Мари-Катрин ле Жюмель де Барневиль, баронесса д’Онуа

Остроумные и занимательные ПИСЬМА Леди—— о путешествии В ИСПАНИЮ

DESCRIBING

The Devotions, Nunneries, Humours,

Customs, Laws, Militia, Trade, Diet,

and Recreations of that People.

Intermixt with

С великим множеством современных приключений и удивительных происшествий: будучи самыми правдивыми и лучшими из существующих ЗАМЕТОК о том дворе и стране.

The Second Edition

LONDON:

Printed for Samuel Crouch, at the Corner of

Pope’s-Head-Alley, next Cornhil. 1692.

Copyright, 1899, by

Archer M. Huntington

Entered at Stationers’ Hall, London

G. P. Putnam’s Sons

The Knickerbocker Press

New York & London

To

W. W. D.

      Licensed,

Sept. 2, 1691.

                  Rob. Midgley.

Достопочтенной госпоже Марте Локхарт

Сударыня,

Покорнейше прошу позволения представить эти письма в английском облачении под покровительством Вашего имени; чья точность в оригинале по праву дает Вам право на это посвящение; и чье благородное происхождение, величие духа и редкие достоинства внушают почтение даже самым завистливым и делают Вас прославленным украшением Вашего пола.

Сударыня, попытка с моей стороны предать здесь гласности Ваши добродетели и таланты, столь всеобще признанные всеми, кто имеет честь быть с Вами знакомым, означала бы умаление Ваших заслуг; и скорее могла бы быть осуждена как дерзость, нежели как лесть.

Лучше было бы подражать художнику, который, видя, что невозможно изобразить скорбь отца о потере дочери, набросил вуаль на его лицо и признал свое бессилие.

Но я забываюсь, сударыня, мой долг — лишь просить Вашего прощения за это смелое обращение; и всегда стремиться доказать, что я остаюсь,

Madam,

Your most Obedient Servant.

ЧИТАТЕЛЮ

Недостаточно писать о вещах правдивых, они должны также казаться вероятными, чтобы заслужить веру. Порой это настолько овладевало мною, что заставляло думать об исключении из моего повествования странных историй, которые вы в нем найдете. Но меня удержали от этого люди столь большого ума и достоинства, что я пришла к выводу, что не могу поступить дурно, следуя их суждению.

Я не сомневаюсь, что найдутся те, кто обвинит меня в преувеличении и сочинении романов; но таким людям следовало бы сначала ознакомиться со страной, нравом и характером тех, о ком я пишу. Факт не должен быть немедленно осужден как ложный только потому, что он не является общеизвестным или может не соответствовать чьим-то представлениям. Я не привожу вымышленных имен, ни лиц, чья смерть могла бы дать мне свободу приписывать им все, что угодно.

Одним словом: я не пишу ничего, кроме того, что видела сама или слышала от людей, заслуживающих несомненного доверия; и потому закончу заверением вас в том, что здесь нет ни романа, ни истории, придуманных ради забавы; но точный и самый правдивый отчет о том, с чем я столкнулась в своих путешествиях.

CONTENTS

 
PAGE

Introduction
xv

 

Letter I
1

 

Letter II
50

 

Letter III
100

 

Letter IV
148

ИЛЛЮСТРАЦИИ

 
PAGE

Marie Catherine le Jumel de Barneville, Baroness of Aulnoy
Frontispiece.

 

Gateway of Fuenterrabia
46

 

A Town of Central Spain
100

 

Medina del Campo
144

ВВЕДЕНИЕ

В конце XVII и начале XVIII века во Франции было несколько женщин, снискавших немалую славу написанием забавных, хотя и несколько экстравагантных «Сказок» (Contes des Fées). Из них Мари-Катрин ле Жюмель де Барневиль, баронесса д’Онуа, лучше всех пережила своих современников как автор «Белой кошки», «Любезной лягушки», «Принца-эльфа», «Синей птицы» и других сказок, которые, как полагал г-н Лагарп, ставят ее на высшую ступень в царстве утонченного легкомыслия.

Жизнь этой блестящей женщины, несомненно, представит контраст с большинством предубеждений о ее характере, основанных на простом чтении ее книг; и мы можем удивиться, обнаружив в ней столь выраженную индивидуальность, так своеобразно созвучную своему времени и предлагающую так мало идеальной и чувствительной натуры, которую было бы вполне естественно предположить. На самом деле перед нами не просто писательница забавных сказок и полуромантических историй, а интригующая, хотя и очаровательная женщина, смелого и зачастую безрассудного нрава, достаточного, чтобы заклеймить ее достойной дочерью своего времени. И, после того как будут вынесены все суровые вердикты, мы, я думаю, вернемся к мадам д’Онуа через ее книги с чувством привязанности и интереса.

Барневиль, близ Бург-Ашара (Эр), — место ее рождения. Ее отцом был Николя-Клод ле Жюмель, а матерью — Жюдит-Анжелика ле Кустелье, которая впоследствии вышла замуж за маркиза де Гюденя и отправилась с ним в Рим. Говорят, что Николя долго служил в армиях Людовика XIV и был родственником некоторых из лучших семей Нормандии. Жюдит позже, находясь в Риме, по-видимому, оказала особые услуги испанскому двору, за что была должным образом вознаграждена.

Дата рождения их дочери точно не установлена. Ее называют 1650 или 1651 годом, но записей о крещении не сохранилось, и о жизни мадам д’Онуа до даты ее брака с Франсуа де Ла Моттом известно мало. Это событие произошло в понедельник, 8 марта 1666 года.

Но если мелкие детали ее жизни отсутствуют, у нас все же есть общий и вполне достаточный обзор ее основных черт. Выйдя замуж в шестнадцать лет за человека, который был старше ее на тридцать шесть лет, мы можем найти в характере ее мужа («un assez triste personage», как назвал его один из его биографов) недвусмысленный комментарий к последующему поведению его жены.

Он описывается так: «Красивый мужчина, статный, поначалу бывший лакеем у Сезара, герцога Вандомского, который искал красивых мужчин себе на службу».

Он поднялся в доверии у этого господина, который в 1649–1650 годах поручал ему важные дела. Этот герцог Вандомский, названный Ле Вассором «ничтожным капитаном, который никогда не умел внушить ни страха, ни уважения», по возвращении во Францию в 1641 году был обвинен в попытке отравить Ришелье. Это были дни знаменитой Бренвилье, когда из Италии привезли «Аква Тофану» и число отравителей во Франции росло. Герцог вернулся снова после смерти Ришелье, и при Мазарини в 1650 году получил управление Бургонью. В 1653 году он взял Бордо, а два года спустя обратил в бегство испанский флот перед Барселоной. Именно в 1653 году Ла Мотт, поднявшись к процветанию вместе с состоянием своего господина, стал кавалером ордена Святого Михаила, а год спустя приобрел за 150 000 ливров у Клода Гобелена баронство Онуа в Бри. Его успех, однако, был недолгим, и деньги вскоре ускользнули. Он умер в 1700 году на восьмидесятом году жизни, «раздавленный своими несчастьями и позором своих дочерей, две из которых подражают своей матери».

Таким образом, ввиду, по-видимому, общего дурного мнения о характере Франсуа де Ла Мотта, мы, возможно, можем несколько смягчить суровость суждения в отношении его жены. И все же в целом мадам д’Онуа не представляет собой слишком приятный портрет. Из пяти ее детей только двое были признаны отцом. Мари-Анжелика родилась 26 января 1667 года; Доминик-Сезар — 22 ноября того же года; Анна — в 1668; Жюдит-Анриетта — в 1669; Тереза-Эме — в 1676 году.

Из них единственный сын умер молодым. Тереза была увезена в Испанию в начале 1679 года мадам д’Онуа, куда последняя отправилась, чтобы воссоединиться со своей матерью, маркизой де Гюден. Мари-Анжелика, по-видимому, обладала находчивым характером своей матери и завоевала репутацию в салонах. Она вышла замуж за Клода Дени де Эр де Водуа. Анна, самая красивая, вышла замуж за дворянина из Берри по имени г-н де Прео д’Артиньи. Тереза-Эме осталась в Испании при королеве, где она находилась в 1705 году. Жюдит-Анриетта, по-видимому, осталась в Париже и последовала в «карьере интриг и галантности» по стопам своей матери и бабушки.

Все дружеские отношения между мадам д’Онуа и ее мужем прекратились еще до трагического события, которое едва не вовлекло ее и ее мать и за которое они, несомненно, несли ответственность. Некий К. Бонфан, сеньор де Ламуазьер, и другой, Ж. А. де Крю, сеньор маркиз де Курбуайе, которые, без сомнения, были любовниками мадам д’Онуа и маркизы де Гюден, по их наущению атаковали в судах несчастного Ла Мотта, который, однако, сумел спастись, и попытка закончилась неудачей. Обвинители были преданы суду, подвергнуты пыткам и сознались. Оба приняли смерть, и обеим женщинам пришлось бежать. Говорили, что мадам д’Онуа едва не была схвачена, будучи застигнутой офицером в постели, откуда она сумела ускользнуть и спрятаться под катафалком в соседней церкви. Обе сначала отправились в Англию, а затем в Испанию. Здесь, однако, оказав некоторые услуги своему правительству, они были в конце концов помилованы и вернулись во Францию, где в 1699 году мадам д’Онуа снова появляется, на этот раз замешанная в знаменитом скандале Тике, который закончился обезглавливанием Анжелики Тике 17 июня. Наша писательница, по-видимому, подвергалась некоторой опасности разделить ее участь на эшафоте. Она умерла, однако, в своем доме на улице Сен-Бенуа 14 января 1705 года.

Если «Сказки» мадам д’Онуа пользовались необычайной популярностью, то не столь счастливой была судьба некоторых исторических трудов этой дамы. Ее «Мемуары испанского двора» (1679–1681) и «Мемуары английского двора» (1695) были тихо отложены в сторону вместе с «Историей Ипполита, графа Дугласа» (1690) и «Историей Жана де Бурбона» (1692), ибо, хотя они всегда интересны, качества воображения, необходимые для написания сказки, — это не совсем то, что нужно для создания истории, и, к несчастью для умной дамы, именно в области «утонченного легкомыслия» она и была помещена.

Но мадам д’Онуа выдвинула более серьезную претензию на законную репутацию в небольшом томе путешествий, опубликованном анонимно в Париже в 1691 году, где она описывает свое путешествие в Испанию с блеском и богатством деталей, что тем более приятно, что тот период дал нам мало чего подобного. В этом «Путешествии» она создала замечательную книгу. Зоркому глазу умной француженки ничто не ускользает. Она видит поразительное состояние полуострова мгновенным, но не лишенным сочувствия взглядом. В то, что вполне могло бы оказаться мрачной картиной, она вплела свою неизменно живую личность и с готовым юмором превращает инциденты дурного случая в забавные отступления. Если во всем этом и присутствует налет нереальности и недостаток правды, это в целом не влияет на картину. И это не похоже на более причудливые исторические работы той же писательницы, ибо здесь, по крайней мере, все естественно и довольно правдиво рассказано. Испанцы приложили немало усилий, чтобы нападать на эту писательницу. Они спорили и оскорбляли. Но не будет большой ошибкой найти в ее книге близкое приближение к правдивой картине. На самом деле не было особой нужды призывать на помощь воображение. Есть достаточно доказательств того, что в те дни никому не нужно было запираться и мечтать, чтобы увидеть странные зрелища. Именно обыденность удивляет нас. Мы чувствуем, как мало нация откликалась на чувство пробуждения, которое начало ощущаться в других местах. Сервантес своим смехом не низверг на землю все ткани романтики. Современный дух еще не шевелился.

Об этой книге, как и о самой мадам д’Онуа, Тэн отзывался с нескрываемой похвалой. Для него она не была ни ханжой, ни философом, ни педантом; без жеманства; готовый наблюдатель, хвалящий или осуждающий с осмотрительностью, он, казалось, находил в ней представителя в некоторой мере великого литературного века, частью которого она была.

И для него она никогда не преувеличивает; она обладает неоценимыми качествами здравого смысла, откровенности и такта, является француженкой культуры и воспитания. «Печатается», — говорит он, говоря о книге перед нами, — «много новых книг, было бы хорошо переиздать несколько старых книг, в первом ряду эту».

После смерти Филиппа IV в 1665 году вздох облегчения мог бы подняться со всей Испании, хотя вряд ли из-за какого-либо ожидания лучших дней. Ибо, хотя этот человек представил Европе своеобразно выраженный тип плохого правления, его конец не породил глубоких надежд на улучшение. Человек сильного характера, непоколебимой честности, терпения; государственный деятель, философ и, наконец, король — вот на что могли надеяться немногие, кто помнил другие времена. Вместо этого — регентство. В то время, когда по всей стране едва ли можно было найти магистрата, вице-короля или дворянина, у которого не было бы места на продажу или влияния на покупку; когда истощенная казна, потеря владений, ускользание престижа, коррупция всех классов требовали направляющей руки, именно тогда судьбе было угодно представить нового короля — в возрасте четырех лет.

Испанские писатели испытывают оправданную горечь по поводу этого периода национальной истории. В то время как имперская мощь медленно угасала, никакого возврата к процветанию, завоеваниям Нового Света или величию Старого Света не предвиделось. Ничего подобного не произошло. Уходящая в прошлое, расширяющаяся дорога бедствий вела прямо к подножию трона Филиппа II. Со всех сторон начался упадок. Испанские войска, некогда непобедимые, отступали и снова отступали. Мало-помалу планы других стран начали реализовываться в расчленении Империи. Литература стала декадентской, история извращенной, маньеризм и гонгоризм стали новыми богами, а Чурригера — строителем их храмов.

Искусства пришли в упадок и умерли. Купцы, предвидя разрушение торговли, отказывались рисковать своими деньгами. Они скорее прятали их в тайных местах, отбросив надежду на проценты. Коммерция не знала безопасности. Богатство приносило лишь вымогательство. Власть лежала в руках придворных фаворитов.

«Провинции были настолько истощены», — пишет Виллар, — «что в некоторых местах Кастилии приходилось, чтобы выжить, обменивать товары, потому что больше не было денег для покупки. Даже в самом Мадриде их почти не оставалось, и там в полной мере ощущались последствия изменения монеты, которое было произведено с такой поспешностью. Люди знатные, чьи расходы удвоились из-за этого изменения, не могли платить своим торговцам, а у банкиров больше не было средств, и они не могли найти, у кого занять; в доме короля ничего не платили, и дела дошли до такой крайности, что большинство мелких слуг, вернув свои ливреи, чтобы оставить службу, с большим трудом находили средства, чтобы заставить их остаться».

Даже религия должна была стать проводником множества странных тайн; процветали профессиональные святые; чудеса были ежедневным донесением, стигматы появлялись неоднократно. Суеверие питалось рассказами о ведьмах и духах, и умы высоких и низких были наполнены странной, несообразной массой веры и сомнения. Целый сверхъестественный мир, как местный, так и национальный, заполнил места христианской традиции. Каждый фрагмент римской, арабской или готической веры слился с общей доверчивостью.

Хотя форма, которую приняла вера, больше не удивляет читателя, когда он перелистывает страницы современных писателей, все же аутодафе еще не испустило дух. За воротами Фуэнкарраль все еще горели огни. В 1680 году, в тот самый год, когда наша писательница пишет свои поздние письма из Мадрида, оно произвело зрелище на Пласа-Майор, которому придали все детали драматической постановки, чтобы придать внушительность. Коррида также начала приобретать ту популярность, которая позже сделает ее национальным спортом.

Положение народа было плачевным. Мало-помалу низшие слои, изгнанные из ремесел и производства, были вынуждены столкнуться с условиями нищеты. Воровство стало слишком обычным, чтобы его замечать. Каждый горный перевал был наводнен разбойниками. Люди путешествовали хорошо вооруженными или оставались дома.

В такую страну, в таких условиях, как эти, прибыла в феврале 1679 года эта французская женщина положения, образованности и остроумия, и из Сан-Себастьяна она написала первое из серии писем, которые одно за другим находили путь на север, пока она путешествовала к Мадриду.

«Первая черта испанского характера — это отсутствие практического смысла», — говорит Тэн. Однако к каждой эпиграмме об Испании нужно что-то добавить, ибо она не позволит поспешного обобщения. Нужно что-то сказать о языке, достоинстве и, последнее, но не менее важное, об инстинктивном церемониале. Все это наша писательница восприняла.

Этот церемониал Испании, что и откуда он, и как получается, что он первым замечается путешественником? Его история, если бы ее можно было написать, была бы действительно историей теней, призрачным палимпсестом нужд, ставших формами. Было время, когда суровая и угодная Богу война, ведущаяся день за днем, год за годом и век за веком за Пиренейской стеной, вскормила и взрастила странные формы и сформировала фантастическое ментальное отношение. Европа мало занималась всем этим. Ей было достаточно того, что испанец хорошо выполнял свою обязанность стража и наблюдателя у внешних ворот. Там, как она стала полагать, было его место, и там он носил свою ливрею. И странная это была ливрея — сделанная из лохмотьев и обрывков иберийской гордости, римского рабства и христианской независимости, и поскольку за нее сражались день за днем у безрадостных внешних ворот, время от времени враг, который нес на себе знамена ислама, отступал перед ним, оставляя на поле боя какое-то слово, которое нужно было собрать как добычу, какой-то трофей торжественного жеста или серьезного ответа, или странно сформированной одежды, принесенной через всю Африку из Хиджаза или земли Аназе. И в этом странном облачении он стоял, сражался и истекал кровью, пока с потом и кровью тысячи лет одежда не стала единого цвета и не превратилась в торжественный плащ.

Затем пришло слово для вкладывания меча в ножны на юге, и с этим плащом, обернутым вокруг него, бывший страж внешних ворот внезапно вышел в Европу, позвякивая золотым кошельком Индий на поясе, к ужасу и неподдельному изумлению мира.

И это странное, меланхоличное создание призрачного молчания носило свой лоскутный плащ исторического церемониала и, подобно одеянию сеисов, когда оно становилось слишком старым и потертым, перешивало и украшало его заново, пока он в свою очередь не становился лишь тенью и фигурой своего предшественника, но все более плотно притягиваемым и обнимаемым с более нежной любовью вокруг фигуры истощенного старого гвардейца.

1. История Людовика XIII.

LETTERS

OF THE

Lady——Travels

INTO

SPAIN

A

RELATION

OF A

Voyage to SPAIN

IN

Several Letters

Письмо I

Поскольку вы так настойчиво просите меня сообщить вам обо всех моих приключениях и обо всем, что я наблюдала во время своих путешествий, вы должны поэтому довольствоваться (моя дорогая кузина) тем, что выслушаете множество пустяковых происшествий, прежде чем встретите то, что вас порадует: я знаю, что ваш вкус столь тонок и деликатен, что только необычайные происшествия могут вас развлечь; и я хотела бы, чтобы у меня не было других для рассказа: но, пересказывая вещи верно, как они случались, вы должны довольствоваться этим.

Я дала вам отчет в своем последнем письме о том, с чем я столкнулась до Байонны: вы знаете, что это город во Франции, пограничный с Испанией, омываемый реками Адур и Нивель, которые соединяются вместе; и море доходит до них. Порт и торговля значительны: я приехала из Акса по воде и заметила, что лодочники Адура имеют тот же обычай, что и лодочники Гаронны; а именно: проходя мимо друг друга, они поднимают крик; и они скорее потеряют свой заработок, чем воздержатся от такого рода выкриков, хотя и крайне досаждающих тем, кто к ним не привык. Есть два замка, достаточно сильных, чтобы защитить город, и вокруг него есть несколько приятных прогулочных мест.

По прибытии туда я попросила барона де Кастельно, который сопровождал меня из Акса, познакомить меня с какими-нибудь женщинами, с которыми я могла бы проводить время с меньшим нетерпением, пока не прибудут носилки, которые должны были быть присланы мне из Сан-Себастьяна.

Он охотно выполнил мою просьбу; ибо, будучи человеком знатным и достойным, он весьма почитаем в Байонне. Он не преминул на следующее утро привести нескольких дам, чтобы навестить меня.

Эти женщины начинают здесь чувствовать палящий зной солнца; их цвет лица темный, глаза сверкающие; они достаточно очаровательны, их ум остр: и я могла бы дать вам дальнейший отчет об их способностях, если бы могла лучше понимать то, что они говорили: не то чтобы они все не могли говорить по-французски, но с таким другим диалектом, что это превосходило мое понимание.

Некоторые, кто приходил ко мне, приносили маленьких поросят под мышкой, как мы носим маленьких собачек: правда, они были очень щеголеваты, и многие из них имели ошейники из лент различных цветов: однако этот обычай выглядит очень странно, и я не могу не думать, что многие среди них самих испытывают отвращение к нему: когда они танцевали, они должны были опустить их и позволить этим хрюкающим животным бегать по комнате, где они создают очень приятную гармонию. Эти дамы танцевали по моей просьбе, барон де Кастельно послал за дудками и тамбуринами.

Джентльмены, которые сопровождали дам, взяли каждый ту, которую привел с собой, и танец начался в кругу, все держась за руки: потом им принесли длинные трости, и тогда каждый кавалер, взявшись за платок своей дамы, который отделял их друг от друга, двигался очень грациозно под звуки этой воинственной музыки, которая вдохновляла их таким жаром, что они, казалось, не могли его сдержать. Это показалось мне похожим на пиррический танец, столь прославленный древними; ибо эти джентльмены и дамы делали так много поворотов, прыжков и антраша, их трости подбрасывались в воздух и ловко ловились снова, что невозможно описать их искусство и ловкость: и я получила большое удовольствие, видя их; но мне показалось, что это длилось слишком долго, и я начала уставать от этого плохо организованного бала: когда барон де Кастельно, который заметил это, велел принести несколько корзин сухофруктов. Это евреи, которые выдают себя за португальцев и живут в Байонне, перевозят их из Генуи и снабжают ими всю страну. У нас не было недостатка в лимонаде и других освежающих водах, которые эти дамы пили с удовольствием; и так развлечение закончилось.

На следующее утро меня повезли посмотреть синагогу евреев в пригороде Святого Духа, но я не встретила там ничего примечательного. Месье де Сен-Пе, королевский лейтенант, который приходил навестить меня, хотя и сильно страдал от подагры, пригласил меня пообедать в его доме, где меня угостили восхитительно; ибо это страна, изобилующая хорошим угощением и по дешевым ценам. Я нашла здесь женщин знатного происхождения, которые были очень красивы, которых он пригласил составить мне компанию. Вид на замок, который выходит на реку, очень приятен, и в нем всегда хороший гарнизон.

По возвращении в свое жилье я была удивлена, обнаружив несколько кусков полотна, которые были принесены мне от дам, приходивших навестить меня, с корзинами, полными сушеных сладостей. Это обращение показалось мне очень любезным по отношению к даме, которую они не знали более четырех или пяти дней. Но я не должна забывать сказать вам, что в мире нет более тонкого полотна, чем то, что производится в этой стране, некоторые из них ажурные, как сетка, а нити тоньше волоса: и я помню, что, путешествуя через деревни Бордо, которые можно было бы скорее назвать пустынями, бедные крестьяне жили так жалко; однако я нашла среди них такие же аккуратные салфетки, как те, что используются среди людей знатного происхождения в Париже.

Я не преминула послать этим дамам такие небольшие подарки, которые, как я думала, могли бы им понравиться: я заметила, что они большие поклонницы лент и носят их много на головах и ушах, что заставило меня послать им много; к чему я добавила несколько вееров: и они, в ответ, подарили мне перчатки и нитяные чулки, очень деликатно связанные.

Посылая их мне, они просили меня пойти в соседнюю часовню, которая была недалеко от моего жилья, где они намеревались угостить меня лучшей музыкой, какую мог предложить город: но хотя там были очень хорошие голоса, нет большого удовольствия слушать их, потому что им не хватает ни манеры, ни мастерства.

Носилки, которые я ожидала из Испании, прибыли, и я приготовилась к отъезду; но я никогда не встречала ничего дороже, чем этот вид экипажей; ибо у каждых носилок есть хозяин, который сопровождает их, сохраняя важность римского сенатора, будучи верхом на муле, а его человек на другом, с помощью которых они время от времени сменяют тех, кто несет носилки. У меня было двое, я взяла самые большие для себя и своего ребенка, и у меня было, кроме того, четыре мула для моих слуг и два для моего багажа: чтобы вести их, было еще два хозяина и два человека. Вы видите, какие расходы несешь, чтобы поехать в Мадрид, видя, что вы должны платить не только за их сопровождение вас вперед, но ту же цену за их возвращение назад: однако мы должны подчиниться их обычаям и позволить им обдирать себя.

Я нашла в Байонне несколько турок и мавров, и я думаю, худший сорт людей, и это таможенники: я велела взвесить свои сундуки в Париже, чтобы иметь меньше дела с этим сортом людей; но они были более хитрыми, или, чтобы сказать лучше, более упрямыми, чем я; так что я была вынуждена дать им все, что они требовали. Едва я освободилась от них, как барабаны, трубы, дудки и скрипки города обрушились на меня; они следовали за мной дальше ворот Святого Антония, через которые вы проезжаете в Испанию через Бискайю: они играли каждый по-своему и все вместе, без всякой гармонии, чего было достаточно, чтобы свести любого с ума: я приказала дать им немного денег, после чего они перестали преследовать меня. Как только мы покинули Байонну, мы въехали на большую бесплодную пустошь, где мы не видели ничего, кроме каштановых деревьев; но мы впоследствии проезжали вдоль моря, чей песок делает восхитительный путь и приятный вид.

Мы прибыли вовремя в Сен-Жан-де-Люз: ничто не может быть приятнее этого городка, который является самым большим во Франции и лучше всего построенным; есть несколько городов поменьше: его порт лежит между двумя горами, которые природа, кажется, специально поместила, чтобы защитить его от штормов; река Нивель впадает в него; море доходит в нем очень высоко, и самые большие барки удобно подходят к набережной. Моряки здесь очень искусны в ловле китов и другой крупной рыбы. Нас здесь очень хорошо угощали, так что наши столы были покрыты всеми видами дичи: но наши кровати не соответствовали, будучи набиты перьями, чьи очины впивались нам в бока, и нам не хватало стеганых одеял, чтобы положить их поверх них: я думала, когда мы должны были платить, что у нас будет большой счет, но они потребовали с меня только пол-луидора, когда они стоили бы больше пяти пистолей в Париже. Расположение Сен-Жан-де-Люз чрезвычайно приятно.

В самой просторной части города вы видите здесь очень красивую церковь, построенную на современный манер; и здесь есть проход через реку Нивель по деревянному мосту большой длины. Здесь есть сборщики пошлин, которые заставляют вас платить за все, что вы везете с собой, не исключая вашей одежды: этот налог взимается по их усмотрению; и он чрезмерен для иностранцев. Я устала говорить с ними по-французски и протестовать, что я не испанка; они притворялись, что не понимают меня, ухмыляясь мне в лицо и закутывая свои головы в свои капюшоны; они казались ворами, переодетыми в капуцинов: короче говоря, они обложили меня налогом в восемнадцать крон и хотели убедить меня, что они хорошо со мной обошлись, хотя я обнаружила обратное. Но я уже сказала вам (дорогая кузина), что когда вы путешествуете по этой стране, вы должны запастись терпением и большим количеством денег.

Я видела замок Артуа, который кажется сильным местом; и немного дальше Оронь, где говорят на бискайском, без французского или испанского. Я планировала заночевать в Ируне, который находится всего в трех лье от Сен-Жан-де-Люз; и я выехала после полудня, но спор, который у нас был со стражей на мосту, трудность, которую мы имели при прохождении гор Беотии, и плохая погода, соединенные с другими маленькими трудностями, которые случились, были причиной того, что была ночь, прежде чем мы прибыли на границы реки Бидасоа, которая отделяет Францию от Испании. Я заметила по пути из Байонны туда маленькие повозки, на которых они перевозят все, у которых только два железных колеса, и шум, который они производят, настолько велик, что их слышно за милю, когда их много вместе, что часто случается; ибо вы часто встречаете шестьдесят или семьдесят за раз; они тянутся волами. Я видела такие же в деревнях Бордо, и особенно на стороне Акса.

Река Бидасоа обычно очень мала, но таяние снегов увеличило ее до такой степени, что у нас было немало хлопот, чтобы перейти ее, некоторые в лодке, а другие вплавь на своих мулах: луна светила очень ярко, с помощью чего мне показали с правой стороны Остров Конференции, где был заключен брак нашего короля с Марией Терезией, инфантой Испании. Я увидела некоторое время спустя форт Фуэнтеррабия, который принадлежит королю Испании, стоящий в устье этой небольшой реки: прилив и отлив моря доходят сюда. Наши короли до сих пор претендовали на то, что он принадлежит им: здесь были такие большие споры по этому поводу, особенно жителями Фуэнтеррабии и Андайи, что они несколько раз доходили до драк. Это обязало Людовика XII и Фердинанда согласиться, что он должен быть общим для обеих наций: французы и испанцы берут пошлину поровну; последние заставляют платить тех, кто переправляется в Испанию, а первые делают то же самое в отношении тех, кто переправляется во Францию.

Война не мешает торговле на этой границе: правда, они не могут существовать без нее, видя, что они должны погибнуть от нужды, если бы они не помогали друг другу.

Эта страна, называемая Бискайя, полна высоких гор, где есть несколько железных рудников: бискайцы взбираются на скалы так же легко и с такой же быстротой, как олени: их язык (если можно назвать такой жаргон языком) очень беден, видя, что одно слово означает множество вещей: нет никого, кроме тех, кто родился в стране, кто может понять его; и мне сказали, что для того, чтобы он был более особенно их, они не используют его в письме; они заставляют своих детей читать и писать по-французски и по-испански, в зависимости от того, чьими подданными они являются. Это верно, как только я перешла маленькую реку Бидасоа, меня не понимали, если я не говорила по-кастильски; и не более четверти часа назад меня не поняли бы, если бы я не говорила по-французски.

Я нашла на другой стороне этой реки банкира из Сан-Себастьяна, которому я была рекомендована: он ждал меня с двумя своими родственниками; они были одеты на французский манер, но смешно, их жюстокоры были короткими и широкими, а их рукава свисали очень коротко; те, что у их рубашек, были такими большими, что они свисали ниже их жюстокоров: у них были брыжи без воротников; парики, один из которых имел достаточно волос для четырех, и так завиты, что заставляли их выглядеть так, как будто они были напуганы; более плохо одетых людей вы не можете встретить. Те, кто носит свои собственные волосы, носят их очень длинными и близко, разделяя их на макушке, и пропускают часть их за уши: но какие уши, как вы думаете? уши Мидаса не были больше; и я верю, что для того, чтобы удлинить их, их растягивают, когда они маленькие: без сомнения, они находят в этом какой-то вид красоты.

Мои три испанца сделали мне на плохом французском самые утомительные и скучные комплименты. Мы проехали через бур Трен, который находится примерно в четверти лье от реки, и пришли впоследствии в Ирун, который находится на расстоянии примерно еще одной четверти лье: этот маленький город — первый в Испании, который вы встречаете, покидая Францию: он плохо построен; улицы неравные, и нет ничего, о чем можно было бы говорить: мы вошли в гостиницу через конюшню, где есть лестница, по которой вы должны подняться в свою комнату; это мода страны. Я нашла дом очень светлым, благодаря множеству свечей, которые были тонкими, как бечевка; их было по крайней мере сорок в моей комнате, закрепленных на маленьких кусочках дерева; посреди них стояла сковорода с горящими углями, сделанными из оливковых корок, чтобы убрать запах свечей.

У меня был большой ужин, который мои галантные испанцы заставили приготовить для меня; но все было так полно чеснока, шафрана и специй, что я не могла ничего есть: и я бы очень плохо поужинала, если бы мой повар не сделал мне немного рагу из того, что он мог найти.

Решив ехать только до Сан-Себастьяна на следующее утро, который находится всего в семи или восьми лье, я думала пообедать, прежде чем отправиться: я сидела за столом, когда одна из моих женщин принесла мне мои часы, чтобы завести их, как это было моим обычаем в полдень; это были часы с боем, работы Томпиона, и стоили мне пятьдесят луидоров: мой банкир, который был рядом со мной, выказал некоторое желание увидеть их; я дала их ему с обычной вежливостью. Этого было достаточно: мой кавалер встает, делает мне глубокий поклон, говоря мне: «Он не заслуживает такого значительного подарка; но такая дама, как я, не могла сделать другого: что он даст свою веру и репутацию, что он никогда не расстанется с моими часами, пока будет жив; и что он чувствует себя чрезвычайно обязанным мне». Он поцеловал их в конце своего приятного комплимента и сунул их в свой карман, который был глубже, чем мешок. Вы сочтете меня очень большим дураком, ничего не сказав на все это, и я не удивляюсь этому; но я признаюсь чистосердечно, я была так удивлена его действием, что часы были вне поля зрения, прежде чем я могла решиться на то, что я должна сделать. Мои женщины и остальные мои слуги, которые были вокруг меня, смотрели на меня, а я на них, краснея от стыда и досады, что была так поймана: однако я взяла себя в руки и подумала, что этот человек должен заплатить мне круглую сумму денег за расходы моего путешествия и вернуть деньги в Бордо, где я их взяла; что, имея векселя на него, он мог использовать несколько трюков по отношению ко мне и отговорки, которые могли бы заставить меня потратить вдвое больше стоимости часов: в конце концов, я позволила ему уйти с ними и попыталась сделать себе честь из вещи, которая доставила мне большое огорчение.

Я узнала после этого маленького приключения, что это обычай в Испании, когда что-то преподносится кому-то, если ему это нравится и он целует вашу руку, он может взять это с собой. Это очень приятная мода, и будучи достаточно знакомой с ней, это будет моя вина, если я попадусь снова.

Я покинула эту гостиницу, где они ободрали меня достаточно; ибо это ужасно дорогая страна, и каждый стремится быть богатым за счет своего соседа. Через некоторое время после того, как мы покинули город, мы въехали на Пиренейские горы, которые настолько высоки и круты, что, глядя вниз, вы видите, не без ужаса, пропасти, которые окружают их; мы ехали так до Рентерии: Дон Антонио (которым было имя моего банкира) ехал передо мной, и для моего более удобного проезда он обязал меня покинуть мои носилки; ибо хотя мы пересекли несколько гор, еще оставались более трудные для прохождения: он заставил меня войти в маленькую лодку, которую он приготовил, чтобы спуститься по реке Андайи, пока мы не были близки к устью моря, где мы увидели галеоны короля Испании; их было три очень красивых и больших. Наши маленькие лодки были украшены позолоченными вымпелами; ими управляли девушки, которые были очень статными и красивыми; их по три в каждой, две, которые гребут, и одна, которая держит руль.

Эти девицы очень хорошо сложены, каштанового цвета лица, имеют очень хорошие зубы, волосы черные, которые они связывают лентами в узлы и так позволяют им свисать позади них: они носят своего рода вуаль на своих головах, сделанную из муслина, вышитую цветами из золота и шелка, которая свисает свободно и покрывает их грудь: они носят подвески в своих ушах из золота и жемчуга и браслеты из коралла; у них есть своего рода жюстокор, как у наших цыган, чьи рукава очень узкие: я могу заверить вас, что они очаровали меня. Мне сказали, что эти девицы плавают как рыбы и не терпят ни женщин, ни мужчин среди них. Это своего рода республика, куда они прибывают со всех частей и куда их родители посылают их очень молодыми.

Когда они хотят выйти замуж, они идут к мессе в Фуэнтеррабию, которая является ближайшим городом к ним; и там молодые люди приходят выбирать себе жен по своему вкусу. Тот, кто хочет связать себя узами Гименея, идет к родителям своей возлюбленной, объявляет им о своих намерениях, регулирует все с ними: и это будучи сделанным, уведомление об этом дается девушке: если ей нравится партия, она удаляется в их дом, где празднуется свадьба.

Я никогда не видела более веселого вида, чем тот, что был на их лицах; у них есть маленькие жилища вдоль берега воды, и есть старые девы, которым младшие оказывают уважение, как своим матерям. Они рассказывали эти подробности нам на своем языке, и мы слушали их с большим удовольствием, когда дьявол, который никогда не спит, потревожил нас досадным приключением.

Мой повар, который является гасконцем и точно такого же нрава, как те из этой страны, был в одной из наших лодок позади нас, на некотором расстоянии, очень близко к молодой бискайке, которая показалась ему очень красивой; он не довольствовался тем, что говорил ей об этом, но хотел грубо приподнять ее вуаль. Она, не привыкшая к такого рода прямоте без всяких слов, разбила ему голову своим веслом: совершив этот подвиг, страх охватил ее, она бросилась немедленно в воду, хотя сезон был очень холодным, и поплыла с большой быстротой; но имея на себе всю одежду, и будучи далеко до берега, ее силы начали изменять ей. Несколько из этих девиц, которые видели это на суше, прыгнули немедленно в свои лодки ей на помощь, когда те, кто остался в лодке с поваром, опасаясь потери своей подруги, набросились на него как две фурии, решив всеми средствами утопить его, и едва не перевернули несколько раз свое маленькое судно, которое мы, наблюдая с нашего, имели много хлопот, чтобы разнять и успокоить их.

Я уверяю вас, глупый гасконец был так жестоко избит, что он был весь в крови; и мой банкир сказал мне, что эти молодые бискайки, будучи спровоцированными, хуже львов. В конце концов, мы вышли на сушу, но едва были на берегу, как увидели эту девицу, которая была спасена из воды, направляющуюся к нам, с почти пятьюдесятью другими, каждая с веслом на плече, марширующих в боевом порядке, с флейтой и барабаном; когда та, которая должна была быть ртом компании, выдвинулась и, называя меня несколько раз Андрия, что означает, сударыня, (ибо это все, что я могла удержать из ее речи) дала мне понять, что они хотят кожу моего повара, если удовлетворение не будет сделано соразмерно ущербу, нанесенному одежде их подруги. По окончании этих слов барабанщицы начали громко бить в свои барабаны, а остальные их амазонки подняли крик, прыгая, танцуя и фехтуя своими веслами самым поразительным образом.

Дон Антонио, желая загладить вину за подарок, который он у меня выманил (не могу не упоминать об этом часто, так как это лежит у меня на сердце), взялся установить мир. Он обнаружил, что мой повар, решивший, что его достаточно поколотили, был прав, ничего не отдавая; поэтому он раздал немного денег этому морскому отряду. Получив их, они издали еще более громкие вопли, чем прежде, и пожелали мне доброго пути и скорого возвращения, причем каждый из них танцевал и пел под звуки своих дудок и бубнов.

Мы вступили на очень неровную дорогу и поднимались по очень узким тропам, по краям которых были обрывы; так что я очень боялась, как бы мулы, везшие мой паланкин, не споткнулись. Впоследствии мы пересекли большое песчаное поле. Я некоторое время пробыла в монастыре Святого Франциска, который стоит недалеко от реки Андай. Мы переправились через нее по очень длинному деревянному мосту; и хотя мы были совсем близко к Сан-Себастьяну, мы не могли его тогда разглядеть, потому что песчаная гора скрывала город. Он расположен у подножия горы, которая с одной стороны служит валом против моря, и суда приходят к подножию этой горы, чтобы укрыться от штормов; ибо здесь возникают необычайные бури, от которых корабли на якоре гибнут в порту: он глубокий и защищен двумя молами, которые оставляют лишь столько места, сколько необходимо для прохода одного судна за раз. Здесь воздвигли большую четырехугольную башню, где всегда находится хороший гарнизон для защиты места в случае нападения: день был прекрасный для этого времени года. Город показался мне очень приятным, будучи окружен двойной стеной: на той части, что обращена к морю, установлено несколько пушек, с бастионами и полумесяцами: город расположен в испанской провинции под названием Гипускоа: окрестности чрезвычайно приятны, поскольку море, как я уже сказала, служит ему каналом: улицы этого города длинные и широкие, вымощенные большими белыми камнями, которые всегда чисты: дома довольно хороши; а церкви приличны, в них алтари деревянные, на которых развешаны маленькие картины сверху донизу. В этой стране в изобилии встречаются рудники железа и стали, возможно, более тонкие и чистые, чем в любых других частях Европы; и это составляет большую часть их торговли. Здесь грузится шерсть, которая поступает из Кастилии, что составляет значительную часть их оборота. Бильбао и Сан-Себастьян — два самых значительных порта, которые король Испании имеет в океане: замок стоит очень высоко и может оказать посредственную оборону: здесь установлено несколько прекрасных пушек; и много их вдоль валов; но гарнизон настолько слаб, что женщины могли бы победить их своими прялками.

Все в этом городе так же дорого, как в Париже, однако здесь хорошо кормят: рыба превосходная, и мне сказали, что фрукты такие же. Я остановилась в лучшей гостинице, и когда я пробыла там некоторое время, дон Фернандо де Толедо прислал своих дворян осведомиться, не будет ли его визит обременительным для меня? Мой банкир, который знал его и который был тогда в моей комнате, сказал мне, что это испанец знатного происхождения, племянник герцога Альбы; что он приехал из Фландрии и направляется в Мадрид.

Я приняла его с той вежливостью, которая подобала его рождению, и вскоре добавила особое уважение к его собственным достоинствам: он дворянин с приятной внешностью, обладает умом и вежливостью, обходителен и любезен; он говорит по-французски так же хорошо, как я; но, понимая по-испански и желая говорить на нем лучше, мы поэтому беседовали только на этом языке.

Я была очень довольна его манерами. Он сказал мне, что приехал сюда почтой из Брюсселя, и если я позволю, он хотел бы увеличить мою свиту и быть в моей компании. Я подумала, что он шутит, и ответила ему соответственно; но он добавил, что дороги так занесены снегом, что они действительно не могут ехать почтой; что он мог бы ехать быстрее на лошадях, чем в паланкинах, но честь сопровождать меня с лихвой вознаграждает за это. Одним словом, я увидела, что он человек воспитанный и ни в чем не уступает галантности, естественной для испанских кавалеров: поэтому я подумала, насколько выгодно может оказаться иметь человека такого качества и происхождения, который мог бы заставить себя слушать и повиноваться погонщикам мулов, у которых железные души и нет совести.

Я сказала ему, что очень рада встрече с ним и что усталость от дороги будет меньше в его компании. Вслед за этим он немедленно приказал своим дворянам найти для него паланкин. Поскольку было поздно, он попрощался со мной, а я отправилась спать после хорошего ужина; ибо, мой дорогой кузен, я не из тех романтических дам, которые никогда не едят.

Едва я начала засыпать, как услышала, что кто-то говорит по-французски так близко от меня, что сначала подумала, будто это в моей комнате; но, прислушавшись внимательнее, обнаружила, что это в комнате, отделенной от моей лишь тонкими досками, к тому же плохо подогнанными: я отодвинула занавеску и увидела свет сквозь щели, а в то же время двух молодых женщин, старшей из которых, казалось, было не более семнадцати или восемнадцати лет; ни одна из них не была из тех красавиц без изъяна, однако они были так хорошенькие, говорили так сладко и имели такое выражение лица, что я была ими очарована.

Младшая, которая, казалось, продолжала разговор, сказала другой: «Нет, моя дорогая сестра, нет лекарства от наших несчастий; мы должны умереть или вырвать их из когтей этого гнусного старика». «Я готова на все», — ответила другая, испустив глубокий вздох, — «пусть даже это будет стоить мне жизни: что остается? Разве мы не пожертвовали всем ради них?» Затем, немного поразмыслив о своих несчастьях, они обнялись и начали плакать самым жалобным образом: и, посовещавшись немного и сказав еще несколько слов, большая часть которых прерывалась их вздохами, они решили написать, что и сделали; и вот большая часть того, что я слышала, как они читали друг другу:

«Не суди о моей любви и горе по моим словам, у меня нет таких, которые могли бы выразить то или другое; но помни, что ты губишь меня, если не пойдешь на крайние меры против того, кто преследует нас. Он только что прислал мне весть: если мы задержим наш отъезд, он велит нас схватить. Подумай, чего он заслуживает за такое низкое обращение с нами; и помни, что ты обязана мне всем, видя, что ты обязана мне своим сердцем».

Я думаю, другая записка была в таких выражениях:

«Если бы я могла обеспечить тебе твое счастье, потеряв свое, я люблю тебя достаточно, чтобы предложить тебе такую жертву: да, я бы бежала от тебя, если бы ты мог быть счастлив без меня; но я слишком хорошо знаю твое сердце, чтобы верить в это. Тем не менее ты остаешься таким спокойным в своей тюрьме, как если бы я была с тобой: разорви свои цепи без дальнейших промедлений; накажи врага нашей любви. Мое сердце будет твоей наградой».

Составив эти записки, они вышли вместе; и, признаюсь, я была не на шутку встревожена за них и не менее любопытна узнать о несчастьях этих бедных дам. Это мешало мне спать, и я ожидала их возвращения, как вдруг в доме поднялся большой шум: я увидела, как в комнату вошел старик в сопровождении множества слуг: он держал одну из этих молодых женщин за волосы, которые намотал на руку, и тащил ее за собой, как несчастную жертву. С ее сестрой обошлись не менее жестоко те, кто вел ее: «Вероломные твари», — сказал он им, — «не довольствуясь непоправимым вредом, который вы причиняете моим племянникам, вы хотите убедить их стать моими палачами? Если бы я не застал вас с этими соблазнительными письмами, что могло бы случиться? Какие ужасные трагедии я мог бы ожидать? Но вы заплатите за все сразу: как только появится день, я велю наказать вас, как вы того заслуживаете». «Ах, сударь», — сказала та, которую он держал, — «помните, что мы женщины благородного происхождения и что наш союз не может быть для вас бесчестием; что ваши племянники дали нам свое слово, а мы им свое; что в столь нежном возрасте мы оставили все ради них; что мы чужестранки и у нас здесь нет друзей: что с нами будет? Мы не смеем вернуться к своим родным: если вы хотите принудить нас к этому или посадить в тюрьму, умоляем вас лучше немедленно отправить нас на тот свет».

Слезы, которые они проливали в таком изобилии, вызвали во мне величайшее сострадание: и если бы старик был так же нежен, как я, он бы вскоре избавил их от их беды.

Мои женщины, услышавшие такой большой шум, причем так близко к моей комнате, встали, опасаясь какой-либо беды со мной: я сделала им знаки тихо подойти и посмотреть сквозь доски на это печальное зрелище: мы прислушались к тому, что они говорили, когда двое мужчин со шпагами в руках вошли в мою комнату, дверь которой мои женщины оставили открытой: на их лицах было написано отчаяние, а в глазах — ярость: я была так сильно напугана, что не могу вам выразить. Они посмотрели друг на друга, не говоря ни слова; и, услышав голос старика, побежали в ту сторону.

Я не сомневалась, что это были двое влюбленных; и это действительно были они, которые вошли, как два льва, в эту комнату: они внушили этим слугам такой ужас, что никто из них не осмелился приблизиться к своему господину, чтобы защитить его, когда его племянники двинулись к нему и приставили шпаги к его горлу: «Варвар», — сказали они ему, — «можешь ли ты так обращаться с женщинами благородного происхождения, которые должны стать нашими женами? Потому что ты наш опекун, должен ли ты поэтому быть нашим тираном? И разве разлучение нас с тем, что мы любим, не есть отнятие у нас жизни? В нашей власти сейчас совершить над тобой справедливое возмездие; но мы не можем сделать это с человеком твоего возраста, который не может защитить себя: дай же нам свое слово и поклянись всем, что есть доброго и святого, что в знак признания жизни, которую мы тебе даруем, ты будешь способствовать нашему счастью и позволишь нам исполнить то, что мы обещали».

Бедный старик был так напуган, что едва мог дать какой-либо ответ: однако он поклялся больше, чем они хотели; он упал на колени и сто раз поцеловал свой большой палец, положенный крест-накрест на один из пальцев, по испанскому обычаю. Тем не менее он сказал им: «Что все, что он сделал, было только ради их интересов; однако он ни в коем случае в будущем не будет противиться их склонностям в отношении этого брака». Двое слуг взяли его под руки и скорее унесли, чем повели. Тогда дворяне, видя себя свободными, бросились в объятия своих возлюбленных; они говорили друг другу все, что горе, любовь и радость обычно внушают в таких случаях. Но, по правде говоря, нужно иметь сердце столь же взволнованное и довольное, как у них, чтобы повторять все эти вещи: они подходят только людям более нежным, чем вы, мой дорогой кузен. Но я надеюсь, вы извините этот рассказ; я была так утомлена, еще не поспав, что едва могла слышать что-либо еще, кроме как смутно: и чтобы больше ничего не слышать, я забралась дальше в постель и натянула одеяло на голову.

На следующее утро дон Фернандо де Толедо прислал мне несколько отборных вин с большим количеством апельсинов и сладостей. Как только он счел время подходящим для визита ко мне, он пришел: поблагодарив его за подарок, я спросила, не слышал ли он ничего о том, что произошло ночью? Он сказал мне: нет; ибо он спал в другой части дома. Я собиралась рассказать ему то, что знала, когда наша хозяйка вошла в комнату: она пришла от двух дворян, которые доставили мне такое беспокойство, со шпагами в руках, умоляя меня принять их извинения. Она также сказала мне, что две молодые дамы желают, чтобы им позволили подождать меня и поцеловать мою руку. Я ответила на эти любезности, как подобает; и они вскоре вошли.

Какие очаровательные последствия производит возвращение радости? Я нашла этих дворян очень статными, а этих дам очень милыми; ни у тех, ни у других на лицах больше не было признаков отчаяния; дух веселья проявлялся во всех их словах и жестах. Старший из двух братьев принес самые красивые извинения, какие только возможны, за свою ошибку при входе в мою комнату: он добавил: «Он хорошо заметил страх, который он мне причинил; но сказал мне, что в тот момент он был так взволнован, что не был способен ни на какую иную мысль, кроме спасения своей возлюбленной». «Вы были бы виноваты», — сказала я ему, — «если бы подумали о чем-то другом: однако, если это правда, что вы хотите удовлетворить меня за тревогу, которую вы мне доставили, вы не должны отказывать в удовлетворении моего любопытства: с позволения этих прекрасных дам сообщите мне, что привело всех вас к этим крайностям, в которых вы были». Он посмотрел на них, как бы спрашивая их одобрения, которое они охотно дали; и он начал так:

«Мы два брата, сударыня, уроженцы Бургоса и одной из лучших семей этого города. Мы были очень молоды, когда попали в руки дяди, который взял на себя заботу о нашем воспитании и поместьях, которые настолько значительны, что нам не нужно завидовать другим по этому поводу; дон Диего (так зовут нашего дядю) давно установил прочную дружбу с дворянином, живущим недалеко от Блая, чьи достоинства гораздо выше его состояния; его зовут господин де Мессиньяк: наш дядя, решив отправить нас на некоторое время во Францию, написал об этом своему другу, который предложил ему свой дом, что он с радостью принял. Он заставил нас отправиться в путь; и прошел год, как нас там приняли с большой любезностью: мадам де Мессиньяк обращалась с нами как со своими детьми; у нее их несколько; но из четырех ее дочерей те, кого вы видите, самые милые. Было бы очень трудно видеть их каждый день, жить с ними и при этом не полюбить их».

«Мой брат поначалу скрывал от меня свою растущую страсть, и я скрывал свою от него; мы оба были очень печальны; мука любить, не будучи любимым в ответ, и страх не понравиться тем, кто вызывал нашу страсть, — все это жестоко терзало нас; но новая досада значительно увеличила наше беспокойство, а именно беспокойная ревность, которую мы испытывали друг к другу: мой брат ясно видел, что я влюблен, и думал, что это в его возлюбленную; я также смотрел на него как на своего соперника; и мы питали такую ненависть друг к другу, что могли бы дойти до самых крайних мер; если бы я однажды твердо не решил открыть свои чувства мадемуазель де Мессиньяк; но, не имея мужества говорить с ней самому, я написал несколько стихов в маленькой книжке о своей страсти к ней и ловко подложил ее ей в карман, чтобы она не заметила. Мой брат, который всегда следил за мной, заметил это и, играя с ней, вынул стихи и обнаружил, что они содержат уважительное и страстное признание в любви к ней; он хранил их до ночи, когда, удалившись в мою комнату с величайшим беспокойством, он пришел ко мне и, нежно обняв меня, сказал, что он искренне рад известию о том, что я влюблен в мадемуазель де Мессиньяк».

«Я остался как громом пораженный; я увидел свои бумаги в его руках; я вообразил, что она принесла их ему в жертву и что он пришел оскорбить меня в моем несчастье. Он увидел в моих глазах и на лице часть того, что я думал: „Разочаруйся“, — продолжал он, — „она не давала их мне; я взял их, когда она не видела: я буду полезен тебе для получения ее; будь ты таким же для меня в отношении ее старшей сестры“. Тогда я обнял его и обещал ему все, что он желал. Затем мы взаимно оказывали друг другу добрые услуги; и наши возлюбленные, которые тогда еще не были знакомы с силой любви, начали привыкать слышать разговоры о ней».

«Было бы злоупотреблением вашим терпением рассказывать вам, сударыня, как мы в конце концов своими заботами и усердием завоевали их сердца. Какие счастливые моменты! какие сладкие часы! видеть без конца то, что любишь, и быть любимым! быть вместе в полях, где невинная и сельская жизнь позволяет вкусить без помех удовольствия растущей страсти; это счастье, которое невозможно выразить».

«Зима пришла, мадам де Мессиньяк была в Бордо, где у нее был дом; мы сопровождали ее туда; но этот дом был недостаточно велик, чтобы разместить нас со всей нашей семьей; мы сняли один рядом с ее домом».

«Хотя эта разлука была только по ночам, мы живо ощущали ее; мы теперь не были с ними каждое мгновение; наши визиты сопровождались определенным налетом церемоний, которые беспокоили нас. Но наши тревоги значительно возросли, когда мы увидели двух богатых красивых щеголей, которые обратились к мадемуазель де Мессиньяк и настойчиво ухаживали за ними, причем с одобрения их родителей. Боже мой, как мы выглядели! Их действия продвигались очень быстро, и наши дорогие возлюбленные, которые разделяли нашу печаль, каждый день смешивали свои слезы с нашими. В конце концов, измучив себя, придумывая тысячу бесплодных способов, я решил обратиться к господину де Мессиньяку: я поговорил с ним и рассказал ему то, что внушила мне моя страсть, чтобы убедить его отложить эти браки. Он ответил: „Он принял с величайшей благодарностью предложения, которые сделали ему мой брат и я; но поскольку мы не достигли совершеннолетия, то, что мы могли бы сделать сейчас, могло быть впоследствии отменено: что его честь дорога ему, хотя его состояние мало; однако он всегда будет считать себя счастливым, живя без упрека: что мой дядя, который доверил нас ему, может справедливо обвинить его в нашем соблазнении; и что, короче говоря, мы не должны больше думать об этих делах“».

«Я удалился в величайшем горе, которое разделил с моим братом; и это была ужасная беда для нас. Господин де Мессиньяк, чтобы завершить наши несчастья, отправил моему дяде отчет о том, что произошло, и настойчиво просил его отдать нам приказ уехать. Он сделал это; и, не видя лекарства от нашего несчастья, мы отправились, мой брат и я, к мадемуазель де Мессиньяк, мы бросились к их ногам; мы сказали им то, что могло убедить сердца, уже предрасположенные: мы дали им наше слово и обещания, подписанные нашей кровью: короче говоря, любовь закончила тем, что покорила их; они согласились ехать с нами. В конце концов, мы приняли такие меры, что наш путь был довольно счастливым до нашего прибытия сюда; и не прошло и двух дней, как при входе в этот дом первым человеком, который нам встретился, был дон Диего; он нетерпеливо ждал нашего возвращения; и чтобы удовлетворить себя, он пришел в поисках нас. Как мы выглядели при этом зрелище! Он велел схватить нас как преступников; и, забыв, что мадемуазель де Мессиньяк были дочерьми его лучшего друга и людьми благородного происхождения, он осыпал их оскорблениями и подавил их угрозами, после того как узнал от одного из моих слуг, что мы решили ехать инкогнито до самого Мадрида, к некоторым родственникам, которые у нас там были, чтобы остаться в этом месте для полной свободы объявить о нашем браке. Он запер нас в комнате рядом со своей; и мы были там, когда эти дамы пришли при лунном свете, кашляя под нашими окнами. Мы услышали их и побежали к ним——Они показали нам свои письма; и мы обдумывали наше освобождение, когда мой дядя, узнав о том, что произошло, молча пришел к нам со всеми своими слугами и на наших глазах оскорбил этих милых созданий. В избытке нашего отчаяния наши силы, без сомнения, возросли; мы выломали двери, которые были крепко заперты на нас, и побежали им на помощь, когда неосторожно, мадам, мы вошли в вашу комнату».

Ворота Фуэнтеррабии

Дворянин здесь остановился, и я обнаружила, что он рассказал свою маленькую историю с большой искренностью. Я поблагодарила его за это и предложила этим дамам свои усилия и усилия моих друзей, чтобы умиротворить их семью: что они приняли и засвидетельствовали свою признательность.

Некоторые дамы города, которые приходили ко мне, хотели задержать меня; они предложили мне пойти к монахиням, чей монастырь расположен так приятно, что вид не имеет границ: вы можете видеть оттуда в то же время море, корабли, города, леса и поля. Они много говорили в похвалу голосов, красоты и хорошего нрава этих монахинь. Добавьте к этому, что плохая погода настолько усилилась, а снег выпал в таком изобилии, что никто не советовал мне продолжать мое путешествие. Я некоторое время была в нерешительности, но нетерпение, которое я испытывала, чтобы быть в Мадриде, взяло верх над всеми этими соображениями, и я уехала на следующее утро. Я получила от своего банкира деньги, которые мне нужны.

Но я не должна забыть сказать вам, что жители этого города имеют особую привилегию, которой они не без гордости гордятся; а именно, что когда они ведут какие-либо дела с королем Испании и это происходит непосредственно с ним, он обязан говорить с ними с непокрытой головой. Я не могла добиться от них причины этого.

Мне сказали, что я должна запастись большим количеством провизии, чтобы не умереть с голоду в некоторых местах, через которые мы должны проехать; а так как окорока бекона и сушеные языки очень ценятся в этой стране, я взяла их в большом количестве; а что касается остального, мы достаточно обеспечили себя. Теперь, поскольку сегодня почтовый день, я не хотела упустить этот случай, чтобы сообщить вам о том, что со мной произошло; и засвидетельствовать, что я являюсь,

Yours.

From St. Sebastian,

  Feb. 20, 1679.

Письмо II

Я возобновляю, дорогой кузен, без всяких комплиментов, продолжение моих путешествий: покидая Сан-Себастьян, мы вступили на очень неровную дорогу, которая ведет к таким ужасно крутым горам, что вы не можете подняться на них, не карабкаясь; они называются Сьерра-де-Сан-Адриан. Они показывают только обрывы и скалы, на которых плаксивый любовник может встретить верную смерть, если у него есть такое желание. Сосны необычайной высоты венчают вершины этих гор. Насколько хватает глаз, вы не видите ничего, кроме пустынь, прорезанных ручьями, более чистыми, чем хрусталь. Близ самой высокой части горы Сан-Адриан вы встречаете возвышающуюся скалу, которая, кажется, была помещена посреди дороги, чтобы преградить путь и таким образом отделить Бискайю от Старой Кастилии.

Утомительный и болезненный труд пробил эту массу камня в виде свода; вы можете пройти сорок или пятьдесят шагов под ним, не видя дневного света, кроме того, что проникает через отверстия у каждого входа, которые закрыты большими дверями: вы находите под этим сводом гостиницу, которая пустует зимой из-за снегов: вы видите здесь также маленькую часовню Святого Адриана и несколько пещер, куда обычно отступают воры; так что опасно проходить здесь, не будучи в состоянии обороны. Когда мы пересекли скалу, мы все еще немного поднимались, чтобы достичь вершины горы, которая считается самой высокой из Пиренеев; она полностью покрыта большими ясенями. Никогда не было более прекрасного места для уединения; источники бегут здесь, как в долинах: зрение ограничено только слабостью глаз; тени и тишина здесь царят, и эхо отвечает со всех сторон. Впоследствии мы начали спускаться вниз быстрее, чем поднимались: мы видели в некоторых местах маленькие бесплодные равнины, много песчаных мест и то и дело горы, покрытые большими скалами. Не без причины, проходя так близко, вы боитесь, как бы какая-нибудь из них не сорвалась, что наверняка раздавило бы вас; ибо вы видите некоторые, которые упали с вершины и повисли на своем пути на других расщелинах; и эти, не найдя ничего на пути, доставили бы печальное развлечение путешественнику. Я делала все эти размышления в свое удовольствие; ибо я была одна в своем паланкине с моим ребенком, который совсем не мешал моим мыслям. Река под названием Уррола, достаточно большая, но которая была увеличена потоками и талым снегом, скользит вдоль дороги и в некоторых местах прорывается в отдельные ручьи, которые падают с большой стремительностью и шумом и производят очень приятный звук и вид.

Мы не встречаем здесь тех прекрасных замков, которые можно увидеть на берегах Луары, которые заставляют путешественников называть ее страной фей. Здесь, на этих горах, есть только несколько пастушьих хижин и несколько лачуг, и на таком расстоянии, что вы должны пройти долгий путь, прежде чем сможете найти их; однако все эти природные объекты, хотя и очень печальные, имеют в себе что-то очень привлекательное. Снега были такими высокими, что у нас всегда было двадцать человек, которые прокладывали нам путь лопатами. Вы, возможно, вообразите, что это стоило мне очень дорого; но здесь установлены такие хорошие порядки, и они так хорошо соблюдаются, что жители деревни обязаны встречать путешественников и быть их проводниками до следующей; и поскольку никто не обязан давать им что-либо, малейшая щедрость удовлетворяет их. К этой первой заботе добавляется другая, а именно звон колоколов без перерыва, чтобы дать знать путешественникам, где они могут укрыться в штормовую погоду. Мне сказали, что за эти сорок лет не выпадало столько снега, сколько мы встретили, так как в этой провинции долгое время не было морозов.

Наш отряд был так велик, что мы могли считать себя ничем не уступающими тем знаменитым караванам, которые идут в Мекку; ибо, не считая моей свиты и свиты дона Фернандо де Толедо, к нам присоединились около Сан-Себастьяна три рыцаря со своими слугами, которые возвращались со своих командорств Святого Иакова; двое были этого ордена, а один — ордена Алькантары: первые носят красные кресты в форме вышитой шпаги на своих плечах; а у того, что из Алькантары, был зеленый. Один из первых двух — из Андалусии, другой — из Галисии, а третий — из Каталонии; они из хороших семей; тот, что из Андалусии, называет себя дон Эстеве де Карвахаль; тот, что из Галисии, — дон Санчо Санниенто; а другой, из Каталонии, — дон Фредерик де Кардонне; они люди с хорошими манерами и хорошо знакомы с миром. Я получила от них все возможные любезности, имея много французского нрава в них. Они объездили большую часть Европы; и это сделало их такими вежливыми. Мы поехали ночевать в Галарету; это городок недалеко от горы Адриан, расположенный в маленькой провинции Испании, которую я только что упомянула, под названием Алава, которая составляет часть Бискайи; у нас там было плохое угощение. Они считают одиннадцать лиг оттуда до Сан-Себастьяна.

У нас была лучшая дорога от Галареты до Виктории, чем была раньше: страна здесь дает много зерна и винограда; и деревни лежат очень густо друг к другу: мы нашли здесь таможенников, которые заставили нас платить как за одежду, так и за деньги, которые мы везли с собой: они не были очень требовательны к нам, потому что наша компания была слишком большой, чтобы ее можно было обложить. Дон Фернандо де Толедо сообщил мне накануне вечером, что мы должны проезжать мимо замка Кебара, который, как говорили, был одержим духом, рассказывая мне тысячу экстравагантных историй, которые легко проглатывались жителями страны и в которые они так эффективно верили, что никто не хотел там жить. У меня было большое желание увидеть это место; ибо хотя я естественно так же боязлива, как и другая, но не боюсь призраков; и если бы я боялась, наша компания была такой многочисленной, что воодушевила бы самого большого труса: мы свернули немного влево и пришли в городок Кебара; хозяин гостиницы, где мы вошли, имел ключи от замка; он сказал нам, идя вместе с нами: «Что Дуэнде», что значит дух, «не может терпеть компании; однако, если бы нас была тысяча вместе, он бы, если бы захотел, побил нас всех так, что оставил бы нас как мертвых». Я начала дрожать; дон Фернандо де Толедо и дон Фредерик де Кордонне, которые подали мне руки, заметив мой страх, разразились смехом: мне стало стыдно, и я притворилась, что обрела мужество; и так мы вошли в замок, который мог бы сойти за прекрасный, если бы его содержали в порядке: в нем не было мебели, кроме старого гобелена в большом зале, который изображал любовные похождения дона Педро Жестокого и донны Марии де Падилья: она изображена сидящей как королева посреди других дам, а король возлагает ей на голову корону из цветов: в другой части она сидит в тени леса, король показывает ей ястреба на кулаке: и снова, в другой, она появляется в одежде воина, а король в доспехах преподносит ей шпагу; что заставляет меня верить, что она была в какой-то военной экспедиции с ним. Она была очень плохо изображена; и дон Фернандо сказал мне: «Он видел ее изображения в другом месте, по которым она казалась самой красивой и самой жестокой женщиной своего времени; и что фигуры на этом гобелене не походили ни на нее, ни на короля: его имя, шифр и герб были повсюду на нем». Мы поднялись в башню, на вершине которой была темница, и именно там обитал дух; но, без сомнения, он был в отъезде, ибо мы не видели и не слышали его или кого-либо из его спутников; и, достаточно осмотрев это большое здание, мы покинули его, чтобы продолжить наше путешествие. Приближаясь к Виктории, мы проехали по самой восхитительной равнине, в конце которой стоит город, расположенный в этой провинции Испании, которую я недавно упомянула, под названием Алава; это главный город ее, а также первый город Кастилии: он окружен двумя стенами, одна из которых старая, а другая новая; кроме этого, у него нет других укреплений. После того как я немного освежилась здесь, мне предложили пойти на спектакль; но в ожидании, пока он начнется, я получила немалое развлечение, видя, как на самую просторную площадь города входят четыре роты молодых людей, предваряемые барабанами и трубами: они прошли несколько раз вокруг и, наконец, немедленно начали бой снежками, которые они бросали друг в друга с такой яростью, что в конце концов все были очень хорошо обстреляны: их было более двухсот, кто сражался в этой битве. Рассказывать вам о тех, кто падал или снова вставал на ноги, и о криках и возгласах людей будет излишне; и я была вынуждена оставить их так занятыми, чтобы пойти в место, где должен был быть представлен спектакль.

Когда я вошла в комнату, люди издали крик: Mira, mira!, что значит: Смотри, смотри! Декорация театра была не слишком великолепной; она была поднята на бочках и плохо расставленных досках; окна комнаты были открыты, ибо они не использовали свечи или факелы; откуда вы можете легко представить, что это сильно отнимает от красоты зрелища. Они играли жизнь Святого Антония; и когда актеры говорили что-то, что нравилось компании, все люди кричали: Victoria, Victoria; я была проинформирована, что это обычай страны. Я заметила, что дьявол был одет не иначе, чем остальные, имея только пару чулок цвета пламени и пару рогов, чтобы отличить его. Эта комедия состояла только из трех актов, и они все не более того: в конце каждого серьезного акта начинался другой, фарсовый и шутливый, в котором появлялся тот, кого они называли El Gracioso, что значит шут, который среди множества пустяков говорит иногда что-то, что менее тошнотворно: интермедии были смешаны с танцами под звуки арф и гитар: у актеров были кастаньеты и маленькая шляпа на головах, без которой они никогда не танцуют, и тогда это сарабанда; они, кажется, не ходят, они скользят так легко. Их манера полностью отличается от нашей: они слишком много двигают руками и часто проводят руками по шляпам и лицу, и это без дурного изящества; они играют удивительно хорошо на кастаньетах.

Что касается остального (дорогой кузен), я не хотела бы, чтобы вы думали, что эти актеры, будучи в маленьком городе, сильно отличаются от тех, что в Мадриде. Мне сказали, что королевские немного лучше; но, одним словом, и те и другие играют то, что они называют Las Comedias Famosas, что значит: самые прекрасные и самые знаменитые комедии; которые, по правде говоря, очень смешны: например, когда Святой Антоний говорил свой Confiteor, что он делал достаточно часто, все зрители падали на колени и наносили себе такие грубые Mea Culpa, что этого было достаточно, чтобы выбить дух из их тел.

Здесь было бы подходящее место поговорить об их привычках; но вам лучше извинить меня, пока я не приеду в Мадрид, чтобы не утомлять вас повторениями: однако я должна сказать вам, что все дамы, которых я видела в этой компании, имели огромное количество румян, которые начинаются прямо под глазом и проходят от подбородка до ушей и плеч, до самых их рук; так что я никогда не видела редисок более прекрасного цвета.

Дама-гувернантка города подошла ко мне; она едва коснулась моей одежды и поспешно отдернула руку, как будто обожгла пальцы. Я сказала ей по-испански не бояться: она в конце концов освоилась и сказала мне: «Это было не из страха перед чем-то другим, кроме как не понравиться вам: что это не новая вещь для нее видеть французских дам: и что, если бы она могла, она бы с радостью оделась по их моде». Она приказала принести шоколад, которым угостила меня; который здесь гораздо лучше, чем во Франции. Спектакль закончился, я попрощалась с ней, поблагодарив ее за любезности.

На следующее утро, когда я вошла в церковь слушать мессу, я заметила отшельника, который имел вид человека благородного происхождения, и все же просил у меня милостыню с таким великим смирением, что я была очень удивлена этим: дон Фернандо, заметив это, подошел и сказал мне: «Человек, которого вы видите, мадам, из прославленной семьи и больших достоинств, но его судьба очень несчастна».

«Вы вызываете во мне», — сказала я ему, — «большое любопытство узнать больше; и поэтому я должна просить вас об одолжении удовлетворить его». «Вы можете приказывать мне что угодно», — ответил он, — «мадам; но я не настолько хорошо информирован о его приключениях, чтобы взяться рассказывать их вам; и я считаю, что было бы лучше, если бы я вовлек его в рассказ о них самому». Он оставил меня и немедленно пошел обнять его с величайшими любезностями и нежностью: дон Фредерик де Кардонне и дон Эстеве де Карвахаль уже обратились к нему как к своему старому знакомому; и когда дон Фернандо присоединился к ним, они все настойчиво просили его пойти с ними, когда месса закончится. Он так же настойчиво извинялся; но, будучи сказанным, что я чужестранка и очень настойчиво просила, чтобы я могла узнать от него самого, что заставило его стать отшельником; он в конце концов согласился при условии, что я позволю ему привести одного из его друзей, который был совершенно осведомлен в том, что касалось его: «Воздайте нам должное», — продолжал он, — «и судите, подобает ли мне рассказывать такие подробности в этом одеянии, которое я ношу». Они нашли, что он прав, и просили его привести своего друга, что он и сделал через некоторое время после того, как я была в своих покоях: он представил мне очень прекрасного кавалера; и, попрощавшись с нами очень любезно, он сказал ему: «Он будет обязан ему, если тот удовлетворит любопытство, которое дон Фернандо де Толедо внушил мне, зная источник его несчастий». Этот дворянин занял место рядом со мной и начал в таких выражениях:

«Я считаю себя очень счастливым, мадам, что мой друг выбрал меня, чтобы удовлетворить желание, которое вы имеете узнать о его приключениях; но я боюсь, что не справлюсь так хорошо, как хотел бы: человек, чью историю вы хотите узнать, был одним из самых прекрасных дворян в мире; трудно было бы судить о нем сейчас; он похоронен, так сказать, в одеянии отшельника. Он был чрезвычайно грациозным человеком, хорошо сложенным, с отличными манерами и благородным видом: и, одним словом, обладал всеми достоинствами, как естественными, так и приобретенными, человека благородного происхождения, будучи щедрым, остроумным и храбрым. Он родился в Кальяри, столице острова Сардиния, одной из самых прославленных и богатых семей всей той страны».

«Он воспитывался с одним из своих двоюродных братьев; и симпатия, которая была обнаружена в их нравах и склонностях, была так велика, что они были более тесно связаны дружбой, чем кровью: у них не было секретов друг от друга. И когда маркиз Барбаран женился (так звали его кузена), их дружба продолжалась с той же силой».

«Он женился на одной из самых прекрасных женщин в мире, и самой совершенной; ей тогда было не более четырнадцати: она была наследницей очень благородного состояния и семьи. Маркиз каждый день открывал новые прелести в уме и внешности своей жены, что также увеличивало каждый день его страсть. Он без конца говорит о своем счастье дону Луису де Барбарану; это имя, мадам, моего друга; и когда какие-либо дела заставляли маркиза оставлять ее, он умолял его остаться с маркизой, тем самым уменьшая неприятность его отсутствия. Но увы! как трудно, когда человек в возрасте, неспособном к серьезным размышлениям, видеть постоянно такую прекрасную женщину, такую молодую и милую; и видеть ее с безразличием! Дон Луис был уже отчаянно влюблен в маркизу и думал тогда, что это только ради ее мужа: пока он был в этом заблуждении, она опасно заболела; отчего он стал так ужасно печален, что тогда узнал, но слишком поздно, что это было вызвано страстью, которая станет величайшим несчастьем всей его жизни. Находясь тогда в этом состоянии и не имея сил сопротивляться ему, он решил использовать крайнюю меру и бежать, избегая места, где он был в опасности умереть от любви или нарушить узы дружбы. Самая жестокая смерть показалась бы более мягкой, чем исполнение этого замысла: когда маркиза начала поправляться, он пошел к ней, чтобы сказать адью и больше не видеть ее».

«Он застал ее занятой выбором среди нескольких камней большой цены тех, которые были самыми прекрасными, которые она намеревалась вставить в кольцо. Дон Луис едва вошел в комнату, как она попросила его, с тем видом фамильярности, обычным среди родственников, пойти и принести ей другие камни, которые у нее были в кабинете. Он побежал туда и по неожиданной удаче нашел среди того, что искал, эмалированный портрет маркизы, в миниатюре, оправленный бриллиантами и окруженный прядью ее волос; он был так похож, что у него не было сил противостоять желанию украсть его: „Я собираюсь оставить ее“, — сказал он, — „я больше не увижу ее; я приношу в жертву весь свой покой ее мужу: увы! разве этого недостаточно? И не могу ли я без преступления искать в своей боли утешение, столь же невинное, как это“. Он несколько раз поцеловал этот портрет; он положил его под руку, он тщательно спрятал его и, возвращаясь к ней с этими камнями, дрожа сказал ей о решении, которое он принял путешествовать. Она показалась очень удивленной этим и изменилась в лице. Он посмотрел на нее в этот момент; он имел удовольствие заметить это; и их глаза, будучи в согласии, говорили больше, чем их слова: „Увы! Что может заставить вас, дон Луис“, — сказала она ему, — „оставить нас? Ваш кузен любит вас так нежно; я уважаю вас; мы никогда не бываем довольны без вас; он не может жить без вас: разве вы уже не путешествовали? У вас, без сомнения, есть какая-то другая причина для вашего отъезда, но, по крайней мере, не скрывайте ее от меня“. Дон Луис, пронзенный горем, не мог удержаться от глубокого вздоха и, взяв одну из нежных рук этой очаровательной особы, на которую он приложил свои губы, — „Ах, мадам, о чем вы спрашиваете меня?“ — сказал он ей, — „Что бы вы хотели, чтобы я сказал вам? И, действительно, что я могу сказать вам в том состоянии, в котором я нахожусь?“ Насилие, которое он использовал, чтобы скрыть свои чувства, вызвало у него такую великую слабость, что он упал полумертвым к ее ногам. Она осталась встревоженной и смущенной при этом зрелище: она заставила его сесть рядом с ней; она не смела поднять глаза, чтобы посмотреть на него; но она позволила ему увидеть слезы, которые она не могла удержаться от проливания, ни решиться скрыть от него».

«Едва они пришли в себя, как в покой вошел маркиз. Он бросился обнимать дона Луиса со всеми свидетельствами совершенной дружбы и был крайне опечален, узнав, что тот уезжает в Неаполь. Он не упустил ни одного довода, чтобы отговорить его, со всей настойчивостью умолял остаться, но все было тщетно. Тот немедленно простился с маркизой и больше ее не видел. Маркиз вышел вместе с ним и не оставлял его до самого момента отъезда. Это лишь приумножило печаль дона Луиса; он охотно остался бы один, чтобы иметь полную свободу предаться своему горю».

«Маркиза была глубоко опечалена этой разлукой: она поняла, что он любит ее, еще до того, как он сам осознал это; она нашла в нем столь исключительные достоинства, что и сама полюбила его, не ведая того; но после его отъезда она ощутила это сполна. Едва оправившись от опасной болезни, от которой она еще не до конца излечилась, она из-за этого несчастного случая впала в изнурительную немощь, которая вскоре совершенно изменила ее облик. Долг, разум и добродетель одинаково терзали ее: она была глубоко тронута уважением своего мужа и не могла без великой скорби выносить, что другой завладел ее мыслями и занял столь значительное место в ее сердце. Она больше не смела произносить имя дона Луиса; никогда не наводила о нем справок; она сделала своим непреложным долгом забыть его. Это насилие, которое она чинила над собой, было подобно непрерывному мученичеству; она сделала одну из своих служанок, которой доверяла больше всего, хранительницей этой тайны: „Разве я не глубоко несчастна? — говорила она. — Я должна желать никогда больше не видеть человека, к которому мне невозможно быть равнодушной; его образ всегда стоит перед моими глазами; более того, мне порой кажется, что я вижу его в облике моего мужа; сходство между ними лишь питает мою привязанность к нему. Увы! Мариана, я должна умереть, чтобы искупить это преступление, пусть даже невольное; у меня есть лишь этот способ избавиться от страсти, с которой я до сих пор не могу совладать: увы, чего я только не делала, чтобы подавить ее, эту страсть, которая все еще дорога мне“. Она сопровождала эти слова тысячей вздохов: она заливалась слезами, и хотя эта женщина была весьма умна и привязана к своей госпоже, она не могла сказать ей ничего, что принесло бы ей хоть какое-то утешение».

«Маркиз же тем временем каждый день упрекал жену в ее равнодушии к дону Луису: „Я не могу допустить, — говорил он ей, — чтобы вы так мало думали о человеке, которого я люблю больше всего на свете и который питал к вам столько любезности и дружбы: должен сказать, это своего рода черствость, которая заставила бы судить не лучшим образом о нежности вашего сердца: по крайней мере, вы должны признать, сударыня, что он едва успел уехать, как вы его забыли“. „Какая польза ему от того, что я буду помнить о нем? — сказала маркиза с изнуренным видом. — Разве вы не видите, что он избегает нас? Разве он не остался бы с нами, если бы питал к нам искреннюю привязанность? Поверьте мне, милорд, он в некоторой степени заслуживает того, чтобы мы в свою очередь оставили его“. Что бы она ни говорила, это не останавливало маркиза; он продолжал настаивать, чтобы она написала дону Луису с просьбой вернуться. Однажды, среди прочих дней, она зашла в его кабинет, чтобы поговорить о некоторых делах; она застала его за чтением письма от дона Луиса, которое он недавно получил».

«Она хотела удалиться, но он воспользовался этой возможностью, чтобы принудить ее сделать то, чего он хотел; он сказал ей весьма серьезно: „Что он больше не может выносить отсутствия своего кузена; что он решил отправиться на его поиски; что прошло уже два года, как тот уехал, не выказав никакого желания вернуться к своим друзьям и на родину; что он убежден, что тот окажет большее почтение ее просьбам, нежели его; что он заклинает ее написать ему: и что, в конце концов, она может выбрать — либо доставить ему это удовлетворение, либо смириться с тем, что он уедет в Неаполь, где дон Луис должен был задержаться“. Она осталась удивлена и смущена этим предложением, но, зная, что он с великим нетерпением ожидает ее решения, сказала ему с печальным лицом: „Что бы вы хотели, чтобы я ему сказала, милорд? Продиктуйте мне это письмо, я напишу его; больше я ничего не могу сделать; и я полагаю, что это больше, чем я должна“. Маркиз, вне себя от радости, нежно обнял ее; он поблагодарил ее за уступчивость и заставил написать следующие слова:»

„Если вы питаете к нам хоть какую-то привязанность, не откладывайте свое возвращение; у меня есть весьма неотложные причины желать этого. Я немало обеспокоена тем, что вы выказываете такое равнодушие к нам, что является несомненным признаком того, что вы не находите удовольствия в нашем обществе. Вернитесь, дон Луис, я искренне желаю этого; я умоляю вас: и если бы мне подобало использовать более настоятельные выражения, я бы сказала, быть может, что я приказываю вам сделать это“.

«Маркиз запечатал это роковое письмо отдельно, чтобы дон Луис не подумал, будто маркиза написала его по его приказу; и, отправив его с курьером, он с необычайным нетерпением ожидал результата. Что сталось с этим влюбленным при виде столь дорогого и неожиданного приказа! Хотя он и замечал проявления нежности на лице этой прекрасной дамы, он не смел обещать себе, что она может желать его возвращения; его разум восставал против его радости: „Сколь несчастный я человек? — говорил он. — Я обожаю самую прелестную из всех женщин, и все же не смею надеяться угодить ей! Она питает ко мне привязанность, но честь и дружба удерживают меня от того, чтобы извлечь из этого хоть малейшую выгоду. Что же мне делать, о небеса! Что же мне делать! Я льстил себя надеждой, что разлука исцелит меня: увы! это лекарство, которое я тщетно испробовал; я никогда не бросал взгляда на ее портрет, не чувствуя себя еще более влюбленным и более несчастным, чем когда видел ее каждый день. Я должен повиноваться ей, она приказывает мне вернуться; она желает видеть меня, и она не может не знать о моей страсти: когда я прощался с ней, мои глаза открыли ей тайну моего сердца: и когда я вспоминаю то, что видел в ее глазах, все мои размышления становятся бесполезными; ибо я решаю лучше умереть у ее ног, чем жить вдали от нее“».

«Он отправился в путь без промедления и не прощаясь со своими друзьями. Он оставил дворянина, чтобы тот извинился перед ними и привел в порядок его дела. Он так спешил увидеть маркизу, что проявил такое усердие, чтобы быть с ней, на которое никто, кроме него, не был бы способен: прибыв в Кальяри, столицу Сардинии, он узнал, что маркиз и его жена находятся в великолепном загородном доме, куда вице-король отправился навестить их со всем своим двором. Он узнал, кроме того, что маркиз де Барбаран готовит для него большой праздник, где должны были состояться рыцарские турниры, по древнему обычаю мавров: он был защитником и должен был отстаивать, „что муж любимый счастливее, чем любовник“».

«Несколько дворян, которые не разделяли этого мнения, готовились отправиться и оспаривать приз, который маркиза, по просьбе вице-королевы, должна была вручить победителю; это был шарф, вышитый ее собственными руками, украшенный шифрами: никто не должен был появляться иначе как в маске и переодетым, дабы все могли быть более свободными и галантными».

«Дона Луиса охватила тайная досада при мысли о том, что маркиз столь доволен: „Он любим, — говорил он, — я не могу не смотреть на него как на своего соперника, и как на счастливого соперника; но мы должны попытаться нарушить его счастье, торжествуя над его тщеславием“. Сформировав этот замысел, он не пожелал появляться в городе; он велел изготовить костюм из полосатого зеленого атласа, вышитый золотом, и все его ливреи были того же цвета, чтобы обозначить его новые надежды».

«Когда он въехал на ристалище, все взоры были устремлены на него; его великолепие и его вид вызвали соревновательный дух у кавалеров и великое любопытство у дам. Маркиза почувствовала тайное волнение, причину которого она не могла обнаружить: он был помещен очень близко к балкону, где она сидела с вице-королевой; но не было там дамы, которая не теряла бы всего своего блеска рядом с блеском маркизы; ее юный вид, не превышавший восемнадцати лет, ее прекрасные бело-розовые щеки, ее глаза, столь нежные и грациозные, ее алые и маленькие губки, приятные улыбки и ее стан, превосходивший самых прекрасных, сделали ее предметом восхищения всего мира».

«Дон Луис был так восхищен, видя ее столь очаровательной, и заметив еще на ее лице изнуренный печальный вид, что льстил себя надеждой, что имеет к этому отношение; и это был первый момент, когда он счел себя счастливым. Когда пришла его очередь, он выступил против маркиза и поразил его столь искусно, что получил преимущество над ним во всем: так что, одним словом, он завоевал приз под всеобщие аплодисменты и к всеобщему удовольствию. Он бросился к ногам маркизы, чтобы получить его из ее рук; он изменил тон своего голоса и, говоря с ней в маске, достаточно тихо, чтобы быть услышанным только ею: „Божественное создание, — сказал он ей, — соблаговолите заметить, что решает Фортуна в пользу влюбленных“. Он не осмелился сказать ей больше; и, не узнав его, она вручила ему приз с той естественной грацией, которой сопровождались все ее действия».

«Он внезапно удалился, опасаясь быть узнанным; ибо это могло стать поводом для ссоры между маркизом и им; и, без сомнения, он нелегко простил бы победу, которую тот одержал над ним. Это вынудило его оставаться скрытым в течение нескольких дней. Вице-король и его супруга вернулись в Кальяри, а маркиз и маркиза сопровождали их туда со всем двором».

«Дон Луис тогда показался; он притворился, что только что прибыл, и сделал вид, будто не знает, что произошло на поле. Маркиз де Барбаран был вне себя от радости, видя его; и разлука ничуть не изменила привязанности, которую он питал к этому дорогому родственнику. Ему не составило труда найти благоприятный момент, чтобы побеседовать со своей любезной маркизой; он имел столько же свободы в их покоях, сколько и в своих собственных; и вы можете легко судить, сударыня, что он не забыл упомянуть о призе, который получил из ее прекрасных рук. „Как я несчастен, — сказал он ей, — что вы не узнали меня? Увы, сударыня, я льстил себя надеждой, что по неким тайным предчувствиям вы узнаете, что никто, кроме меня, не мог бы с такой страстью отстаивать дело влюбленных против мужей“. „Нет, милорд, — сказала она ему с сердитым и презрительным видом, чтобы лишить его всякой надежды, — я никогда не могла бы вообразить, что вы могли быть покровителем столь гнусного дела; и я не могла бы поверить, что вы могли взять на себя столь сильные обязательства в Неаполе, что приехали так далеко на Сардинию, чтобы торжествовать над другом, который отстаивал мои интересы так же, как и свои собственные“. „Я умру от сожаления, сударыня, — сказал дон Луис, — если я огорчил вас тем, что сделал; и если бы вы были более благосклонны, и я осмелился бы сделать вас своей доверенной, мне было бы нетрудно убедить вас, что не в Неаполе я оставил предмет своих обетов“».

«Маркиза, опасаясь, как бы он не сказал больше, чем она желала слышать, и будучи живо задета упреком, который она ему сделала, приняла более приятный вид и, переведя разговор в тон насмешки, ответила ему, что „он слишком серьезно воспринял то, что она ему сказала“. Он не осмелился воспользоваться этим случаем, чтобы признаться ей в любви; ибо, хотя он любил ее превыше всего, он уважал ее не меньше».

«Когда он оставил ее, он начал винить себя за свою робость: „Неужели, — сказал он, — я всегда буду страдать, не ища никакого лекарства!“ Прошло некоторое время, прежде чем он смог найти благоприятный случай, потому что маркиза старательно избегала его; но, придя однажды ночью туда, где она была, он нашел ее одну во внутренней комнате, лежащей на кровати в самом прелестном виде и в самом подобающем неглиже, ее волосы, скрепленные узлами из бриллиантов, небрежно рассыпались по ее груди: смущение, которое она почувствовала при виде дона Луиса, отразилось на ее лице и сделало ее еще более прекрасной: он приблизился к ней с благоговейным и почтительным видом, опустился на колени рядом с ней; он смотрел на нее некоторое время, не осмеливаясь говорить, но, став немного смелее: „Если вы примете во внимание, сударыня, — сказал он ей, — жалкое состояние, до которого вы меня довели, вы легко поймете, что я больше не в силах хранить молчание: я не мог избежать столь неизбежных ударов, которые вы нанесли мне; я обожал вас, как только увидел; я пытался исцелить себя, убегая от вас; я совершил величайшее насилие над собой, пытаясь овладеть своей страстью. Вы отозвали меня, сударыня, из моего добровольного изгнания, и я умираю тысячу раз на дню, не зная своей судьбы: если вы достаточно жестоки, чтобы отказать мне в своем сострадании, позвольте хотя бы, чтобы, открыв вам свою страсть, я мог умереть от горя у ваших ног“. Маркиза некоторое время не решалась ответить ему; но, наконец, обретя уверенность: „Я признаю, — сказала она, — дон Луис, что я не совсем не осведомлена об одной части ваших чувств, но я хотела убедить себя, что это последствия невинной привязанности: не делайте меня соучастницей вашего преступления; вы совершаете его, когда предаете дружбу, должную моему мужу: Но, увы, вы слишком дорого заплатите за это; ибо я знаю, что долг запрещает вам любить меня; и в моем отношении он не только запрещает мне любить вас, но и бежать от вас: я сделаю это, дон Луис, я буду избегать вас; и я не знаю, не должна ли я ненавидеть вас: Но, увы, мне кажется невозможным сделать это“. „Что же вы тогда делаете, сударыня, — ответил он, перебивая ее, будучи полон горя и отчаяния, — когда произносите приговор моей смерти? Вы не можете ненавидеть меня, говорите вы; разве вы не ненавидите меня и разве вы не причиняете мне все зло, какое можете, когда решаете избегать меня? Покончите с этим, сударыня, покончите с этим, не оставляйте свою месть несовершенной; принесите меня в жертву своему долгу и своему мужу; ибо моя жизнь не может не быть ненавистной, если вы отнимаете у меня надежду угодить вам“. Она посмотрела на него в этот момент глазами, полными томления: „Дон Луис, — сказала она ему, — вы упрекаете меня в том, чего я заслуживала бы“. Закончив эти слова, она встала, сильно опасаясь, как бы ее привязанность не восторжествовала над ее разумом; и, несмотря на его попытки удержать ее, она перешла в комнату, где были ее женщины».

«Она думала, что многого добилась, заставив себя выйти из этого разговора, не ответив так благосклонно, как того желало ее сердце; но любовь — это соблазнитель, к которому нельзя прислушиваться ни в каком виде, если не хочешь быть полностью побежденным им. С того дня дон Луис начал считать себя счастливым, хотя ему многого не хватало для полноты счастья. У маркизы, в сущности, был принцип добродетели, который всегда с успехом противостоял желаниям ее возлюбленного».

«У него больше не было тех угрызений дружбы к маркизу де Барбарану, которые так сильно тревожили его ум; любовь полностью изгнала дружбу; более того, он даже втайне ненавидел его».

«В конце концов, дон Луис, льстя себя надеждой, что, быть может, он сможет найти благоприятный момент, чтобы тронуть сердце маркизы хоть какой-то жалостью; он старательно искал его; и чтобы найти его, однажды, когда было очень жарко, зная, что маркиза имеет обыкновение уединяться для отдыха после обеда, как это принято в той стране, он пришел к ней, не сомневаясь, что все в доме спят».

«Она была в комнате на первом этаже, которая выходила в сад; все было плотно закрыто, кроме маленького окна, через которое он увидел на ее кровати это очаровательное создание: она была в глубоком сне, полураздетая; у него было время обнаружить такие красоты, которые еще больше усилили силу его страсти. Он подошел к ней так тихо, что она не проснулась: прошло уже несколько мгновений, как он смотрел на нее со всем восторгом изумленного человека, когда, увидев ее обнаженную грудь, он не смог удержаться от того, чтобы не поцеловать ее. Она внезапно поднялась; у нее не были открыты глаза; комната была темной, и она никогда не могла бы поверить, что дон Луис мог быть столь дерзким. Я уже говорила вам, сударыня, что он напоминал маркиза де Барбарана; она тогда не сомневалась, что это он, и, называя его несколько раз „своим дорогим маркизом и мужем“, она нежно обняла его. Он хорошо знал свою ошибку; какое бы удовольствие это ему ни доставило, он хотел бы, чтобы это было обязано только милостям его возлюбленной. Но, о небеса, как несчастливо это случилось! Маркиз вошел в этот опасный момент; и не без величайшей ярости он увидел ту свободу, которую дон Луис позволил себе с его женой. От шума, который он произвел при входе, она повернула глаза к двери и, увидев входящего мужа, которого, как она думала, уже держала в своих объятиях, невозможно описать ее горе и изумление».

«Дон Луис, изумленный этим происшествием, льстил себя надеждой, что, быть может, его не узнали: он немедленно прошел в галерею и, найдя окно, открытое в сад, выбросился из него и немедленно прошел через заднюю дверь. Маркиз преследовал его, не будучи в состоянии догнать; возвращаясь тем же путем, каким пришел, он несчастным образом нашел портрет маркизы, который дон Луис уронил, когда бежал; он немедленно предался самым жестоким размышлениям по этому поводу: этот портрет его жены, который дон Луис уронил, и вид того, как она обнимает его, все это заставило его больше не сомневаться в неверности его жены: „Я предан, — вскричал он, — той, которую я любил дороже собственной жизни: был ли когда-нибудь в мире более несчастный человек?“ Закончив эти слова, он вернулся в комнату своей жены. Она немедленно бросилась к его ногам и, заливаясь слезами, хотела оправдаться и дать ему знать о своей невиновности; но дух ревности настолько полностью овладел им, что он яростно оттолкнул ее: он внимал только порывам своей ярости и отчаяния и, отводя глаза, чтобы не видеть столь прекрасного объекта, он имел варварство вонзить свой кинжал в грудь самой прекрасной и самой добродетельной женщины в мире. Она предложила себя на заклание как невинная жертва, и ее душа испустила дух в потоке крови».

„О Боже, — вскричала я, — о неосторожный дон Луис! Почему вы оставили эту очаровательную даму на растерзание ярости влюбленного мужа, обуреваемого ревностью! Вы могли бы вырвать ее из его жестоких рук“. „Увы, сударыня, — ответил этот дворянин, — он не знал, что делает; ибо что бы он сделал в другое время, чтобы предотвратить такое несчастье“.

«Как только несчастная маркиза испустила свой последний вздох, ее жестокий палач запер ее покои, взял все деньги и драгоценности, которые у него были, сел на лошадь и бежал со всей возможной скоростью. Дон Луис, беспокойный и более влюбленный, чем когда-либо, вернулся туда вечером, несмотря на все, что могло с ним случиться: он был удивлен, когда ему сказали, что маркиза все еще спит; он немедленно вошел в сад и вошел в галерею через то же окно, которое нашел открытым, и оттуда вошел в комнату: было так темно, что он был вынужден идти осторожно; когда он почувствовал что-то, от чего чуть не упал, он наклонился и обнаружил, что это мертвое тело; он испустил громкий крик и, не сомневаясь, что это тело его дорогой возлюбленной, он упал от горя: некоторые из женщин маркизы, гулявшие под окнами ее покоев, услышали крики дона Луиса; они легко поднялись через то же окно и вошли в комнату. Что за печальное зрелище, что за плачевное зрелище это было? Я не могу найти слов, чтобы выразить вам ужас этого зрелища. Дон Луис, едва придя в себя с помощью средств, почувствовал, как его горе, ярость и отчаяние вырвались с такой силой, что успокоить его было невозможно; и я убеждена, что он не пережил бы ту, чью потерю он вызвал, если бы желание мести не оживило его».

«Он отправился в путь, как безумный, в поисках маркиза де Барбарана; он искал его повсюду, не получая о нем никаких известий; он объездил Италию, пересек Германию, приехал во Фландрию и переправился во Францию. Ему сказали, что маркиз находится в Валенсии в Испании; он приехал туда и не встретил его. В конце концов, три года спустя, не найдя способа принести в жертву своего врага призраку своей возлюбленной, Божественная благодать, которая непреодолима, и особенно для великих душ, коснулась его столь эффективно, что он немедленно сменил свое желание мести на серьезное желание оставить мир и думать только о том, чтобы подготовить себя к другой жизни».

«Будучи исполнен этого духа, он вернулся на Сардинию: он продал все свое имущество, которое раздал некоторым из своих друзей, которые при больших достоинствах были все же очень бедны; и таким образом стал настолько беден сам, что довел себя до нищенства».

«Он прежде видел, направляясь в Мадрид, место, очень подходящее для того, чтобы сделать скит, (это в сторону горы Дракон;) эта гора почти недоступна, и вы не можете пройти к ней иначе, как через отверстие, которое находится посреди большой скалы; оно закрывается, когда выпадает снег, и скит лежит погребенным под ним более шести месяцев. Дон Луис велел построить здесь такой, где он имел обыкновение проводить целые годы, не видя никого. Он сделал необходимые запасы, имея хорошие книги, и таким образом оставался в этом мрачном уединении; но в этом году его друзья заставили его приехать сюда из-за сильной болезни, которая чуть не стоила ему жизни. Прошло четыре года, как он ведет эту святую духовную жизнь, столь отличную от той, к которой он был рожден, что он с большим трудом видит кого-либо из своих знакомых».

«Что касается маркиза де Барбарана, он полностью покинул остров Сардинию, куда у него нет свободы вернуться. Я осведомлен, что он снова женат в Антверпене на вдове испанца по имени Фонсека».

«И именно он сам рассказал одному из моих друзей подробности своего преступления; и он настолько яростно мучим воспоминанием о нем, что ему кажется, будто он постоянно видит свою жену умирающей и упрекающей его в его ярости и ревности. Одним словом, он приобрел такую глубокую меланхолию, что его смерть, по мнению каждого, близка, или, по крайней мере, потеря рассудка».

«Дворянин здесь умолк; а я, будучи не в силах удержаться от слез при столь трагическом рассказе, дон Фернан де Толедо, который заметил это и не хотел обращать на это внимание, опасаясь прервать рассказ, подшутил надо мной по поводу моей нежности, говоря мне, как он доволен тем, что нашел меня столь сострадательной, и что мне недолго осталось ждать, пока я встречу объекты, подходящие для того, чтобы проявить ее. Я не столько заботилась о том, чтобы ответить ему, сколько о том, чтобы поблагодарить этого дворянина, который соблаговолил развлечь меня пересказом столь необычайного приключения: я попросила его передать мои комплименты дону Луису и дать ему от меня два пистоля, видя, что он живет подаянием. Дон Фернан и каждый из кавалеров дали столько же: „Вот, — сказал нам дворянин, — чем обогатить бедных Виктории; ибо дон Луис не присваивает себе столь великие благодеяния“. Мы сказали ему, что он хозяин и может распоряжаться деньгами, как ему угодно. Но вернемся к моим приключениям:»

«Хотя у меня был паспорт от короля Испании, самый лучший, какой только возможен, и самый общий, все же я была обязана взять билет на таможне; ибо без этой предосторожности вся моя одежда была бы конфискована: „Для какой же цели тогда мой паспорт?“ — сказала я им. „Ни для какой“, — ответили они. Инспекторы и таможенные чиновники не хотели даже бросить на него взгляд; они сказали мне, что король должен прийти и заверить их, что этот приказ от него. Бесполезно кому-либо ссылаться на то, что он иностранец и не знает обычаев страны: ибо они сухо отвечают: „Что невежество иностранца составляет прибыль испанца“. Дурная погода задержала меня здесь на два дня, в течение которых я видела губернаторшу и спектакль. Главная площадь этого города украшена очень красивым фонтаном, стоящим посредине: она окружена ратушей, тюрьмой, двумя монастырями и несколькими хорошо построенными домами: здесь есть новый город и старый; все покидают последний, чтобы жить в другом. Здесь очень богатые купцы; их главная торговля в Сан-Себастьяне или Бильбао; они отправляют большое количество железа в Гранаду, Эстремадуру, Галисию и другие части королевства. Я заметила, что большие улицы обсажены прекрасными деревьями, которые поливаются протекающими мимо них ручьями. От горы Св. Адриана досюда семь лье. В конце концов, я как раз собираюсь в путь и должна закончить это длинное письмо; поздно, и я рассказала вам так много о том, что видела, что ничего не сказала о своих чувствах к вам; поверьте мне, однако, дорогая кузина, что я есть и всегда буду».

Yours.

From Victoria,

  Feb. 24, 1673.

2. Ориг. он.

Письмо III

«Мои письма столь длинны, что трудно поверить, когда я заканчиваю их, что у меня есть еще что-то, что я могу вам рассказать; и все же, моя дорогая кузина, я никогда не заканчиваю ни одного, чтобы не осталось еще достаточно для другого: если бы я должна была говорить вам только о своей дружбе, это был бы неисчерпаемый предмет; вы можете составить некоторое суждение о нем по удовольствию, которое я нахожу в повиновении вашим приказам. Вы желаете знать все подробности моего путешествия, я поэтому продолжу рассказывать их:»

Город в Центральной Испании

«Я выехала очень поздно из Виктории по причине моего пребывания у губернаторши, о которой я упоминала ранее; и мы поехали ночевать в Миранду; местность очень приятная до Авиньи; мы приехали впоследствии трудной дорогой к берегам реки Урола, чей шум тем сильнее, что она полна скал, о которые вода разбивается, вздымается и падает, образуя естественные каскады в нескольких местах: мы продолжали подниматься на высокие горы Пиренеи, где мы подвергались тысяче различных опасностей: мы видели древние руины старого замка, где призраки и духи имеют свои покои, так же как и в замке Кебара, он находится недалеко от Гаргасона; и, будучи вынуждена остановиться там, чтобы показать свой паспорт, потому что здесь платятся определенные пошлины королю, я узнала от алькада городка, который подошел к моим носилкам, чтобы поговорить со мной, что это общее мнение страны, что здесь когда-то были король и королева, у которых была столь прекрасная и красивая женщина в качестве дочери, что ее скорее принимали за богиню, чем за смертное существо: ее называли Мира; и именно от ее имени произошло „Мира“ испанцев, что означает „смотрите“; ибо как только она появлялась, все люди внимательно смотрели на нее и кричали: „Мира, Мира“; и вот этимология слова, взятая достаточно издалека. Эта принцесса никогда не была увидена никем, кто не влюбился бы в нее отчаянно; но ее высокомерие и равнодушие заставляли всех ее любовников чахнуть: знаменитый василиск никогда не убивал так много людей, как прекрасная и грозная Мира; она таким образом обезлюдила королевство своего отца, и все страны вокруг были полны умерших и умирающих любовников. После того как они тщетно обращались к ней, они наконец обратились к небесам, чтобы потребовать мести за ее жестокость: боги в конце концов рассердились, и богини не сильно отставали от них в проявлении этой страсти: так что, чтобы наказать ее, бичи небесные завершили разрушение королевства ее отца: в этом общем бедствии он посоветовался с оракулом, который сказал ему: „Что все эти несчастья не закончатся, пока Мария не искупит зло, которое совершили ее глаза; и что она должна уйти: что судьба приведет ее в то место, где она должна потерять свой покой и свободу“. Принцесса повиновалась, веря, что невозможно, чтобы она была тронута нежностью: она взяла с собой только свою кормилицу; она была одета как простая пастушка, чтобы ее не заметили, ни на море, ни на суше. Она объездила большую часть мира, совершая каждый день два или три десятка убийств; ибо ее красота не уменьшилась от усталости ее путешествий: она прибыла наконец к этому старому замку, который принадлежал молодому графу по имени Ниос, наделенному тысячей совершенств, но чрезвычайно гордому и замкнутому: он проводил свое время в лесах; как только он замечал женщину, он бежал от нее, и из всех вещей, которые он видел в мире, она была его величайшим отвращением. Прекрасная Мира отдыхала однажды под тенью деревьев, когда Ниос проезжал мимо, одетый в львиную шкуру, с луком на поясе и булавой на плече; его волосы были все спутаны, а лицо вымазано, как у трубочиста, (это обстоятельство примечательно), но принцесса сочла его самым красивым мужчиной в мире; она побежала за ним, как будто была сумасшедшей; а он бежал от нее, как будто был в том же состоянии: она потеряла его из виду; она не знала, где его найти: она сейчас в величайшей скорби, плача день и ночь со своей кормилицей. Ниос вернулся на охоту; она снова увидела его и хотела последовать за ним: как только он заметил ее, он сделал как в первый раз, и Мира снова предалась своим сетованиям; но ее страсть, придавая ей новые силы, она обогнала его, остановила его, схватив за локоны, умоляя его посмотреть на нее, думая, что этого достаточно, чтобы привлечь его: он бросил на нее взгляд с таким равнодушием, как будто она была обычным человеком. Никогда женщина не была более удивлена; она не хотела оставлять его; она пришла вопреки ему в его замок: где, как только она вошла, он оставил ее там, и его больше не видели. Бедная Мира, будучи не в силах утешиться, умерла от горя: и с того времени вы слышите глубокие вздохи и стоны, которые исходят из замка Ниоса. Молодые девушки страны имеют обыкновение ходить туда и приносить ей маленькие подарки из фруктов и молока, которые они кладут у входа в пещеру, куда никто не смеет войти: они говорили, что это для того, чтобы утешить ее; но это было отменено как суеверие. И хотя я не верила ни слову из того, что мне рассказывали в Гаргасоне в отношении Миры и Ниоса, все же я была довольна пересказом этой истории, из которой я опускаю тысячу подробностей, боясь утомить вас ее длиной. Моя горничная была так тронута этим рассказом, что хотела, чтобы мы вернулись назад, чтобы положить у входа в пещеру несколько красных куропаток, которые купили мои люди; она воображала, что призрак принцессы будет очень утешен, получив это свидетельство нашей доброй воли; но что касается меня, я думала, что буду более довольна, чем она, имея этих куропаток на ужин. Мы перешли реку Урола по большому каменному мосту, и, перейдя другой, с достаточным трудом из-за растаявшего снега, мы прибыли в Миранду-де-Эбро; это большая деревня или маленький городок: здесь большая площадь, украшенная фонтаном; река Эбро, которая является одной из самых значительных в Испании, пересекает его: вы видите на вершине горы замок с несколькими башнями; он кажется довольно прочным; и из скалы, на которой он построен, выходит такой большой поток, что он вращает несколько мельниц: я не могла заметить ничего другого, достойного того, чтобы написать вам».

«Три рыцаря, о которых я говорила вам, прибыли раньше меня и дали все необходимые распоряжения для ужина; так что мы ели вместе: и хотя ночь казалась уже хорошо продвинувшейся, потому что дни коротки в это время года, все же было не поздно; так что эти джентльмены, которые выказывали мне большое уважение и любезность, спросили меня, как я хочу провести время? Я предложила им сыграть в омбре и что я буду играть пополам с доном Фернандом де Толедо. Они приняли предложение: дон Фернан де Кардонна сказал, что он предпочел бы беседовать со мной, чем играть: так что трое других начали, а я некоторое время предавалась наблюдению за ними с большим удовольствием, ибо их манера игры совершенно отличается от нашей: они никогда не произносят ни слова; я не говорю, чтобы жаловаться, (ибо это было бы недостойно испанской важности), но чтобы потребовать gano, или перебить, или показать, что можно воспользоваться каким-то другим преимуществом: одним словом, они кажутся статуями или частями немецкого часового механизма, никогда не выглядя увлеченными ни удачей, ни неудачей. Среди прочих бесед, которые я вела с доном Фред. де Кардонной, он сказал мне, что в Каталонии есть две примечательные вещи, одна из которых — гора соли, отчасти белая, как снег, а другая часть прозрачнее и чище хрусталя: что есть синий, зеленый, фиолетовый, оранжевый и тысяча различных цветов, которые, однако, теряют свой оттенок при намокании; она постоянно формируется и растет там: и хотя обычно места, где можно найти соль, настолько бесплодны, что вы не видите даже травы, здесь есть сосны большой высоты и отличные виноградники: когда солнце бросает свои лучи на эту гору, кажется, что она целиком состоит из самых драгоценных камней в мире: но лучше всего то, что она приносит хороший доход».

«Другая подробность, которую он упомянул мне, была о фонтане, чья вода очень хороша и того же цвета, что и кларет: „Я никогда не слышала ничего об этом, — сказала я ему, — но один из моих родственников, который был в Каталонии, заверил меня, что есть фонтан недалеко от Балута, чья вода такая же, как другие по цвету, и все же все, что вы туда положите, кажется золотом“. „Я видел его, сударыня, — продолжил дон Фредерик; — и я помню человека, который был очень алчным и еще более глупым, ходил туда каждый день, чтобы положить туда свое серебро, надеясь со временем, что оно превратится в золото; но он был так далек от того, чтобы обогатиться, что разорился; ибо некоторые крестьяне, более тонкие и хитрые, чем он, заметив, что он делает, стояли, наблюдая немного ниже, и поток воды время от времени приносил им некоторые куски. Если вы вернетесь во Францию через Каталонию, — добавил он, — вы увидите этот фонтан“. „Не это может привлечь меня туда, — ответила я, — но желание проехать через Монсеррат заставило бы меня предпринять более долгое путешествие“. „Он расположен, — сказал он, — недалеко от Барселоны, и это место великого благочестия: кажется, будто скала распилена посередине; церковь стоит высоко, она мала и темна. С помощью девяноста серебряных ламп вы видите образ Девы, который выглядит очень темным и считается чудотворным. Алтарь стоил Филиппу Второму тридцать тысяч крон; и здесь каждый день видят паломников со всех частей света; это святое место изобилует скитами, населенными лицами великого благочестия: это обычно люди благородного происхождения, которые не оставили мир, пока хорошо не испытали его, и которые кажутся очень увлеченными сладостью своего уединения, хотя место мрачное; и было бы невозможно иметь доступ к нему, если бы проход не был прорублен через скалы. И все же вы находите здесь несколько приятных объектов, любопытный вид, различные источники, сады, хорошо ухоженные руками самих этих монахов, и везде определенный воздух уединения и благочестия, который сильно влияет на тех, кто приходит туда. У нас есть другое знаменитое место благочестия, — добавил он, — и это Nuestra Senora del Pilar: оно находится в Сарагосе, в часовне на мраморном столбе, где наша Леди держит младенца Иисуса на руках. Утверждается, что Дева явилась на этом же столбе святому Иакову; и образ здесь почитается с великим благоговением. Его нельзя хорошо рассмотреть, потому что он стоит так высоко и в очень темном месте; так что без факелов его нельзя было бы увидеть вовсе. Здесь всегда горят пятьдесят ламп; золото и драгоценные камни сияют здесь со всех сторон; и паломники приходят сюда большими толпами. Но все же, — говорит он, — я могу истинно сказать, в пользу Сарагосы, что это один из самых красивых городов, которые вы увидите; он расположен вдоль Эбро, на обширном поле, украшен большими зданиями, богатыми церквями, величественным мостом, прекрасными открытыми площадями и самыми очаровательными женщинами в мире, которые любят французов и не упустят ничего, чтобы обязать вас хорошо говорить о них, если вы проедете там“. Я сказала ему, что уже слышала несколько вещей, сказанных о них в их похвалу: „Но, — продолжила я, — эта страна очень бесплодна, и солдаты едва могут существовать в ней“. „В сущности, — ответил он, — плохой ли воздух или им не хватает предметов первой необходимости, фламандцы и немцы не могут жить там; и если они не умирают там, то потому, что убегают. Испанцы и неаполитанцы более склонны, чем они, к дезертирству; последние проходят через Францию, чтобы вернуться в свою страну; другие огибают Пиренеи вдоль Лангедока и входят в Кастилию через Наварру или Бискайю. Это курс, которым старые солдаты не преминут следовать; что касается новобранцев, они погибают в Каталонии, будучи не привыкшими к этому; и это верно, что нет места, где война более обременительна для короля Испании: он содержит свои силы здесь с большими затратами, и преимущество, которое враг получает от него, не мало; и я очень хорошо знаю, что они более чувствительны в Мадриде к малейшей потере в Каталонии, чем они были бы к величайшей во Фландрии, или Милане, или где-либо еще. Но в настоящее время, — продолжает он, — мы будем более свободны, чем были, будучи ожидаемыми при дворе, что мир будет прочным, потому что много говорят о браке, который создаст новый союз; и маркиз де Лос Бальбарес, полномочный представитель в Нимвегене, получил приказ быстро отправиться во Францию, чтобы просить у того короля мадемуазель д’Орлеан; поэтому не сомневаются, что брак будет заключен: но считается очень странным, что дон Хуан Австрийский должен согласиться на этот брак“. „Вы доставите мне исключительное удовольствие, — сказала я, перебивая его, — если бы вы проинформировали меня о некоторых подробностях, касающихся этого принца: естественно иметь любопытство в отношении лиц такого характера; и когда человек приезжает ко двору, где никогда не был раньше, чтобы я не показалась новичком, я должна иметь некоторые предварительные сведения“. Он ответил мне, что это было бы большим удовлетворением для него, если бы он мог рассказать что-то, что могло бы понравиться мне; и он начал так:»

«Вы не сочтете, быть может, сударыня, неуместным, что я начну с истоков вещей и скажу вам, что этот принц был сыном одной из самых красивых женщин в Испании по имени Мария Кальдерона; она была актрисой, и герцог де Медина де лас Торрес отчаянно влюбился в нее: этот кавалер имел так много преимуществ перед другими, что Кальдерона любила его не меньше, чем была любима им. В разгар этой интриги Филипп Четвертый увидел ее и предпочел ее одной из фрейлин королевы, которая была так опечалена этой переменой короля, которого она действительно любила и от которого имела сына, что удалилась от мира и предалась Las del Calsas Reales, где надела монашеское облачение. Что касается Кальдероны, ее склонность лежала целиком к герцогу де Медина, она не хотела слушать короля, если герцог не даст на то согласия: она говорила ему об этом и предлагала удалиться тайно, куда он захочет; но герцог, опасаясь навлечь на себя неудовольствие короля, ответил ей, что он решил уступить Его Величеству сокровище, за которое он не был в состоянии бороться. Она сделала ему тысячу упреков за это; она назвала его предателем своей любви, неблагодарным по отношению к своей возлюбленной: и, более того, сказала ему, что, хотя он был так счастлив, что мог распоряжаться своим сердцем, как ему угодно, она не могла сделать то же самое; и поэтому он должен продолжать навещать ее или приготовиться видеть, как она умирает от отчаяния. Герцог, тронутый столь великой страстью, обещал притвориться, что уезжает в Андалусию, и оставаться с ней, спрятавшись в кабинете: он действительно уехал от двора, а впоследствии заперся (как было условлено), какой бы риск он ни подвергал себя столь неосторожным поведением. Король, тем временем, был очень влюблен и оставался очень доволен: у нее был в это время дон Хуан Австрийский, и сходство, которое он имел с герцогом де Медина де лас Торрес, заставило думать, что он был его сыном; но хотя у короля были другие дети, и в частности епископ Малаги, удача решила в его пользу, и он был только признан».

Друзья дона Хуана говорят, что это произошло из-за обмена сына Кальдероны на сына королевы Елизаветы; и вот как они излагают эту подмену — историю, придуманную специально для того, чтобы обмануть мир, и которая, как я полагаю, не имеет под собой никакой правды. Они утверждают, что король был отчаянно влюблен в эту актрису, и она забеременела в то же время, что и королева; видя, что страсть короля к ней была столь велика, что она могла ожидать чего угодно, она устроила всё так, что заставила его пообещать ей: если у королевы родится сын, и у нее тоже, он должен поставить ее сына на его место. «Что вы потеряете от этого, сир? — говорила она. — Разве не ваш сын будет по-прежнему править, с той лишь разницей, что, любя меня, как вы говорите, вы будете любить и его еще больше». Она была остроумна, и король ни в чем не мог ей отказать; он согласился, и, по сути, дело было обставлено с такой ловкостью, что когда королева родила сына, а Кальдерона — другого, произошел обмен. Тот, кто должен был править и кто носил имя Бальтазар, умер в возрасте четырнадцати лет: королю сказали, что это случилось от перегрева при игре в мяч, но правда в том, что этому принцу позволяли водить дурную компанию, что и привело его к несчастьям. Говорят также, что дон Педро д’Аррагон, его воспитатель и главный камергер, способствовал этому больше, чем кто-либо другой, позволяя ему приводить в свои покои женщину, которую он любил; после этого он слег с сильной лихорадкой и скрыл ее причину. Врачи, не знавшие о ней, думали облегчить его состояние частыми кровопусканиями, что лишило его последних сил и таким образом свело в могилу. Король, узнав, но слишком поздно, о том, что произошло, изгнал дона Педро за то, что тот не предотвратил эти излишества или не раскрыл их вовремя.

Тем временем дон Хуан Австрийский, которого воспитывали как побочного сына, не изменил своего положения, хотя это должно было произойти, будь он на самом деле законным сыном; однако, несмотря на это, его сторонники утверждают, что он настолько точно похож на королеву Елизавету, что ей не нужно другого портрета, чтобы увидеть свое сходство. И это мнение не перестает находить веру у народа, который жадно гоняется за новостями и который так страстно любил эту великую королеву, что оплакивает ее до сих пор, словно она скончалась только что. Правда, если бы дон Хуан Австрийский захотел воспользоваться благоприятным расположением народа, у него было немало возможностей значительно упрочить свое состояние; но его единственная цель — служить королю и поддерживать в его подданных те чувства верности, которые они должны к нему питать.

Возвращаясь к Кальдероне: однажды король застал с ней герцога де Медина и в порыве ярости бросился к нему с кинжалом в руке; он готов был убить его, когда эта женщина встала между ними, сказав, что он может ударить ее, если хочет. Питая к ней самую сильную страсть, он не мог не простить его, ограничившись лишь изгнанием. Но, узнав, что она продолжает любить его и писать ему, он стал искать способ увлечься кем-то другим; когда же он нашел новую пассию, достаточно сильную, чтобы не опасаться чар Кальдероны, он велел ей удалиться в монастырь, как это принято, когда король оставляет свою любовницу. Она не стала медлить, написав герцогу письмо, чтобы попрощаться с ним. И она приняла вуаль монахини из рук апостольского нунция, который впоследствии стал Иннокентием X. Очень вероятно, что король верил, будто дон Хуан — его настоящий сын, видя, как нежно он его любит. Одна вещь покажется вам весьма необычной: у королей Испании, признающих своих побочных сыновей, те никогда не въезжают в Мадрид при их жизни. Поэтому дон Хуан воспитывался в Оканье, что в нескольких лье от него. Король, его отец, часто приезжал туда, и он заставлял его приезжать даже к воротам города, где сам выходил его встречать. Этот обычай проистекает из того, что гранды Испании оспаривают ранг, который хотели бы занимать эти принцы. Дон Хуан до своего отъезда в Каталонию обычно оставался в Буэн-Ретиро, королевской резиденции, расположенной в самой дальней части Мадрида, немного за воротами; и он показывался так редко, что его никогда не видели ни на одном публичном празднике при жизни покойного короля, но с тех пор времена изменились, и его судьба стоит на ином основании.

В то время как королева Мария Анна Австрийская, сестра императора и мать короля, правила Испанией, а ее сын еще не достиг возраста, чтобы держать в руках бразды правления, она всегда хотела, чтобы дон Хуан держался подальше от двора; более того, она считала себя настолько способной к управлению, что хотела надолго избавить сына от бремени власти. Ее не беспокоило, что он не знает ничего, что могло бы вызвать у него желание править; но хотя она принимала величайшие меры предосторожности, чтобы он не чувствовал, что находится под слишком строгой опекой, и не позволяла приближаться к нему никому, кроме тех, в ком была уверена, это не помешало некоторым верным слугам короля рискнуть и дать ему понять, что он может сделать для своей свободы. Он последовал данному ему совету и, наконец, приняв соответствующие меры, однажды ночью тайно уехал в Буэн-Ретиро. Оттуда он немедленно отправил королеве-матери приказ не покидать дворец.

Дон Хуан среднего роста, хорошо сложен, с черными живыми глазами и очень мужественным лицом. Он вежлив, великодушен и очень храбр. Он не лишен ничего, что подобает его происхождению, будучи хорошо сведущим во всех искусствах и науках. Он пишет и говорит на пяти языках очень хорошо и понимает еще больше. Он долгое время изучал судебную астрологию. Нет такого инструмента, который он не мог бы изготовить и использовать наравне с лучшими мастерами. Он работает со всеми видами механики, делает оружие и прекрасно рисует. Он находил большое удовольствие в математике, но, будучи обременен управлением государством, был вынужден отложить все другие занятия.

Он прибыл в Буэн-Ретиро в начале 1677 года, и, как только оказался там, отправил королеву-мать в Толедо, потому что она выступила против него и препятствовала его возвращению к королю. Дон Хуан испытал огромную радость, получив из рук самого короля приказ взять на себя заботу обо всем и управлять делами королевства; и не без причины он возложил их на него, видя, что сам тогда не знал искусства правления. В качестве причины его медленного образования приводилось то, что король, его отец, умирал, когда давал ему жизнь; что, когда он появился на свет, его пришлось положить в коробку с ватой, будучи таким нежным и маленьким, что его нельзя было пеленать; что он воспитывался на руках и на коленях дам дворца до десяти лет, ни разу за все это время не ступив ногой на землю, чтобы ходить; что впоследствии королева-мать, связанная всеми узами естественного долга сохранить этого единственного наследника испанской ветви, боясь потерять его, не осмеливалась позволить ему учиться, чтобы от слишком большого усердия он не подорвал свое здоровье, которое, по правде говоря, было очень слабым. И было замечено, что огромное количество женщин, с которыми король всегда был и которые слишком резко упрекали его за ошибки, которые он совершал, внушили ему такое сильное отвращение к ним, что, как только он узнавал, что дама ждет его в месте, где он должен пройти, он пробирался другим путем или весь день сидел взаперти в своей комнате. Маркиза де Лус-Велес, которая была его воспитательницей, сказала мне, что она ждала возможности целых шесть месяцев, чтобы поговорить с ним, и когда случай неизбежно приводил их к нему, он брал их прошения из рук, но отворачивал голову в другую сторону, боясь увидеть их. Его здоровье с тех пор настолько улучшилось, что его брак с эрцгерцогиней, дочерью императора, будучи расторгнутым доном Хуаном, поскольку это был проект королевы-матери, он пожелал жениться на мадемуазель д’Орлеан. Обстоятельства мира, недавно заключенного в Нимвегене, заставили его обратить взор к этой принцессе, с чьими превосходными качествами вы, мадам, знакомы лучше, чем я.

Трудно поверить, что, имея наклонности, столь далекие от галантности, он мог так внезапно и страстно влюбиться в королеву, как это произошло после одного лишь пересказа ее достоинств и при виде ее миниатюрного портрета, который ему показали. Он никогда не выпускает его из рук; он всегда прижимает его к сердцу; он ведет с ним диалоги так мило, что это удивляет всех придворных, ибо он говорит на языке, на котором никогда не говорил. Его страсть к принцессе рождает в нем тысячу мыслей, которые он не осмеливается доверить никому. Он считает, что никто не торопится достаточно быстро, и поэтому каждый день посылает новых курьеров, чтобы доставить его любовные записки и привезти новости о ней.

«Когда вы приедете в Мадрид, — добавил он, — вы услышите, мадам, множество подробностей, которые, без сомнения, произошли с тех пор, как я был там, и которые, возможно, больше удовлетворят ваше любопытство, чем то, что я вам рассказал». — «Я очень обязана вам, — ответила я, — за вашу любезность; но окажите мне услугу, сделайте для меня больше, дав истинную характеристику испанцев: вы знаете их, и я убеждена, что ничто не ускользнуло от вашего внимания; поскольку вы говорите со мной без страсти и личной заинтересованности, я могу считать себя уверенной в том, что вы мне скажете». — «Почему вы верите, мадам, — ответил он, улыбаясь, — что я буду говорить с вами искреннее, чем кто-либо другой? Есть причины, которые могут сделать меня подозрительным: они мои господа; я должен ладить с ними; и если я не буду достаточно политичен, чтобы делать это, досада от необходимости подчиняться им могла бы побудить меня питать к ним чувства, противоречащие истине». — «Как бы то ни было, — сказала я, перебивая его, — прошу вас, расскажите мне то, что вы о них знаете».

«Испанцы, — сказал он, — всегда слыли свирепыми и тщеславными: эта слава смешана с важностью, и они доводят ее до такой степени, что это можно назвать экстравагантной гордостью. Они храбры, не будучи безрассудными; однако их обвиняют в недостатке дерзости. Они вспыльчивы, мстительны, не выказывая при этом никакого волнения, щедры без хвастовства, умеренны в еде, очень самонадеянны в процветании, слишком податливы в невзгодах. Они боготворят женщин; они настолько предвзяты в их пользу, что не проявляют никакой осмотрительности в выборе жен. Они терпеливы до крайности, упрямы, ленивы, своеобразны, философы. А в остальном — люди чести, держащие свое слово, даже если это стоит им жизни. У них много остроумия и живости, они легко схватывают, объясняются таким же образом и в немногих словах. Они благоразумны, ревнивы без меры, бескорыстны, плохие хозяйственники, скрытны, суеверны, великие католики, по крайней мере, на вид. Они хорошие поэты и пишут стихи с большой легкостью. Они были бы способны к более благородным наукам, если бы соизволили приложить к ним усилия».

«У них есть величие души, возвышенный ум, постоянство, естественная серьезность и уважение к дамам, какого не увидишь больше нигде. У них есть манерность, полная жеманства, они опьянены собственными достоинствами, едва ли когда-либо отдавая в этом должное другим. Их храбрость состоит в том, чтобы доблестно стоять в обороне, не отступая и не страшась опасности; но они не любят искать ее, что проистекает из их большого рассудка: они распознают опасность и избегают ее. Их величайший недостаток, на мой взгляд, — это страсть к мести и средства, которые они для этого используют. Их максимы на этот счет абсолютно противоположны христианству и чести: когда они получают оскорбление, они нанимают убийц, чтобы расправиться с тем, кто его нанес. Они не довольствуются этим, ибо заставляют убить также и тех, кого они сами оскорбили, опасаясь опережения, хорошо зная, что если они не убьют, то будут убиты сами. Они пытаются оправдать себя в этом, говоря, что их враг, воспользовавшись преимуществом первым, заставляет их обезопасить себя вторым; что если бы они не сделали этого, то нанесли бы ущерб своей репутации; что не следует сражаться с человеком, который оскорбил вас, а нужно поставить себя в положение, позволяющее наказать его, не подвергая себя половине опасности. Правда, безнаказанность поощряет такое поведение, ибо привилегия церквей и монастырей в Испании — давать надежное убежище преступникам; и, насколько могут, они совершают эти злодеяния рядом с убежищем, чтобы иметь меньше пути к алтарю, который вы часто видите в объятиях злодея с дымящимся кинжалом в руке, перепачканного кровью совершенного им убийства».

«Что касается их внешности, то они очень худые, маленькие, изящного телосложения, с красивой головой, приятными лицами, красивыми глазами, хорошо поставленными зубами, желтоватым и смуглым цветом лица; они любят ходить медленно, хвалят полные ноги и маленькую ступню, туфли без каблуков, разделяя волосы на обе стороны, стриженные прямо и удерживаемые за ушами большим двуручным шляпным убором, одеждой всегда черного цвета, вместо рубашки — рукава из тафты или черного табби, шпагой странной длины, с черным фризовым плащом поверх всего этого, очень узкими бриджами, висячими рукавами и кинжалом. Все это должно так обезображивать человека, каким бы хорошо сложенным он ни был, что они, кажется, предпочитают самый неприятный наряд; и глаза не могут с каким-либо удовольствием привыкнуть к этому зрелищу».

Дон Фредерик хотел продолжить свою речь, и я получала такое удовольствие, слушая его, что не хотела прерывать его; но он сам остановился, заметив, что спектакль окончен, и, приняв во внимание, что мы должны рано выехать на следующее утро, решил, что я, возможно, желаю отдохнуть; поэтому он вместе с другими джентльменами пожелал мне спокойной ночи. Я действительно встала очень рано на следующее утро, потому что до Бирбиески, где мы намеревались заночевать, был долгий путь. Мы следовали вдоль реки, чтобы избежать гор, и переправились через Орон, большую реку, которая впадает в Эбро. Вскоре после этого мы въехали в такой узкий проход, что наши носилки едва могли пройти: мы поднимались вдоль очень крутого берега к Панкорво, чей замок я видела стоящим на возвышенности недалеко от нас. Мы пересекли большую равнину, и для нас было в новинку видеть ровную местность: она окружена несколькими горами, которые кажутся соединенными в цепь, особенно горами Окка. Нам пришлось снова переправиться через небольшую реку, прежде чем мы смогли добраться до Бирбиески. Это лишь городок, в котором нет ничего примечательного, кроме колледжа и нескольких приятных садов вдоль воды. Но я могу сказать, что мы прибыли туда в худшую погоду, чем когда-либо прежде: я была так утомлена, что, как только прибыла, легла в постель, так что я не видела дона Фернанда де Толедо и других джентльменов до следующего дня в Картель-де-Пеонес. Но я должна рассказать вам, как обслуживают в этих гостиницах, так как все они одинаковы: когда вы входите в одну из них, утомленные и усталые, изжаренные жаром солнца или замороженные снегами (ибо между этими двумя крайностями редко бывает какая-либо умеренность), вы не видите ни горшка на огне, ни вымытых тарелок. Вы входите в конюшню, а оттуда в свою комнату; эта конюшня обычно полна мулов и погонщиков, которые используют седла своих мулов в качестве подушек ночью, а днем они служат им столами: они едят очень дружелюбно со своими мулами и составляют друг другу очень хорошую компанию.

Лестница, по которой вы поднимаетесь, очень узкая и больше напоминает жалкую приставную лестницу: хозяйка дома встречает вас с подобранным платьем и свисающими рукавами; она находит время, чтобы надеть свои воскресные наряды, пока вы выбираетесь из носилок, и она никогда не упускает этого, ибо все они очень бедны и тщеславны. Вам показывают комнату, стены которой достаточно белые, увешанные тысячей маленьких паршивых картинок со святыми; кровати без занавесок, покрывала из хлопка, простыни размером с салфетки, а салфетки как носовые платки; и вы должны быть в каком-то значительном городе, чтобы найти четыре или пять из них, ибо в других местах их нет, как нет и вилок. У них в доме есть только одна чашка; и если погонщики мулов первыми завладеют ею, что обычно и случается, если они того пожелают (ибо их обслуживают с большим уважением, чем тех, кого они привозят), вы должны терпеливо ждать, пока они закончат с ней, или пить из глиняного кувшина. Невозможно согреться у кухонного огня, не задохнувшись, ибо у них нет дымоходов; и так во всех домах на дороге; в потолке проделано отверстие, и дым выходит оттуда; огонь находится посреди кухни: они кладут то, что вы хотите поджарить, на черепицу, и когда оно хорошо прожарится с одной стороны, они переворачивают другую; когда это крупный кусок мяса, они привязывают его к веревке, дают ему висеть над огнем и поворачивают руками, так что дым делает его таким черным, что смотреть на него — стошнило бы.

Я думаю, что не может быть лучшего представления об аде, чем эти кухни и люди в них; ибо, не говоря уже об этом ужасном дыме, который слепит и душит, там дюжина мужчин и столько же женщин, чернее дьяволов, грязных и вонючих, как свиньи, и одетых как нищие. Всегда кто-то из них бесстыдно скребет на паршивой гитаре и поет, как жарящаяся кошка. У всех женщин волосы вокруг ушей, и вы приняли бы их за сумасшедших; на них стеклянные ожерелья, которые висят, перекрученные вокруг шеи, как связки лука, но, однако, служат для того, чтобы скрыть грязь их кожи. Они такие же великие воры, как и любые в тюрьмах, и они настойчивы в обслуживании вас только для того, чтобы иметь возможность украсть у вас что-нибудь, пусть даже это будет булавка.

Прежде всего, хозяйка дома приносит вам своих маленьких детей, которые ходят с непокрытой головой посреди зимы, хотя им всего день от роду: она заставляет их касаться вашей одежды, она трет ими их глаза, щеки, горло и руки. Это выглядит так, словно вы стали реликвией и можете исцелить все болезни. После этих церемоний вас спрашивают, не хотите ли вы что-нибудь съесть; и хотя сейчас полночь, вы должны послать на бойню, на рынок, в таверну, к пекарям; в общем, во все части города, чтобы собрать то, из чего можно приготовить жалкую трапезу. Ибо, хотя баранина здесь очень нежная, их способ жарить ее в масле не каждому по вкусу. Здесь много куропаток, и очень крупных; они не очень жирные, но сухие; а чтобы сделать их еще суше, они зажаривают их до угольков. Голуби здесь превосходны; и во многих местах здесь есть хорошая рыба, особенно бесуго, которые по вкусу напоминают форель и из которых они делают паштеты, которые были бы хороши, если бы не были начинены чесноком, шафраном и перцем. Их хлеб достаточно белый и сладкий, что можно подумать, будто он сделан с сахаром; но он плохо вымешан и так мало выпечен, что лежит в желудке как свинец: он имеет форму плоской лепешки и не толще пальца. Вино хорошее, и фрукты в свой сезон, особенно виноград, который очень крупный и нежного вкуса. Вы можете считать себя уверенными в хорошем десерте. У вас здесь салаты из такого хорошего латука, что лучше в мире не найти.

Не думайте (дорогая кузина), что достаточно сказать: «Сходи принеси то-то», чтобы получить это; ибо нередко вы не можете найти ничего: Но предположим, вы нашли то, что хотели, вы должны отдать деньги заранее: так что за вашу еду заплачено до того, как вы начали ее есть; ибо хозяину гостиницы разрешено только предоставить вам ночлег: они приводят в качестве причины то, что несправедливо, чтобы только один человек уходил со всей прибылью от путешественников, так как лучше, чтобы деньги были распределены.

Вы не заходите ни в одну гостиницу, чтобы пообедать, а берете провизию с собой и останавливаетесь на берегу какой-нибудь реки, где погонщики мулов кормят своих мулов; и это овес или ячмень с нарезанной соломой, которую они возят с собой в больших мешках; ибо сена они им не дают. Женщине не разрешается оставаться более двух дней в гостинице на дороге, если она не может привести веские причины. И этого достаточно в отношении гостиниц и того, как с вами обращаются в них.

После ужина эти джентльмены играли в омбре, и, поскольку я была недостаточно сильна, чтобы играть против них, я разделила партию с доном Фредериком де Кардонном; а дон Фернан подошел к камину ко мне; он сказал мне, что хотел бы, чтобы мое время позволило мне проехать через Вальядолид; что это самый приятный город Старой Кастилии, так как он долгое время был резиденцией королей Испании; и что у них там есть дворец, подходящий для них. Что касается него, то у него там есть родственники, которые были бы бесконечно рады принять меня; и показали бы мне церковь доминиканцев, которую основали герцоги Лерма; что она была очень величественной, а портал — необычайной красоты благодаря фигурам и рельефной работе, которые украшают его: что в колледже того же монастыря французы с большим удовлетворением видят все стены, полные геральдических лилий; говорят, что епископ, зависевший от короля Франции, взял на себя расходы по их росписи. Он добавил, что они отвели бы меня к монахиням Святой Клары, чтобы показать мне в хоре их церкви гробницу кастильского рыцаря, из которой, как говорят, исходят вздохи и стоны каждый раз, когда кто-то из его семьи близок к смерти. Я улыбнулась этому, сомневаясь в правдивости подобных рассказов: «Вы не верите тому, что я говорю, — продолжил он, — я бы и сам не поручился за правдивость этого, хотя все в округе настолько твердо убеждены в этом, что вас заподозрили бы в ереси, если бы вы усомнились в этом. Но несомненно, что в Арагоне, в небольшом городке под названием Вильилья, на Эбро, есть колокол, который имеет около пятидесяти футов в окружности, и иногда случается, что он звонит сам по себе, не будучи приводимым в движение никакими ветрами или землетрясениями: одним словом, ничем видимым. Он сначала бьет, а затем, с интервалами, звонит, как днем, так и ночью: когда его слышат, не сомневаются, что он предвещает какое-то печальное событие; что и произошло в 1601 году, в четверг 13 июня, до субботы 15 числа того же месяца; тогда он перестал звонить, но начал снова в праздник Тела Христова, когда они были на грани совершения процессии. Его слышали также, когда Альфонс V, король Арагона, отправился в Италию, чтобы вступить во владение Неаполитанским королевством. Его слышали при смерти Карла V. Он возвестил об отъезде дона Себастьяна, короля Португалии, в Африку. О кончине короля Филиппа II и о смерти его последней жены, королевы Анны». — «Вы хотите, чтобы я поверила вам, дон Фернан, — сказала я, — возможно, я покажусь слишком упрямой, настаивая на своем все это время, но вы согласитесь, что это вещи, в которых можно законно сомневаться». — «Нет, мадам, — ответил он с приятным видом, — я не говорю вам ничего, что не мог бы подтвердить тысячей свидетелей; но, возможно, вы скорее поверите дону Эстеве де Карвахалю в чем-то столь же необычном в его стране». Он в то же время позвал его, спрашивая: «Разве не правда, что в монастыре Кордовы есть часы, которые не перестают звонить каждый раз, когда должен умереть монах; так что время известно до дня?» Дон Эстеве подтвердил то, что сказал дон Фернан: и хотя я не осталась полностью убежденной, я сделала вид, будто это так.

«Вы так быстро проезжаете через Старую Кастилию, — продолжил дон Фернан, — что у вас не будет времени увидеть самое примечательное: говорят о картине Пресвятой Девы, которую нашли чудесным образом отпечатанной на скале; она принадлежит августинцам в Авиле, и многие люди ходят туда из благочестия; но не меньше любопытства вызывает посещение соляных шахт, которые находятся недалеко оттуда, в деревне под названием Менгравиль; вы спускаетесь более чем на двести ступеней под землю, а затем входите в огромную пещеру, созданную природой, чей свод или крыша поддерживается одной-единственной колонной из кристаллической соли удивительной величины и цвета. Рядом с этим местом, в городе Сория, вы видите большой мост без реки и большую реку без моста, так как река была вытеснена со своего места землетрясением».

Медина-дель-Кампо

«Но если вы поедете так далеко, как Медина-дель-Кампо, — добавил он, — я уверен, что жители окажут вам радушный прием только потому, что вы французской нации, к которой они очень расположены, чтобы отличиться этим от настроений других кастильцев: их город настолько привилегирован, что король Испании не имеет власти назначать никаких чиновников, а Папа — жаловать бенефиции: это право принадлежит горожанам, и они часто ссорятся между собой при выборе своих магистратов и церковнослужителей».

«Одной из редкостей этой страны является акведук Сеговии, который имеет пять лье в длину; он имеет более двухсот арок необычайной высоты, хотя во многих местах они стоят одна на другой; и все это построено из тесаного камня, без использования раствора или какого-либо цемента для их соединения: это рассматривается как одно из творений римлян или, по крайней мере, достойное того, чтобы быть таковым. Река, которая находится в конце города, окружает замок и служит ему рвом; он построен на скале. Среди многих примечательных вещей вы видите изображения королей Испании, которые правили в течение многих лет: и нет другого города, кроме Сеговии и Севильи, где чеканится монета, и восьмиреаловые монеты, которые делаются в первом из этих мест, считаются лучшими; и это благодаря реке, которая вращает определенные мельницы, чеканящие деньги. Здесь также есть самые любопытные аллеи вдоль луга, засаженного вязами, чьи листья настолько густые и крупные, что самый сильный жар солнца не может пронзить их». — «Мне не чуждо любопытство, — сказала я ему, — ко всем вещам, которые его заслуживают; но в настоящее время мне не хватает времени, чтобы увидеть их: однако я была бы очень рада прибыть вовремя в Бургос, чтобы осмотреть город». — «Что означает, мадам, — ответил дон Фернан, — что мы должны лишиться вашего общества и позволить вам удалиться».

Он сообщил об этом другим джентльменам, которые прекратили свою игру, и мы таким образом расстались.

Я встала сегодня утром до рассвета; и я заканчиваю это письмо в Бургосе, куда я сейчас прибыла: таким образом, дорогая кузина, я не сообщу вам ничего об этом дне, но воспользуюсь первым же случаем, чтобы рассказать вам о том, что со мной происходит.

Yours.

From Burgos,

  Feb. 27, 1673.

Письмо IV

Мы могли ощутимо почувствовать по прибытии в Бургос, что этот город холоднее, чем любой из тех, что мы проезжали; и также говорят, что здесь нет тех чрезмерных жаров, которые невыносимы в других частях Испании: город стоит там, где вы спускаетесь с горы, и доходит до равнины, насколько позволяет река, которая омывает подножие стены: улицы очень прямые и ровные: замок невелик, но очень силен, и его видно на вершине горы: немного ниже находится Триумфальная арка Фернандо Гонсалеса, которой любопытные очень восхищаются. Этот город был первым, который был завоеван у мавров; и короли Испании долгое время жили здесь; это столица Старой Кастилии; она занимает первое место среди двух государств двух Кастилий, хотя Толедо оспаривает его с ней: вы видите ее прекрасные здания; и дворец Веласко очень величествен. Здесь во всех широких улицах и просторных площадях есть фонтаны со статуями, некоторые из которых являются хорошими произведениями; но самое прекрасное зрелище — это собор, который настолько велик, что месса служится в пяти разных его местах, не мешая друг другу: архитектура выполнена настолько изысканно, что может сойти среди готических зданий за шедевр искусства: и это тем более примечательно, что в Испании строят очень плохо; в некоторых местах это из-за бедности, а в других — из-за нехватки камня и извести: мне говорят, что даже в Мадриде вы видите земляные дома, а лучшие сделаны из кирпича, скрепленного тем же, за неимением извести. Чтобы перейти из города в пригород Бега, вы проходите через три каменных моста: ворота, которые соответствуют воротам Санта-Мария, стоят высоко, с образом Девы на них: этот пригород содержит большую часть монастырей и больниц; есть большой, основанный Филиппом II, чтобы принимать паломников, которые идут к Святому Иакову, и который принимает их на один день. Аббатство Милле Флорес, чье здание очень величественно, находится недалеко. Вы видите здесь, в этом пригороде, несколько садов, которые поливаются фонтанами и приятными источниками; река служит каналом: и вы находите в большом парке, окруженном стенами, приятные прогулки в любое время года.

Я хотела бы увидеть распятие в монастыре августинцев; оно помещено в часовне монастыря, довольно большой и темной, так что вы едва могли бы разглядеть его, если бы не лампы, которые постоянно горят, их там более ста; некоторые из золота, а другие из серебра, необычайного размера, так что они покрывают весь свод этой часовни: есть шестьдесят серебряных подсвечников длиной, превышающей самого высокого человека, и таких тяжелых, что два человека не могут поднять их: они стоят на земле по обе стороны алтаря; те, что на нем, из массивного золота: вы видите между ними два креста из того же материала, украшенные драгоценными камнями, и короны, висящие над алтарем, украшенные жемчугом и бриллиантами большого блеска: часовня увешана гобеленами, вытканными золотом; она настолько нагружена богатыми дарами, что едва есть место, чтобы поместить их; так что часть их хранится в сокровищнице.

Святое распятие стоит на алтаре, почти в натуральную величину, оно покрыто тремя занавесками одна на другой, все вышиты жемчугом и бриллиантами: когда их открывают, что делается не без великой церемонии и для особ знатного происхождения, звонят несколько колоколов, каждый падает на колени: и должно быть признано, что это место и зрелище поражают благоговейным трепетом: распятие — резная работа, и не может быть сделано лучше; его телесный цвет очень естественен; оно покрыто от груди до ног тонким полотном, в несколько складок, что делает его похожим на свободную куртку, что, на мой взгляд, не очень приятно.

Обычно считается, что его сделал Никодим; но те, кто склонен делать все чудесным, хотят, чтобы оно было принесено с небес, они не знают как и когда. Мне рассказывали, что некие монахи этого города однажды украли его и увезли; но оно выбрало удобное время, чтобы ускользнуть от них, и на следующее утро было найдено в часовне на своем обычном месте: эти честные люди, разъяренные тем, что оно сыграло с ними такую шутку, собрали свои силы и во второй раз насильно наложили на него руки, но с таким же успехом; ибо оно ни в коем случае не хотело оставаться с ними: однако оно творит чудеса и является одним из главных объектов поклонения в Испании: монахи говорят вам, что оно потеет каждую пятницу.

Я собиралась войти в свою гостиницу, когда мы увидели камердинера сьера де Кардонна, бегущего так быстро, как он мог, за нами; он был в сапогах, а три монаха гнались за ним: я была слишком поспешна в своем суждении; ибо я не могла не подумать, что он украл что-то в этой богатой часовне и был пойман на месте преступления; но его хозяин, который был со мной, спросив его, что заставило его бежать так быстро? Он ответил, что зашел в часовню Святого Распятия в шпорах, и монахи задержали его, чтобы получить с него деньги, но что он вырвался из их когтей, а они теперь охотятся за ним. Они делают это штрафом, как и другие, если человек заходит в шпорах в эти святые места.

Город не очень большой; он украшен просторной площадью; здесь есть высокие колонны, которые поддерживают очень красивые жилые помещения. Здесь проводятся бои быков; ибо народ очень любит этот вид развлечений. Есть также очень хорошо построенный мост, длинный и широкий: река, которая проходит под ним, омывает луг, на берегу которого вы видите аллеи деревьев, которые образуют самую восхитительную прогулку. Торговля была прежде значительной, но в последнее время она сильно уменьшилась. Здесь говорят на лучшем кастильском языке; и мужчины по своей природе солдаты, так что когда король нуждается в них, он находит здесь большое количество, и людей лучше, чем где-либо еще.

После ужина наша компания села играть, как и прежде: дон Санчо Сармьенто хотел уступить свое место любому, делая вид, что это его право развлекать меня в этот вечер. Я знала, что он недавно вернулся из Сицилии; я спросила его, был ли он одним из тех, кто помогал наказывать этих мятежных людей? «Увы, мадам, — сказал он, — маркиза де лас Навас было достаточно, чтобы наказать их сверх того, чего заслуживало их преступление: я был в Неаполе, с намерением переправиться во Фландрию, где у меня есть родственники с тем же именем. Маркиз де лос Велес, вице-король Неаполя, убедил меня оставить мой первый проект и отправиться с маркизом де лас Навас, которого король послал на Сицилию: мы отплыли на двух судах с Майорки и прибыли в Мессину шестого января. Не отправив известия о своем прибытии и никто не ожидая его, он не был встречен с почестями, обычно оказываемыми вице-королям: Но, по правде говоря, его намерения были настолько жестоки по отношению к этим бедным людям, что его въезд должен был быть совершен в слезах».

«Едва он прибыл, как заключил двух шерифов в тюрьму, по имени Виченцо Зуффо и дон Диего: он поставил испанцев на их места; он решительно упразднил колледж рыцарей Звезды; и начал исполнять приказы, которые Гонзага давно получил и которые он уклонялся исполнять из-за благосклонности или слабости. Он немедленно опубликовал указ, которым король изменил всю форму правления Мессины, лишил город его доходов, запретил ему в будущем носить славный титул Образцового, распустил сенат и поставил на место шести шерифов шесть чиновников, двое из которых должны были быть испанцами; что эти чиновники не должны в будущем появляться на публике со своими формальностями; что их больше не должны сопровождать барабаны и трубы, не ездить больше вместе в карете с четырьмя лошадьми, как они привыкли; что они должны отныне сидеть на простой скамье; не должны больше получать подношения ладаном в церквях; ходить одетыми по испанской моде; должны собираться по общественным делам в палате дворца вице-короля; и не иметь больше никакой юрисдикции над сельской местностью».

«Каждый был охвачен таким оцепенением, словно был поражен громом; но их горе значительно усилилось пятого числа того же месяца, когда генерал-квартирмейстер отправился в ратушу, захватил все их хартии и оригиналы привилегий и приказал публично сжечь их руками обычного палача. Принц де Кондро был впоследствии арестован, к великому горю его семьи, но особенно принцессы Элеоноры, его сестры, чьи слезы проливались не в одиночестве: этой принцессе не более восемнадцати лет; ее красота и ум чудесны, что поражает окружающих». Глаза дона Санчо покраснели при воспоминании об этой принцессе, и я ясно видела, что жалость не была единственной причиной того, что он говорил; однако он продолжил свой рассказ о Мессине.

«Вице-король, — добавил он, — опубликовал указ, которым всем гражданам предписывалось под страхом десяти лет тюремного заключения и пяти тысяч крон штрафа принести свое оружие в его дворец. Он в то же время приказал снять большой колокол в ратуше и разбить его на куски на своих глазах: он приказал переплавить все колокола в соборе, чтобы сделать статую короля Испании. И дети принца де Кондро были взяты под стражу: Но их страх усилился, когда вице-король приказал отрубить голову Д. В. Зуффо. Этот пример суровости встревожил весь народ; и что казалось наиболее ужасным, так это то, что во время недавних волнений некоторые семьи мессинцев, удалившиеся в разные части, по совету маркиза де Личе, испанского посла в Риме, как друга, вернулись в свою страну, будучи заверенными, что все спокойно и что всеобщее прощение уже опубликовано; и для их большей уверенности дал им паспорта. Эти бедные люди (которые не брали в руки оружия и не были в числе восставших, зная свою невиновность, никогда не могли представить, что с ними будут обращаться как с преступниками) вернулись в Мессину; где они едва высадились, как радость от того, что они видят себя на родине и среди своих друзей, была печально нарушена, когда они были схвачены, и на следующее утро, без всякого снисхождения или уважения к полу или возрасту, по приказу вице-короля, все повешены. Впоследствии он послал снести большую башню Палермо; а когда главные граждане протестовали против чрезмерных налогов на зерно, шелк и другие товары, маркиз де лас Навас отправил их всех на галеры, не будучи тронутым слезами их жен и нуждой, которую так много бедных детей могли испытывать в своих отцах».

«Должна признаться, — продолжал дон Санчо, — что моя натура настолько противится жестокостям, которым ежедневно подвергают этих бедных людей, что я ни за что на свете не смог бы дольше оставаться в Мессине. Маркиз де лас Навас собирался отправить гонца в Мадрид, чтобы уведомить короля о содеянном. Я упросил его поручить это дело мне; и, в сущности, он согласился и передал мне свои письма, которые я вручил королю в Мадриде, а заодно и свои ходатайства за принца де Кондро: полагаю, мои добрые услуги не будут для него совершенно бесполезны». «Я убеждена, — сказала я ему, — что это было главным побуждением вашего путешествия: я не из любопытных, но мне кажется, вы весьма озабочены интересами этого семейства». «Это правда, сударыня, — продолжал он, — несправедливость, чинимая этому несчастному принцу, глубоко меня трогает». «Если бы он не был братом принцессы Элеоноры, — сказала я ему, — возможно, вы не принимали бы это так близко к сердцу. Но довольно об этом; я вижу, что эти воспоминания вас огорчают. Прошу вас, лучше расскажите мне, что наиболее примечательно в вашей стране». «Ах, сударыня, — воскликнул он, — вы насмехаетесь надо мной; ведь вы не можете не знать, что Галисия — столь бедная и убогая провинция, что хвастаться здесь нечем; не то чтобы город Сантьяго-де-Компостела был не заслуживающим внимания; это столица провинции, и вряд ли в Испании найдется другой город, превосходящий его богатством и величием: его архиепископство приносит семьдесят тысяч крон в год, и капитул имеет столько же; он расположен на приятной равнине, окруженной невысокими холмами; и кажется, будто сама природа поместила их там, чтобы защитить город от тех губительных ветров, что дуют с других гор. Здесь есть университет, прекрасные дворцы, величественные церкви, общественные площади и госпиталь — один из самых значительных и лучше всего содержимых в Европе: он состоит из двух необычайно больших дворов с фонтанами посредине. В этом городе живет несколько рыцарей ордена Сантьяго, а метрополия, посвященная этому святому, хранит его мощи: она чрезвычайно величественна и сказочно богата. Утверждают, что у его гробницы слышен своего рода лязг, словно оружие ударяется друг о друга; и этот шум слышен только тогда, когда испанцам предстоят великие потери. Его фигура изображена на алтаре, паломники трижды целуют ее и возлагают свои шляпы ему на голову, ибо это главная часть церемонии. У них есть и другая, весьма своеобразная: они поднимаются на крышу церкви, покрытую большими плоскими камнями; здесь стоит железный крест, на который паломники всегда привязывают какой-нибудь лоскут или обрывок своей одежды. Они проходят под этим крестом через столь узкий проход, что вынуждены проползать через него на животах; и те, кто не отличается стройностью, рискуют быть раздавленными. И были такие нелепые и суеверные люди, которые, забыв это сделать, специально возвращались назад на триста или четыреста лье; ибо здесь можно увидеть паломников всех наций. Здесь есть французская часовня, за которой тщательно следят; говорят, короли Франции всегда были ее великими благодетелями. Подземная церковь даже лучше той, что наверху; там есть величественные гробницы и эпитафии великой древности, которые упражняют ум путешественников. Архиепископский дворец — огромное сооружение, и его древность лишь прибавляет ему красоты, а не умаляет ее. Один мой знакомый, великий знаток этимологии, уверял меня, что город Компостела назван так потому, что святой Иаков должен был принять мученическую смерть в том месте, где он увидит звезду, появившуюся в Компостеле. Это правда, — продолжал он, — что некоторые люди полагают, будто это так; но доверчивость и суеверие народа заходят дальше; ибо в Падроне, близ Компостелы, вам показывают полый камень; и утверждают, что это была та самая маленькая лодка, в которой прибыл святой Иаков, преодолев в ней столько морей, которая, будучи каменной, должна была, если не считать явного чуда, пойти ко дну». «Полагаю, — сказала я ему, — вы верите, что это чистая правда». Он улыбнулся и продолжил свой рассказ: «Не могу не описать вам наше ополчение: их созывают каждый год в октябре, и все молодые люди с пятнадцати лет обязаны выступать; ибо если случится так, что отец или другой родственник скроет своего сына или родича, а офицеры об этом узнают, они приговорят виновного к пожизненному заключению. Были такие примеры, но они редки; ибо крестьяне до такой степени счастливы видеть себя вооруженными и почитаемыми как Cavalieros & de Nobles Soldados del Rey, что ни за что на свете не упустили бы случая показаться в таком виде. Редко можно увидеть в целом полку солдата, у которого больше рубашек, чем та, что на нем; а ткань, которую они носят, по своей грубости кажется сделанной из пакли: их обувь сделана из веревок; они не носят чулок, однако у каждого в шапке перо павлина или петуха, которая завязана сзади, а на шее — тряпка в виде брыжей. Их шпага часто висит на боку, привязанная куском веревки, и обычно без ножен; остальное оружие редко бывает в лучшем состоянии. И в таком снаряжении они важно маршируют в Туй, где находится главный сборный пункт, поскольку это пограничное с Португалией место. Есть три таких города: вышеупомянутый, Сьюдад-Родриго и Бадахос, но Туй охраняется лучше всего, потому что он находится напротив Валенсии, значительного города, принадлежащего королю Португалии, который был тщательно укреплен. Эти два города расположены так близко, что их пушки могут достать друг друга; и если португальцы не упустили ничего, чтобы обезопасить Валенсию от нападения, испанцы утверждают, что Туй находится в таком же состоянии, чтобы защитить себя; он стоит на холме, нижнюю часть которого омывает река Миньо; у него хорошие валы, крепкие стены и много артиллерии. Именно здесь, говорю я, наши поборники бросают вызов врагам короля и с напыщенной храбростью заявляют, что не боятся их. Возможно, со временем что-то из этого и произойдет, ибо здесь формируются такие же хорошие войска, как и в любой другой части Испании. Однако это большая потеря для королевства, так как вся молодежь оказывается занята; земли по большей части остаются невозделанными, и со стороны Сантьяго-де-Компостела можно подумать, что видишь пустыню; на стороне океана, где страна лучше и гуще заселена, она приносит большую прибыль и все необходимое и удобное, как то: апельсины, лимоны, гранаты, различные виды фруктов и отличную рыбу, особенно сардины, более нежные, чем те, что привозят из Руайяна в Бордо».

«Одно из самых примечательных мест в этом королевстве, на мой взгляд, — город Дойенсе, одна часть которого всегда наслаждается прелестями весны и плодами осени благодаря нескольким источникам кипящей воды, согревающим воздух своими испарениями; в то время как другая часть этого же города страдает от суровости самых долгих зим, находясь у подножия очень холодной горы; так что вы находите в пространстве одного лишь сезона все те, что составляют ход года».

«Вы ничего не говорите, — ответила я ему, — о чудесном источнике под названием Лузано». «Кто вам о нем рассказал, сударыня?» — ответил он. «Люди, которые его видели», — добавила я. «Вам, значит, рассказывали, — продолжал он, — что на вершине горы Сербрет вы найдете этот источник у истока реки Лурс; который имеет приливы и отливы, как море, хотя находится от него на расстоянии двадцати лье; что чем сильнее жара, тем больше воды он выбрасывает, что эта вода иногда холодная как лед, а иногда горячая, как будто кипит, и нет никакой естественной причины, которую можно было бы для этого назвать». «Вы сообщаете мне подробности, о которых я не знала, — сказала я ему, — и это доставляет мне большое удовольствие, ибо мне не занимать любопытства в отношении вещей необычных». «Жаль, — ответил он, — что уже так поздно, я бы рассказал вам о многих редкостях Испании, о которых вы, возможно, с радостью узнали бы». «Я оставлю вас до завтра, — сказала я ему, — но надеюсь, прежде чем мы прибудем в Мадрид, у нас будет возможность побеседовать о них». Он очень любезно пообещал мне это; и, когда представление закончилось, мы пожелали друг другу доброй ночи.

Когда я захотела отдохнуть, меня привели в галерею, полную кроватей, как в госпиталях: я сказала, что это нелепо; и что если мне нужно всего четыре, то к чему показывать сорок и помещать меня в такое открытое место, чтобы заморить голодом? Мне ответили, что это лучшее место в доме и я должна довольствоваться им. Я велела приготовить постель, но едва я легла, как кто-то тихо постучал в мою дверь; мои служанки открыли ее и были весьма удивлены, увидев хозяина и хозяйку в сопровождении дюжины жалких созданий, одетых так, что они были полуголыми. Я отдернула занавеску от шума, который они подняли, и еще шире открыла глаза при виде этой благородной компании. Хозяйка подошла ко мне и сказала, что это честные путешественники, которые собираются занять пустующие кровати. «Как, лечь здесь?» — сказала я. — «Полагаю, вы лишились рассудка». «Я бы действительно лишилась его, — ответила она, — если бы позволила стольким кроватям пустовать. Либо, сударыня, вы платите за них, либо эти честные джентльмены должны в них лечь». Не могу выразить вам свою ярость; я была готова послать за доном Фернандом и моими рыцарями, которые скорее заставили бы их вылететь в окна, чем войти в двери: но я подумала, что это не обойдется без шума, и поэтому пошла на условия и согласилась платить по 20 су за каждую кровать; в Фонтенбло, когда там двор, они едва ли дороже. Эти достопочтенные доны, или, лучше сказать, оборванцы, имевшие наглость войти в мою комнату, немедленно удалились, отвесив мне несколько глубоких поклонов.

На следующее утро я чуть не лопнула от смеха, хотя это и стоило мне денег, когда обнаружила уловку моей хозяйки, чтобы разорить меня: ибо вы должны знать, во-первых, что эти мнимые путешественники были их соседями и что они привыкли к этой стратегии, когда видят чужестранцев: но когда я хотела пересчитать кровати, чтобы заплатить за них, их все скатили в середину галереи; там вытащили несколько жалких соломенных тюфяков, которые едва ли годились для собак, но я должна была платить за каждый по 20 су. Четыре пистоля положили конец нашему спору. Я не могла прийти в ярость, такую необычность я нашла в этом обращении. Я не стала бы рассказывать вам об этом маленьком происшествии, если бы оно не служило для того, чтобы дать вам некоторое представление о нраве этой нации.

Мы выехали из Бургоса очень поздно, погода была настолько плохой, и ночью выпало такое огромное количество дождя, что я оставалась там как можно дольше в ожидании, пока он прекратится. В конце концов я приняла решение и села в свои носилки. Я не успела отъехать далеко от города, как пожалела о том, что покинула его; дороги не было видно, особенно на очень высокой крутой горе, через которую нам обязательно нужно было переправиться. Один из наших погонщиков мулов, который шел впереди, зашел слишком далеко на край этой горы, так что упал вместе со своим мулом в своего рода пропасть, где разбил голову и вывихнул руку; поскольку это был знаменитый Филипп де Сен-Себастьян, самый толковый из всех своей профессии, который обычно возит знатных особ в Мадрид, его очень жалели; и мы долго оставались на месте, прежде чем смогли вытащить его из того скверного места, куда он упал; дон Фернан был настолько сострадателен, что уступил ему свои носилки. Ночь быстро наступила, и мы могли бы утешиться, если бы смогли вернуться в Бургос, но это было невозможно, дороги были покрыты снегом не меньше, чем все остальное; так что мы остановились в Мадригалеско, в котором не более дюжины домов, и я могу сказать, что мы были в осаде, не имея врагов. Это приключение доставило нам некоторое беспокойство, хотя мы и привезли с собой провизию на несколько дней. Лучший дом в городе был наполовину без крыши; и я едва успела там разместиться, как почтенный старик спросил меня от имени дамы, которая только что прибыла: он сделал мне комплимент и сказал, что узнал, что это единственное место, где есть хоть какое-то сносное угощение; и поэтому просил меня уступить ей немного места. Он добавил, что она знатная особа из Андалусии, недавно овдовела и что он имеет честь состоять у нее на службе.

Один из наших рыцарей, по имени дон Эстеве де Карвахаль, который родом из тех же мест, не преминул спросить имя дамы у старика: он сказал ему, что это маркиза де лос Риос. При этом имени он повернулся ко мне и заговорил о ней как о человеке, чьи достоинства и состояние весьма значительны: я охотно приняла эту добрую компанию; она немедленно приехала в своих носилках, из которых не выходила, не найдя дома, где могла бы остановиться.

Ее наряд показался мне очень своеобразным; если бы она не была так хороша собой, она никогда не смогла бы выглядеть хоть сколько-нибудь сносно: ее платье и юбка были из черной саржи, а поверх них — нечто вроде полотняной сутаны, которая спускалась ниже колен; рукава были длинными и узкими в руках, свисая ниже кистей: эта сутана была прикреплена к платью и, не будучи плиссированной сзади, походила на нагрудник: на голове у нее был кусок муслина, закрывавший лицо, и можно было принять его за капюшон монахини; он закрывал шею и спускался очень низко: на голове не было видно волос, все они были спрятаны под этим муслином: она носила большой плащ из черной тафты, закрывавший пятки; а поверх этого плаща у нее была шляпа, поля которой были очень широкими, завязанная под подбородком шелковым шнурком. Мне сказали, что они носят это только в путешествиях.

Это наряд вдов и дуэний, платье, которое невыносимо для моего взора; и если бы кто-то встретил женщину ночью в таком облачении, можно было бы испугаться без упрека; однако дама была очень красива в этом неприглядном наряде. Они никогда не снимают его, если не выходят замуж; и они обязаны оплакивать смерть мужа, которого не могли терпеть при жизни.

Мне сообщили, что первый год траура они проводят в комнате, обитой черным, где не видно ни малейшего проблеска дневного света; они сидят, скрестив ноги, на маленьком голландском стеганом одеяле. Когда этот год заканчивается, они удаляются в комнату, обитую серым: у них не должно быть ни картин, ни зеркал, ни кабинетов, ни изящных столов, ни серебра, и они не должны носить никаких бриллиантов или каких-либо цветов: как бы скромны они ни были, они должны жить настолько уединенно, что кажется, будто их душа уже в ином мире. Это принуждение является причиной того, что многие дамы, которые богаты, особенно богатой домашней утварью, выходят замуж снова, чтобы иметь удовлетворение пользоваться ею.

После первых любезностей я осведомилась у этой скорбной вдовы, куда она направляется; она сказала мне, что давно не видела подругу своей матери, которая была монахиней в Лас-Уэльгас-де-Бургос, знаменитом монастыре, в котором сто пятьдесят монахинь, большинство из них — дочери принцев, герцогов и титулованной знати. Она добавила, что аббатиса является владелицей четырнадцати крупных городов и более пятидесяти других мест, где она назначает губернаторов и магистратов; что она настоятельница семнадцати монастырей; распределяет несколько бенефиций и распоряжается двенадцатью командорствами в пользу тех, кого пожелает. Она сказала мне, что намерена провести некоторое время в этом монастыре: «Можете ли вы, сударыня, — сказала я ей, — привыкнуть к такой уединенной жизни, как жизнь в монастыре?» «Это будет нетрудно, — сказала она, — ибо я полагаю, что вижу у себя дома меньше людей, чем увижу там; и, в сущности, у этих монахинь достаточно свободы: обычно там находятся самые красивые молодые женщины из семьи; они поступают туда такими юными, что не знают, что их заставляют оставить и на что они идут в возрасте шести или семи лет, а может, и раньше. Их заставляют давать обеты, когда часто отец или мать, или какой-нибудь близкий родственник произносит их за них, в то время как маленькая жертва забавляется леденцами и позволяет одевать себя как угодно: однако сделка остается в силе, от нее не отказаться; тем не менее, у них есть все, что можно ожидать в их положении. В Мадриде есть те, кого называют дамами ордена Сантьяго: они, собственно, канониссы, которые проходят испытания, как рыцари этого ордена; они носят, как и они, шпагу, сделанную в форме креста, вышитую малиновым шелком; они носят их на своих скапуляриях и больших плащах, которые белого цвета: дом этих дам очень величественен; все, кто приходит навестить их, входят без всяких затруднений; их покои очень красивы и обставлены ничуть не хуже, чем если бы они были на свободе в миру; они получают большие пенсии, и у каждой из них по три или четыре женщины для прислуживания: это правда, они никогда не выходят наружу и не видят своих ближайших родственников иначе, как через несколько решеток. Это, возможно, выглядело бы ужасно в другой стране, но в Испании привыкли к заточению».

«Есть монастыри, где монахини видят больше кавалеров, чем женщины, живущие на свободе, и они ничуть не менее галантны: невозможно, чтобы кто-то был веселее их; и, как я уже говорила вам, сударыня, здесь больше красавиц, чем снаружи; но нужно признать, что среди них есть многие, кто глубоко чувствует то, что их так рано принесли в жертву; они думают об удовольствиях, которые никогда не пробовали, как о единственных, которые могут сделать эту жизнь счастливой. Они проводят свою в состоянии, достойном сострадания, всегда говоря вам, что находятся там по принуждению; и что обеты, которые их заставляют повторять в возрасте пяти или шести лет, следует рассматривать как детские игры».

«Сударыня, — сказала я ей, — было бы великой жалостью, если бы ваши родственники предназначали вас для такой жизни; и можно судить, глядя на вас, что не все красивые испанские дамы — монахини». «Увы, сударыня, — сказала она, глубоко вздохнув, — я не знаю, кем бы я хотела быть; кажется, у меня очень странный нрав, раз я не довольна своей судьбой: но иногда бывают беспокойства, которые необъяснимы для разума». Заканчивая эти слова, она устремила глаза в землю и погрузилась в такую глубокую задумчивость, что я легко могла заметить, что что-то ее тревожит.

Каким бы любопытством я ни горела узнать причину, мы были так мало знакомы, что я не осмелилась просить быть ее доверенным лицом; но чтобы вывести ее из меланхоличного состояния, в котором она находилась, я попросила ее рассказать мне какие-нибудь новости о дворе Испании, видя, что она приехала из Мадрида. Она сделала все, что могла, чтобы прийти в себя: затем она сказала мне, что при дворе были большие проявления радости по случаю дня рождения королевы: что король отправил одного из джентльменов своей спальни в Толедо, чтобы поздравить ее от его имени: однако эти прекрасные проявления не помешали маркизу де Мансера, главному дворецкому королевы, получить приказ удалиться на двадцать лье от двора, что сильно огорчило эту принцессу. Она сообщила нам, что флот, перевозивший войска в Галисию, был несчастливо разбит у берегов Португалии. Что маленькая герцогиня де Терра-Нова должна выйти замуж за дона Николо Пиньятелли, принца де Монтелеон, своего дядю. Что маркиз де Леганес отказался от вице-королевства Сардинии, будучи влюбленным в прекрасную даму, которую он не мог заставить себя оставить. Что дон Карлос де Омодеи, маркиз д’Альмонасид, был опасно болен из-за разочарования в том, что его не приняли в гранды Испании, на что он претендовал, женившись на наследнице дома и грандства Кастель-Родриге; и то, что больше всего его огорчало, было то, что дон Ариэль де Гусман, первый муж этой дамы, обладал этой честью; так что он не мог не рассматривать трудности, брошенные на его пути, как пренебрежение к его особе: «По правде говоря, сударыня, — сказала я ей, — я с трудом могу понять, как человек разумный может с таким рвением преследовать и быть так сильно подавленным разочарованием такого рода». «Мы иначе относимся к этому в Испании, — ответила прекрасная вдова, — и этот пример — тому доказательство».

Дон Фредерик де Кардонна, который был очень заинтересован в делах герцога де Медина-Сели, спросил ее новости о нем: «Король, — сказала она, — недавно сделал его президентом Индий. Королева-мать написала королю по поводу слухов, которые ходят, что он собирается жениться; что она удивлена, что дела зашли так далеко, а он не уведомил ее о них. Она добавляет в своем письме, что советовала ему тем временем, пока все готово для этой церемонии, совершить путешествие в Каталонию и Арагон. Дон Хуан Австрийский достаточно понимает необходимость этого и настаивает, чтобы король отправился в путь, чтобы удовлетворить этих людей, пообещав клятвой, как это принято у новых королей, поддерживать все их древние привилегии». «Имеют ли тогда, сударыня, — сказала я ей, перебивая ее, — арагонцы какие-то другие привилегии, нежели кастильцы?» «Очень особые, — ответила она, — и так как вы чужестранка, я полагаю, вы будете не против, если я расскажу вам о них». Вот что я узнала:

Дочь графа Юлиана, по имени Кава, была одной из самых красивых дам в мире: король Родриго влюбился в нее так страстно, что его привязанность, не зная границ, увлекла его без всякой меры. Отец, который был тогда в Африке, узнав о бесчестии, нанесенном его дочери, и дыша лишь местью, договорился с маврами и предоставил им средства войти в Испанию и совершить там на протяжении многих веков все те опустошения, которые подробно изложены в истории.

Арагонцы были первыми, кто сбросил иго этих варваров; и, не находя больше среди них никаких принцев из рода готских королей, они согласились избрать одного и остановили свой выбор на господине из этой страны, по имени Гарси Хименес; но, будучи хозяевами положения, чтобы навязать ему законы, и находя себя достаточно счастливыми, что могут править под его началом при любых условиях, эти люди ограничили его узкими рамками.

Они согласились, что как только их монарх нарушит какой-либо из их законов, он немедленно лишается своей власти, и они вольны избрать другого, даже если он будет язычником: и чтобы помешать ему нарушать их привилегии и защититься от него, они учредили верховного магистрата, которого назвали Хустисия, чьей обязанностью было наблюдать за поведением короля, судей и народа: но поскольку власть суверена могла устрашить простого частного лица, чтобы обеспечить Хустисии исполнение его должности, они постановили, что он не может пострадать ни в своей особе, ни в имуществе иначе, как по решению полного собрания штатов, которое они называют Лас Кортес.

Они, кроме того, постановили, что если король будет притеснять кого-либо из своих подданных, великие и значительные люди королевства могут собраться и помешать ему получать какие-либо доходы, пока невиновный не будет оправдан и восстановлен в своих прежних правах. И чтобы Гарси Хименес своевременно осознал власть, которую этот человек имел над ним, они посадили его на своего рода трон и заставили короля преклонить колени с непокрытой головой перед ним, чтобы получить от него клятву соблюдать их привилегии. Эта церемония заканчивалась, они признавали его своим сувереном, но в столь же странной, сколь и неуважительной манере, ибо вместо того, чтобы обещать ему верность и послушание, они говорят ему: «Мы, которые такие же достойные люди, как и вы, делаем вас нашим королем и правителем при условии, что вы сохраните нам наши права и собственность, в противном случае мы отказываем вам в признании».

Король, дон Педро, со временем придя к власти, счел этот обычай недостойным королевского достоинства; и это настолько сильно его отвратило, что своей властью и уговорами, а также предложениями о даровании королевству нескольких значительных привилегий, он добился отмены этого на собрании штатов: он получил это общее согласие в письменном виде, которое было представлено ему. Как только он получил пергамент, он вытащил свой кинжал и пронзил им свою руку, сказав: «Подобает, чтобы закон, дающий подданным свободу выбирать своего суверена, был стерт кровью их суверена». Его статуя до сих пор видна в зале Депутаций в Сарагосе: он держит кинжал в одной руке, а хартию — в другой. Поздние короли не были такими ревностными блюстителями своих привилегий, как первые.

Но есть закон, который до сих пор в силе и который весьма своеобразен, и его называют «Законом манифестации»; который заключается в том, что если арагонец был несправедливо обижен в суде, внеся 500 крон, он может передать свое дело на рассмотрение Хустисии, который обязан после тщательного расследования наказать того, кто вынес неверный приговор: и если он в этом не преуспеет, угнетенный человек может прибегнуть к штатам королевства, которые собираются и назначают пять человек из своего состава, то есть из высшей знати, духовенства, дворянства и простонародья: они назначают троих из первого ранга и по двое из каждого другого. Но примечательно, что они выбирают самых невежественных, чтобы судить самых способных людей в мантии, то ли чтобы еще больше опозорить их за их вину, то ли, как они утверждают, «чтобы правосудие было настолько ясным, что даже пахари и те, кто понимает меньше всего, могли бы разглядеть его без помощи красноречия». Также утверждается, что судьи дрожат, когда выносят приговор, опасаясь, как бы он не обернулся против них самих, вплоть до потери жизни или имущества, если они совершат в нем хоть малейшую ошибку, намеренно или по неосторожности. Было бы хорошо, если бы этот обычай соблюдался во всех королевствах: но этого скорее стоит желать, чем ожидать.

Однако что не менее своеобразно, так это то, что правосудие всегда остается верховным; и хотя несправедливый судья сурово наказывается за свой неверный указ, он все же остается в полной силе и полностью исполняется: если тогда какой-нибудь несчастный бедняга приговорен к смерти, его не щадят, даже если его невиновность обнаружена и стала ясна как день; но его судьи также казнятся у него на глазах; что, по моему мнению, слабое утешение. Если обвиняемый судья справедливо исполнил свою должность, истец теряет 500 крон, которые он внес: но если бы он потерял 100 000 крон годового дохода из-за приговора, на который он жалуется, приговор или указ остается в силе, а судья лишь приговаривается к выплате ему тех же 500 крон; остальное имущество этого судьи конфискуется в пользу короля: что, на мой взгляд, является еще одним пунктом несправедливости; ибо, в конце концов, он должен, прежде всех остальных, получить возмещение, если страдает от неверного приговора.

У этих же людей есть другой обычай — различать по наказанию совершенное преступление: например, кавалер, который убил другого на дуэли (ибо они здесь строго запрещены), ему отрубают голову спереди; а тому, кто совершил убийство из-за угла, — сзади. Это для того, чтобы отличить того, кто вел себя как храбрый человек, от того, кто убивает вас предательски.

Она добавила, что если говорить в общем об арагонцах, то у них есть природная гордость, которую трудно подавить: но также, чтобы воздать им должное, среди них можно найти людей храброго ума; настолько, что их легко отличить от всех остальных подданных короля Испании: что у них никогда не было недостатка в великих людях, от их первого короля до Фердинанда: что они насчитывали такое огромное их количество, в которое трудно было бы поверить: однако они высоко зарекомендовали себя своей доблестью и поведением. Что касается остального, их страна была настолько малоплодородной, что, за исключением некоторых долин, орошаемых каналами, вода в которые поступала из Эбро, остальное было настолько сухим и песчаным, что вы почти не встретите ничего, кроме каменистых и выжженных мест: что Сарагоса — большой город, дома красивее, чем в Мадриде; общественные площади украшены арками; что Святая улица, где проводятся скачки, настолько длинная и широкая, что может сойти за большую и обширную площадь, имея на ней дворцы нескольких вельмож; дворец Кастель-Морато — один из самых приятных: что свод церкви Святого Франциска был очень любопытным, ибо при необычайной величине он не поддерживается никакими колоннами: что город не укреплен, но жители настолько стойкие, что ему не нужны стены; что в нем нет ни одного фонтана, что является одним из его величайших недостатков: что по Эбро не ходят лодки, река полна опасных скал. Что касается остального, архиепископство приносило 60 000 крон в год: что вице-королевство не приносило дохода, будучи местом почетным, подходящим только для великих лордов, чтобы нести расходы на него, поддерживать свой ранг и держать в узде народ, который по природе свиреп и властен, не приветлив к чужестранцам; и так мало желает заводить знакомства, что предпочитает всю жизнь оставаться дома в одиночестве, чем выходить наружу, чтобы заводить дружбу: что здесь есть суровая инквизиция, у которой есть величественный дворец и самый строгий суд; однако это не мешает большим отрядам разбойников, называемых бандолерос, разорять и рассеиваться по всей Испании; которые не дают пощады путешественникам, иногда похищая знатных женщин, которых они впоследствии выставляют на выкуп, чтобы их родители выкупили их; но когда они красивы, они оставляют их себе: и это величайшее несчастье, которое может с ними случиться, будучи вынужденными проводить свои дни с худшими из людей, которые держат их в ужасных пещерах или возят с собой на лошадях, будучи настолько яростно ревнивыми к ним, что один из их капитанов (недавно атакованный солдатами, посланными в горы, чтобы схватить его), будучи смертельно раненным и имея при себе свою возлюбленную, которая была из семьи маркиза де Камараса, гранда Испании; когда она увидела его в таком состоянии, она думала только о том, чтобы воспользоваться этой благоприятной возможностью спастись; что он, умирая, заметил, схватил ее за волосы и вонзил свой кинжал ей в грудь, не желая, сказал он, чтобы другой обладал сокровищем, которое было так дорого ему. И это то, что он сам признал солдатам, которые нашли его и увидели это печальное зрелище.

Прекрасная маркиза здесь умолкла; и я принесла ей всю должную благодарность за одолжение, которое она мне сделала, просветив меня об этих диковинках; о которых, возможно, без нее я могла бы оставаться в неведении всю свою жизнь. «Не думаю, сударыня, — сказала она мне, — что вы обязаны мне такой благодарностью; я скорее боюсь, что заслужила упреки за столь долгий и утомительный разговор».

Я не позволила ей уйти, чтобы поесть в другом месте; и я обязала ее лечь со мной, так как у нее не было кровати. Столь любезное и обходительное поведение сделало ее моей близкой подругой: она заверила меня в этом в таких нежных выражениях, что я не могла сомневаться в этом; ибо должна сказать вам, испанские женщины более ласковы, чем мы, и гораздо более добры и нежны к тем, кого называют друзьями. В конце концов, я не могла не сказать ей: «Что если она питает ко мне всю ту доброту, которую выражает, она должна быть настолько любезна, чтобы сообщить мне, что заставляет ее казаться такой печальной? Что я слышала, как она глубоко вздыхала ночью, и казалась очень беспокойной и безутешной; что если она может найти хоть какое-то утешение, разделив со мной свое горе, я предлагаю ей свои услуги как самый верный друг». Она обняла меня с большой нежностью и без промедления сказала, что немедленно удовлетворит мое любопытство; что она и сделала в таких словах:

«Поскольку вы желаете узнать меня, я должна, ничего не скрывая от вас, признаться вам в своих слабостях; и своей искренностью и открытостью заслужить любопытство, столь же любезное, как ваше:

«Я происхожу не из такой семьи, которая может претендовать на знатность; фамилия моего отца была Давила; он был всего лишь банкиром, но пользовался хорошим кредитом и был умеренно богат: мы из Севильи, столицы Андалусии, и всегда жили там. Моя мать знала свет, она видела много знатных людей, и, не имея детей, кроме меня, она очень заботилась о моем воспитании: оно не показалось плохо потраченным на меня; ибо мне посчастливилось снискать расположение большинства тех, кто меня видел.

«У нас было два соседа, которые часто приходили в наш дом, которые были очень желанными гостями как для моего отца, так и для матери: их положение и возраст были совсем не похожи; один был маркиз де лос Риос, человек богатый и знатный; он был вдовцом и в годах; другой был сыном крупного купца, торговавшего с Индиями; он был молод и красив, у него был ум и очень изящные манеры; его звали Мендес: он недолго думал, прежде чем страстно влюбиться в меня; так что он не упускал ничего, что могло бы понравиться мне и завоевать мою привязанность.

«Он был везде, где, как он знал, я должна была пройти; он проводил целые ночи под моими окнами, чтобы петь стихи, которые он сочинил и положил на музыку в мою честь, которые он очень хорошо аккомпанировал на своей арфе.

«Но видя, что его ухаживания не имели того эффекта, которого он ожидал, и проведя некоторое время таким образом, не осмеливаясь упомянуть о своей привязанности ко мне, он в конце концов решил воспользоваться первым случаем, чтобы признаться мне в ней. Я избегала его с тех пор, как у меня был разговор с одной из моих подруг, которая имела больше опыта и знаний о мире, чем я: я чувствовала, что компания Мендеса доставляет мне радость, и что мое сердце испытывает к нему волнение, которого не было к другим: что когда его дела или наши визиты мешали ему видеть меня, я становилась беспокойной; и, любя эту молодую женщину больше других, и будучи столь же дорогой ей, она заметила, что я не так свободна и весела, как обычно, и что мои глаза иногда внимательно останавливались на Мендесе. Однажды, когда она подшучивала надо мной по этому поводу, я сказала ей очень простодушно: «Моя дорогая Генриетта, определи мне чувства, которые я испытываю к Мендесу: я не знаю, должна ли я бояться их и должна ли я защищаться от них. Я чувствую не знаю что, своего рода беспокойство и удовольствие, возникающее в моей груди». Она начала смеяться, обняла меня и сказала: «Мое дорогое сердце, ты влюблена». «Кто, я влюблена?» — ответила я в изумлении: «Ты шутишь со мной; я не влюблена и не буду». «Это не всегда зависит от нас, — продолжала она с более серьезным видом, — наши звезды решают это раньше наших сердец. Но серьезно, что тебя так пугает? Мендес в положении, равном твоему; он заслуживает внимания, хороший, пригожий мужчина; и если его дела будут идти с таким же успехом, как до сих пор, ты можешь жить очень счастливо с ним». «И откуда мне знать, — ответила я, перебивая ее, — что он будет счастлив со мной и что он хотя бы думает об этом?» «О, поверь мне на слово, — ответила она, — все, что он делал, имеет свои цели; ибо мужчины не привыкли проводить ночи под окнами, а дни — следуя за человеком, к которому они не испытывают ничего, кроме безразличия».

«После некоторого другого разговора такого рода она оставила меня, и я решила, вопреки отвращению, которое я чувствовала в себе, не давать Мендесу возможности говорить со мной наедине.

«Но однажды ночью, когда я гуляла в саду, он подошел ко мне: я была в замешательстве, увидев себя наедине с ним; и он имел возможность заметить это по моему лицу и по тому, как я его приняла. Это не могло отвлечь его от замысла развлечь меня: «Как я счастлив, сударыня, — сказал он, — найти вас одну? Но называю ли я себя счастливым! Возможно, я не знаю, что говорю: ибо может быть, вы не примете тайну, которую я хотел бы вам доверить». «Я еще так молода, — сказала я ему, краснея, — что посоветовала бы вам ничего не говорить мне, если только вы не хотите, чтобы я поделилась этим со своими подругами». «Увы, — продолжал он, — если бы я сказал вам, что обожаю вас; что все мое счастье зависит от расположения, которое вы имеете ко мне: что я не могу жить без некоторой уверенности, что однажды я смогу понравиться вам; расскажете ли вы это своим подругам?» «Нет, — сказала я ему в большом замешательстве, — я бы посмотрела на это признание как на насмешку; и не веря сама, я бы не рискнула оставить его на веру другим».

«Нас прервали, когда я закончила эти слова; и он показался мне не слишком довольным ответом, который я ему дала; и некоторое время спустя он нашел возможность упрекнуть меня в этом.

«Я не могла не прислушаться к склонности, которую имела к нему; все, что он говорил мне, казалось мне имеющим свою особую грацию: и ему было нетрудно убедить меня, что он любит меня больше всего на свете.

«Тем временем маркиз де лос Риос проникся ко мне такой симпатией, и моя особа и поведение так глубоко запали ему в мысли, что он полностью посвятил себя тому, чтобы понравиться мне. Он был очень деликатен и осторожен; он не мог решиться быть обязанным мне полностью властью моих родителей: он хорошо знал, что они приняли бы как честь намерения, которые он имел в отношении меня; но он хотел получить мое согласие, прежде чем требовать их.

«В этом замысле он сказал мне все, что, как он думал, могло бы подействовать на меня. Я ответила ему, что всегда буду считать своим неотъемлемым долгом повиноваться отцу: однако наши возрасты были настолько разными, что я сказала ему, что, по моему мнению, лучше бы он перестал думать обо мне; что я буду вечно признательна за выгодные намерения, которые он имел в отношении меня; и поэтому я буду уважать его, хотя не могу любить. Услышав то, что я сказала, он некоторое время молчал и немедленно принял очень великодушное решение: «Прекрасная Мариана, — говорит он, — вы могли бы сделать меня самым счастливым человеком в мире; и если бы вы были честолюбивы, у меня было чем удовлетворить вас: но вы отказываете мне, и я желаю быть другим: я согласен на это; я слишком сильно люблю вас, чтобы быть в неведении, должны ли вы быть удовлетворены или я; поэтому я полностью приношу свое счастье в жертву вам и оставляю вас навсегда». Заканчивая эти слова, он оставил меня и казался настолько огорченным, что я не могла не обеспокоиться.

«Мендес прибыл некоторое время спустя и нашел меня печальной: он был так настойчив, желая узнать причину, что я не могла отказать ему в этом доказательстве моей уступчивости. Любой другой, кроме него, почувствовал бы значительное обязательство за исключение, которое я только что сделала его сопернику: но далеко не ценя это, он сказал мне, что видит в моих глазах сожаление о любовнике, который мог бы поставить меня в другой ранг, чем он был способен; и что мое поведение было очень жестоким. Напрасно я пыталась заставить его осознать несправедливость этого; но все, что я могла сказать, не могло удержать его от обвинения меня в непостоянстве. Я осталась раздосадованной и удивленной таким его обращением и несколько дней не разговаривала с ним.

«Он, в конце концов, понял, что у него не было причин жаловаться; он пришел ко мне, попросил прощения и выразил мне большое неудовольствие по поводу своей собственной ревности: он оправдывался, как все любовники, силой своей страсти. У меня хватило слабости захотеть забыть неприятности, которые он мне причинил: мы помирились, и он продолжил свои ухаживания.

«Его отец, узнав о страсти, которую он питал ко мне, подумал, что не может устроить ему более выгодного брака: он заметил это ему, а затем пришел к моему отцу, чтобы открыть ему предложение: они были давно друзьями; его выслушали благосклонно, и они легко договорились об этом деле.

«Мендес пришел сообщить мне эту новость с таким восторгом, который показался бы смешным кому угодно, кроме влюбленной женщины. Мать приказала мне принять его благосклонно, сказав, что эта связь будет для меня выгодной, и как только прибудет индийский флот, в делах которого он принимал большое участие, свадьба должна состояться».

«Пока события шли своим чередом, маркиз де лос Риос удалился в одно из своих загородных поместий, где почти никого не видел. Он влачил жалкое существование; он все еще любил меня, но запрещал себе говорить мне об этом и искать утешения в этом невинном средстве».

«В конце концов его тело не выдержало душевных терзаний; он опасно заболел, и когда врачи сказали, что надежды на выздоровление нет, он нашел в себе силы написать мне самое нежное письмо, какое только можно вообразить, и в то же время прислал мне дарственную на все свое имущество на случай своей смерти. Моя мать была в моей комнате, когда дворянин передал мне этот пакет от него; она захотела узнать, что в нем содержится».

«Я не могла не рассказать ей в тот же миг о том, что произошло; и мы обе были крайне удивлены безмерной щедростью маркиза. Она велела передать ему, что я приеду со своей семьей поблагодарить его за великодушие, которого я ничем не заслужила. В частности, она сурово отчитала меня за то, что я сделала тайну из того, о чем должна была немедленно ей сообщить. Я бросилась к ее ногам; я оправдывалась как могла и выразила такую глубокую скорбь о том, что огорчила ее, что она легко меня простила. Выйдя из моей комнаты, она отправилась к отцу, и, рассказав ему обо всем случившемся, они решили на следующее утро навестить маркиза и взять меня с собой».

«Вечером я сообщила об этом Мендесу; я боялась, что родители в конце концов заставят меня выйти замуж за этого старика, если он вдруг поправится. Как бы я ни показывала ему свою обеспокоенность, он был настолько взволнован и так сильно меня упрекал, что мне пришлось бы любить его не меньше, чем я любила, чтобы не порвать с ним. Но он имел надо мной такую власть, что, хотя он был самым несправедливым из всех людей, я считала его самым благоразумным».

«Мы были у маркиза де лос Риоса; его загородный дом находился не более чем в двух льё от Севильи. Умирая, он встретил нас с такой радостью, которую легко было заметить. Мой отец выразил ему свое огорчение, видя его в столь плачевном состоянии, поблагодарил за дар, сделанный мне, и заверил, что если найдет честный и справедливый предлог, то разорвет помолвку с Мендесом, которому дал слово. Он торжественно пообещал, что в таком случае я не достанусь никому, кроме него. Маркиз принял это заверение так, словно обрел полное счастье, но он хорошо знал, какую боль я при этом испытывала. Я побледнела, глаза мои наполнились слезами, и когда мы собирались уходить, он попросил меня подойти ближе и сказал слабым голосом: „Ничего не бойся, Мариана; я слишком сильно люблю тебя, чтобы огорчать; ты выйдешь за Мендеса, раз твое сердце принадлежит ему“. Я ответила ему: „У меня нет к нему особой склонности, но, получив приказ уважать его как человека, который должен стать моим мужем, я не могла поступить иначе; однако я умоляю вас поправиться“».

«Это показалось мне меньшим, что я могла сделать для человека, перед которым была столь многим обязана. Он остался вполне доволен этим, пытаясь взять мою руку и поцеловать ее: „Помни, — сказал он мне, — ты приказала мне жить, и так как моя жизнь — твое творение, ты будешь обязана ее беречь“. Мы вернулись ночью, и нетерпеливый Мендес ждал нас, чтобы снова упрекать меня. Я принимала их, как обычно, за доказательства его страсти, и, оправдавшись, спросила его, что слышно о флоте? „Увы! — сказал он мне, — мой отец получил известие, которое повергает меня в отчаяние: я не смею сообщить его тебе“. — „Разве у тебя есть от меня секреты?“ — сказала я, нежно глядя на него. — „Хочешь, чтобы я была столь же скрытна с тобой?“ — „Я слишком счастлив, — ответил он, — что ты так расположена ко мне, и, будучи не в силах хранить от тебя тайну, должен прямо сказать тебе: галеон, на котором находится все наше состояние, разбился о скалы и затонул. Но я был бы менее огорчен, как бы сильно это меня ни задевало, если бы не видел печальных последствий этой потери: твое присутствие вернет здоровье маркизу де лос Риосу; его чувства к тебе известны в твоей семье; он богат и знатен. Я становлюсь нищим, и если ты оставишь меня, моя дорогая Мариана, у меня не останется надежды, кроме как на скорую смерть“. Я была пронзена скорбью от этой печальной новости. Я взяла его за руку и, сжав ее в своей, сказала: „Мой дорогой Мендес, не думай, что я способна любить тебя и оставить из-за превратностей твоей удачи или неудачи: если ты способен вынести это, поверь, что и я тоже. Призываю небо в свидетели, — продолжала я, — что, пока ты любишь меня и верен мне, я никогда не оставлю тебя; и пусть оно покарает меня, если я когда-нибудь окажусь непостоянной“».

«Он выразил всю признательность, которую был должен мне за такие нежные заверения, и мы решили не разглашать это происшествие».

«Я удалилась в глубокой печали и заперлась в своем кабинете, размышляя о последствиях этого печального бедствия. Я все еще была там, когда услышала, как кто-то тихо стучит в ставни моего окна. Я подошла и при лунном свете увидела Мендеса: „Что ты здесь делаешь, — сказала я ему, — в такое время ночи?“ — „Увы, — ответил он, — я пытался узнать, смогу ли поговорить с тобой перед отъездом. Мой отец снова получил известие о галеоне и требует, чтобы я немедленно отправился туда, где он сел на мель, чтобы попытаться хоть что-то спасти. Путь туда неблизкий, и я долго не увижу тебя. Ах, дорогая Мариана, будешь ли ты все это время верна своему слову? Могу ли я надеяться, что моя дорогая возлюбленная будет мне верна?“ — „Какую причину я дала тебе, Мендес, — сказала я, перебивая его, — чтобы сомневаться в этом? Да, — продолжала я, — я буду любить тебя, даже если ты станешь самым несчастным человеком на свете“».

«Было бы злоупотреблением вашим терпением, мадам, пересказывать все, что мы говорили при этом горестном расставании; и хотя никакой опасности не предвиделось, наши сердца предчувствовали то, что должно было с нами случиться впоследствии. Начало светать, и нам пришлось проститься. Я видела, как он проливал слезы, которые смешивались с моими».

«Я бросилась на кровать, прокручивая в уме тысячи печальных мыслей, и на следующее утро выглядела настолько нездоровой, что отец и мать испугались, что я заболеваю какой-то опасной болезнью».

«Отец Мендеса пришел навестить их, чтобы извиниться за то, что его сын уехал, не попрощавшись. Он добавил: „У него было дело, требующее такой спешки, что у него не было ни минуты свободного времени“. Что касается меня, мадам, я была безутешна и ко всему равнодушна. И если что-то могло облегчить мои страдания, так это несколько часов беседы с моей дорогой Генриеттой, которой я свободно изливала свои мысли о долгом отсутствии Мендеса».

«Тем временем маркиз де лос Риос был вне опасности, и мой отец часто навещал его. Однажды я заметила большую перемену в лице матери; они с отцом долго были заперты с монахинями, которые пришли их навестить; после долгого совещания они позвали меня, и я не могла угадать причину».

«Я вошла в их покои в таком смятении, что не знала, что делаю. Один из этих святых отцов, почтенный годами и саном, много говорил мне о смирении, которое мы должны проявлять перед Божьей волей и Его провидением во всем, что нас касается. В конце своей речи он сообщил, что Мендес захвачен алжирцами, что он в рабстве и что по несчастью пираты узнали, что он сын богатого купца, что и стало причиной требования огромного выкупа. Они были в Алжире, когда он прибыл; они охотно привезли бы его с собой, но денег, которые у них были на всех, не хватило бы на него одного. По возвращении они зашли к его отцу, чтобы сообщить об этом досадном бедствии, но обнаружили, что он уехал; а потеря галеона, на котором было погружено все его имущество, не позволившая ничего спасти, вынудила его скрываться от кредиторов, которые искали его повсюду, чтобы бросить в тюрьму. В таком положении они не видели спасения для бедного Мендеса, находящегося в руках Мелузы, самого известного и алчного из всех корсаров; и если я последую их совету и совету моих родителей, то подумаю о том, чтобы выбрать другую партию. Я слушала эту ужасную новость в таком оцепенении, что могла лишь прерывать их печальными вздохами; но когда он сказал, что я должна подумать о другой партии, я разразилась такими слезами и криками, что вызвала сострадание и у отца, и у матери, и у этих монахинь».

«Меня отнесли в мою комнату, я была ближе к смерти, чем к жизни; послали за донной Генриеттой, и она не без великой скорби увидела меня в таком плачевном состоянии. Я впала в глубочайшую меланхолию; я терзала себя день и ночь, и ничто не могло вытеснить моего дорогого Мендеса из моих мыслей».

«Маркиз де лос Риос, узнав о случившемся, преисполнился таких надежд, что вскоре почувствовал в себе силы прийти и потребовать от моего отца и от меня исполнения данных ему обещаний. Я показала ему, что мои чувства не свободны в отношении Мендеса; что он несчастен, что нисколько не уменьшило моих обязательств перед ним. Он выслушал меня, не поддавшись на уговоры, и сказал, что у меня такое же желание погубить себя, какое у других — спастись; что его действия продиктованы скорее моими интересами, чем его собственными. И, будучи в восторге от того, что нашел предлог, который казался ему правдоподобным, он с такой настойчивостью давил на моего отца, что тот в конце концов согласился на то, чего он желал».

«Невозможно описать вам, мадам, в какой бездне скорби я находилась: „Что стало, милорд, — сказала я маркизу, — с той щепетильной нежностью, которая мешала вам принять мое сердце из чьих-либо рук, кроме моих собственных? Дайте мне хотя бы время забыть Мендеса; возможно, его отсутствие и несчастья склонят меня к некоторому равнодушию к нему. К этому жестокому случаю, который так недавно вырвал его у меня, вы добавляете новые беды, ожидая, что я так быстро перейду от него к вам“».

«„Я не знаю, чего ожидать или на что надеяться, — сказал он мне, — но я уверен в одном: моя уступчивость едва не стоила мне жизни; если вы не предназначены мне, вы достанетесь другому; а что касается Мендеса, то его состояние таково, что он больше не может претендовать на вас; и поскольку вы должны быть устроены, я считаю, что вы очень жестокосердны, отказывая мне. Вы не можете не знать о том, что я сделал до сих пор, чтобы угодить вам; мое прежнее поведение должно служить достаточным свидетельством моего будущего уважения“».

«Маркиз добился большего успеха в мыслях моего отца, чем в моих. Словом, мать однажды вызвала меня и сказала, что нет смысла больше медлить, так как отец решил, что я должна подчиниться его приказам. Все, что я могла сказать в свое оправдание, мои слезы, мои доводы, мольбы — все было напрасно и лишь раздражало мою мать».

«Все необходимое для моей свадьбы было подготовлено, маркиз хотел, чтобы все соответствовало его положению; он прислал мне шкатулку с драгоценностями и драгоценными камнями стоимостью в несколько тысяч крон. Был назначен роковой день нашей свадьбы. Видя, что я доведена до крайности, я приняла решение, которое удивит вас, мадам, и продемонстрирует великую страсть».

«Я пошла к донне Генриетте; эта подруга всегда была верна мне, и бросилась к ее ногам, удивив ее столь необычным поведением: „Моя дорогая Генриетта, — сказала я ей, заливаясь слезами, — нет спасения от моих несчастий, если только ты не сжалишься надо мной; не бросай меня, заклинаю тебя в том печальном положении, в котором я нахожусь; завтра я должна выйти замуж за маркиза де лос Риоса, я больше не могу этого избежать. Если предложения дружбы, которые ты мне делала, выдержат любые испытания и способны породить великодушное решение, ты не откажешься разделить мою судьбу и сопровождать меня в Алжир, чтобы выплатить выкуп за Мендеса, чтобы выкупить его из жестокого рабства, в котором он находится. Ты видишь меня у своих ног, — продолжала я, — я никогда не встану, пока ты не дашь мне слово сделать то, о чем я прошу“. Она казалась такой обеспокоенной моей позой, что я встала, чтобы она ответила мне. Она немедленно обняла меня с великими свидетельствами нежности: „Я ни в чем не откажу тебе, моя дорогая Мариана, — сказала она мне, — даже если бы речь шла о самой моей жизни; но ты собираешься погубить себя и меня вместе с собой. Как две девушки могут осуществить то, что ты задумала? Наш возраст, наш пол и твоя красота подвергнут нас опасностям, от одного воображения которых я дрожу: это несомненно, мы собираемся покрыть наши семьи позором и смятением; и если бы ты серьезно поразмыслила над этим, ты не могла бы прийти к такому решению“. — „Ах, варварка! — вскричала я, — и более варварская, чем тот, кто удерживает моего возлюбленного; ты бросаешь меня, но хотя я одна, это не помешает мне следовать своей цели, и помощь, которую ты могла бы мне оказать, не принесла бы мне большой пользы: оставайся, оставайся, я согласна, подобает мне отправиться без всякого утешения, чтобы встретить все опасности; признаюсь, такое предприятие подходит только для отчаявшегося существа“».

«Мои упреки и слезы тронули Генриетту; она сказала, что мои интересы обязали ее не меньше, чем ее собственные, говорить со мной так, как она говорила; но, в конце концов, видя, что я упорствую в своем первом решении и ничто не может отвратить меня от него, она решила, что я не поеду одна; что если я буду следовать ее советам, мы переоденемся; что она возьмет на себя задачу достать два мужских костюма, а остальное — моя забота. Я обняла ее с тысячей свидетельств благодарности».

«Впоследствии я спросила ее, видела ли она драгоценности, которые прислал мне маркиз; „Я возьму их, — сказала я ей, — чтобы купить на них выкуп за Мендеса“. Мы решили не терять времени, и ни одна из нас не отступила от задуманного».

«Никогда еще две девушки не были лучше замаскированы под двух кавалеров. Мы уехали той же ночью и отправились в путь без малейших препятствий, но через несколько дней плавания нас настиг такой сильный шторм, что мы потеряли надежду на спасение. Во всем этом беспорядке и опасности я меньше беспокоилась о себе, чем о том, что не достигла свободы моего дорогого Мендеса, и о том, что вовлекла Генриетту в свою злую судьбу: „Это я, — сказала я ей, обнимая ее, — это я, моя дорогая подруга, вызвала этот шторм, если бы меня не было в море, было бы спокойно; мое несчастье следует за мной, куда бы я ни пошла“. В конце концов, проведя день и две ночи в постоянной тревоге, погода изменилась, и мы прибыли в Алжир».

«Я была так рада, что смогу освободить Мендеса, что считала все опасности, которые мы перенесли, ничем. Но увы, что со мной стало при высадке, когда после всех поисков я поняла, что нет надежды найти маленькую шкатулку, в которой я хранила все самое ценное: я была охвачена такой сильной скорбью, что думала, что умру, не успев сойти с судна. Без сомнения, эта шкатулка, которая была маленькой и за которой я плохо следила во время бури, упала в море или была украдена; как бы то ни было, я понесла значительную потерю, и у меня остались только драгоценности на сумму в тысячу фунтов, которые я на всякий случай держала при себе».

«Я решила с этим попытаться договориться с хозяином Мендеса. Как только мы оказались в городе, мы разузнали, где его дом (ибо Мелуза был хорошо известен), и отправились туда, одетые как джентльмены».

«Я не могу выразить вам, мадам, то смятение, которое я испытывала, приближаясь к этому дому, где, как я знала, томился в цепях мой возлюбленный; какие печальные мысли приходили мне в голову; как я выглядела, когда вошла в дом корсара и увидела Мендеса в цепях, вместе с другими, которых вели на работу в поле. Я упала бы к его ногам, если бы Генриетта не поддержала меня. Я больше не знала, где я и что делаю; я хотела заговорить с ним, но горе так сковало мои чувства, что язык не мог произнести ни слова. Что касается его, он не видел меня; он был так печален и подавлен, что ни на кого не мог смотреть; и нужно было любить его так же сильно, как я, чтобы узнать его, настолько он изменился».

«Придя в себя через некоторое время, я вошла в нижнюю комнату, где, как мне сказали, был Мелуза; я поприветствовала его и рассказала о цели моего путешествия; что Мендес — мой близкий родственник; что он разорен потерей галеона и своим пленением; и что я хочу заплатить его выкуп из своих собственных денег. Мавр показался мне мало заинтересованным в том, что я говорила; и, презрительно посмотрев на меня, он ответил, что не его дело спрашивать, откуда у меня деньги; но он точно знает, что Мендес богат; и чтобы показать, что он не хочет пользоваться всеми преимуществами, он назначит за него двадцать тысяч крон».

«Увы, что бы это значило, если бы я не потеряла свои драгоценности? Но это было слишком много в моем положении. В конце концов, после нескольких долгих и бесплодных споров, я немедленно приняла решение, которое могло быть внушено только крайней любовью».

«„Вот все, что у меня есть, — сказала я пирату, отдавая ему свои бриллианты, — они не стоят того, что ты требуешь: возьми меня в рабство и будь уверен, что ты недолго будешь меня держать. Я единственная дочь богатого банкира из Севильи; оставь меня в заложниках, а Мендеса отпусти; он скоро вернется, чтобы выкупить меня“. Варвар был удивлен, обнаружив, что я способна на столь великодушное и полное любви решение. „Ты достойна, — сказал он мне, — лучшей участи. Будь по-твоему; я принимаю условие, которое ты мне предлагаешь: я буду заботиться о тебе и буду хорошим хозяином. Ты должна снять одежду, которую носишь, и надеть ту, что подобает твоему полу: ты сохранишь свои драгоценности, если хочешь, я могу подождать остальное так же, как и часть“».

«Донна Генриетта была так смущена и потрясена сделкой, которую я только что заключила, что не могла выразить мне свое недовольство; но, в конце концов, вопреки всем ее увещеваниям и мольбам, я осталась тверда, и Мелуза велел принести мне рабскую одежду, которую я надела».

«Он отвел меня в комнату своей жены, которой передал меня, рассказав ей, что я сделала ради свободы моего возлюбленного».

«Она, казалось, была очень тронута этим и пообещала, что сократит время моего рабства всеми возможными добрыми знаками внимания».

«Вечером, когда Мендес вернулся, Мелуза велел позвать его, сказав, что, поскольку он из Севильи, он покажет ему рабыню, которую купил, потому что, возможно, он может ее знать».

«Меня немедленно привели к нему; Мендес при виде этого, потеряв самообладание, бросился к моим ногам и, взяв мои руки, которые он омыл своими слезами, сказал мне все самое нежное и ласковое. Мелуза и его жена развлекались, наблюдая за различными проявлениями радости и горя, которыми мы были охвачены; в конце концов, они сообщили Мендесу об обязательствах, которые он имел передо мной; что он свободен, а я останусь на его месте. Он сделал все возможное, чтобы отговорить меня от этой задачи: „Увы, — сказал он мне, — ты хочешь, чтобы я обременил тебя своими цепями, моя дорогая возлюбленная; буду ли я свободен, когда ты — нет? Я тогда сделаю для тебя то, что ты только что сделала для меня; я продам себя и выкуплю тебя на эти деньги: ибо, в конце концов, подумай, если я, как только прибуду в Севилью, найду помощь и вернусь, чтобы забрать тебя, как я могу оставить тебя в это время; суди сама, как я могу сделать это в то время, когда моя судьба не сулит мне ничего, и я самый несчастный из всех людей“. Я противопоставила всем его доводам нежность моего отца, который скоро выкупит меня, когда узнает, где я. В конце концов, я использовала всю власть, которую имела над его разумом, чтобы он воспользовался тем, что я сделала в его пользу».

«Что сказать вам, мадам, о нашем расставании? Оно было таким горестным, что слова не могут выразить то, что мы чувствовали. Я обязала Генриетту уехать с ним, чтобы просить и убеждать моих родителей сделать все возможное с их стороны».

«Тем временем мой отец и мать были в невообразимом горе; и когда они узнали о моем побеге, они думали, что умрут от печали».

«Они бесконечно винили себя за то, что заставили меня выйти замуж за маркиза де лос Риоса. Он, со своей стороны, был в не меньшем отчаянии; они тщетно искали меня повсюду, где, как они думали, я могла спрятаться».

«Прошло два целых года, а я не получала никаких известий или помощи от Мендеса; что заставило меня с большой долей вероятности полагать, что и он, и Генриетта погибли в море. Я отдала им все драгоценности, которые оставил мне Мелуза; но не их потеря и не потеря моей свободы вызывали мое сожаление. Это был мой дорогой возлюбленный и верная подруга, память о которых постоянно владела мной и причиняла мне несравненную скорбь; я не могла найти ни покоя, ни здоровья; я плакала день и ночь; я отказывалась выйти из своего рабства, пренебрегая тем, чтобы сообщить отцу о своем нынешнем положении. Я желала только скорой смерти, которую встретила бы с готовностью, чтобы положить конец моим бедам и несчастьям».

«Мелуза и его жена начали жалеть меня: они не сомневались, что Мендес погиб; они обращались со мной менее жестоко, чем такие люди обычно обращаются с теми несчастными, которые попадают в их руки».

«Однажды, когда Мелуза вернулся из пиратского набега, он привез с собой несколько человек обоего пола, которых захватил, и среди них молодую женщину из знатного рода из Севильи, которую я знала. Это зрелище возобновило мою скорбь: она была очень удивлена, обнаружив меня в этом печальном месте. Мы нежно обняли друг друга, и, соблюдая глубокое молчание, она сказала: „Как же так, прекрасная Мариана, неужели ты так равнодушна к своим родным и стране, что у тебя нет любопытства навести о них справки?“ Я подняла глаза к небу, испустив глубокий вздох; я умоляла ее сказать мне, известно ли, где погибли Мендес и Генриетта? „Кто сказал тебе, что они погибли? — ответила она. — Они в Севилье, где живут очень счастливо. Мендес восстановил свои дела и считает своим великим удовольствием и честью повсюду рассказывать о тех огромных обязательствах, которые он имеет перед Генриеттой. Возможно, ты не знаешь, — продолжала она, — что Мендес был захвачен и сделан рабом алжирцами; эта великодушная молодая женщина переоделась и приехала сюда, чтобы выкупить его, но он не остался неблагодарным, ибо женился на ней. Между ними существует самый очаровательный союз. Гименей не изгнал любовь из их союза“».

«Пока она еще говорила, она заметила, что мое лицо внезапно изменилось и что я готова упасть в обморок; силы покинули меня, глаза закрылись, и я упала в ее объятия; она была очень встревожена этим; она позвала моих подруг, которые уложили меня в постель и попытались привести меня в чувство после этого жалкого состояния».

«Эта молодая женщина очень беспокоилась обо мне; и когда я пришла в себя, я начала жаловаться; я испускала вздохи и стоны, способные сдвинуть скалу».

«Мелуза был тронут рассказом о столь более чем варварском примере предательства, и, не сказав мне ни слова, он узнал от своей новой рабыни имя моего отца и немедленно написал ему все, что знал о моих несчастьях».

«Эти письма едва не стали причиной смерти моей матери; она не могла представить, что я могу быть в цепях в восемнадцать лет, не проливая потока слез. Но то, что увеличило ее горе, было расстройство дел моего отца; несколько крупных банкротств разорили его; его кредит был подорван, и для него было невозможно достать 20 000 крон, которые Мелуза требовал за мой выкуп».

«Великодушный маркиз де лос Риос услышал эту новость, пришел к моему отцу и предложил ему все, что было в его силах: „Я делаю это не для того, — сказал он, — чтобы принуждать склонности вашей дочери, когда она будет здесь; я буду любить ее всегда, но никогда не буду огорчать ее“. Мой отец, не имея другого способа спасения, с благодарностью принял предложенное; и, короче говоря, отправился в путь и благополучно прибыл в Алжир в то время, когда я думала только о смерти».

«Он воздержался от всех тех упреков, которых я заслуживала; он выкупил меня и, по моей просьбе, эту молодую женщину из Севильи за умеренный выкуп. Мы вернулись вместе, и мать встретила меня с такой радостью, которую невозможно выразить. Я отвечала на это, насколько могла, но я всегда носила в своем сердце, мадам, роковой удар, который ранил меня: все, что мой разум мог представить мне, было недостаточно, чтобы стереть из моей памяти образ предателя Мендеса».

«Я видела маркиза де лос Риоса: он не смел упоминать о чувствах, которые все еще питал ко мне; но я была так сильно обязана ему, что благодарность заставила меня сделать для него то, что мои склонности заставили бы меня сделать для другого».

«Я дала ему свою руку, а он свою — мне, с такой нежностью, как будто у него не было никаких веских причин жаловаться на меня».

«В конце концов, я вышла за него замуж и, опасаясь, как бы мне не увидеть Мендеса, этого неблагодарного мерзавца, к которому я испытываю такой ужас и к которому питала так мало, я попросила маркиза, чтобы мы жили в загородном доме, который у него был недалеко от Севильи».

«Он всегда одобрял то, что мне нравилось; он хотел, чтобы мой отец и мать удалились от дел; он облегчил их печальное положение значительными щедротами; и я могу поистине сказать, что не было души более великой. Судите сами, мадам, обо всех упреках, которые я делала своему сердцу за то, что оно не было к нему таким нежным, каким должно было быть: я была не в силах забыть Мендеса, и я всегда чувствовала новые сожаления, когда узнавала о его счастье с неверной Генриеттой».

«Проведя два года в постоянном слежении за собой, чтобы не делать ничего, кроме того, что было приятно моему мужу, Небо лишило меня его, этого великодушного мужа; и он сделал для меня в эти последние минуты то, что уже делал прежде, отдав мне все, что у него было, с такими свидетельствами уважения и привязанности, которые значительно увеличили цену дара: он сделал меня самой богатой вдовой Андалусии, но он не мог сделать меня самой счастливой».

«Я не хотела возвращаться в Севилью, где хотели видеть меня мои родители; и чтобы избежать этого, я притворилась, что еду дальше вглубь страны, чтобы присмотреть за частью своего поместья. Я отправилась в путь; но так как во всем, что касается меня, есть особый фатализм, то, прибыв на постоялый двор, первым объектом, который поразил мой взор, был неверный Мендес: он был в глубоком трауре и нисколько не потерял того, что заставляло меня прежде считать его слишком привлекательным. Невозможно выразить состояние, в котором я находилась, ибо, пытаясь поскорее уйти от него, я почувствовала себя такой слабой и дрожащей, что упала к его ногам. Хотя он не узнал меня в тот миг, он искренне пытался поднять меня; но когда большая вуаль, под которой я была скрыта, распахнулась, что стало с ним при виде меня? Он остался не менее смущенным, чем я; он хотел приблизиться ко мне, но, бросив на него яростный взгляд: „Смеешь ли ты, клятвопреступник! — сказала я ему, — смеешь ли ты приближаться ко мне! Разве ты не боишься справедливого наказания за свое вероломство?“ Он некоторое время не отвечал мне, и я собиралась уйти, когда он остановил меня: „Смущайте и осыпайте меня упреками, мадам, — сказал он мне, — называйте меня самыми ужасными и вероломными именами, какие только возможны; они не могут быть хуже, чем я того заслуживаю: но моя смерть скоро отомстит за вашу обиду: я должен умереть от горя за то, что предал вас; и если я о чем-то жалею, умирая, так это только о том, что у меня одна жизнь, чтобы искупить все преступления, в которых вы можете справедливо меня обвинить“. Он показался мне очень тронутым, заканчивая эти слова; и дай Бог, чтобы его раскаяние было действительно достаточным и истинным! Я не хотела рисковать более долгим разговором с ним: я оставила его, презирая отвечать ему. И этот знак презрения и пренебрежения был, без сомнения, более чувствительным для него, чем все упреки, которые я могла бы ему сделать».

«Он некоторое время назад потерял свою жену, это неверное создание, которое помогало ему восстать против всех обязанностей любви, чести и благодарности. И с того времени он следовал за мной повсюду: он был как жалующаяся тень, всегда прикованная к моим ногам; ибо он стал таким худым, бледным и изменившимся, что его больше нельзя было узнать. Боже! Мадам, какое насилие я не совершала над собой, продолжая плохо обращаться с ним: я обнаружила наконец, что мне не хватает сил сопротивляться слабости моего сердца и той власти, которую этот мерзавец имел надо мной. Чтобы не совершить столь постыдного проступка и не простить его, я уехала в Мадрид, где у меня есть родственники, и искала среди них убежища от насилия моих собственных склонностей».

«Я была там недолго, как Мендес нашел меня: должна признаться вам, я была не совсем недовольна его преследованием; но вопреки моим склонностям к нему, я приняла твердое решение избегать его, видя, что не могу искренне ненавидеть его; и, никого не предупредив, я отправилась в путь в Бургос, где собираюсь затвориться в монастыре с одной монахиней, моей подругой. Я тешу себя, мадам, надеждой найти там больше покоя, чем встречала до сих пор».

Прекрасная маркиза здесь умолкла; и я выразила ей свою особую признательность за любезность, которую она мне оказала: я заверила ее в том, какое участие принимаю в ее приключениях: я умоляла ее писать мне и давать знать о себе в Мадриде; и она пообещала мне это самым любезным образом, какой только возможен.

На следующее утро мы обнаружили, что не можем выехать, так как всю ночь шел снег и на земле не было видно ни одной тропинки; но у нас не было недостатка в компании, чтобы провести время за игрой и беседой. Пробыв три дня с маркизой де лос Риос, не чувствуя никакой усталости от долгого времени, благодаря удовольствию, которое я получала, видя ее и слушая ее разговоры (ибо она одна из самых прекрасных женщин в мире), мы расстались с взаимным сожалением, и это было не без удвоения наших обещаний писать друг другу и видеться в будущем.

Погода наладилась, и я продолжила свое путешествие в Лерму: мы пересекли ужасные горы, которые носят название Сьерра-де-Когольос, и не без большого труда добрались туда: этот город невелик; он дал свое имя знаменитому кардиналу де Лерма, главному министру Филиппа III: именно у него Филипп IV взял огромные доходы, которые тот получил от короля, своего господина. Здесь есть замок, который я осмотрю завтра и о котором дам вам отчет в своем следующем письме. Мне сказали, что прибыл чрезвычайный курьер и отправится сегодня ночью: я воспользуюсь этой возможностью, чтобы отправить вам письмо и закончить это длинное послание; ибо, по правде говоря, я устала и от дороги, и от писания, но я никогда не устану любить вас.

From Lerma,

  Mar. 5, 1679.

FINIS.

3. Это произошло в 714 году, после битвы при Сен-Мартене, в которой дон Родриго потерял жизнь; другие говорят, что он бежал в Португалию и умер там в городе под названием Висеу.

Reprinted for

Archer M. Huntington

At the Knickerbocker Press

G. P. Putnam’s Sons

1899

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Пунктуация была нормализована. Варианты написания и дефисы были сохранены такими, какими они были в оригинальной книге. Были внесены следующие изменения:

Castlenau —>Castleneau {page 3}

a bundant —> abundant {page 29}

Mesignac —> Messignac {page 40}

Quebare —> Quebara {page 56}

Marquiss —> Marquess {page 66}

Accomphisht —> Accomplisht {page 66}

psent —> spent {page 103}

Coulour —> Colour {page 109}

scaace —> scarce {page 133}

Acknowedgements —> Acknowledgements { page 211}

Los Reos —> Los Rios {page 229}

removed duplicate “a” {page 232}

Argiers —> Algiers {page 233}

Сноски были перенесены в конец главы, в которой они встречались.

The Ingenious and Diverting Letters of the Lady----Travels into Spain, by Marie-Catherine d’Aulnoy: A Project Gutenberg E-Book