее сочинений могли бы быть вразумительно записаны нотными знаками. Повсеместным достоинством ее работ, будь то в прозе или стихах, является то, что они грациознее, чем у любого другого автора, писавшего в этой стране; и деликатность ее вкуса была такова, что, вероятно, невозможно найти во всех них фантазию, мысль или слово, оскорбительные для того тонкого инстинкта в его высшем развитии или тончайшей чувствительности. Одно из ее великих достоинств заключается в том, что она не пыталась делать ничего чуждого ее собственному богатому, но не разнообразному гению.

Существует напыщенная амбициозность, ставшая в последнее время общей для литературных женщин, которая является одной из самых фатальных болезней для репутации. Она никогда не поддавалась ей; она всегда была простой и естественной, не поющей фальцетом, даже когда входила в храмы старых мифологий. Обладая необычайной восприимчивостью к впечатлениям, она не только обладала тончайшим и быстрейшим распознаванием тех особенностей характера, которые придают разнообразие поверхности общества, но и улавливала малейшие колебания и глубочайшие движения определенных видов и условий жизни. Ей не нужно было выходить за пределы законной сферы женского наблюдения, чтобы ухватиться за перевороты и ниспровержения, которые лучше всего служат для закругления периодов в сенате или в судах по уголовным делам — пробуя все, чтобы увидеть, можно ли сделать из этого поэзию. И она никогда не требовала аудитории для грубой или низменной страсти и не допускала моральной тени сверх той степени, в которой она должна присутствовать во всех картинах жизни. Она задерживалась со своей проницательностью и быстрой чувствительностью среди ассоциаций, влияний, тонкого чувства, храброй настойчивости, искренней привязанности и неизменной правды, которые, если смотреть с романтической точки зрения, наводят на все ту поэзию, которую женщине дано писать.

Я не счел нужным останавливаться на недостатках в ее работах; такой труд больше подходит для других рук и других дней; и так много тех, кто пытается критиковать, по-видимому, думают, что все искусство заключается в обнаружении изъянов, что иногда можно простить за то, что я так нежно задержался на лучших качествах автора. Должно признаться, что в ее стихах проявляется слишком несдержанная приверженность к определенным формам выражения и что — едва ли могло быть иначе в сборнике, так составленном — мысли и фантазии иногда повторяются. В некоторых случаях ее стих также диффузен, но в целом, когда высказывается это возражение, обнаруживается, что то, что кажется наиболее небрежным и избыточным, является лишь деликатной растушевкой: она лишь поворачивает свои алмазы к различным лучам; она не звонит в колокола, пока они не перестают быть музыкой; она обращается к глазу, более чувствительному к красоте, и к более тонкому слуху, чем те, что принадлежат ее критикам. Собрание ее работ — один из самых очаровательных томов, которые женщина внесла в литературу; из всех, что нам известны, самый женственный; и предназначенный, поскольку он обращается с истиннейшим сочувствием и самой естественной красноречивостью к самым обычным и самым благородным привязанностям, всегда быть среди самых нежно хранимых Книг Сердца.

С неохотой я завершаю эти параграфы — поспешная и несовершенная дань, от моих чувств и моего суждения, той, кого многие будут долго помнить как олицетворение редчайших интеллектуальных и моральных дарований, как одну из самых прекрасных личностей в литературной или социальной истории. В будущем, если эта обязанность не выпадет кому-то более достойному, я, возможно, попытаюсь, опираясь на записи нашей дружбы и мои собственные и чужие воспоминания, воздать должное ее жизни и натуре, чтобы более широкая аудитория и другие времена почувствовали, сколько красоты ушло от нас вместе с ее духом.

Этот реквием она написала для другого, мало думая о том, что ее друзья так скоро будут петь его с сердцами, опечаленными ее собственным уходом.

The hand that swept the sounding lyre

With more than mortal skill,

The lightning eye, the heart of fire,

The fervent lip are still:

No more in rapture or in wo,

With melody to thrill,

Ah! nevermore!

Oh! bring the flowers she cherish'd so,

With eager child-like care:

For o'er her grave they'll love to grow,

And sigh their sorrow there;

Ah me! no more their balmy glow

May soothe her heart's despair,

No! nevermore!

But angel hands shall bring her balm

For every grief she knew,

And Heaven's soft harps her soul shall calm

With music sweet and true;

And teach to her the holy charm

Of Israfel anew.

For evermore!

Love's silver lyre she played so well,

Lies shattered on her tomb;

But still in air its music-spell

Floats on through light and gloom,

And in the hearts where soft they fell,

Her words of beauty bloom

For evermore!

Недавние смерти.

СЭМЮЭЛ ЯНГ.

Достопочтенный Сэмюэл Янг, долгое время бывший одним из самых выдающихся политиков демократической партии в штате Нью-Йорк, скончался от апоплексии в своем доме в Баллстон-Спа в ночь на третье ноября. Полковник Янг родился в округе Беркшир, штат Массачусетс, в 1778 году. Вскоре после завершения юридического образования он эмигрировал в Баллстон-Спа, в этом штате. Следующие факты, касающиеся его дальнейшей карьеры, взяты из «Трибьюн».

«Он был впервые избран в Законодательное собрание в 1814 году и переизбран в следующем году по раздельному списку, что на время омрачило его перспективы. В 1824 году он снова был в Ассамблее, был спикером Палаты в тот памятный год и помог сместить Де Уитта Клинтона с должности комиссара по каналам. Осенние выборы застали его кандидатом в губернаторы от «кокусов» в противовес требованию «народа», чтобы право выбора президентских выборщиков было передано Законодательным собранием избирателям штата. Полковник Янг заявлял, что лично он — человек «народа» и сторонник Генри Клея на пост президента; кандидатом от «кокусов» был Уильям Г. Кроуфорд. Де Уитт Клинтон был оппозиционным кандидатом в губернаторы и был избран с перевесом в 16 000 голосов. Политические успехи полковника Янга так и не оправились от нанесенного таким образом удара. Он уже был избран Законодательным собранием комиссаром по каналам и продолжал занимать эту должность до политической революции 1838-39 годов, когда его сменил виг. Впоследствии он дважды был сенатором штата в течение четырех лет и три года — государственным секретарем. Во всех должностях, которые он занимал, он проявлял выдающиеся способности и безупречную честность. Он был человеком сильных предрассудков, вспыльчивого нрава и непримиримых обид, но патриотом и решительным врагом приспособленчества, коррупции, расточительства и долгов. Он был горячим сторонником улучшения образования и сослужил добрую службу этому делу, будучи государственным секретарем. Последние три года он не занимал никаких должностей, а жил в том мирном уединении, на которое его годы и заслуги вполне давали ему право. Он оставляет после себя многих, кто достиг более высоких положений с меньшим капиталом таланта и способностей к государственной службе. Мы вскользь упомянули его яростные нападки на политику внутренних улучшений в последние годы его общественной жизни. Мы приписываем серьезность его враждебности нраву, испорченному разочарованием, и особенно его великим поражением в 24-м году от рук прославленного поборника каналов. Но, хотя его зрение было желчным, его цель была честной. Он думал, что борется за спасение штата от неминуемого банкротства и краха».

Генри Т. Робинсон, много лет бывший активным создателем политических и других карикатур, на которых он сколотил состояние здесь и в Вашингтоне, а также ню и других непристойных гравюр, из-за конфискации большого количества которых, наряду с другими причинами, он обеднел, скончался в Ньюарке, Нью-Джерси, третьего ноября. Он родился в Бетнал-Коммон в Англии в 1785 году и около 1810 года эмигрировал в эту страну, где был одним из первых, кто занялся литографией.

Джозеф Харди скончался несколько недель назад в Ратмайнсе в возрасте девяноста трех лет. В возрасте двадцати лет он изобрел машину для сдваивания и скручивания хлопчатобумажной пряжи, за что Дублинское общество присудило ему премию в двадцать гиней. Четыре года спустя он изобрел машину для чесания шерсти, приводимую в действие лошадиной или водяной силой, за что то же общество присудило ему сто гиней. Затем он изобрел машину для измерения и клеймения льна и вследствие этого был назначен льняным советом мастером по клеймению для всех льняных рынков в графстве Дерри, но малейшей выгоды от этого он никогда не получал, так как восстание 98-го года вспыхнуло как раз в то время, когда он закончил все свои машины, а политические оппоненты представили совету меморандумы о том, что, давая так много одному человеку, сотни тех, кто тогда был занят, останутся без работы, и совет сменил клеймо с прялки на арфу и корону, тем самым сделав его клейма бесполезными, лишь выдав ему 100 фунтов стерлингов в качестве вознаграждения за его убытки. Около 1810 года он продемонстрировал с помощью аппарата, прикрепленного к одной из лодок компании Гранд-канала в Портобелло, практическую возможность движения судов по воде с помощью гребных колес; но, поместив лопасти на носу лодки, действие обратного потока на лодку было настолько велико, что препятствовало ее движению со скоростью выше трех миль в час. Это, по-видимому, не сработало, и без дальнейших экспериментов он разобрал механизм и позволил другим воспользоваться идеями, которые он дал по этому вопросу, и завершить в открытом море то, что он пытался сделать в узких пределах канала. Он также изобрел машину для распиловки древесины; но результатом всех его изобретений за долгую жизнь была очень значительная потеря времени и имущества без малейшего вознаграждения от правительства или страны, которая воспользовалась его талантами.

Генерал-майор Слессор скончался в Сидмуте, Девоншир, 11 октября в возрасте семидесяти трех лет. Он поступил на военную службу в 1794 году и служил в Ирландии во время восстания, а впоследствии против французских сил под командованием генерала Юмбера, в последнем случае он был ранен. В 1806 году он сопровождал свой полк (35-й) на Сицилию, а в следующем году служил во второй экспедиции в Египет и был ранен при отступлении из Розетты в Александрию. Затем он служил с сэром Дж. Освальдом против греческих островов и был занят в Средиземноморье. Он также служил в австрийской армии под командованием графа Нугента и в кампании при Ватерлоо.

Джозеф Синье, римско-католический архиепископ церковной провинции Квебек, скончался 3 октября. Он родился в Квебеке 8 ноября 1778 года, был назначен коадъютором Квебека и епископом Фуссалы 15 декабря 1826 года и был рукоположен в этом сане 20 мая 1827 года. Он вступил на кафедру Квебека 19 февраля 1833 года, был возведен в достоинство архиепископа Его Святейшеством Папой Григорием XVI 12 июля 1844 года и получил «паллий» в течение следующего месяца.

Доктор Фукье, один из самых знаменитых врачей Парижа, который был врачом экс-короля Луи-Филиппа и профессором внутренней клиники в Академии, скончался 1 октября. Его потеря сильно ощущается среди ученых.

Подполковник Кросс, кавалер Гвельфского ордена, выдающийся офицер Пиренейских войн, скончался недалеко от Лондона 27 октября. Он служил в Пиренейской войне с 1808 года до ее окончания в 1814 году и был в битве при Ватерлоо, где получил тяжелую контузию.

Томас Эмиот, член Королевского общества и т. д., чья жизнь, продлившаяся до семидесяти шести лет, прошла в тесном общении с литературными и антикварными кругами Лондона, участвуя в их занятиях и помогая их усилиям, скончался 28 сентября. Он был активным и уважаемым членом почти каждой столичной ассоциации, целью которой было развитие литературы. Он был постоянным и ценным автором «Археологии», личным секретарем мистера Уиндхэма, редактором речей Уиндхэма и много лет казначеем Лондонского общества антикваров и директором Кэмденовского общества. Он был уроженцем Нориджа и получил дружбу и покровительство Уиндхэма, активно участвуя в агитации в пользу оппонента этого джентльмена на выборах в Палату общин от Нориджа. «Жизнь Уиндхэма» была одним из его давно обещанных и долгожданных вкладов в биографии английских государственных деятелей; но такой труд не был опубликован, и есть основания полагать, что очень малая, если вообще какая-либо его часть, была когда-либо завершена для публикации. Дневники мистера Уиндхэма находились во владении мистера Эмиота; и если мы можем судить о целом по отчету о разговорах и последней болезни Джонсона, напечатанному Крокером в его издании Босуэлла, мы можем утверждать, что, когда бы они ни были опубликованы, они составят труд, имеющий реальную ценность для иллюстрации политических событий и частного характера — модель в отношении полноты и в то же время краткости, которую будущие журналисты могут копировать с пользой. Все, что Уиндхэм сохранил из разговоров Джонсона, заслуживало сохранения. Самым ценным литературным произведением мистера Эмиота является его опровержение предположения мистера Тайтлера о том, что Ричард Второй был жив и находился в Шотландии во время правления Генриха Четвертого.

Мадам Браншу, столь знаменитая в опере в прошлом веке, скончалась. Первое отчетливое представление, которое многие имели о Большой опере в Париже, возможно, было получено из заметки в «Семействе Фаджей» Мура, в которой упоминались «пронзительные крики мадам Браншу». Она ушла из театра в 1826 году после двадцати пяти лет карьеры примадонны, унаследовав скипетр и корону мадемуазель Майяр и мадам Сен-Юберти. Она скончалась в Пасси, почти полностью стершись из памяти нынешнего оперного поколения. Она, должно быть, была скорее сильной и страстной, чем элегантной или безупречной вокалисткой — и лучше всего запомнится, пожалуй, как первая Джулия в «Весталке» Спонтини.

Генерал-майор Уингроув из Королевской морской пехоты скончался 7 октября в возрасте семидесяти лет. Он поступил в Королевскую морскую пехоту в 1793 году, служил при сдаче мыса Доброй Надежды в 1795 году, в битве при Трафальгаре, при взятии Генуи в 1814 году, был на борту «Бойна», когда этот корабль в одиночку сражался с тремя французскими линейными кораблями и тремя фрегатами у Тулона в 1814 году, и на борту «Геркулеса» в одиночном бою у мыса Никола-Мол. В 1841 году он был произведен в звание генерал-майора.

Герцог Пальмелла, долгое время занимавший видное место в делах Португалии, скончался в Лиссабоне 12 октября. Он родился 8 мая 1781 года и, следовательно, завершил свой шестьдесят девятый год. Очень значительная часть его жизни была посвящена дипломатической службе Португалии, которую он представлял на Венском конгрессе в 1814 году; и он был одним из членов Генерального комитета восьми держав, подписавших Парижский мир. Когда на Конгрессе проходили дебаты по поводу работорговли, он горячо выступал против немедленной отмены ее Португалией, чего требовал лорд Каслри. Он также был одним из иностранных министров, подписавших декларацию от 13 марта 1815 года против Наполеона; сразу после чего он был номинирован представителем Португалии при британском дворе. В 1816 году, однако, он был отозван, чтобы занять должность государственного секретаря по иностранным делам в Бразилии. В феврале 1818 года он посетил Париж с целью урегулирования некоторых вопросов, касающихся Монтевидео, с испанским послом графом Фернан Нуньесом. После португальской революции он на время отошел от активной жизни. Затем он был выбран для присутствия на коронации королевы Виктории; и его огромное богатство позволило ему соперничать по этому случаю с представителями других дворов Европы. Его несколько раз призывали председательствовать в советах своего суверена, но он занимал должность лишь ограниченный период. Хотя он был членом древнего дворянства, все его титулы были почетно приобретены его собственными усилиями и были наградой за выдающиеся способности и заслуги. Ни один португальский государственный деятель не приобрел большей известности за рубежом, и никто не действовал более последовательно во всех политических превратностях последних тридцати лет, в течение которых он был самой заметной фигурой. Рассказывают о герцоге, когда он был графом де Пальмелла, что во время борьбы в Испании и Португалии Наполеон однажды поспешно обратился к нему: «Ну, вы, португальцы, хотите стать испанцами?» «Нет», — ответил граф твердым тоном. Далеко не будучи недовольным этим откровенным и лаконичным ответом, Наполеон сказал на следующий день одному из своих офицеров: «Граф де Пальмелла дал мне вчера благородное “Нет”».

Карл Роттман, выдающийся баварский художник и живописец короля, скончался в конце октября. Он был послан королем Людвигом в Италию и Грецию, чтобы запечатлеть пейзажи и памятники этих стран. Его картины Храма Юноны Луцины, Агридженто, театра Таормины и т. д. никогда не были превзойдены, и король охарактеризовал их иллюстративными стихами. Греческие памятники, которые Роттман зарисовал в 1835 и 1836 годах, предназначены для новой Пинакотеки; а «Поле битвы при Марафоне» называют чудесной композицией. Фрески господина Роттмана украшают потолок верхнего этажа дворца в Мюнхене.

Франсуа де Вильнев-Баржемон, маркиз де Транс, член Французской академии надписей и изящной словесности и автор, среди прочих работ, историй короля Рене Анжуйского, святого Людовика и рыцарей святого Иоанна Иерусалимского, упомянут в недавних парижских некрологах.

«Аугсбургская газета» сообщает о смерти знаменитого баварского художника Х. Шорна, профессора Академии изящных искусств в Мюнхене, 7 октября в возрасте сорока семи лет.

Ричард М. Джонсон, экс-вице-президент Соединенных Штатов, скончался во Франкфурте, Кентукки, утром 19 ноября, некоторое время будучи лишенным рассудка. Ему было около семидесяти лет. В 1807 году он был избран членом Палаты представителей, этот пост он занимал двенадцать лет. В 1813 году он собрал 1000 человек для борьбы с британцами и индейцами на Северо-Западе. В последовавшей кампании он доблестно служил под командованием генерала Харрисона в качестве полковника своего полка. В битве при Темзе он отличился, прорвав линию британской пехоты. Слава убийства Текумсе в этой битве была приписана полковнику Дж., но у этого акта есть и другие претенденты. В 1819 году он был переведен из Палаты представителей в Сенат, чтобы дослужить неистекший срок. Когда он истек, он был переизбран и таким образом оставался в Сенате до 1829 года. Затем, поскольку переизбрание было невозможно, он вернулся в Палату, где оставался до 1839 года, когда стал вице-президентом при мистере Ван Бюрене. В 1829 году, когда вопрос о воскресной почте был вынесен на рассмотрение Палаты, он, как председатель Комитета по почтовым отделениям и почтовым дорогам, представил отчет против приостановки почты по воскресеньям. Он был способным, хотя его способности были сильно преувеличены; он решил вопрос, и полковник Дж. получил то, что никогда ему не принадлежало, — заслугу в его написании. С 1837 по 1841 год он председательствовал в Сенате. С того времени он не занимал никаких должностей.

Уильям Блэкер, эсквайр, выдающийся сельскохозяйственный писатель и экономист, скончался 20 октября в своей резиденции в Арме в семьдесят пятый год своей жизни. Будучи в молодости широко вовлеченным в торговые дела, в более зрелом возрасте он посвятил себя развитию сельскохозяйственных и экономических ресурсов Ирландии. С помощью своих популярных «Советов мелким фермерам», ежегодных отчетов об экспериментальных результатах, эссе и т. д. ему удалось распространить не только дух исследования в вопросах, имеющих жизненно важное значение для его страны, но и указать и побудить к лучшему и наиболее выгодному курсу действий энергичных и склонных к этому людей.

Миссис Белл Мартин, автор очень умного романа, недавно переизданного Харперами, под названием «Джулия Говард» и первоначально опубликованного под именем миссис Мартин Белл, скончалась в этом городе 7 ноября. Миссис Мартин была дочерью одного из самых богатых простолюдинов Англии. Она приехала в эту страну, как говорят, исключительно в целях, связанных с литературой. Она была автором нескольких других работ, большинство из которых были написаны на французском языке.

«Патрия» с Корфу упоминает о смерти от холеры синьора Никколо Дельвиниотти Баптистида, выдающегося литературного деятеля и автора нескольких очень интересных работ.

Генерал дю Шастель, один из остатков французской Императорской армии, скончался в Сомюре в октябре в семьдесят восьмом году своей жизни.

Среди других недавних смертей в Европе мы отмечаем кончину мистера Уоткинса, зятя и биографа Эбенезера Эллиота; доктора Медикуса, профессора ботаники в Мюнхене и члена Академии наук в этой столице; М. Фердинанда Лалу, драматического автора с некоторой репутацией в Париже; и доктора К. Ф. Беккера, выдающегося своими философскими трудами по грамматике и структуре языка.

NICHOLAS WISEMAN, D.D., LL.D., CARDINAL ARCHBISHOP OF WESTMINSTER.

Темой месяца в Европе стало публичное и формальное возобновление юрисдикции Папы в Англии и назначение самого способного и прославленного лица в Католической церкви архиепископом Вестминстерским. Доктор Уайзмен известен и уважаем всеми христианскими учеными за свои способности и их преданность защите нашей общей веры. Его замечательный труд «Связь между наукой и откровением» является учебником как в протестантских, так и в римско-католических семинариях. Кардинал Уайзмен сейчас на сорок девятом году жизни, родившись в Севилье 2 августа 1802 года. Он происходит из ирландской семьи, давно обосновавшейся в Испании. В раннем возрасте он был привезен в Англию и отправлен для получения образования в Католический колледж Святого Катберта недалеко от Дарема. Оттуда он был переведен в Английский колледж в Риме, где отличился необычайной привязанностью к учебе. В восемнадцать лет он опубликовал на латыни работу по восточным языкам; и он уносил золотую медаль на каждом соревновании колледжей Рима. Его заслуги рекомендовали его начальству; он получил несколько наград, был рукоположен в священники и стал доктором богословия. Он был несколько лет профессором в Римском университете, а затем ректором Английского колледжа, где добился своего первого успеха. Он отправился в Англию в 1835 году и сразу стал видным учителем и писателем на стороне католиков. В 1836 году он защитил в курсе лекций доктрины Католической церкви и доставил такое удовлетворение своей партии, что они вручили ему золотую медаль, чтобы выразить свое уважение и благодарность. Он вернулся в Рим и, по-видимому, способствовал тому, чтобы Папа Григорий XVI увеличил число апостольских викариев в Англии. Число было удвоено, и доктор Уайзмен вернулся в качестве коадъютора к епископу Уолшу из Мидлендского округа. Он был назначен президентом колледжа Святой Марии в Оскотте и своим преподаванием, проповедями и трудами внес большой вклад в распространение католицизма в Англии. Он был автором статей для «Дублинского обозрения» и автором нескольких полемических памфлетов. В 1847 году он снова отправился в Рим по делам католиков и, несомненно, подготовил почву для нынешних перемен. Его второй визит в Рим привел к дальнейшему повышению. Он был назначен про-викарием апостольским Лондонского округа; впоследствии назначен коадъютором к доктору Уолшу, а в 1849 году, после смерти доктора Уолша, викарием апостольским Лондонского округа. В августе прошлого года он снова отправился в Рим, «не ожидая», как он говорит, «вернуться»; но «радуясь, что ему поручено вернуться», облеченному в свое новое достоинство. На консистории, состоявшейся 30 сентября, Николас Уайзмен был избран в достоинство кардинала с титулом Святой Пруденцианы и назначен архиепископом Вестминстерским. Под властью Папы он является главой Римско-католической церкви в Англии и принцем Римской церкви.

Женская мода на декабрь.

Рис. I. Прогулочный костюм. — Платье из полосатого шелка: фон богато затененного коричневого цвета, а полосы того же цвета, но более темного оттенка. Юбка платья совершенно простая, лиф высокий, а рукава не очень широкие на концах, показывающие белые нижние рукава очень умеренного размера. Мантия из темно-зеленого атласа. Верхняя часть или корпус скроены как пардессю, с небольшой баской сзади. К этому корпусу прикреплена двойная юбка, обе части которой, верхняя и нижняя, собраны в небольшую сборку и почти сходятся спереди. Корпус мантии, а также обе юбки обшиты рюшем из атласной ленты цвета плаща. Свободные китайские рукава, обшитые той же отделкой. Натяжной капор из коричневого бархата; под отделкой маленькие красные цветы; завязки из ленты коричневого бархата терри.

Рис. II. — Вид сзади платья из бордового шелка броше; узор — крупные отдельные веточки. Плащ из богатого черного атласа. Верхняя часть представляет собой глубокую пелерину, скроенную так, чтобы плотно прилегать к фигуре, и заостренную сзади. Будучи закрепленной с каждой стороны рук, эта пелерина создает эффект рукавов. Вокруг спины и на той части, которая падает на руки, пелерина обшита очень широкой и богатой бахромой, состоящей из крученого шелкового синеля, и увенчана пассематерией. Юбка плаща скроена по косой и почти круглая, так что она висит вокруг фигуры легкой сборкой. Передние части украшены орнаментами из пассематерии в форме крупных цветов. Капор из зеленого бархата терри, украшен черным кружевом, два ряда которого проложены поперек передней части. Под отделкой бледно-розовые розы.

Примечания транскрибатора:

Страница vi: Транскрибировано «Bronte» как «Brontë». Как было напечатано изначально: «Bronte and her Sisters».

Транскрибировано «in» как «on». Как было напечатано изначально: «Herr Kielhau, in Geology».

Страницы vi и 142: Транскрибировано «Charles Rottman» как «Carl Rottmann».

Страница vii: Транскрибировано «this» как «his». Как было напечатано изначально: «Swift, Dean, and this Amours.»

Страница 13: Добавлено «from» в следующей фразе (показано здесь в скобках): «It caused Richard Steele to be expelled [from] the House of Commons».

Транскрибировано «colleague's» как «colleagues». Как было напечатано изначально: «triumphed over his colleague's».

Страница 16: Транскрибировано «Smollet» как «Smollett». Как было напечатано изначально: «the best productions of Mendoza, Smollet, or Dickens» (по-видимому, Тобиас Смоллетт).

Страница 20: Транскрибировано «Uniersberg» как «Untersberg». Как было напечатано изначально: «Charlemagne in the Uniersberg at Salzburg».

Страницы 18-22: Альтернативные написания Leipzig/Leipzic оставлены так, как они были напечатаны в оригинальной публикации.

Страница 24: В оригинальной публикации отсутствует закрывающая кавычка для материала, начинающегося с: «we shall see him as he was, both adventurous and patient....

Страница 27: Транскрибировано «Cosmo» как «Cosimo». Как было напечатано изначально: «but of Cosmo de Medici, Lorenzo his great descendant».

Страница 28: Транскрибировано «Eoratii» как «Horatii». Как было напечатано изначально: «The Eoratii, one of the master pieces of David».

Страница 73: Транскрибировано «bonhommie» как «bonhomie». Как было напечатано изначально: «the Visconte, with equal bonhommie».

Страница 113: Транскрибировано «vacilliating» как «vacillating». Как было напечатано изначально: «made a blind vacilliating attack».

Страница 127: В оригинальной публикации отсутствует закрывающая кавычка для материала, начинающегося с: «I have sometimes thought that if you were to stop a hundred men....

Транскрибировано «habituès» как «habitués». Как было напечатано изначально: «the more experienced habituès of office».

Страница 128: Транскрибировано «Chocò and Popayan» как «Chocó and Popayán». Как было напечатано изначально: «deep and humid woods of the provinces of Chocò and Popayan».

Транскрибировано «Caraccas» как «Caracas». Как было напечатано изначально: «as identical with the cow tree of Caraccas».

Страница 129: «garnery» в «gathered into the garnery» оставлено так, как напечатано в оригинальной публикации. Вероятно, опечатка в слове «granary».

Страница 136: Транскрибировано «paen» как «pæan». Как было напечатано изначально: «Till the full paen».

Страница 139: Транскрибировано «singleness that of purpose» как «that singleness of purpose». Как было напечатано изначально: «They are in some instances without singleness that of purpose».

Транскрибировано «waiver» как «waver». Как было напечатано изначально: «Howe'er his faith may waiver».

Страница 142: Транскрибировано «Pinakotheka» как «Pinakothek». Как было напечатано изначально: «destined for the new Pinakotheka».

Транскрибировано «François de Villenueve-Bargemont» как «François de Villeneuve-Bargemont».