Etext transcriber's note:

Многие изображения можно просмотреть в увеличенном размере, щелкнув по ним.

Очевидные опечатки были исправлены; оригинальная орфография, включая варианты написания имен, сохранена.

Указатель, включенный в конец этой электронной книги (который охватывает тома с 1 по 4), находится в конце четвертого тома «Истории Кубы». Он приводится здесь для удобства читателя.

ХОСЕ СИПРИАНО ДЕ ЛА ЛУС

«Сократ кубинской молодежи», как его часто называли, Хосе Сиприано де ла Лус-и-Кабальеро родился в Гаване 11 июля 1799 года. Он получил образование в монастыре Сан-Франсиско, Гаванском университете и семинарии Сан-Карлос, где был учеником своего дяди, Хосе Агустина Кабальеро, и Феликса Варелы. Позднее он путешествовал и учился в Соединенных Штатах и Европе. В Германии он тесно сблизился с бароном Гумбольдтом. Вернувшись на Кубу в 1831 году, он посвятил себя делу улучшения и продвижения образовательных интересов своей страны. В 1843 году он вновь посетил Европу, но в следующем году был отозван, чтобы ответить на абсурдно ложное обвинение в причастности к «заговору негров». Затем он основал и до самой смерти руководил своей знаменитой школой «Эль Сальвадор», в которой на протяжении целого поколения обучались многие выдающиеся кубинцы и в которой мужество и патриотизм всегда были главными элементами учебной программы. Он был автором ряда стандартных учебных пособий. Скончался 22 июня 1862 года.

ИСТОРИЯ КУБЫ

ВИЛЛИС ФЛЕТЧЕР ДЖОНСОН, магистр искусств, доктор гуманитарных наук. Автор книг «Век экспансии», «Четыре века Панамского канала», «Внешние связи Америки». Почетный профессор истории внешних связей Америки в Нью-Йоркском университете. С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ. ТОМ ТРЕТИЙ

НЬЮ-ЙОРК. B. F. BUCK & COMPANY, INC. 156 ПЯТАЯ АВЕНЮ. 1920

Авторское право, 1920 г., CENTURY HISTORY CO. ——— Все права защищены

Зарегистрировано в Стейшнерс-холл, Лондон, Англия. ОТПЕЧАТАНО В США.

CONTENTS
PAGE
CHAPTER I— 1
 Conditions at the Beginning of the Era of Revolution—Cuba's
Commercial Backwardness—Resources Unappreciated—Statistics
of Imports and Exports—The Sugar Trade—Burdensome Taxes
and Tariffs—Restrictions on Personal Liberty—Obstacles to
Travel—Titles of Nobility—The Intendent and His Powers—Authority
and Functions of the Captain-General—District Governments—Municipal
Organization—The Courts—Control of the
Navy—Censorship of the Press—Adversion to Foreigners, Particularly
to Americans. 
CHAPTER II— 23
 Narciso Lopez and His Career—His Valor in the Venezuelan
Wars—A Soldier of Spain—Some Daring Exploits—With the
Spanish Army in Cuba—His Distinguished Career in Spain—A
Leader Against the Carlists—General and Senator—Important
Office in Cuba—Alienation from Spain—First Plans for Cuban
Revolution. 
CHAPTER III— 37
 Betrayal of Lopez's First Revolutionary Venture—His Flight
to New York—Cuban Juntas in the United States—Lopez's Negotiations
with Jefferson Davis and Robert E. Lee—Unofficial
American Aid—Strained American Relations with Spain—Official
Warnings Against Filibustering—An Elaborate Expedition
Prepared by Lopez in the United States for the Freeing of Cuba—His
Proclamation to His Followers—The Voyage to Cuba. 
CHAPTER IV— 49
 The Landing of Lopez at Cardenas—The Flag of Cuba Libre
for the First Time Unfurled on Cuban Soil—Parleying and Fighting
at Cardenas—Spanish Treachery—Failure of the Cuban People
to Rally to the Support of Lopez—Retreat and Reembarcation
of the Expedition—Mutiny of the Crew—Landing at Key
West—Spanish Wrath Against the United States—Arrest of Lopez
and His Comrades—Their Release. 
CHAPTER V— 62
 Administration of Concha and His Recall—Second Expedition
of Lopez Recruited in the United States—Men and Money Provided
in the South—Betrayal of the Scheme—Proclamation of
the Captain-General—Disturbances in Cuba—Third Expedition
of Lopez Organized—Aguero's Attempt at Revolution at Puerto
Principe—His Proclamation—Initial Victories Over the Spaniards—A
Fatal Mistake—Suppression of the Revolution by Overwhelming
Numbers—Execution of the Leaders—Suppression of
Other Uprisings. 
CHAPTER VI— 91
 Another Expedition Organized by Lopez—Its Roster—Departure
from New Orleans—Colonel Crittenden—Arrival at Key West—The
Landing in Cuba—Lack of Cuban Support—Fatal Division
of Forces—Desperate Fighting with Spaniards—Crittenden's
Mistake—Capture of the Revolutionists by the Spaniards—Indignities
and Tortures—Fifty-Two Put to Death—Heroism of Crittenden—Ill
Fortune of Lopez—Betrayal and Capture of Lopez
and His Comrades—His Death on the Scaffold. 
CHAPTER VII— 116
 Failure and Success of Lopez—Irrepressible Determination of
Cuba to Be Free—Crisis in the Affairs of Spain—Animosity
Between Creoles and Spaniards—Expressions of Cuban Sentiment
and Determination—Profound Impression Produced in the
United States—Opposing Views of Pro-Slavery and Anti-Slavery
Men—Attitude of Great Britain and France—Anti-Spanish Outbreak
in New Orleans—Webster's Diplomacy—England and
France Warned Not to Meddle in Cuba—Spain's Appeal to England
Against America—Tripartite Pact Refused. 
CHAPTER VIII— 132
 American Overtures for the Purchase of Cuba—Some Early
Diplomacy—Change of Policy Under President Polk—Spain's
Refusal to Consider Sale—Pierre Soule's Extraordinary Negotiations—The
Black Warrior Controversy—Soule's Humiliation—The
Ostend Manifesto—Marcy's Shrewd Disposition of It—Buchanan's
Futile Persistence. 
CHAPTER IX— 145
 Revolution in Peninsular Spain—General Prim's Proclamations—General
Response Throughout the Kingdom—Serrano's Entry
Into Madrid—Flight of the Queen—Republican Government
Established—Downfall of Maximilian in Mexico—Change in
American Attitude Toward Cuba Because of the Civil War and
Abolition of Slavery—Organization of the Spanish "Volunteers"
in Cuba—The Moret Anti-Slavery Law—Cuban Interest in the
Spanish Revolution. 
CHAPTER X— 155
 Cuban Independence Proclaimed at the Outbreak of the Ten
Years' War—Provisional Government Organized—Carlos Manuel
Cespedes—Proclamation of Emancipation—Representative Government
Formed—Cespedes's Address—The First Cuban Constitution—The
House of Representatives—Presidential Proclamation—Proclamation
of General Quesada—Proclamation of Count
Valmaseda—Request for Recognition—The "Juntas of the Laborers"—Cuban
Government and Laws—Organization of the
Cuban Army. 
CHAPTER XI— 180
 Beginning of Hostilities—Comparative Strengths of the Cuban
and Spanish Armies—The Spanish Navy—Pacific Measures First
Tried by Captain-General Dulce—Their Rejection by the Cubans—The
First Engagements—Cuban Victories—Destruction of
Bayamo—Revolts in Many Places—Murder of Cespedes's Messenger
by Volunteers—Guerilla Warfare—Havana in a State of
Siege—Progress of the Insurrection Throughout the Island—Dulce's
Change of Policy—Sympathy and Aid for the Revolution
from the United States. 
CHAPTER XII— 200
 An Appeal to the United States for Recognition—President
Grant Overruled by His Secretary of State—Americans Stirred
by News of Spanish Cruelties—Cuban Disappointment at Non-Recognition—Progress
of the War—Spanish Reenforcements—Liberation
of Slaves—Spanish Successes—Controversies with the
United States—Destruction of Property—Arrival of General Jordan
with Supplies—Dulce Forced Out of Office by the Volunteers—Accession
of Rodas and His Decrees—The "Butcher of
Cadiz"—American Protests Against Interference with Commerce—Proposals
of Mediation—More Aid from the United States. 
CHAPTER XIII— 225
 Great Increase of Revolutionary Strength—Spain's Enormous
Force—The Case of Napoleon Arango—His Extraordinary
Manifesto—An Elaborate Appeal for Betrayal of the Revolution—Designing
Decrees of Rodas—Emancipation Decree of the
Spanish Government—Its Practical Effects—Atrocities Practised
by the Spanish—Downfall of Rodas and Appointment of Valmaseda
as Captain-General—Spanish Overtures to the United
States—Murder of Zenea by the Volunteers—Address by
Cespedes—Treachery
in the Ranks. 
CHAPTER XIV— 259
 Counter-Revolution in Spain—Amadeus Made King—Increased
Malignity of the Volunteers—The Massacre of the Cuban Students—Death
of General Quesada—Reorganization of the Cuban
Army—Campaign of Maximo Gomez—Progress of the War with
Varying Fortunes—Calixto Garcia at Jiguani—Gradual Reduction
of Cuban Strength—Valmaseda's Savage Threats. 
CHAPTER XV— 271
 Spain's Desperate Efforts to Suppress the Revolution—Stubborn
Resistance of the Cubans—Valmaseda Opposed and Overthrown
by the Volunteers—Accession of Jovellar—Increasing Interest
in Cuban Affairs in the United States—Spain a Republic Again—Retirement
of Cespedes—The Seizure of the Virginius—Massacre
of Many of Her Passengers and Crew—Strenuous Intervention—Settlement
of the Affair—"The Book of Blood"—Spanish
Confessions of Brutality. 
CHAPTER XVI— 289
 Renewed Cuban Successes—The Island in a State of Siege—Concha
Again Captain-General—Record of the Cost of the War—The
United States Threatens Intervention—Spanish Anger—A
Protest to England Against America—American Peace Proposals—Strength
of the Spanish Army—A War of Extermination—Martinez
Campos Becomes Captain-General—His Conciliatory
Decrees—Surrender of Cuban Leaders—The Treaty of Zanjon—End
of the War—Campos's Explanation of His Course. 
CHAPTER XVII— 305
 Results of the Ten Years' War—Political Parties in Cuba—The
Liberals, Who Were Conservative—The Union Constitutionalists—A
Third Party Platform—Cubans in the Cortes—Failure
to Fulfill the Treaty of Zanjon—The Little War—Calixto
Garcia's Campaign—Cuban Fugitives Protected by England—Revolt
of 1885—Custom House Frauds at Havana—A Reign of
Lawlessness—Tariff Troubles—The Roster of Rulers. 
CHAPTER XVIII— 315
 The Intellectual and Spiritual Development of Cuba—Some
Famous Cuban Authors—José Maria Heredia—Felix Varela y
Morales—José de la Luz y Caballero, "The Father of the Cuban
Revolution"—Domingo del Monte and the "Friends of Peace"—José
Antonio Saco—Joaquin Lorenzo Luaces—Dona Luisa
Perez—Dona Gertrudis Gomez de Avellaneda—Nicolas Azcarate—Juan
Clemente Zenea—Rafael Merchan—The Distinguished Intellectual
Status of Cuba Among the Nations. 
INDEX for Volumes 1 thru 4

ILLUSTRATIONS
 
FULL PAGE PLATES
 
José Cipriano de la Luz y CaballeroFrontispiece
FACING
PAGE
The Old Presidential Palace14
Falls of the Hanebanilla110
Carlos Manuel de Cespedes158
Ignacio Agramonte258
Calixto Garcia268
A Santiago Sunset280
José Silverio Jorrin308
José Maria Heredia318
Gertrudis Gomez de Avellaneda332
 
TEXT EMBELLISHMENTS
PAGE
Narciso Lopez23
Ramon Pinto62
Manuel Quesada167
Francisco V. Aguilera173
Bernabe de Varona178
Miguel de Aldama204
Domingo Goicouria234
Nicolas Azcarate251
Juan Clemente Zenea252
Salvador Cisneros Betancourt276
Felipe Poey315
Antonio Bachiller317
Felix Varela320
José Agustin Caballero321
Domingo del Monte323
José Jacinto Milanes324
José Manuel Mestre326
Luisa Perez de Zambrana328
Joaquin Lorenzo Luaces330
Enrique Piñeyro334

ИСТОРИЯ КУБЫ

ГЛАВА I

Революционная эпоха в истории Кубы зародилась в условиях политического и коммерческого недовольства и протеста, и отнюдь не исключено, и даже весьма вероятно, что последняя форма недовольства была более мощной из двух. Коммерческое и промышленное развитие острова, несмотря на его почти невероятно богатые ресурсы, шло очень медленно, поскольку было ограничено эгоистичным и низменным неэффективным управлением. Типичным отношением правительства пенисуляров и его агентов на Кубе было использование и эксплуатация острова исключительно в интересах Испании, не допуская конкуренции со стороны других стран. Другие страны, на самом деле, из-за строжайшей секретности, поддерживаемой в отношении Кубы, почти ничего не знали об огромных богатствах, заключенных на этом небольшом участке земли. Следовательно, остров развивался в соответствии с желаниями, потребностями и потенциалом Испании, а также с одной другой точки зрения. Куба никогда не эксплуатировалась Испанией в полную силу, и, по правде говоря, кажется сомнительным, чтобы Испания когда-либо в полной мере осознавала будущие возможности острова. Несомненно лишь то, что она никогда их по-настоящему не реализовала. И ущерб в результате был столь же велик для Испании, как и для Кубы. Ибо если бы Испания позволила себе упустить из виду богатство нынешних вымогательств и помогла Кубе развивать свои ресурсы на будущее, вся история была бы совсем иной. Но народ Соединенных Штатов начинал осознавать возможности Кубы. Американские купцы начали стекаться туда. Американские деньги и американская изобретательность открыли новые двери для богатых продуктов Кубы. Американская торговля и предпринимательство внесли большой вклад в расширение и промышленное развитие Кубы. Доказательством этого служит тот факт, что островные города на северной стороне, которая ближе всего к Соединенным Штатам, увеличились как по численности населения, так и в коммерческом отношении, что резко контрастирует с медленным ростом городов на южной стороне острова. В 1850 году эти последние города, с Сантьяго-де-Куба в качестве главного города, обеспечивали не более двадцати пяти процентов торговли острова.

В качестве дальнейшего доказательства участия Америки в развитии Кубы можно привести следующие таблицы, в каждой из которых легко увидеть, что торговля Кубы в значительной степени велась с Соединенными Штатами. Взяв записи о кубинской торговле за 1828 год как типичные для коммерции начала века, мы получаем следующие контрасты с цифрами за годы, непосредственно предшествующие 1850 году:

Кубинский импорт в 1828 г. — 19 534 922 долл.; экспорт — 13 414 362 долл.; доходы — 9 086 406 долл.

Кубинский импорт в 1847 г. — 32 389 117 долл.; экспорт — 27 998 770 долл.; доходы — 12 808 713 долл.

Кубинский импорт в 1848 г. — 20 346 516 долл.; экспорт — 20 461 934 долл.; доходы — 11 635 052 долл.

Эта статистика импорта и экспорта Кубы разделена по основным странам-участницам:

1847ImportsExports
United States    $10,892,335$8,880,040
Spain7,088,7506,780,058
England6,389,9367,240,880
France1,349,6831,940,535
1848
United States$6,933,538$8,285,928
Spain7,088,7503,927,007
England4,974,5451,184,201

Прибытие и отправление судов с Кубы выглядели следующим образом:

 1847
1848
 
    Entries
    Clearances
    Entries
    Clearances
United States2,012172217331611
Spain819751875747
England563489670348
France99818563

В то время медь активно экспортировалась с Кубы. С момента ее открытия в 1530 году было сделано сравнительно немного, пока три столетия спустя, в 1830 году, английская компания не начала разработку медных рудников, и с того времени до 1870 года добыла этой руды на сумму 50 000 000 долларов.

Сахар долгое время был величайшим источником кубинского богатства. Именно сахарный плантатор всегда обладал социальным, а также финансовым престижем на острове. Вплоть до середины де十九 века даже самые бедные и маленькие сахарные плантации приносили прибыль в 100 000 долларов в год, в то время как более крупные и процветающие приносили до 200 000 долларов ежегодно. И все это было достигнуто с минимумом усилий. Огромные территории Кубы в этот период были отданы под эти плантации. Некоторые поместья занимались исключительно выращиванием тростника, в то время как другие управляли мельницами, которые измельчали тростник и готовили продукт для продажи в виде сахара. Особенно с почвой, какой она была тогда, не разоренной революцией, с ее первоначальным плодородием, нетронутым, редко возникала необходимость в пересадке сахарного тростника. Старые побеги появлялись год за годом, давая по крайней мере два урожая в год без какой-либо необходимости беспокоить или удобрять почву. В 1800 году Куба экспортировала 41 000 тонн сахара; а в 1850 году — не менее 223 000 тонн.

С 1836 года Куба не имела представительства в кортесах. Хотя Испания обещала Кубе «особые законы», они не были приняты, а те законы, которые были внесены в книги, были враждебны кубинским интересам. Без представительства кубинцам также было отказано в свободе слова. Высказать свое мнение против Испании означало быть брошенным в темницу. Если двое или более человек подписывали петицию с целью добиться хоть какого-то улучшения условий, это называлось государственной изменой, и их немедленно арестовывали. Бизнес находился под контролем генерал-капитана. Ему приходилось платить огромные суммы, чтобы получить разрешение на существование, и он был вынужден вести свои дела в соответствии с его идеями. «Хунта де Фоменто», созданная Аранго, больше не была фактором в улучшении кубинских дел, а была набита креатурами генерал-капитана, фаворитами двора, и использовалась как средство получения информации и вымогательства денег у кубинцев, подозреваемых в нелояльности к Испании. Государственные должности использовались для поддержки дополнительного налогообложения и укрепления деспотического правления генерал-капитана.

Согласно декрету 1825 года генерал-капитаны присвоили себе самую автократическую власть. Креолам не разрешалось служить в армии, или в казначействе, таможенных или судебных ведомствах. Из последних трех они были исключены, потому что такие должности были прибыльными и желались придворными фаворитами. Генерал-капитаны финансировали и поощряли всевозможные гнусные схемы по извлечению богатства у кубинцев, чтобы наполнить свои собственные карманы. Бедные люди были обязаны патрулировать сельские районы и бросать свои собственные занятия, чтобы работать на дорогах, выполняя ремонт. Контроль над образованием на Кубе был передан — в это трудно поверить — в руки военных чиновников для управления. Испанские военные власти имели хорошо организованную систему шантажа состоятельных граждан, угрожая донести на них за подстрекательство к мятежу, если они не заплатят деньги за молчание, сумма которых устанавливалась как можно более высокой. Конечно, не имело значения, был ли жертва виновен или невиновен. Если последнее, у него не было бы возможности оправдаться. Единственное, что принимали во внимание грабители, — это сколько он может заплатить. Деньги были «сезам, откройся» для тюремных дверей и барьером, который препятствовал их закрытию перед несчастным кубинцем.

Тем не менее, можно подумать, что у него осталось бы мало средств для взяток, когда он заплатил свои налоги, ибо тема налогообложения была в конце концов самой болезненной и была прямой причиной различных филибастерских экспедиций, которые пытались добиться свободы для Кубы, и в конечном итоге привела к войне за независимость.

Доходы из всех источников, включая экспортные и импортные пошлины, лицензионные сборы и государственную лотерею, за 1851 год составили 12 248 712,06 долларов, что составляло налог в 20 долларов на каждого свободного гражданина. Чрезмерные пошлины оказали очень пагубное влияние на торговлю Кубы. Пошлина на товары, отправляемые напрямую из Испании на Кубу, была настолько меньше, чем пошлина на товары, отправляемые из других стран, что вошло в обычай отправлять материалы из Соединенных Штатов в Испанию, а из Испании обратно на Кубу, поскольку это стоило меньше, чем прямая отправка. Прямые поставки муки из Соединенных Штатов на Кубу сократились со 113 245 баррелей в 1826 году до 100 баррелей в 1852 году, в то время как импорт муки из Испании, которая едва могла произвести достаточно для своих собственных нужд, увеличился с 31 749 баррелей до 257 451 барреля за то же время. Конечно, это была золотая возможность для контрабандиста, который мог проскользнуть из Флориды и завести свою лодку в одну из сотен маленьких бухт, которыми усеяно побережье Кубы.

Кубинцы, возможно, более охотно отдавали бы свою дань в виде налогов, но, к сожалению, огромные суммы не расходовались на благо их страны. Приходилось содержать экстравагантное правительство. В 1850 году стоимость содержания армии и все расходы, связанные с ней, составляли более 5 000 000 долларов, а флот стоил более 2 000 000 долларов, в то время как испанская миссия в Соединенных Штатах содержалась из кубинской казны. Пиша о таком положении дел, Хосе Антонио Сако в 1835 году сказал:

«Огромно бремя налогообложения, которое давит на нас — возможно, нет в мире народа, который пропорционально своим ресурсам и населению платит столько, сколько остров Куба, и, возможно, нет страны, где меньше заботятся о том, чтобы использовать на своей собственной земле хоть какую-то часть своих великих жертв».

В 1851 году пошлина на сахар была повышена с 50 центов за ящик до 87½ центов. Мука и свиньи облагались более высокими налогами, чем любой другой импорт. На свиней взималась пошлина в шесть долларов за голову, в то время как налог на муку был настолько огромен, что препятствовал ее использованию кем-либо, кроме самых богатых жителей. Иностранная мука подвергалась дискриминации в пользу испанской муки; на первую пошлина составляла 10 долларов за баррель, в то время как на вторую она была увеличена с 2,50 до 6 долларов за баррель. Записи показывают импорт муки на Кубу:

 18471848
From Spain175,870 bbls.212,944 bbls.
From America59,373 bbls.18,175 bbls.
Total235,243 bbls.231,119 bbls.

Испания пользовалась привилегиями и в других отношениях в этих налогах. Испанские суда облагались налогом всего в одну седьмую одного процента на импорт, в то время как иностранные суда облагались налогом в 1,1 процента на те же товары. И это были не единственные налоги, которые приходилось переносить людям. Одним из самых пагубных из всех налогов была десятая часть всей сельскохозяйственной продукции, которая отдавалась церкви. Результат этого налога был косвенно плохим, а также несправедливым, ибо он поощрял такой тип священника на Кубе, который мало что мог сделать для морального и духовного благополучия людей.

Следующая таблица показывает доходы острова в 1849-51 годах:

 Import

DutiesExport

Duties
Other

RevenuesTotal
1849$5,844,783$584,477$4,782,226$11,211,526
18505,639,225757,0713,655,14910,051,443
18516,364,8251,793,9924,821,19512,180,012

The currency of Cuba was gold and silver; and in 1842 she had a total
amount in her treasury of $12,000,000 in coin.

Официальное заявление, составленное в 1844 году, перечисляет некоторые из налогов и приводит интересные цифры относительно собранных сумм. Кубинцы облагались налогом в шесть процентов от продажной цены при всех продажах недвижимости или рабов, а также при продажах на аукционах и в магазинах. Они также облагались налогами на папские буллы, существовали налоги на брокеров, налоги на скот, налоги на лавочников, налог на ипотеку, налог на пожертвования, налог на петушиные бои, налоги на пожалование крестов, знаков отличия или ношение униформы; налоги на векселя или переводные векселя, налоги на муниципальные налоги, налоги на случай смерти всех неплатежеспособных лиц, налоги на инвестиции в пользу духовенства; церковь не избежала этого, ибо существовали налоги на имущество иезуитов. Были также налоги на продажи государственных земель, налоги на заведения аукционистов и налоги на все продаваемое, налоги на водные каналы и таможенные пошлины на импорт и экспорт, а также тоннаж судов. Кубинцы облагались налогом не только на продажу земель, но, конечно, и на саму землю, существовали государственные и муниципальные налоги, и они облагались налогом на свой скот и всех животных, независимо от того, держали ли они их или продавали. Паспорта облагались налогом, и поскольку на Кубе было большое транзитное население, этот налог приносил хорошую сумму. Государственные должности частным образом продавались тому, кто предложит самую высокую цену. Существовали налоги на продажу архивов нотариусам для регистрации сделок. Мелкие штрафы постоянно налагались коррумпированными чиновниками, а трибунал генерал-капитана взимал специальный сбор, который приносил большие суммы. Сборы требовались за бракосочетания, как церковью, так и государством. Существовал налог на наследство; взимались дорожные сборы на мостах; и огромные суммы вымогались за назначение на должности капитанов округов, городских комиссаров и сторожей; азартные игры лицензировались; и существовали налоги на сахар, на пастбища, на кофе и табак, а также на экспортируемые минералы. Налог на все урожаи, кроме сахара, при сборе составлял десять процентов. Существовал налог в 1,25 доллара на каждый центнер соли. Правительственные документы должны были быть написаны на специальной бумаге, предоставляемой правительством по высокой цене.

Хуже всего этого были ограничения, наложенные на личную свободу. Ни одному частному лицу гостеприимного характера не разрешалось устраивать развлечение для своих друзей, даже небольшое вечернее собрание, без получения лицензии, за которую он платил. Если он пренебрегал этим, его штрафовали, а иногда лицензия объявлялась недействительной под каким-либо предлогом, и его все равно штрафовали.

Ни один кубинец не мог перемещаться с места на место или отправиться даже в короткое путешествие без получения лицензии. Если человек хотел нанести вечерний визит другу, он не мог этого сделать, если не нес фонарь и не получал от каждого сторожа, мимо которого проходил, разрешение на продолжение пути. Если он не подчинялся, его арестовывали и штрафовали на 8 долларов. Он не мог принять гостя в своем доме на ночь, даже соседа, не уведомив власти, под угрозой крупного штрафа. Домашнее имущество кубинца нельзя было перевезти из одного дома в другой в том же городе без согласия властей, и наказанием за невыполнение этого требования был штраф.

Стоимость паспорта, который был необходим, прежде чем иностранец мог войти в любой порт на Кубе, и доходы от которого шли в казну, составляла 2 доллара. Путешественник также был обязан предоставить гарантию хорошего поведения, и его багаж тщательно обыскивался. Особое внимание уделялось тому, чтобы у него не было никакой подстрекательской литературы, и если у него была Библия, которая, должно быть, считалась опасной книгой и которая, во всяком случае, попала под запрет как церкви, так и правительства, она немедленно отделялась от других его вещей и изымалась. Если он не желал оставаться в морском порту, где он вошел, от него требовалось заплатить еще двадцать пять центов за паспорт, разрешающий ему посетить внутренние районы. Кажется, было достаточно трудно попасть на Кубу, но, как и на пресловутой церковной ярмарке, было еще дороже выбраться оттуда, ибо эта привилегия стоила 7,50 долларов.

Некоторые авторитеты оценивают, что налоги на Кубе в 1850 году составляли в среднем 38 долларов на душу населения, в то время как в Соединенных Штатах, республике и ближайшем соседе, они составляли всего около 2 долларов. Но ведь народ Соединенных Штатов был свободен и не платил дань за привилегию быть управляемым королевской властью. Большая часть этих налогов взималась с креолов, ибо испанцы составляли лишь около 35 000 населения, а креолов в этот период насчитывалось около 520 000.

Большое количество семей прибыло на Кубу из испанских колоний Южной Америки и Мексики, которые получили свою независимость от Испании, а также из Флориды и Луизианы, когда они перешли во владение Соединенных Штатов. Эти семьи, конечно, были все глубоко лояльны Испании и обладали высокомерным нравом, который естественно преобладал среди людей с такими склонностями, которые заставляли их предпочитать автократию Испании американской демократии. Несмотря на этот рост их числа, коренное белое или креольское население Кубы превосходило испанское более чем в 10 раз.

В 1850 году среди самих кубинцев было 50 маркизов и 30 графов. Эти люди были в основном богатыми плантаторами, которые купили свои титулы у Испании за суммы, варьирующиеся от двадцати до пятидесяти тысяч долларов. Основная причина этих расходов с их стороны заключалась не столько в социальном престиже, сколько в желании пользоваться большей личной свободой, предоставляемой дворянам. Последние никогда не могли быть судимы обычными судами, а только трибуналами, и их нельзя было арестовать за долги.

Те кубинцы, которые надеялись на лучшие дни для Кубы, стремились к тому, чтобы их дети имели возможности, не предоставленные им самим. Они желали отправить их в Соединенные Штаты для получения образования, в надежде, возможно, что они смогут впитать некоторые принципы свободы. Но это не нашло одобрения у испанских властей, и только поклявшись, что дети больны, что климат им не подходит и что их отправляют ради здоровья, можно было получить паспорта, чтобы вывезти их из страны.

Многие кубинцы подвергались преследованиям со стороны чиновников, высоких и низких, ложно обвинялись, осуждались без слушания; запирались в крепостях без надлежащего питания, без обычных удобств жизни, в одиночном заключении, часто в темницах; и часто их собственным людям отказывали в знании об их местонахождении. Они просто исчезали из виду и пропадали. Ни один человек не знал, открывая глаза утром, может ли этот день стать последним для него как свободного человека — свободного настолько, насколько он мог быть с тысячей и одним ограничением, наложенным на него. Он не был уверен, что какой-нибудь враг, невольно нажитый, не донесет на него за какое-нибудь воображаемое действие нелояльности, или что он не будет ложно обвинен наемными шпионами. Поэтому неудивительно, что те, кто любил свою страну, кто имел самоуважение и привязанность к своим семьям, жаждали свободы от Испании и жили в надежде на освобождение от того, что было виртуальным рабством.

При испанском правлении главным должностным лицом правительства на Кубе был генерал-капитан, который после провозглашения декрета от 25 мая 1825 года обладал абсолютной властью. Даже до этого времени, из-за большого расстояния между Кубой и метрополией, времени, затрачиваемого на перемещение информации и инструкций туда и обратно, и того факта, что Испания была более или менее занята своими собственными не слишком спокойными внутренними делами, генерал-капитан был очень могущественен.

Существовала еще одна должность при короне, которая была очень востребована, — должность интенданта. Он контролировал финансовые дела острова и получал свои приказы не от генерал-капитана, а непосредственно от короны. В своей собственной сфере его власть была равна власти генерал-капитана, но он не имел власти вне своего собственного конкретного домена. Титул интенданта был изменен на суперинтенданта в 1812 году, в то время, когда финансовые дела Кубы стали настолько важными, что ими невозможно было управлять из одного места, и подчиненные офицеры были поставлены во главе в Сантьяго и Пуэрто-Принсипе, подчиняясь, конечно, руководству суперинтенданта.

Излишне говорить, что высокомерные испанские генерал-капитаны не любили иметь на острове кого-либо, кто был равен им по рангу, и после долгих споров дома и за рубежом в 1844 году генерал-капитан был объявлен высшим должностным лицом, а позднее, в 1853 году, две должности были объединены под титулом генерал-капитана. Суперинтендант был главой или руководителем «Трибунала де Куэнтас», который имел судебный контроль над казначейством и его чиновниками, был главным аудитором всех счетов и голосовал по всем расходам. Его решения пересматривались только министром финансов в Мадриде, руководству которого он подчинялся.

Генерал-капитан был председательствующим офицером городского совета, который отвечал за гражданское управление Гаваны, но он имел только один голос, точно так же, как и любой другой член, и официально он не имел власти, кроме как выполнять резолюции хунт. Неофициально он контролировал городские дела абсолютно. Если требовал случай, он мог действовать как председательствующий офицер любого городского совета. Эта власть осуществлялась всякий раз, когда он чувствовал, что советы становятся слишком либеральными в своих идеях и действиях, и позволяла ему осуществлять деспотическую власть и принуждать общественное мнение.

Кубинские лидеры не имели представления о демократической форме правления, которая в Соединенных Штатах давала отдельные полномочия национальным, штатным или провинциальным и городским администрациям. Национальное правительство было тесно связано с провинциальным и городским, и функции были настолько переплетены, что трудно было сказать, где заканчивалась одна и начиналась другая. Генерал-капитан всегда поощрял эту тесную амальгаму правительственных функций, потому что это позволяло ему поддерживать тесную связь со всеми ветвями правительства и обнаруживать и подавлять любые движения, которые могли бы привести к уменьшению власти высшего офицера. Власть генерал-капитана была гражданской, провинциальной, национальной и, действительно, международной. Это позволяло ему очень легко наполнять свои карманы, ибо он тратил много времени на подписание бумаг, не имеющих особого значения, за исключением того, что для получения его подписи было необходимо, чтобы ему заплатили большой сбор. Говорили, что любой генерал-капитан, который оставался четыре года на Кубе и не увозил с собой с острова, когда уезжал, по крайней мере миллион долларов, был плохим управляющим.

Генерал-капитан имел все тюрьмы под своим контролем; и судьба всех заключенных, как тех, кто был заключен за мелкие или государственные преступления, лежала в его руках. Это не означало, что он лично контролировал тюрьмы, но что его креатуры и офицеры подчинялись его приказам, а должности были в его распоряжении. Таким образом, он мог вымогать сборы за различные функции, а также требовать щедрых подарков за снисхождение, оказанное государственным заключенным. При администрации Такона эта власть осуществлялась до такой степени, что стала общественным скандалом.

Почтовая служба также попадала под надзор генерал-капитана, и было много способов, которыми он мог заставить эту должность наполнять свои карманы. Он действовал как полицейский магистрат в городе Гавана, еще один плодотворный источник дохода, особенно потому, что должность была связана с должностью президента городского совета.

Куба была разделена на три округа: западный, центральный и восточный. Гавана была столицей западного округа, Сантьяго-де-Куба — восточного, а Пуэрто-Принсипе — центрального. Каждый округ имел своего губернатора, который находился непосредственно под началом генерал-капитана, а под губернатором, отвечающим за дела крупных городов и их прилегающих округов, был вице-губернатор, который был президентом местного совета и имел контроль над военными делами для своего округа. Под вице-губернаторами были капитаны, которые находились в регионах, которые не были очень густо заселены, и которые имели абсолютную военную власть — подчиняясь, конечно, командам, исходящим выше — над делами, жизнями и имуществом людей, находящихся под их юрисдикцией. Каждый из этих офицеров получал свое назначение от испанской короны, но он был обязан получить свою номинацию от генерал-капитана, так что эти должности тоже были источником дохода для этого джентльмена, и его номинанты, когда назначались, были предметом его контроля. Функции губернаторов и вице-губернаторов должны были быть прежде всего военными, и они получали жалование, которое естественно прилагалось к их рангу, но поскольку они также председательствовали в гражданских и уголовных делах в своих юрисдикциях, как и генерал-капитан в Гаване, сборы от этих разбирательств делали очень жирную добычу. Теперь капитаны вообще не имели жалования, и стиль, в котором они могли жить, зависел от количества штрафов, которые они могли наложить, и поэтому нетрудно представить, что они не были мягки к любым кубинцам, которые попадали под подозрение в каком-либо преступлении. Они получали одну треть всех штрафов, наложенных ими.

Каждый город на Кубе имел свой Аюнтамьенто или совет. В Пуэрто-Принсипе, кажется, были выборы в члены этого органа, но в большинстве случаев места покупались по огромным ценам, и поступления от такой продажи шли в испанскую казну, хотя генерал-капитан получал свой процент за разрешение на совершение передачи. Он также, кажется, имел некоторую власть назначения, которая редко делалась без денежного вознаграждения, и были некоторые случаи, когда члены имели наследственные права на свои места. Не каждый город имел свой Аюнтамьенто, но в большинстве старых городов они существовали. Аюнтамьенто избирал своего мэра из числа своих членов, но все они были предметом контроля губернатора или вице-губернатора, который был в очереди, конечно, подчинен генерал-капитану.

СТАРЫЙ ПРЕЗИДЕНТСКИЙ ДВОРЕЦ

Официальная резиденция длинной череды испанских губернаторов и генерал-капитанов — это большое и красивое здание из камня, окрашенное в белый и желтый цвета, выходящее на Пласа-де-Армас с востока и стоящее на месте первоначальной приходской церкви Гаваны. В его стенах произошла памятная сцена окончательного отречения от испанского суверенитета на Кубе. Сейчас оно заменено новым Президентским дворцом.

В начале правления испанцев на Кубе были созданы суды, называемые аудиенсиями, с судебными и административными функциями. Они совсем не нравились более произвольным генерал-капитанам, ибо, хотя они были подчинены ему, и их единственным ограничением его власти была своего рода консультативная роль, все же они часто отражали общественное мнение, и, кроме того, если их выводы отличались от выводов генерал-капитана, они были моральным сдерживающим фактором для его действий, что он воспринимал с негодованием. Самой древней и почетной из этих аудиенсий была аудиенсия в Пуэрто-Принсипе. Она была старейшей на острове, и она стремилась поддерживать свое достоинство, проводя свои разбирательства самым формальным и впечатляющим образом, придерживаясь самых древних обычаев. Она была глубоко почитаема людьми округа, и генерал-капитан чувствовал, что каким-то образом это умаляет его славу и уважение, которое, по его мнению, должно было оказываться командам его подчиненных офицеров. Различные генерал-капитаны стремились упразднить этот суд и обратить его доходы в свои собственные карманы.

Судебные функции в уголовных и гражданских процессах были разделены между многими органами, и должно было быть большое замешательство, перекрытие власти и, как следствие, препирательства. Судебные полномочия были предоставлены алькальдам-майорам, капитанам, вице-губернаторам, губернаторам, генерал-капитанам, аудиенсиям, в некоторых случаях хунтам и даже морским офицерам. Судьи могли осуждать, но они сами не могли быть осуждены. Не было способа обуздать неправомерное осуществление их власти, и даже когда их преступления были гнусными, они не могли быть дисциплинированы через какие-либо демократические меры. Гражданские заключенные часто забирались из юрисдикции гражданских судов и судились военными трибуналами. В крайнем случае, генерал-капитан всегда мог вмешаться, когда хотел.

Суды на Кубе в середине де十九 века были печально известны коррупцией, и хотя люди боялись их, в своих собраниях в своих домах они не стеснялись осуждать их. Правосудие было почти мертвой буквой. Когда известный нарушитель законов имел влияние на генерал-капитана или на какого-либо подчиненного чиновника, прокуроры отказывались судить его. Сам источник оплаты капитанов делал невозможным для них зарабатывать на жизнь без коррупции, и честного было бы трудно найти, в то время как губернаторы и вице-губернаторы были того мнения, что единственный способ держать людей в подчинении — это угнетать и терроризировать их, а единственный способ для губернаторов и вице-губернаторов вернуться в Испанию с надлежащим количеством добычи — это вымогать ее у несчастных кубинцев.

Хотя генерал-капитан был высшей военной властью, он не был верховным командующим военно-морскими силами, последнее было отдельной должностью. Это было связано, по крайней мере, главным образом с тем фактом, что всеми военно-морскими силами Испании в Америке командовали из Гаваны, и все морские экспедиции для защиты Испании в Южной Америке командовались и направлялись из этого порта. Поэтому было необходимо не только, чтобы морской офицер был человеком важности и способностей, но также чтобы он не был подчинен главному офицеру любой из испанских колоний. Когда Испания потеряла свои большие владения в Америке и только Куба осталась у нее, тогда должность морского командующего была значительно сокращена в масштабах, и это было предметом большого раздражения для генерал-капитана, что на Кубе или в кубинских водах должен был быть размещен чиновник равного с ним ранга.

Над армией генерал-капитан имел бесспорную власть. На Кубе в 1825 году были расквартированы три регулярных армейских батальона, бригада артиллерии и один кавалерийский полк. Эта армия должна была быть увеличена местным ополчением. В 1850 году в регулярной армии было шестнадцать батальонов, две отборные роты ветеранов, двенадцать эскадронов кавалерии, две бригады артиллерии и две легкие батареи.

Куба имела основания опасаться успеха атаки, совершенной с южного побережья Флориды, с Гаити или из Юкатана. Остров лежит посреди вод залива, длинный и узкий по очертаниям, и с милями морского побережья, совершенно непропорциональными его площади. Было почти невозможно адекватно патрулировать побережье, и врагу было бы легко совершить высадку, при условии, что лидер экспедиции был знаком с побережьями. Средства связи были медленными в те дни, и особенно медленными на Кубе из-за ее географического формирования. Если бы нападавшие однажды закрепились в горах, они были бы в состоянии вести бесконечную партизанскую войну. По этим причинам Испания чувствовала бы, что Куба должна быть сильно гарнизонирована, даже если бы не было также того факта, что кубинцы становились такими беспокойными и так громко взывали к свободе, что у Испании были основания опасаться опасностей как изнутри, так и снаружи.

Люди нелегко выражали свои мнения публично на Кубе, особенно если эти мнения были неблагоприятны для правительства. Выражения, неблагоприятные для правительства, никогда не допускались в печать, ибо, за исключением короткого периода в 1812 году и другого с 1820 по 1823 год, пресса была надежно цензурирована. Генерал-капитаны, которые правили в течение де十九 века, были особенно осторожны, чтобы эта цензура была жесткой и непреклонной. Американский редактор, г-н Трэшер, был более смелым, чем коренные кубинцы, и его газета «El Faro Industrial» часто содержала материал, который вызывал неудовольствие генерал-капитана. Он имел мощные связи, и поэтому его не беспокоили, пока не было сочтено, что его комментарий о смерти генерала Эны во время восстания Лопеса был слишком оскорбительным, и газета была подавлена. Испанские интересы вели крупнейшую газету в Гаване, «El Diario de la Marina», которая имела список из 6 000 подписчиков. Хотя эта газета была открыто испанской в своих симпатиях и велась на испанские деньги, она также тщательно отслеживалась цензором. Однажды она неосторожно, или из-за ошибки в суждении, приняла к публикации статью, подразумевающую, что интересы Кубы и интересы Испании не были едиными и идентичными, и весь тираж был немедленно подавлен цензором.

Не только местная пресса была тщательно приглушена, но и велось наблюдение, чтобы ничего не просочилось из Соединенных Штатов или из любого другого источника, что могло бы вложить в головы кубинцев идеи, которые отвлекли бы их преданность от Испании. Работа цензора не была приемлемой для Соединенных Штатов, и американские жители на Кубе не очень приятно относились к подавлению американских газет, и трения по этому поводу были постоянными.

Газета под названием «La Verdad», изданная в Нью-Йорке кубинскими симпатизантами, попала под особое неудовольствие генерал-капитана и испанского правительства в Мадриде. Относительно нее испанский министр иностранных дел написал следующее Кальдерону де ла Барке, испанскому министру в Вашингтоне, 2 января 1848 года:

«Ваше превосходительство знает, что газета под названием «La Verdad», изданная в Нью-Йорке, печатается с конкретной целью пробуждения среди жителей Кубы и Пуэрто-Рико чувства восстания и распространения идеи аннексии к Соединенным Штатам. Генерал-капитан острова, в исполнении своего долга, запретил вход и распространение этой газеты на острове и попытался расследовать разветвления на острове этого заговора против прав Испании и против мира в стране. В результате усилий, предпринятых с этой целью, было обнаружено, что, хотя и не многочисленные, на Гаване были некоторые злые испанцы, обвиненные в задаче сбора денег для поддержания подрывной публикации и распространения ее копий тем, кто хотел бы их прочитать».

Испанское правительство на Кубе не смотрело с одобрением на иностранцев. Оно считало, что другие страны, особенно те, которые прилегают к Кубе, слишком заражены либеральными идеями, чтобы сделать их жителей безопасными соратниками для уже беспокойных кубинцев. Поэтому оно предпочитало, чтобы лица, желающие посетить Кубу, либо оставались тихо дома, либо становились испанскими гражданами, подчиненными испанскому правлению, если они настаивали на том, чтобы оставаться на острове. 21 октября 1817 года был издан Королевский указ, разделяющий иностранцев на три класса. Первый, транзитные, состоящие из тех, кто просто наслаждался нежелательным гостеприимством Испании на Кубе. Человек мог считаться транзитным в течение периода только пяти лет. После этого он должен либо заявить о своем намерении оставаться на Кубе постоянно, либо уехать. Второй, домицилированные иностранцы, которые должны заявить о своем намерении оставаться постоянно на Кубе, должны принять церковь, став римскими католиками, должны отречься от преданности своей родной стране в пользу преданности Испании и должны согласиться быть подчиненными испанскому закону точно так же, как коренные кубинцы и испанцы были подчинены ему. Третий, граждане по натурализации, которые рассматривались как испанские граждане во всех смыслах этого слова и могли быть уверены в том же несправедливом обращении, которое Испания оказывала всем подданным в своих владениях.

Теперь этот предмет иностранцев на Кубе был сложным, потому что, помимо тенденции среди американцев селиться на острове, теперь, когда его богатые ресурсы становились признанными, в середине де十九 века было много американцев, спешащих в Калифорнию, чтобы искать свои состояния на золотых приисках. Любимым маршрутом был путь через Гавану и Панаму, и они естественно оставляли свой след в мышлении людей, с которыми вступали в контакт. Помимо этого, каждый год во время сбора сахара квалифицированные механики приезжали работать на плантациях. Это не встречало одобрения у тех, кто командовал финансами острова, потому что каждый из этих посетителей увозил домой с собой каждый год от 1 000 до 1 500 долларов, с которых он не платил никаких налогов. Такое поведение было предосудительным, и было совершенно чуждым политике или намерению любого генерал-капитана, чтобы кто-либо уходил с какими-либо деньгами, не будучи либо обложенным налогом, либо оштрафованным за это. Кроме того, эти авантюристы, как их презрительно называли, были регулярными рупорами измены и, как говорили, не говорили ни о чем другом, кроме свободы от Испании путем аннексии. Естественно, их приезд был неприятен для высоких властей на Кубе. Теперь, согласно договору 1795 года между Испанией и Соединенными Штатами, было сделано положение, что «во всех случаях захвата, задержания или ареста за долги, заключенные, или преступления, совершенные любым гражданином или подданным одной стороны, в пределах юрисдикции другой, то же самое должно быть сделано и преследоваться только по приказу закона и в соответствии с регулярным курсом разбирательств в таких случаях. Гражданам и подданным обеих сторон должно быть позволено нанимать таких адвокатов, солиситоров, нотариусов, агентов и факторов, как они могут счесть правильным во всех своих делах и во всех своих судебных процессах, в которых они могут быть вовлечены перед трибуналами другой стороны, и такие агенты должны иметь свободный доступ, чтобы присутствовать при разбирательствах в таких случаях и при взятии всех допросов и доказательств, которые могут быть представлены в указанных процессах».

Американцы, обвиненные в преступлениях против испанского правительства, должны были иметь преимущества прав, данных им по этому договору, но правительство укрылось за фактом, что генерал-капитан не имел дипломатических функций, и американцы часто бросались в тюрьму и им позволялось оставаться там, подвергаясь большому дискомфорту и финансовым потерям, пока Вашингтон и Мадрид не получали факты и не находили время, чтобы уладить дело. Испанский министр иностранных дел написал Кальдерону де ла Барке по этому вопросу следующее:

«Ваше превосходительство знает, что правительство Ее Величества всегда поддерживало позицию со всеми иностранными державами, что его колонии находятся вне всех обещаний и обязательств, принятых Испанией в международных соглашениях. Что касается Кубы, дискуссии с Англией по этому поводу хорошо известны, в которых испанское правительство заявило, что договоры, которые формируют позитивное право Испании, были скорректированы во времена, когда испанские колонии были закрыты для всей иностранной торговли и коммерции, и что когда в 1824 году эти колонии были открыты для коммерции всех других наций, они не были поставлены на равную ногу с метрополией, а были оставлены в исключительной позиции колоний. Об этой исключительной позиции той части испанских владений никто не имеет больше доказательств, чем иностранные консулы, поскольку для них очевидно, что испанское правительство терпело их присутствие только при условии, что они не должны осуществлять другие функции, кроме функций простых коммерческих агентов. Таким образом, в 1845 году английское правительство приняло формально соглашение, что его консул не должен требовать выполнения договоров, даже тех, которые относятся к работорговле».

Естественный вывод, который можно было сделать из этого, заключался в том, что Испания считала, что иностранцы, которые желали жить на Кубе, должны делать это на свой страх и риск, и что генерал-капитан был выше ограничивающих уз международных соглашений в своем обращении с интерлоперами, которые приезжали на остров. Но необходимо помнить, что правительство Кубы управлялось не для развития острова или наилучшего блага его жителей, а в соответствии с близорукими и глупыми политиками, которые казались Испании наиболее подходящими для предотвращения того, чтобы Куба ускользнула из ее рук, как это сделали ее другие колонии. Поэтому главной заботой каждого из генерал-капитанов было подчинение жителей силой, если необходимо, защита острова от врага, который мог прийти по морю, и наполнение своих собственных карманов, пока представлялась возможность.

ГЛАВА II

Венесуэла дала борющимся испанским американским колониям Боливара, который был их освободителем и их спасителем. В той же стране родился, в конце восемнадцатого века, в 1798 или 1799 году, ребенок, который пятьдесят лет спустя должен был отдать свою жизнь на алтарь свободы для Кубы. Этот мальчик, как и Боливар, был из богатой и уважаемой семьи. Его отец был владельцем большого поместья, которое было заполнено скотом, лошадьми и домашним скотом всех видов. Его мать имела благородную и даже аристократическую кровь в своих жилах, и она стремилась воспитать своих детей с высокими идеалами правды и чести. Нарцисо Лопес, который должен был сражаться так доблестно за порабощенную Кубу, как сообщается, был мальчиком, который родился, чтобы командовать. Он бродил по равнинам с людьми с ранчо своего отца, и они признавали его лидером. Он был отличным стрелком, бесстрашным наездником, храбрым, энергичным, решительным и неутомимым.

Когда он был мальчиком четырнадцати или пятнадцати лет, его семья переехала в Каракас. Его отец был лишен своего имущества войнами, которыми Венесуэла была раздираема в то время, и, следовательно, вступил в коммерческую жизнь и вскоре основал бизнес со многими процветающими филиалами. Нарцисо, должно быть, был юношей исключительной проницательности и суждения, ибо его отец поставил его во главе филиала в Валенсии. Но тихая коммерческая жизнь, настолько тихая, насколько позволяли времена, не нравилась мальчику, который имел инстинкты и вкусы солдата. Кроме того, вероятно, было бы трудно кому-либо с каким-либо духом удержаться от суматохи, которая угрожала поглотить Валенсию в то время. Ибо место было вооружено и гарнизонировано против испанцев, которые под командованием генерала Бовеса наступали, чтобы попытаться взять его. Естественным лидером венесуэльцев был Боливар, и хотя он был разбит и отступил, чтобы реорганизовать свои силы, ему удалось передать весть в Валенсию удерживать город любой ценой. Валенсийцы были только слишком рады подчиниться этим инструкциям, потому что они хорошо знали опустошение, которое неизбежно следовало по пятам испанской армии. Они не могли смотреть с хладнокровием на картину разрушения своего города, изнасилования своих женщин, убийства маленьких детей и резни мужчин или увода их в плен, и поэтому они строили планы для храброго сопротивления. Все ценное имущество было собрано из домов на общественную площадь. Город не имел стен, так что лучшее, что можно было сделать, — это забаррикадировать подходы к этой площади и стремиться защитить ее.

Дом, где жил Лопес, был расположен в одном углу площади, и он вскоре обнаружил себя не только в центре приготовлений, но, из-за своей изобретательности и инициативы, признанным лидером в оборонительных операциях. Старший Лопес был в городе в то время, но в то время как он делал свою часть в подготовке к осаде, именно сын взял командование и отдавал приказы отцу. В течение трех недель маленькая группа патриотов сдерживала испанские силы, посылая гонцов, когда это можно было сделать, с сообщениями, просящими Боливара поспешить им на помощь, и каждый день молясь, чтобы помощь могла достичь их. Но Боливар был неспособен сделать что-либо для них. Действительно, его армия была в таком затруднительном положении, что для него было облегчением, что испанский лидер обратил свое внимание на атаку на Валенсию и дал возможность сплотить свои собственные силы. В конце третьей недели победоносные испанцы вошли в город с триумфом. Мужчины были отделены от женщин и были отмечены для общей резни той ночью, в то время как декрет гласил, что женщинам будет позволено оставаться в живых немного дольше, чтобы они могли служить удовольствию своих завоевателей. Нарцисо не был взят в плен, потому что он был достаточно умен, чтобы спрятаться с некоторыми неграми, которые, как ожидалось, будут уведены в плен испанцами. Нарцисо был отделен от своего отца и был очень обеспокоен безопасностью последнего, ибо сын легко представлял ужасную судьбу, которая могла постичь его; и наконец его страхи стали настолько невыносимыми, что он почувствовал, что что угодно, кроме неопределенности, было бы желанным. Поэтому он прокрался наружу, чтобы провести разведку и увидеть, что он может обнаружить. С ним он взял двух старых цветных людей, которые были семейными слугами. Всю ночь он искал, ползая от дома к дому, под прикрытием темноты, используя каждое укрытие, лежа близко к какому-нибудь дружественному убежищу, чтобы слушать разговор проходящих солдат в надежде, что он может собрать какие-то новости. Позже он узнает, что его отец совершил свой побег, и что его собственный бесплодный поиск через темные часы той бесконечной ночи был в конце концов его собственным спасением. На следующее утро, когда, измученный истощением и полумертвый от усталости, он и его спутники потащились обратно к месту, где были сбиты рабы, ужасное зрелище встретило их глаза. Испанцы на этот раз были верны своим традициям. Возможно, они знали, что эти рабы впитали от своих хозяев слишком много духа свободы, чтобы стать хорошими испанскими слугами. Во всяком случае, там они лежали на земле, восемьдесят семь из них, каждый с перерезанным горлом от уха до уха.

Теперь мы переходим к периоду карьеры Лопеса, который трудно соотнести со всей его последующей жизнью. Единственное правдоподобное объяснение состоит в том, что он был еще юношей, а армия Боливара терпела такие поражения, что единственным способом спасти свою жизнь для Лопеса было объединение сил с испанцами, что он и сделал. Можно было бы подумать, что после доблестной роли, которую он сыграл в обороне Валенсии, он свяжет свою судьбу с повстанцами. Ни один писатель того периода не дает нам реального объяснения его действий. Но каким бы ни был мотив, Лопес стал испанским солдатом — факт, который позже будет иметь для него огромное значение, поскольку позволит ему посетить Испанию, высоко подняться по службе, занимать почетные должности при испанском дворе и получить представление о жестокостях и несправедливостях, совершаемых людьми, которые были угнетателями страны, ставшей для него родной, и спасение которой он сделает делом всей своей жизни, чего он не смог бы достичь никаким другим путем. Возможно, его поступок был продиктован тем, что жители Валенсии не понимали, в каком тяжелом положении оказался Боливар, и считали, что он намеренно их бросил.

На протяжении долгой борьбы, завершившейся эвакуацией Каракаса испанцами в 1823 году, Лопес сражался на стороне испанцев. Его служба была настолько блестящей, что в возрасте двадцати трех лет он получил звание майора. Рассказывают, что в начале войны, когда он был еще рядовым, во время атаки на позицию, защищенную полевыми укреплениями, испанские силы были разделены, чтобы захватить два бастиона, от взятия которых зависела победа. Но боеприпасов не хватало, и в одном из подразделений они закончились, поэтому возникла необходимость получить свежий запас от другого подразделения. Об этом подали сигнал, и командир той части атакующих, которая теперь должна была снабдить другую, призвал добровольцев. Чтобы доставить подкрепление, нужно было провести трех мулов, связанных по-испански — голову второго мула к хвосту первого, а голову третьего к хвосту второго — мимо позиции, где они были открыты для сильного огня противостоящей армии. Лопес вызвался добровольцем. Когда он достиг самой опасной части своего пути, мул в центре был поражен вражеским огнем и пал замертво. Лопес не раздумывал, и под свист пуль — повстанцы в том отряде, должно быть, были на редкость плохими стрелками, или, возможно, их ружья были неэффективной модели — он вырезал мертвое животное и, связав двух оставшихся мулов, благополучно достиг цели и доставил боеприпасы командиру. Он не был ранен, но его ружье было сломано случайным выстрелом, одежда изрешечена пулями, одна из которых прошла через его шляпу в дюйме от головы, а оба мула были так тяжело ранены, что их пришлось пристрелить. Его поступок принес победу испанцам. Этот подвиг принес Лопесу предложение офицерского чина, но он скромно оценивал свои способности и чувствовал, что слишком молод для такой чести, поэтому отказался, попросив перевести его из пехоты в кавалерию. Так, вопреки своей склонности преуменьшать собственные достижения и почти против своей воли, в девятнадцать лет он оказался командиром эскадрона кавалеристов. Это был отряд отборных бойцов, большинство из которых были старше Лопеса, и он имел репутацию отряда, который никогда не поворачивался спиной к врагу. С должности командира этой роты Лопес был повышен до звания майора.

К тому времени Лопес завел много друзей в испанской армии. На протяжении всей своей карьеры он обладал способностью заставлять людей верить в него, любить его и быть готовыми следовать туда, куда он их ведет. Высокие почести, выпавшие на его долю, по-видимому, не вызывали зависти у его товарищей; напротив, друзья убеждали его подать прошение на получение креста Сан-Фернандо, на который, по их мнению, он имел право. И снова проявилось то любопытное качество Лопеса, которое не заставляло его уклоняться от подвигов, но заставляло отступать перед требованием награды за них. Крест Сан-Фернандо был очень высокой наградой, и его не давали как свободный дар: когда человек совершал поступок исключительной храбрости, он мог публично потребовать его, и любой желающий в армии мог выступить против, доказав или пытаясь доказать, что поступок, за который требовался крест, не был такого характера, чтобы заслужить подобную награду. Во всей испанской армии на Кубе в то время только один человек сумел получить крест Сан-Фернандо. Пока Лопес колебался, его главнокомандующий, генерал Морильо, составил прошение и лично настоял, чтобы Лопес его подписал. После тщательного расследования заслуг, подкрепленного поддержкой его товарищей и самого Морильо, крест был пожалован.

Но это было лишь проявлением обычной справедливости со стороны Морильо, ибо он имел гораздо больше причин, чем кто-либо другой, быть благодарным за храбрость этого двадцатитрехлетнего юноши. Большая часть испанской армии в то время состояла из пехоты, в то время как армия повстанцев была преимущественно кавалерийской. Местные жители знали местность и могли вести успешную партизанскую войну, не позволяя испанцам вступать с ними в открытый бой. Это изматывало испанцев, подрывало их моральный дух и медленно, но верно сокращало их силы. Морильо, прекрасно зная об этом, преследовал повстанцев в тщетной попытке вступить с ними в бой. Лопес в это время командовал своей кавалерийской ротой, которая была почти полностью уничтожена в бою тем утром. Остался лишь небольшой отряд из тридцати восьми человек. Морильо не знал о катастрофе, постигшей отряд Лопеса, и не знал, насколько сильно он был сокращен в численности. Поэтому он отдал приказ скакать вперед, чтобы атаковать врага с тыла, с расчетом заставить их развернуться и принять бой. Сражение произошло на равнине, и горстку людей враг мог отчетливо разглядеть, когда они скакали выполнять приказ своего командира. Генерал Паэс, командовавший венесуэльцами, послал корпус из 300 человек, чтобы отбить тридцать восемь кавалеристов. Ни Лопес, ни его люди не дрогнули, ибо они должны были соответствовать своим традициям. Лопес приказал им спешиться и вступить в бой с наступающим врагом в пешем строю, используя в атаке копья и карабины. Морильо вскоре обнаружил, что происходит, и послал подкрепление, и люди Лопеса удерживали свою позицию, пока помощь не подоспела к ним.

Когда эта война закончилась и была завоевана свобода, произошло нечто необычайное. Патриотическое правительство пригласило этого молодого человека, который сражался против них, поступить на их службу в том же звании, которое он занимал в испанской армии. Он отказался, и когда произошла эвакуация, он в 1823 году отступил вместе с испанской армией на Кубу.

Лопес женился на очень обаятельной кубинке, принял Кубу как свою вторую родину и оставил службу в армии. Возможно, жестокость испанского правительства на Кубе заставила его осознать природу организации, которой он служил. В душе он был человеком, который любил свободу, не терпел несправедливых ограничений, любил своих ближних и не мог видеть, как они страдают от несправедливости. Испания боялась, что ее офицеры могут увлечься духом демократии, который сеял такой хаос в ее владениях в Америке. Когда в Испании снова был восстановлен абсолютизм, а конституция 1812 года во второй раз была свергнута, она потребовала от своих офицеров на Кубе публично отречься от либерализма и принести присягу на верность испанскому правлению в колонии. Лопес не смог заставить себя сделать это, и поэтому остался в отставке.

Дела в Испании изменились, так как король Фердинанд умер, и немедленно началась борьба за контроль над правительством между его вдовой Марией Кристиной, регентом при своей малолетней дочери Изабель, и доном Карлосом, который был братом покойного короля и заявлял, что по салическому закону корона принадлежит ему. Война между двумя фракциями казалась неизбежной, и испанский народ был утомлен войной, когда королева-регент задумала блестящий план. Она была уверена, что воля народа на ее стороне, поскольку она представляла либеральную партию в противовес дону Карлосу, который стоял во главе абсолютистов и чей приход к власти означал бы новые притеснения. Поэтому Мария Кристина издала прокламацию, призывающую народ, если он любит свою страну и желает спасти ее от гражданской войны, присоединиться к разоружению абсолютистов. Это движение было хорошо организовано, и был назначен день, когда разоружение должно было произойти по всему королевству. Это кажется почти невероятным, но оно увенчалось успехом, и от одного конца Испании до другого у карлистов было изъято более шестисот тысяч единиц оружия людьми либеральной партии.

В то время как эта акция планировалась и осуществлялась, Лопес случайно оказался в Испании. Он приехал ко двору в Мадрид вместе с женой, чтобы попытаться добиться возвращения ей крупных денежных сумм, которые правительство Кубы несправедливо изъяло у ее семьи. К сожалению, нет никаких записей, которые раскрывали бы, была ли его дипломатия достаточно велика, чтобы убедить Испанию вернуть хоть какие-то деньги, попавшие в ее казну. Однако к этому времени Лопес уже достаточно хорошо разбирался в кубинских делах, чтобы понимать: если либералы добьются успеха, это может означать восстановление конституции 1812 года и начало лучших дней для Кубы; но, с другой стороны, если победят карлисты, Куба будет еще сильнее раздавлена под пятой тирании и притеснений. Лопес любил свою приемную страну, и поэтому он немедленно принял командование отрядом либералов, которые находились под сильным давлением роты национальной гвардии, часть которой перешла на сторону дона Карлоса. Он сплотил небольшой отряд, вселил в них новое мужество и энтузиазм, и весь день он работал с ними, иногда в компании других людей, а часто в одиночку, оттесняя перед собой роты карлистов, заставляя их идти к караульному помещению либералов и сдавать оружие. Когда известие об этом поведении достигло королевских ушей, Лопес был назначен первым адъютантом генерала Вальдеса, который был главнокомандующим либеральных сил, того самого Вальдеса, которому суждено было позже стать генерал-капитаном Кубы. Между двумя мужчинами завязалась крепкая дружба, узы, которые никогда не были разорваны и которые Лопес уважал настолько, что позже откладывал действия против испанского правительства на Кубе до тех пор, пока Вальдес не оставил пост генерал-капитана. Действительно, именно благодаря влиянию Лопеса при дворе Испании Вальдес стал генерал-капитаном.

У Вальдеса было много причин быть благодарным Лопесу, ибо во время последовавшей войны между силами королевы и силами Карлоса, в один критический момент — внезапной атаки, когда войска были готовы бежать — Лопес принял командование и привел их к победе. В другом случае Вальдес, имевший штаб-квартиру в маленькой деревне Дуранго, отправил основную часть своей армии против сил врага, оставив при себе лишь несколько отборных бойцов. Внезапно он оказался почти окружен карлистами, которые захватили холмы, окружавшие деревню. Необходимо было, чтобы кто-то доставил известие о ситуации в основную армию и получил подкрепление. Лопес, который был тогда полковником, выразил готовность взяться за это дело и, более того, заявил, что это его право как первого адъютанта командовать спасательным отрядом, который он намеревался привести с собой. Вальдес не хотел отпускать его, ибо чувствовал, что успех проблематичен и что экспедиция означает почти верную смерть для его друга. Но альтернативы не было, и в конце концов он согласился. Лопес отправился верхом с одним слугой. Когда они приблизились к врагу, они подали сигнал, что они дезертиры, у которых есть ценная информация. Им позволили приблизиться, не открывая огня, и когда они поравнялись с противостоящими силами, они пришпорили своих лошадей, прошли сквозь град пуль и невредимыми ускользнули, доставив известие об опасном положении Вальдеса его основной армии.

Настолько велики были доблесть и бесстрашие Лопеса, и столь высока была его репутация человека чести и справедливости, что его уважали как карлисты, так и его собственная партия. В конце этой борьбы он был удостоен звания генерала испанской армии и осыпан почестями, получив кресты Изабеллы Католической и Святого Херменгильда, а также был назначен главнокомандующим Национальной гвардии Испании. Он пользовался большим уважением королевы-регента, но он узнал ее такой, какой она была — холодной, эгоистичной интриганкой, и когда она была окончательно изгнана из регентства, Лопес воспринял это как повод для радости, даже несмотря на то, что его собственная карьера могла пострадать. Но уважение, которым он пользовался, было слишком велико, чтобы это произошло, и после восстания, свергнувшего Марию Кристину, ему предложили, и он принял пост губернатора Мадрида.

Лопес также служил Испании в качестве сенатора от города Севильи. Он присутствовал в кортесах, когда кубинские делегаты, избранные во время конфликта воли между генералом Лоренцо и генерал-капитаном Таконом, которые бежали в Испанию и пытались занять свои места в кортесах, были отвергнуты. Возможно, больше, чем что-либо другое в его карьере, служба Лопеса в качестве сенатора открыла ему глаза на порочное состояние испанской политики и методы, которые использовались при управлении колониями. Он всегда был на стороне угнетенных, он ненавидел несправедливость, и поэтому именно тогда и там любовь к свободе, которая всегда была частью его характера, приняла конкретную форму в решимости стать освободителем Кубы.

Когда Вальдес отправился принимать командование на Кубе, он настоятельно просил позволить Лопесу сопровождать его, но под предлогом того, что в Испании для него есть важная работа, Лопесу не разрешили уехать. Может быть, несмотря на борьбу, которую он вел за сохранение единства испанского королевства, проницательные и хитрые испанские государственные деятели подозревали его в нелояльности, ибо сообщалось, что во время администрации Такона на Кубе Лопес вступил в заговор с целью добиться свободы для острова и публично провозгласил тост за «свободную Кубу» на банкете. Это больше похоже на историю, которая могла родиться из мелочной ревности Такона и страха за собственную власть и быть взращена его ярким воображением, когда он стремился навредить врагу. Не кажется правдоподобным, что Лопес, который еще не связал открыто свою судьбу с либералами на Кубе, был бы настолько глуп, чтобы подвергнуть себя мести генерал-капитана, о котором он имел веские основания знать, что тот не остановится ни перед чем, когда стремится устранить соперника в придворной милости с высокого поста. Как бы то ни было, эта история была популярна в Испании, и хотя она, по-видимому, не повредила популярности Лопеса среди народа или при дворе, она помешала ему сопровождать Вальдеса на Кубу в то время. Однако способность Лопеса заводить друзей немного позже сослужила ему хорошую службу. Он завоевал симпатию и даже теплую привязанность Эспартеро, лидера либеральной партии в Испании в то время, и влияние Эспартеро в конечном итоге позволило Лопесу вернуться в Гавану в 1839 году.

Дружба между Вальдесом и Лопесом оставалась теплой, и Вальдес назначил Лопеса президентом Военной комиссии, губернатором Тринидада и главнокомандующим Центрального департамента острова. Теперь начали повсеместно распространяться слухи о том, что революция неизбежна. Никто не мог сказать, из какого источника они исходили, но они, казалось, витали в воздухе и были постоянной темой шепотных разговоров в кафе, ресторанах и домах либералов.

Когда Вальдес оставил пост генерал-капитана и О'Доннелл начал свое позорное правление, Лопес почувствовал себя свободным от всех обязательств перед правительством. Каждая частица испанской симпатии давно была вытравлена из его сердца, и почести, полученные из такого источника, стали для него тягостными. Он воздерживался от активных заговоров против Испании, пока Вальдес правил Кубой, так как дружба с Вальдесом не позволяла ему ставить его в неловкое положение. Когда это препятствие было устранено, Лопес с радостью сложил с себя полномочия и удалился в свои поместья. Он был далеко не так успешен как бизнесмен, как в качестве солдата, и предпринимательские начинания, за которые он брался, оказались провальными. Но он взял на себя управление некоторыми медными рудниками, и они использовались как базы для организации попытки освобождения Кубы, которая теперь начинала принимать форму и очертания в его сознании. Он тихо общался с людьми и старался — успешно — завоевать их уважение и симпатию. Район, в котором располагались рудники, был заселен в основном людьми, которые всегда были в седле. А Лопес был прекрасным наездником. Не было таких подвигов верховой езды, которые они могли бы совершить, а он не смог бы повторить или превзойти. Таким образом, он вскоре завоевал популярность, и, как ни странно, без привлечения особого внимания генерал-капитана или его шпионов, и стал героем для людей, среди которых жил. Все они были обязаны ему добрыми делами, ибо ни один человек, попавший в беду, не обращался к кошельку Лопеса напрасно. Так он приобрел влияние, которое вселило в него уверенность, что если он скажет слово, сельская местность сплотится с ним под знаменем восстания против Испании.

Лопес не был особенно заинтересован в освобождении рабов. Он считал, что они необходимы для успешного возделывания острова, и не мог успешно представить себе свободное черное население. Он чувствовал, что Куба, не связанная никакими узами ни с одной другой нацией, означает свободных чернокожих. Поэтому он выступал за аннексию Соединенными Штатами. Он посвятил в свои планы американского консула в Гаване Роберта Кэмпбелла и попросил его совета. Кэмпбелл был сторонником аннексии Соединенными Штатами и выразил мнение, что большинство американского народа, особенно в южных штатах, горячо поддерживает присоединение Кубы Соединенными Штатами; но он также обратил внимание Лопеса на многочисленные договорные обязательства, связывающие Соединенные Штаты и Испанию, и заверил его, что, на какую бы тайную поддержку он ни надеялся получить от этой страны, он (Кэмпбелл) определенно не будет официально выступать и санкционировать какое-либо движение за освобождение Кубы от Испании. Он считал, что если Лопес путем революции сможет провести операцию и разорвать узы, связывающие Кубу с Испанией, то можно было бы разумно ожидать, что Соединенные Штаты не откажутся от дара острова, если он будет им предложен.

Лопес сразу же начал активно намечать свои планы революции, и в Сьенфуэгосе были созданы тайные штаб-квартиры, в то время как организация распространилась на другие части острова.

ГЛАВА III

Лопес планировал начать восстание за свободу Кубы 24 июня 1848 года. Он заручился симпатией и тайным сотрудничеством многих людей в Соединенных Штатах, главным образом в южной части этой страны, и рассчитывал, что они обеспечат его необходимым оружием и боеприпасами. С их стороны не было недостатка в готовности откликнуться на его нужды в этом отношении, но возникло много трудностей с транспортировкой таких грузов из Соединенных Штатов на Кубу. Каковы бы ни были личные настроения чиновников американского правительства, они были обязаны публично делать все возможное, чтобы предотвратить незаконный оборот; в то время как, конечно, испанские чиновники на Кубе были бдительны, чтобы предотвратить выгрузку любых подобных грузов. В результате достаточные запасы не достигли Кубы вовремя для восстания в назначенную дату.

Задержка была фатальной. Она дала возможность для предательства. Среди последователей Лопеса на Кубе был некий Хосе Санчес Иснага, сущий мальчишка. Он не смог устоять перед искушением похвастаться перед матерью великим предприятием, в котором ему предстояло принять участие, и она, вытянув из него все подробности заговора, повторила эту историю своему мужу. Тот немедленно сообщил об этом властям, якобы для того, чтобы уберечь сына от неприятностей. Лопес, не подозревая о случившемся, был «приглашен» губернатором Сьенфуэгоса зайти к нему по важному делу и фактически уже направлялся на встречу, когда узнал о предательстве. Он мгновенно изменил свой маршрут и вместо Сьенфуэгоса сел на поезд до Карденаса, а оттуда на каботажное судно до Матансаса. В последнем порту ему посчастливилось найти пароход «Нептун», который как раз отправлялся в Нью-Йорк. На нем нашлось место для еще одного пассажира, и он поднялся на борт, не будучи обнаруженным испанскими офицерами, которые его искали. Мальчик Иснага также избежал ареста. По-видимому, имена других заговорщиков не были раскрыты, или же не было убедительных доказательств против них. Во всяком случае, никто из них не был заключен в тюрьму или наказан каким-либо образом. Но сам Лопес был заочно осужден на смерть 2 марта 1849 года; а Иснага, также заочно, был приговорен к шести годам тюремного заключения.

В июле 1848 года Нарцисо Лопес прибыл в Нью-Йорк, беглец от испанского гнева. Там он обнаружил, что в Соединенных Штатах были сформированы различные кубинские хунты и что ведется хорошо организованная кампания за аннексию Кубы. Это движение, конечно, не одобрялось официально правительством Соединенных Штатов; но и никаких чрезвычайных усилий для его подавления или сдерживания не предпринималось. Несколько сенаторов Соединенных Штатов не стеснялись выступать в Сенате в пользу аннексии; некоторые из них призывали к ее насильственному осуществлению, если Испания откажется уступить остров мирно. Несколько ведущих газет также открыто поддерживали это дело. Используя возможность, предоставленную ему этими обстоятельствами, Лопес искал видного американца, политика или солдата, который отождествил бы себя с кубинской революцией и встал бы во главе ее. Некоторые из его первых и самых сильных усилий были направлены на то, чтобы убедить Джефферсона Дэвиса, тогдашнего сенатора, а впоследствии президента Конфедеративных Штатов, принять командование экспедицией, которую он намеревался снарядить; и в качестве стимула он предложил положить сумму в 100 000 долларов в нью-йоркский банк на имя миссис Дэвис. Дэвис обдумал предложение, а затем отклонил его, однако направил Лопеса к майору Роберту Эдварду Ли из армии Соединенных Штатов, впоследствии армии Конфедерации, как к более вероятному кандидату. Ли, однако, также отклонил приглашение по причинам, которые Джефферсон Дэвис позже изложил следующим образом:

«Он приехал из Мексики, увенчанный почестями, покрытый бреветами и признанный, несмотря на свою молодость, одним из самых способных солдат своей страны, и чтобы доказать, что его тогда ценили как такового, я могу упомянуть, что когда он был капитаном инженерных войск, расквартированным в Балтиморе, кубинская хунта в Нью-Йорке выбрала его своим лидером в революционных усилиях на этом острове. Они стремились заручиться его услугами и предлагали ему все искушения, какие только может пожелать амбиция, и денежные вознаграждения, далеко превосходящие те, которые он мог надеяться получить иначе. Он обдумал это дело и, помню, приехал в Вашингтон, чтобы посоветоваться со мной, что ему делать. После краткого обсуждения сложного характера представленной военной проблемы он отвернулся от рассмотрения этой стороны вопроса, заявив, что пункт, по которому он особенно хотел посоветоваться со мной, касался уместности принятия предложения, которое было ему сделано. Он был воспитан на службе Соединенных Штатов и считал неправильным принимать место в армии иностранной державы, пока он состоит на службе».

В Соединенных Штатах были сделаны взносы на сумму 70 000 долларов, чтобы помочь финансировать экспедицию, и еще 30 000 долларов были присланы с Кубы. Лопес провел долгие беседы со многими людьми, занимавшими высокое положение в американских делах, и они заверили его, что если будет создано подобие настоящей революции, можно ожидать, что Соединенные Штаты вмешаются и аннексируют остров. Вербовка тихо шла в нескольких частях Соединенных Штатов. Методы и планы почти не скрывались, и испанские шпионы, которые внимательно следили за лидерами движения, могли очень точно докладывать генерал-капитану на Кубе и испанскому министру в Вашингтоне, сеньору Кальдерону де ла Барка, о том, что именно происходит. Эти два джентльмена организовали небольшое контрдвижение и потратили крупные суммы денег, извлеченные из кубинской казны, чтобы сорвать планы революционеров. Обещания щедрой оплаты, однако, заманили большое количество авантюристов в ряды партии Лопеса. Тем, кто завербовался, обещали 1000 долларов и пять акров земли в случае триумфа экспедиции, и в любом случае оплату, равную оплате рядового в армии Соединенных Штатов.

Штаб-квартира для новобранцев была создана на острове Кэт, но маленькая армия была разогнана властями Соединенных Штатов, а затем место сбора было перенесено на остров Раунд, недалеко от города Новый Орлеан, где главным был полковник Дж. У. Уайт, ветеран мексиканской войны. Количество людей, собравшихся под началом полковника Уайта, готовых отплыть на Кубу, по сообщениям, составляло от 550 до 800 человек.

Пока шли все эти приготовления, в Гаване произошел инцидент, который грозил серьезно поссорить Испанию с Соединенными Штатами. В тюрьме Гаваны содержались два человека: Вильяверде, арестованный за подстрекательство против Испании, и Фернандес, приговоренный к тюремному заключению за мошеннические действия в связи с процедурой банкротства. Одним из тюремщиков был Хуан Франсиско Гарсия Рей, гражданин Америки, и он помог этим заключенным бежать, причем Вильяверде отправился в Саванну, а Фернандес уехал с Реем в Новый Орлеан. Рей вскоре был выслежен испанскими шпионами, и его либо обманом заставили подняться на борт испанского парусного судна, либо принудили к этому, и поспешно отправили на Кубу без какого-либо имущества, кроме одежды, которая была на нем. Когда судно прибыло на Кубу, американский консул поднялся на борт, но люди, охранявшие Рея, заставили его заявить, что он прибыл на Кубу добровольно. Судно некоторое время находилось на карантине, и сразу после того, как его освободили, Рей был помещен в одиночную камеру; из которой, однако, ему удалось передать письмо американскому консулу, которое гласило следующее:

«Меня зовут Хуан Гарсия Рей; меня заставил испанский консул покинуть Новый Орлеан. Я требую защиты американского флага и желаю вернуться в Соединенные Штаты.

P.S. Я приехал сюда силой, испанский консул захватил меня по предполагаемому приказу Второго муниципалитета и насильно заставил подняться на борт корабля в девять часов вечера.

P.S. — Я не говорил с вами откровенно, потому что присутствовал капитан порта».

Просьба, которую американский консул незамедлительно направил об интервью с Реем, была отклонена, и в этот момент правительство Соединенных Штатов заинтересовалось делом и предъявило официальное требование о возвращении Рея. Отношения между Соединенными Штатами и Испанией становились очень напряженными, и казалось, что у Соединенных Штатов скоро появится повод воевать с Испанией и аннексировать Кубу, когда испанское правительство внезапно изменило свое решение, и Рей был помилован и освобожден.

Тем временем планы вторжения на Кубу осуществлялись так открыто, что испанский министр выразил протест, и Закари Тейлор, тогдашний президент Соединенных Штатов, не желая открыто оскорблять Испанию, через своего государственного секретаря Джона М. Клейтона издал 11 августа 1849 года прокламацию, которая гласила следующее:

«Есть основания полагать, что в Соединенных Штатах готовится вооруженная экспедиция с намерением вторгнуться на остров Куба или в некоторые провинции Мексики. Лучшая информация, которую исполнительная власть смогла получить, указывает на остров Куба как на объект этой экспедиции. Долг этого правительства — соблюдать верность договорам и предотвращать любую агрессию со стороны наших граждан против территорий дружественных наций. Поэтому я счел необходимым и правильным издать эту прокламацию, чтобы предупредить всех граждан Соединенных Штатов, которые свяжут себя с предприятием, столь грубо нарушающим наши законы и договорные обязательства, что они тем самым подвергнут себя суровым наказаниям, установленным против них нашими актами Конгресса, и лишатся права на защиту своей страны. Никто из таких лиц не должен ожидать вмешательства этого правительства в какой-либо форме от их имени, независимо от того, до каких крайностей они могут быть доведены в результате своего поведения. Предприятие по вторжению на территории дружественной нации, начатое и осуществляемое в пределах Соединенных Штатов, является в высшей степени преступным, поскольку оно направлено на то, чтобы поставить под угрозу мир и скомпрометировать честь этой нации, и поэтому я призываю всех добрых граждан, поскольку они дорожат нашей национальной репутацией, поскольку они уважают свои собственные законы и законы наций, поскольку они ценят благословения мира и благополучие своей страны, не одобрять и предотвращать всеми законными средствами любое подобное предприятие; и я призываю каждого чиновника этого правительства, гражданского или военного, использовать все усилия, находящиеся в его власти, чтобы арестовать для суда и наказания каждого такого правонарушителя против законов, обеспечивающих выполнение наших священных обязательств перед дружественными державами».

Эта прокламация не нашла поддержки в южных штатах, где настроения были решительно в пользу аннексии Кубы как барьера против освобождения рабов. В то время как правительство Соединенных Штатов официально не одобряло экспедицию, частные граждане помогали ей, и Испания снова выразила протест, а американское правительство отправило пароход «Олбани» с офицерами, чтобы расследовать положение дел на острове Раунд, проследить, чтобы никакие припасы не достигали острова, и предотвратить начало экспедиции. Два корабля, «Си Галл» и «Нью-Орлеан», были куплены в Нью-Йорке, чтобы доставить экспедицию на Кубу, и они были немедленно конфискованы, но пятьдесят человек на одном из них не подверглись судебному преследованию, а ордера на арест пяти лидеров так и не были исполнены, и корабли были просто возвращены их владельцам. Общественное мнение было слишком сильно в пользу помощи Кубе, чтобы правительство Соединенных Штатов могло позволить себе занять позицию враждебности к кубинским интересам, в то время как, с другой стороны, это правительство чувствовало, что не может позволить себе открыто выступать против Испании.

Кубинская организация в Нью-Йорке вскоре проявила признаки уныния и распада, и Лопес вследствие этого перенес свои операции на юг, главным образом в Новый Орлеан, где настроения были горячо в пользу его планов. Там в следующем году он возобновил свои усилия по организации экспедиции на Кубу. Были сделаны еще более щедрые предложения о вознаграждении, чем в предыдущем случае. Новобранцам обещали 4000 долларов, а после года службы они должны были быть вознаграждены земельным наделом на Кубе; это в дополнение к их регулярному жалованью. Тем, кто достигнет офицерского звания, обещали до 10 000 долларов, а также высокий чин в новом правительстве, которое революционеры должны были организовать на Кубе. Лопес всегда осознавал преимущество наличия видных людей, связанных с его предприятиями, и он пытался убедить губернатора Квитмана из Миссисипи принять командование, но тот джентльмен выразил мнение, что только внутренняя революция может быть эффективной на Кубе и что любое вторжение извне должно потерпеть неудачу, и, соответственно, отклонил приглашение.

Многочисленные новобранцы были набраны в различных частях Соединенных Штатов. Хотя интерес к этому был наиболее силен на Юге, многие люди на Севере и Западе были готовы по той или иной причине связать свою судьбу с Лопесом. Важным пунктом сбора был Цинциннати, штат Огайо, и из этого города отряд из 120 человек отправился на юг 4 апреля 1850 года на речном пароходе «Марта Вашингтон», который был зафрахтован для этой цели. Была сделана остановка в пункте на берегу Кентукки, и там на борт было взято еще больше людей. Поездка вниз до Нового Орлеана заняла неделю, и это время было потрачено людьми на карточные игры, попойки и, по сути, почти на все, кроме серьезных размышлений о важном предприятии, предстоящем им. Среди них было несколько человек с серьезными намерениями; и когда экспедиция была завершена в Новом Орлеане, она включала ряд людей высокого характера и положения, членов некоторых из самых известных семей той части Соединенных Штатов. Но большинство новобранцев были авантюристами того типа, который знаком в большинстве подобных предприятий. Для них предприятие означало не столько освобождение Кубы от испанского гнета, сколько получение «легких денег», удовольствие от посещения новой страны, хорошую еду, а если случится худшее... то это было в руках богов.

Было 11 апреля, когда лодка достигла Фрипорта, города в нескольких милях вверх по реке от Нового Орлеана, где люди были спрятаны; или предполагалось, что они спрятаны, ибо секретности было мало, испанские шпионы и граждане Соединенных Штатов были одинаково осведомлены об их присутствии. В отряде было двести пятьдесят человек, и 25 апреля они отплыли на Кубу на пароходе «Джорджиана» с запасом мушкетов и 10 000 патронов, которые, однако, попали на борт только после того, как было пройдено устье Миссисипи. Сам Лопес не был с этой ротой, ибо его работа по организации не была завершена, и он остался позади, чтобы присоединиться к ним позже.

Вторая рота из около 160 человек была организована в Новом Орлеане и отплыла 2 мая на «Сьюзан Лауд», а третья рота должна была последовать на «Креоле». 6 мая «Сьюзан Лауд» достигла места, где она должна была встретиться с «Креолой», и впервые подняла новый флаг Кубы в Мексиканском заливе. Здесь на следующий день к ней присоединилась «Креола», и еще один день ушел на пересадку людей с одного судна на другое, так как «Креола» была намного быстрее двух других; идея заключалась в том, что более медленная лодка могла следовать не спеша. На «Креоле» было всего 130 человек, что составляло 290 человек в этой части экспедиции. Новички на «Креоле» впервые были представлены своему командиру Лопесу, и записано, что он сразу же завоевал все сердца своей приятной личностью.

Сначала среди экипажей и людей преобладал беззаботный дух приключений, пока 12 мая не разразился шторм, и компания начала быть менее веселой; многие были больны, а ветер и облака оказывали подавляющее действие на остальных. Чтобы добавить к общему смятению и дискомфорту, случайно выстрелило ружье, и один из компании был убит. Неприятное предчувствие начало бросать тень на веселую компанию. Злые дни постигли и «Джорджиану». Она встретила плохую погоду и с большим трудом достигла острова Контой, примерно в десяти милях от побережья Юкатана. Этот остров был необитаем и лишен растительности, пустая песчаная пустошь, без воды для питья. Люди были недовольны, и мятеж казался неизбежным. Была предпринята неудачная попытка достичь Мухереса, а затем вспыхнул настоящий мятеж во главе с капитаном Бенсоном, одним из лидеров компании. Он подстрекал к распространению петиции о возвращении в Новый Орлеан, и было получено от пятидесяти до шестидесяти подписей. К счастью, у Лопеса был один верный последователь в компании, красноречивый и храбрый человек. Это был полковник Теодор О'Хара, ветеран мексиканской войны и автор классического стихотворения «Бивуак мертвых». Он собрал людей и попросил их согласиться подождать еще восемь дней, и говорил так проникновенно, что в конце концов обещание было дано с возгласами в честь Лопеса, Кубы и аннексии острова. Прежде чем могли произойти дальнейшие неприятности, была замечена «Креола». Когда она достигла острова, было решено, что ей лучше направиться к Мухересу, набрать воды и вернуться на следующий день. Это было сделано, и когда он вернулся, Лопес издал следующую прокламацию своим людям:

«Солдаты освободительной экспедиции Кубы! Нашим первым актом по прибытии будет установление временной конституции, основанной на американских принципах и адаптированной к чрезвычайным обстоятельствам. Эту конституцию вы объедините со своими братьями с Кубы, поклявшись поддерживать ее принципы, как и на поле боя. Вы были выбраны вашими офицерами как люди, индивидуально достойные столь почетного предприятия. Я безоговорочно полагаюсь на то, что вы представите Кубу миру как яркий пример всех добродетелей, а также доблести американских граждан-солдат; и я не могу быть обманут в своей уверенности, что своей дисциплиной, порядком, умеренностью в победе и священным уважением ко всем частным правам вы посрамите любую наглую клевету ваших врагов. И когда придет час отдыха на лаврах, которые ждут вашего захвата, вы все, я верю, создадите постоянные и счастливые дома на прекрасной почве острова, который вы идете освобождать, и там долго будете наслаждаться благодарностью, которую Куба никогда не перестанет щедро дарить тем, кому она будет обязана священным и неизмеримым долгом своей свободы».

Теперь «Креола» не была новым судном и остро нуждалась в ремонте. Когда почти шестьсот человек с трех лодок оказались на ее борту — ибо план состоял в том, что только один корабль должен активно участвовать во вторжении — она набрала воды, и некоторые из людей испугались. В Мухересе и Контое были дезертирства, которые сократили силы до пятисот двадцати одного человека. Люди были набиты во всех частях корабля, на палубе, в каюте, в трюме, в каждом доступном уголке. Было невозможно поддерживать дисциплину, не говоря уже о проведении строевой подготовки. «Креоле» посчастливилось быть отнесенной встречными ветрами далеко на север от курса, который она планировала, потому что таким образом она избежала двух испанских военных кораблей, которые были отправлены, чтобы перехватить и потопить ее. Таким образом, от берегов Юкатана авантюристы проплыли практически тем же курсом, который во времена Кортеса преодолевали испанские корабли с сокровищами из Мексики на Кубу и в Испанию. План состоял в том, чтобы высадиться в Карденасе и немедленно двинуться к Матансасу, расположенному в тридцати милях, до которого, как полагали, можно было добраться за 24 часа и где должна была быть захвачена железная дорога. Именно здесь ожидалось, что вербовка будет наиболее массовой, ибо Лопес верил, что кубинцы признают их освободителями, встретят их с ликованием и немедленно запишутся под новое знамя свободы. Сто отборных людей должны были быть немедленно отправлены, чтобы взорвать важный мост в девяти милях от Гаваны, а тем временем Лопес ожидал, что его силы из пятисот человек увеличатся до пяти тысяч. Действительно, он мечтал атаковать город Гавану с вооруженными силами в 30 000 человек. У него было много боеприпасов и ружей, и он не предвидел никаких трудностей в вербовке армии из числа кубинцев, которые желали свободы от Испании.

ГЛАВА IV

Карденас был выбран местом высадки, вероятно, по двум причинам. Во-первых, потому что кубинцы этого района считались чрезвычайно недовольными испанским правлением — более недовольными, чем жители других частей острова, потому что народ Карденаса имел свои особые претензии к испанскому гарнизону; и во-вторых, гарнизон в этом пункте был чрезвычайно мал, а город был расположен в бухте, вход в которую, как и побережье на многие мили, не был защищен укреплениями. Поэтому Лопес полагал, что сможет проникнуть в гавань с небольшими трудностями и без сопротивления.

Было полтретьего ночи, когда «Креола» вошла в бухту Карденаса, и ее продвижение не было полностью свободным от трудностей. Капитан «Креолы» был незнаком с водами бухты и с трудом находил безопасный курс. На самом деле судно село на мель и задержалось почти на час, в течение которого его присутствие было замечено испанскими патрулями и была поднята тревога. На востоке занимался рассвет, когда была совершена высадка. Утро обещало быть прекрасным. Воздух был мягким и чистым, и первые лучи солнца, освещавшие крыши домов, принесли нотку радости в сердца маленькой армии тех, кто стремился освободить Кубу, и казались предзнаменованием удачи.

Отчеты расходятся относительно их приема. В одном из них рассказывается о крупных испанских силах, выстроенных на берегу, через которые им пришлось пробиваться, но которые они быстро разогнали. Больше соответствует событиям, которые последовали, верить другой истории, согласно которой испанские войска укрылись в казармах, в то время как меньшее число было расквартировано во дворце губернатора.

Кентуккийцы, солдаты удачи, потомки пионеров, чья доблесть была испытана и не оказалась недостаточной в войнах, которые время от времени происходили в их собственном штате, были первыми, кто высадился. Их было шестьдесят человек под командованием подполковника Пикетта, и их инструкции состояли в том, чтобы немедленно направиться к железнодорожной станции. Лопес знал, что крупные отряды испанских войск расквартированы в Матансасе, который был связан железной дорогой с Карденасом, и его целью было уничтожить станцию, а если возможно, и линию железной дороги на некотором расстоянии, чтобы предотвратить прибытие подкреплений испанцам, если известие о приходе филибастеров будет отправлено в Матансас. Это действие также потребовало бы связи курьерами, что, конечно, привело бы к задержке, которая была бы выгодна плану Лопеса.

Станция была захвачена без каких-либо трудностей, фактически без сопротивления, и небольшой отряд солдат из Кентукки начал свою работу по разрушению. Что из-за нехватки людей или нехватки оборудования они не выполнили это достаточно эффективно, чтобы предотвратить прибытие испанских войск в Карденас, мы увидим позже. Но, во всяком случае, они с рвением и энтузиазмом приступили к работе, которая была им поручена, и удерживали станцию против немногих испанских войск из гарнизона Карденаса, которые позже пытались отбить ее у них, и когда они оставили ее, они сделали это добровольно, чтобы присоединиться к своим товарищам при отступлении к «Креоле». Действительно, они мужественно удерживали свои позиции долгое время после того, как многие другие полки были отведены, чтобы прикрыть отступление.

В тот момент, когда подполковник Пикетт и его кентуккийцы покинули судно, генерал Лопес и его штаб, а также полковник О'Хара с остатком кентуккийского полка высадились, и с большой церемонией впервые был развернут флаг Кубы Либре на кубинской земле. Генерал Лопес остался со своим кораблем, чтобы наблюдать за высадкой остальной части своей маленькой армии, в то время как полковник О'Хара по приказу продвинулся, чтобы взять казармы, где было расквартировано четыреста испанских солдат. Кентуккийцев под командованием полковника О'Хары было сто восемьдесят, и в дополнение он был усилен луизианским полком из ста тридцати человек и миссисипским полком из ста сорока пяти человек, так что всего у него было для выполнения задачи четыреста пятьдесят пять человек, таким образом, превосходя испанские силы, которым они должны были противостоять, примерно на пятьдесят пять человек. Они быстро продвинулись и атаковали гарнизон, который немедленно открыл огонь, и полковник О'Хара был ранен, не серьезно, но достаточно, чтобы он был вынужден сдать свое командование майору Хокинсу. Бой возобновился, но лишь на короткое время, когда подошел генерал Лопес и немедленно приказал прекратить огонь. Затем он приступил к действию, которое ясно показало дух этого человека, его находчивость и его неустрашимое мужество. Он подошел к казармам и потребовал их безоговорочной капитуляции.

Испанские солдаты, очевидно, не были полностью искренни в своей защите, но их лидеры были хитры. Последовал долгий диалог, во время которого испанские войска были поспешно и тихо выведены через боковую дверь с намерением совершить побег во дворец губернатора. Когда казармы были таким образом почти оставлены, испанский командир согласился сдаться, и можно представить, что он наслаждался досадой Лопеса, когда тот обнаружил, что его приз — почти пустое здание.

Но испанским войскам не суждено было сбежать так легко. Полковник Уит с луизианским полком последним покинул «Креолу». Когда он приблизился к казармам, он услышал стрельбу, но, полагая, что Лопесу достаточно было появиться, чтобы его встретили громкими возгласами как освободителя, он решил, что испанские войска сложили оружие, чтобы присоединиться к революционерам, и что звук выстрелов означал салют Лопесу. Он обошел казармы в сторону площади и как раз успел перехватить бегущих испанцев. Мгновенно он понял ситуацию, и завязалась стычка. Испанцы в конце концов успешно отступили во дворец губернатора, но не без того, чтобы оставить несколько убитых и раненых позади себя.

Лопес и его люди немедленно двинулись к дворцу, где губернатор укрылся со своими силами, к которым теперь присоединились те, кому удалось бежать из казарм. Вскоре Лопес заметил белый флаг перемирия, развевающийся в одном из окон, и, приблизившись, получил известие, что губернатор готов сдаться. Охваченные радостью, революционеры бросились к дворцу, но были встречены в манере, вполне соответствующей испанскому вероломству: испанцы немедленно открыли по ним огонь, и прежде чем они успели перегруппироваться, несколько человек из атакующей стороны были ранены, включая генерала Гонсалеса. Гнев Лопеса на это нарушение правил честного боя был в высшей степени велик. Пока основные силы его отряда вели ответный огонь по дворцу, он взял небольшую группу людей для разведки и, обнаружив неохраняемую часть здания, поджег ее; более того, он собственноручно поднес факел. Все это заняло гораздо больше времени, чем требуется на рассказ об этом, и силы во дворце смогли продержаться до времени между восемью и девятью часами утра, когда они сдались, вытесненные пламенем и дымом. Губернатор и командир гарнизона были взяты в плен, в то время как те войска, что не нашли убежища во дворце, бежали в сельскую местность, а курьеры поспешили доставить известие об испанском поражении в Матансас.

Лопес теперь контролировал город. Нужно было позаботиться о погибших и раненых, кроме того, он хотел обратиться за помощью к кубинским жителям, сочувствовавшим делу свободы. Это оказалось не так просто, как казалось. К своему огорчению, Лопес обнаружил, что сообщения, доходившие до него в Соединенных Штатах о готовности кубинцев присоединиться к революции, были сильно преувеличены. Несомненно, было много тех, кто сочувствовал целям Лопеса. Но их удерживала память о других восстаниях, в которых попытки сбросить испанское иго полностью провалились. Перед ними также стояли пугающие воспоминания об ужасах, постигших тех, кто участвовал в мятежах. Это непреложный факт: хотя угнетение всегда порождает лидеров, чья доблесть и дерзость не остановятся ни перед какими препятствиями, оно также делает народные массы робкими, боящимися наказания, которое неизбежно следует за поражением. Испания долго держала кубинцев в рабстве. Она подвергала их самым жестоким несправедливостям и вершила невыразимую месть не только над теми, кто выступал против нее, но даже над теми, кто находился под подозрением в такой оппозиции. Кроме того, в это майское утро события развивались очень быстро. Маленькие победы Лопеса следовали одна за другой, как вихрь. Это должно было внушить сочувствующим уверенность, но в городе были частные лица, которые сочувствовали испанским правителям и были с ними в сговоре. Теперь они прибегли к пропаганде. Они распространяли слухи, что отряд Лопеса не имеет реального намерения освободить Кубу, что их настоящая цель — грабеж, и что, подавив гарнизон, они намерены подвергнуть патриотически настроенных кубинцев новым страданиям ради собственного обогащения. Долгие годы несправедливости сделали креолов осторожными в открытом выступлении против своих испанских тиранов. Хотя те, кто был лидерами в городе по организации революции на кубинской земле, пытались успокоить напуганных людей, они были далеки от успеха. Дух страха в толпе нелегко победить.

Помимо этого, силы Лопеса, изнуренные своими усилиями, уставшие и голодные, а на тот момент бездействовавшие, пока лидеры планировали следующий шаг, рассеялись по городу. В любом случае казалось необходимым и целесообразным расквартировать их у горожан, и теперь они искали дома креолов в поисках пищи. Их встретили испуганным гостеприимством. Перед ними поставили еду и вино, в результате чего те из них, кто был просто авантюристами, забыли о своей цели и воспользовались возможностью предаться пьянству. Такое поведение не повысило доверия креолов, и поэтому надежды на поддержку со стороны коренных кубинцев оказались обманчивыми.

Что еще хуже, распространялись тревожные слухи о том, что, несмотря на усилия людей Пикетта вывести из строя железную дорогу, из Матансаса движется крупный отряд испанских войск. Казалось, не было сомнений в правдивости этих сообщений; действительно, поздно вечером Лопес получил послание, содержащее недвусмысленное подтверждение того, что курьеры доставили новости в Матансас и что три тысячи испанских солдат направляются в Карденас. Лопес оказался в тройственном затруднении. Он мог выступить против этой огромной силы, к которой, конечно, присоединились бы те из гарнизона Карденаса, кто бежал в сельскую местность, и дать бой при ужасающем неравенстве сил. Его собственные силы были истощены потерями и не пополнились за счет вербовки сочувствующих креолов. Он оставил бы позади себя напуганный и почти враждебный город, а также порт, не защищенный от высадки испанских войск с кораблей, курсирующих в близлежащих водах, в случае чего он подвергся бы атаке как с фронта, так и с тыла, и оказался бы не только в большой опасности, но и почти наверняка в окружении. Он мог бы остаться там, где был, и укрепиться против надвигающейся атаки, но это не предлагало лучших возможностей, чем предыдущий план, ибо у него не было достаточно людей, чтобы защитить и город, и гавань, и он находился в постоянной опасности предательства со стороны испанских симпатизантов, которые, конечно, были осведомлены о каждом его шаге. Ему говорили, что в Мантуа крупные отряды креолов готовы восстать и присоединиться к нему. Конечно, у него не было более точного подтверждения правдивости этого слуха, чем у него было подтверждения верности заверений, которые он получил перед тем, как отправиться в свою экспедицию, о готовности жителей Карденаса присоединиться к нему; и все же этот последний план казался более перспективным, чем любой другой. Поэтому он решил принять его и, делая вид, что оказывает сопротивление, начал тихо собирать свой багаж и снаряжение на борту «Креола» и готовиться к повторной посадке своих людей.

Хотя силы на станции и, действительно, другие небольшие отряды его войск, не деморализованные прелестями стола, пытались прикрыть его отступление, и первые действительно оказали эффективную поддержку против испанцев, все же его передвижения не остались незамеченными и были встречены с восторгом и новыми агрессивными действиями со стороны испанских войск. Отступление было нелегко осуществить, и когда он собрал свои разрозненные силы, его движения время от времени прерывались необходимостью возведения временных баррикад, чтобы прикрыть безопасное возвращение на «Креол». Это было наконец осуществлено, и в девять вечера судно снова вышло в море. На борту, помимо Лопеса и его людей, находились испанский губернатор и командир гарнизона, и они удерживались в качестве заложников, пока корабль не покинул гавань. Это не обошлось без происшествий, так как капитан, снова затрудненный навигацией в неизведанных для него водах, опять посадил корабль на мель, что вызвало некоторую задержку. Наконец они оказались в открытом море и как раз перед тем, как покинуть берега Кубы, высадили обескураженного губернатора и начальника гарнизона. Что произошло бы, если бы Лопес оказался в положении губернатора, и, собственно, что произошло, когда Лопес и его люди в конце концов попали в руки испанцев, — это другая история. Но Лопес был слишком благородным человеком, чтобы вершить над испанскими высшими командирами ту судьбу, которой они слишком охотно предали бы его.

Лопеса во многих кругах крайне сурово осуждали за быстрый отказ от своих планов и поспешное отступление с Кубы, но в холодном свете разума мы вряд ли видим, как он мог бы придерживаться какого-либо иного курса. Если бы его ожидания помощи со стороны креолов оправдались, он мог бы тогда, как и планировал, оставить Карденас в их руках и, со своим маленьким отрядом, усиленным большой группой революционно настроенных симпатизантов, мог бы двинуться против испанской армии в Матансасе с некоторой надеждой на успех. Как бы то ни было, он мог только извлечь максимум из плохой ситуации и уйти со слабой надеждой на лучшую удачу в Мантуа и, по крайней мере, с ядром организации, которая позже могла бы стать более эффективной в другой экспедиции большего масштаба для освобождения Кубы. Таким образом, когда мы рассматриваем его действия спустя много лет, кажется, что он выбрал единственный разумный путь, который был ему открыт. Любой другой означал бы еще большую катастрофу. Лопес потерял за это короткое время из своего луизианского полка двадцать человек убитыми и ранеными, включая тех, кто был подло перебит из-за испанского вероломства перед дворцом губернатора; из своего кентуккийского полка — сорок убитых и раненых, включая таких людей высокого положения, как капитан Джон А. Логан, лейтенант Джеймс Дж. Гарретт, преподобный Луис Макканн и сержант Гарри Круз, помимо десяти рядовых; в то время как его миссисипский полк потерял пять или шесть человек убитыми. Испанские потери были больше, чем у революционеров, и составили более ста человек.

Но еще большее несчастье постигло Лопеса. Когда «Креол» сел на мель у входа в гавань во время его поспешного отхода из Карденаса, было невозможно снять его с мели, не облегчив судно, и для этого за борт были выброшены не только провизия, но и большое количество ценного оружия и боеприпасов, поэтому теперь его люди оказались недостаточно вооружены для какого-либо упорного сопротивления испанским войскам, особенно если силы будут значительно превосходить. Лопес все еще был полон решимости высадиться в Мантуа, но, хотя его доблестные офицеры в основном поддерживали его, он оказался окружен недовольной, разгневанной, мятежной командой, которая хотела бросить все это дело и на всех парах идти в Соединенные Штаты. Лопес обратился к ним и попытался пробудить в них осознание того, что означают такие действия и насколько фатальным для дела кубинской свободы может быть столь легкий отказ от экспедиции, начатой так благоприятно и даже весело, но они были глухи к его мольбам. По предложению одного из его офицеров вопрос был вынесен на голосование, и к своему ужасу Лопес обнаружил, что только пятнадцать человек поддерживают его в проекте с Мантуа. Однако он не согласился отказаться от него даже при таком раскладе и заявил, что сам совершит высадку, взяв с собой немногих лояльных людей, которые готовы остаться с ним. Однако сделать это ему помешал тот факт, что большинство позаботилось о том, чтобы капитан не приближался к Мантуа, а взял курс на порт Ки-Уэст, Флорида.

Вскоре появились доказательства того, что их выбор был проявлением мудрости, если не доблести, и, действительно, существовали некоторые шансы против того, что они вообще достигнут какого-либо порта, ибо новости об экспедиции не только дошли до Матансаса, но каким-то образом достигли испанского корабля «Писарро», и он вскоре начал горячую погоню за «Креолом». Вскоре ситуация стала крайне серьезной; снова и снова казалось, что «Креол» вот-вот будет настигнут, с вероятным результатом, что его люди будут взяты в плен и казнены, а судно будет потоплено или доставлено в порт как военный трофей. Судьба, однако, вмешалась в пользу Лопеса, ибо лоцман на борту испанского судна сочувствовал филибастерам, и когда при приближении к Ки-Уэсту «Писарро», казалось, вот-вот настигнет «Креол», он, рискуя собственной жизнью, проложил такой эксцентричный курс, что «Креол» ускользнул и совершил высадку в Ки-Уэсте, в то время как испанский корабль снова вышел в море.

Лопеса и его людей встретили в Ки-Уэсте криками одобрения. Сочувствующие его экспедиции отказывались считать ее провалом. Они заявляли, что она послужила тому, чтобы открыть глаза кубинцам на тот факт, что их освобождение близко, и что когда Лопес снова отправится в путь с большими силами — как они уверяли его, с помощью народа юга Соединенных Штатов, — победа обязательно распрострет свои крылья над его знаменем. Столь велик был народный шум в пользу Лопеса, что власти Соединенных Штатов не сочли благоразумным вызывать гнев толпы, и поэтому попыток ареста тогда не предпринималось. Действительно, до высадки оставалось мало времени, потому что едва ли через десять минут после того, как судно пришвартовалось, работа по выносу раненых была завершена, и ее палубы были очищены от всех людей, кроме моряков. Однако судно было конфисковано властями.

Когда новости о подвигах Лопеса достигли Мадрида, правительство пришло в состояние великого негодования и немедленно настояло на наказании виновных Соединенными Штатами, заявив:

«Если, вопреки нашим ожиданиям, авторы этой последней экспедиции останутся безнаказанными, как и те, кто в прошлом году планировал экспедицию на Раунд-Айленд, правительство Ее Величества будет вынуждено апеллировать к чувствам морали и доброй воли наций Европы, чтобы противостоять проникновению системы политики и доктрин, которые положили бы конец основам, на которых покоится мир цивилизованного мира. Если Европа санкционирует своим молчанием и попустительством скандальное положение дел, при котором граждане Соединенных Штатов (или любой другой державы) могут свободно вести войну со своей территории против Испании, когда последняя официально находится в полном мире с Союзом; если будет допускаться или рассматриваться с безразличием то, что торжественные обязательства, связывающие два государства, безнаказанно нарушаются толпами, и что законы наций и общественная мораль нарушаются без иного мотива, кроме эгоизма агрессоров, и без иной опоры, кроме силы, тогда цивилизованные нации должны отречься от того мира, который основан на законах наций и условиях договоров, и готовиться к новой эре, в которой сила будет правом, и в которой народные страсти худшего рода будут подменены разумом государств».

Даже при том, что правительство в Вашингтоне практически контролировалось рабовладельческими интересами, и настроения в этом кругу были решительно в пользу филибастеров, Соединенные Штаты ради сохранения мирных отношений с Испанией вряд ли могли позволить себе игнорировать этот протест. Поэтому Лопес был арестован в Саванне, куда он отправился сразу по прибытии на американскую землю, и ряд лидеров его экспедиции были задержаны.

Были предъявлены обвинения Лопесу, Теодору О'Харе, Джону Ф. Пикетту, Р. Хейдену, Чатему Р. Уиту, Томасу Т. Хокинсу, У. Х. Беллу, Н. Дж. Бансу, Питеру Смиту, А. Дж. Гонсалесу, Л. Дж. Сигуру, Донахену Огастену, Джону Квитману, Коутсворту Пинкни Смиту (судье Верховного суда Миссисипи), Джону Хендерсону (бывшему сенатору Соединенных Штатов) и Дж. Л. О'Салливану (бывшему редактору «Демократического обозрения», которое громко поддерживало экспедиции филибастеров). Но возникли большие трудности с получением доказательств против заключенных. Это могло показаться необычным в свете того факта, что невозможно было отрицать, что экспедиция имела место и что эти люди играли видную роль в ее организации. Но на суде все свидетели по общему согласию отказывались отвечать на любые вопросы, кроме самых простых и наименее важных, на том основании, что они могли таким образом инкриминировать себя. Трое человек были судимы, и три присяжных не смогли прийти к согласию. Дело казалось настолько безнадежным, что обвинениям позволили заглохнуть без судебного преследования, и в конечном итоге они были сняты, а заключенные освобождены. Повсюду филибастеров встречали с ликованием, и весь Юг присоединился к провозглашению Лопеса героем.

Новоорлеанская газета «Би» в то время так описывала Лопеса:

«Генерал Лопес обладает чрезвычайно располагающей внешностью. Ему, по-видимому, около пятидесяти лет. Его фигура компактна и хорошо сложена. Его лицо, смуглое, испанского типа, поразительно красиво, выражает как интеллект, так и энергию. Его полные темные глаза, твердый, хорошо очерченный рот и гордо поднятая голова, увенчанная седыми волосами, приковывают внимание и убеждают вас, что он не обычный человек. Если мы сильно не ошибаемся во впечатлении, которое у нас сложилось о нем, о нем еще услышат в какой-нибудь новой попытке совершить революцию на Кубе. Он, безусловно, не похож на человека, которого легко обескуражить».

«Би» оказалась верным пророком; она была далека от того, чтобы «сильно ошибиться» насчет Лопеса. Последующие события доказали, что она судила о нем справедливо. Как только он был освобожден, он начал строить планы новой экспедиции, и поскольку Новый Орлеан долгое время был оплотом его сторонников, он отправился туда, чтобы завершить свою организацию.

ГЛАВА V

Испания теперь полностью осознала опасность, угрожавшую ее будущему удержанию Кубы, и перед лицом чрезвычайной ситуации она колебалась. Ее высокопоставленные чиновники начали задаваться вопросом, не была ли их политика крайнего угнетения и подавления в некоторой степени неверной по отношению к кубинцам. Ронкали, который был так приятен пенисулярам, или испанской партии на Кубе, и так непопулярен среди патриотов, был отозван, и дон Хосе Гутьеррес де ла Конча был отправлен, чтобы занять его место в качестве генерал-капитана. Он принял дела острова 10 ноября 1850 года. Конча был так же неприятен пенисулярам, как его предшественник был им по душе. Это был человек, который по крайней мере имел некоторое уважение к справедливости и который, если бы ему дали свободу действий, мог бы управлять Кубой с некоторой долей мудрости и беспристрастности. Он не был сторонником свободы для кубинцев, но, по крайней мере, имел некоторое представление о том, что составляет справедливость. Он публично заявил о своем идеале должности как о «правительстве справедливости» и мог бы выработать некое подобие решения проблем Испании на Кубе, если бы, как мы считаем справедливым полагать, не было уже слишком поздно подавить революционный дух, который вырос до таких огромных размеров; с «правительством силы», независимо от его целей, кубинцы были слишком хорошо знакомы, и они ясно показали, как сильно они его ненавидят и презирают его администраторов.

РАМОН ПИНТО

Ранний мученик дела кубинской свободы, Рамон Пинто, родился в Каталонии, Испания, в 1802 году и участвовал в революции 1820-23 годов в этой стране. Затем он бежал на Кубу и стал блестящим писателем, выступавшим в защиту филантропических начинаний. В 1853 году он стал директором Гаванского лицея, а позже был близким другом и советником генерал-капитана Кончи. В 1855 году его обвинили в участии в революционном заговоре, осудили на основании сомнительных показаний и казнили на эшафоте в марте того же года.

Одно зло этот новый генерал-капитан действительно искренне пытался преодолеть. Он стремился покончить с системой пошлин, которая вызывала так много несправедливых тюремных заключений и страданий. Он предпринял попытку добиться фиксированных окладов для всех государственных чиновников вместо пошлин, но на каждом шагу его блокировали пенисуляры. Есть некоторые основания полагать, что он не был вполне искренен; что он был справедливым оратором, но злым исполнителем; что он не позволял своей правой руке знать о несправедливости, которую планировал совершить левой. Во всяком случае, в то самое время, когда он предлагал такие обнадеживающие слова надежды кубинцам, он вводил в действие регулярную линию судов из Кадиса, Испания, в Гавану. Он предлагал различные оправдания — конечно, расширение и многие другие — для этого действия, но думающие кубинцы хорошо знали, что его реальная цель заключалась в том, чтобы связь с испанским двором была более легкой и частой, и чтобы новости о восстаниях и отправка войск для их подавления меньше задерживались. Он также — но, конечно, это было сделано по приказу испанского правительства, побужденного, как нам говорят, его рекомендациями — увеличил и укрепил укрепления острова, а также запросил и получил большее количество войск для их обслуживания.

Однако должны были быть некоторые основания для веры в то, что Конча в некотором роде благоволил кубинцам, ибо никаким иным образом он не мог бы поднять такую бурю неприязни среди пенисуляров, которая постоянно свистела вокруг его головы и в конечном итоге привела к его отзыву.

Пока эти события происходили на Кубе, Лопес в Соединенных Штатах был далеко не бездеятелен, и у него не было недостатка в друзьях, которые стремились помочь ему. Как ни странно, те на Юге, кто числился среди его сторонников, казалось, не были обескуражены провалом экспедиции в Карденас, и, конечно, хунты активно разжигали общественное мнение в пользу филибастерства и получали как моральную, так и финансовую поддержку для другого предприятия. Но при всем этом катастрофически не хватало денег.

Генерал Хендерсон, который был участником первой экспедиции и был одним из тех, кому предъявили обвинения и судили, в то время писал другу:

«Мне не нужно говорить вам, как сильно я желаю видеть, как он (Лопес) снова начнет действовать, и еще более бесполезно говорить вам, насколько я совершенно не в состоянии помочь ему сделать этот шаг. При моих ограниченных средствах я нахожусь под тяжелейшим бременем из-за моих усилий в прошлый раз. Действительно, я обнаруживаю, что мои наличные средства, авансированные для первого опыта, составили более половины наличных, авансированных на это предприятие, и все мои нынешние средства и энергия истощены на погашение задолженностей. Тем не менее, я все еще верю в важность, моральность и вероятность успеха этого предприятия; и я считаю, что это то, что Юг должен стойко лелеять и продвигать. Я чувствую, что для нас, кто однажды потерпел неудачу, особенно важно реабилитировать себя от того позора и упреков, которые навлекла на нас эта неудача. Ибо мы знаем, что если бы мы преуспели, мы одержали бы все те триумфы, которые успех в таких предприятиях никогда не перестает приносить. И разве такой триумф не был бы славным! Я верю, что вы придаете такое же значение важности этого предмета, как и я; и как южный вопрос, я не думаю, что при правильном рассмотрении его масштаб можно переоценить».

Когда лидер способен заручиться симпатиями и опустошить кошелек человека столь умного и столь высокого положения, как Джон Хендерсон, бывший сенатор Соединенных Штатов, и когда он может привязать такого человека к себе еще более крепкими узами в поражении, чем в победе, личность этого лидера должна обладать необычайной силой, мужеством и честностью. Это говорит в пользу Лопеса, что на протяжении всей своей карьеры он собирал вокруг себя людей из лучших семей Юга и, действительно, некоторых столь же высокого положения с Севера, который не был особенно расположен к его начинанию, и эти люди сражались за него и вместе с ним, и оставались лояльными до тех пор, пока большая часть из них не заплатила ценой своих жизней за свою преданность.

Теперь вербовка началась всерьез. Повсюду на Юге агенты Лопеса были заняты, но штаб-квартира этого нового движения, по-видимому, находилась в Саванне. Испания, конечно, была не в неведении относительно того, что происходит, и была настороже. Испанские шпионы повсюду следили за заговорщиками против испанского владычества на Кубе и докладывали о своих находках в испанскую миссию в Вашингтоне. У испанского министра был на службе человек, который называл себя временами Бертнетт. (У него было много псевдонимов.) Он был умнее рядовых испанских агентов, и, связавшись с филибастерами, он смог узнать их планы. Последователи Лопеса не были безрассудны; они очень старались скрыть свою деятельность; но в любом предприятии, в котором участвует много людей, полная секретность абсолютно невозможна. Бертнетт выдавал себя за симпатизанта; он присоединился к филибастерам и втерся в доверие к лидерам. Он узнал, что план состоял в том, чтобы собраться на побережье Флориды и оттуда отплыть на Кубу. Филибастеры сами распространяли слухи, что атака будет совершена на южное побережье Кубы, но Бертнетт обнаружил, что на самом деле силы будут разделены, и пока испанские войска будут собраны для отражения атаки на юге, несколько небольших отрядов высадятся, организуют дружественных кубинцев и дадут бой, если потребуется, тем истощенным испанским силам, которые могут находиться на северном побережье. Это исключило бы шанс такой катастрофы, как экспедиция в Карденас, и кубинцы, не запуганные присутствием крупных отрядов правительственных солдат, поспешили бы на помощь Лопесу. Даже испанские войска, некоторые из которых, как предполагалось, сочувствовали революции, могли бы, как можно было надеяться, взбунтоваться и присоединиться к кубинцам. Таким образом, в этот раз не могло быть и речи о провале.

Тем временем южные джентльмены, обладавшие богатством и знатностью, охотно поставляли средства на предприятие. Говорят даже, что некоторые плантаторы закладывали свои поместья, чтобы получить средства для экспедиции, в ожидании, что когда богатая Куба будет однажды приобретена для Соединенных Штатов, они получат вознаграждение, намного превышающее сумму, которую они вносили. Облигации предлагаемого революционного правительства были напечатаны и проданы; оружие и боеприпасы были закуплены и хранились в готовности к экспедиции. Планировалось, что первая партия оружия будет доставлена на пароход «Клеопатра», который был приобретен для перевозки филибастеров, с помощью двух небольших судов, шлюпа «Уильям Ро» и парохода «Наханти», которые должны были тайно выйти соответственно из портов Нью-Йорка и Южного Амбоя, Нью-Джерси, и встретить «Клеопатру» сразу за карантином. Когда детали были завершены, Бертнетт раскрыл весь план испанскому министру, который не терял времени даром, чтобы представить его правительству Соединенных Штатов в Вашингтоне. Теперь, какими бы ни были симпатии этого правительства, оно не могло быть поставлено под одиозность официальной санкции такого предприятия; действительно, это, вероятно, привело бы к войне с Испанией. Его действия были несколько задержаны, и экспедиция могла бы даже уйти без вмешательства, если бы не то, что «Уильям Ро» был задержан из-за изъяна в документах, а «Клеопатра», на которой уже была погружена провизия, задержалась с выходом в море, ожидая «Уильяма Ро» и «Наханти», потому что в последний момент часть ее команды сошла на берег и напилась. Эта небольшая отсрочка ее отплытия дала возможность для ее ареста — по чьему наущению, неясно — по иску на 3000 долларов для покрытия ремонта, сделанного бывшим владельцем, за что филибастеры вряд ли могли нести ответственность. Тем не менее, они собрали деньги, но прежде чем их передача могла быть завершена и «Клеопатра» получила разрешение на выход 26 апреля 1851 года, лидеры были арестованы.

Дела выглядели мрачно для Лопеса и его последователей, но за ними все еще стояло влияние Юга, и по этой причине или какой-то столь же эффективной, суды снова не смогли их осудить, и в дополнение к их удаче правительство не конфисковало «Клеопатру» и провизию, которой она была загружена, и впоследствии она была продана, а вырученные средства использованы в качестве первоначального капитала для финансирования другой экспедиции.

Испания теперь была полностью встревожена своей опасностью и полна решимости подавить угрожавшую революцию любой ценой. Через своего представителя, генерал-капитана Кубы, она выпустила прокламацию к губернаторам и вице-губернаторам острова:

«До сведения правительства дошло, что готовится новое вторжение пиратов, подобное тому, которое имело место в Карденасе в прошлом году. Предлагается, без сомнения, как и тогда, грабить беззащитные города и нарушать порядок, который царит в этой прекрасной части испанской монархии. Но лояльность ее жителей, доблесть и дисциплина войск, а также меры, принятые правительством, являются вернейшей гарантией того, что ее уничтожение последует немедленно за известием о ее высадке. Вы должны, прежде всего, позаботиться о том, чтобы известие об этом вторжении не вызвало тревоги в районе, которым вы командуете».

«Для истребления пиратов, каково бы ни было их число, нет необходимости прибегать к чрезвычайным средствам; обычных средств, на которые может рассчитывать правительство, достаточно и даже более чем достаточно. Любой акт, с другой стороны, который является необычным, вызвал бы беспокойство и тревогу среди мирных жителей; это могло бы вызвать, возможно, прерывание бизнеса и, таким образом, послужило бы поводом для реального и значительного ущерба для общественных и частных интересов. Поэтому необходимо избегать любых мер, которые могут лишить города этого района уверенности и чувства безопасности, которые внушает правительство. Текущая ситуация, однако, налагает на власти двойную обязанность: заставлять порядок царить и не казаться, что он достигается необычными средствами, которые целесообразны только тогда, когда обстоятельства действительно опасны. И эта двойная цель будет достигнута, если будут проявлены та бдительность, активность и благоразумие, на которые я должен иметь возможность рассчитывать с вашей стороны. Но вы не должны забывать, что в этих обстоятельствах одной из важнейших обязанностей властей является успокоение умов и подавление подозрений, забота, наконец, о том, чтобы ни в одном случае не была нарушена та гармония, которая сейчас больше, чем когда-либо, должна царить среди жителей острова. Работая в этом направлении, я имею полную уверенность, что это событие закончится благополучно, обеспечив мир, в котором нуждается остров, чтобы продолжать путь процветания, по которому он до сих пор следовал».

Вышеизложенное дает весьма адекватное представление, ловко завуалированное мягкими и обнадеживающими словами, о панике, в которой пребывали власти. Слишком хорошо они знали об опасности «любого необычного беспокойства» и возбуждения населения, ибо в этом таилась угроза того, что та же самая возбужденная толпа может обернуться и растерзать своих хозяев.

Вскоре внимание генерал-капитана было привлечено к другому обстоятельству, которое стало огромным шоком для его чувств, казалось бы, бомбой, заложенной в самые основы его власти. Пуэрто-Принсипе был более или менее опасной точкой, и там применялись жесткие меры для подавления зарождающегося восстания. У людей было подозрение, что генерал-капитан намерен лишить их аудиенсии. Это устранило бы расходы на ее содержание, а также позволило бы держать законодательную или совещательную власть более тесно сосредоточенной в Гаване, где генерал-капитан мог бы держать бдительный глаз на разбирательствах. Конча получил петицию с просьбой не лишать их аудиенсии, но когда он внимательно изучил ее, он был шокирован, заметив, что она датирована месяцем ранее и что она, очевидно, была отправлена непосредственно испанскому правительству в Мадрид без официальной санкции и одобрения генерал-капитана, и это обстоятельство усугублялось тем фактом, что петиция несла подпись командующего генерала. Дела принимали скверный оборот, если генерал-капитан, высшее должностное лицо в стране, должен был игнорироваться своими подданными. Конча поднял большой шум по этому поводу и добился увольнения с должности провинившегося командующего генерала, одновременно обеспечив назначение близкого друга, дона Хосе Лемери, на которого он мог положиться в выполнении своих приказов. Лемери начал свое пребывание в должности с использования самых жестких и неоправданных методов подавления того, что он называл надвигающимся восстанием, и с приказа об аресте большого числа членов старых креольских семей — лиц, которые, как было известно, имели революционные симпатии — по подозрению в том, что они собираются спровоцировать мятеж. Среди них было много членов городского совета при старом командующем генерале, и один из них, дон Хоакин де Агуэро, позже должен был стать лидером самой успешной революции, которую когда-либо знала Куба.

Тем временем Лопес, не обескураженный, снова планировал вторжение на Кубу, с непоколебимой верой, несмотря на свой обескураживающий опыт, в реальное желание кубинцев свободы и в их намерение присоединиться к революционному движению, если бы их только можно было заставить выйти из оцепенения соглашательства, в которое, казалось, погрузил их страх перед испанской местью. Эта вера подкреплялась перепиской, которую он вел подпольным методом с кубинскими патриотами — людьми, которые, как он ожидал, станут лидерами будущих революций. Все они уверяли его, что если бы он только смог начать реальное движение за восстание, которое обещало фактическое освобождение, кубинцы больше не колебались бы, а бросились бы ему на поддержку. Тот факт, что теперь за его голову была назначена цена, если он ступит на кубинскую землю и ему не повезет попасть в руки испанцев, не имел сдерживающей силы для целей Лопеса. Он был выше подозрений в преследовании личных интересов, и никогда не возникало вопросов о его мужестве и настойчивости.

Лопес был воодушевлен поддержкой, которую обещали ему кубинские хунты, но он не нашел всех людей, которые сопровождали его в экспедиции в Карденас, столь же уверенными, как он сам. Некоторые из менее дерзких духом подготовили заявление своему лидеру, излагающее их точку зрения, по существу, на следующем языке:

«Народ Кубы обвиняет нас в стремлении создать революцию ради грабежа; они заявляют, что кубинцы не желают свободы; если бы они желали, они бы сами выступили за нее. Мы не будем тратить больше времени и не сделаем ни шагу, пока не увидим что-то большее со стороны креолов, кроме обещаний. Мы сделали первый шаг в Карденасе и дали им возможность показать свои карты, чего они не сделали. Они должны сделать следующий, и тогда мы придем им на помощь; в противном случае мы не сдвинемся ни на дюйм».

Естественно, при рассмотрении это произвело на Лопеса и его более лояльных последователей впечатление воплощения здравого смысла. Казалось логичным, что сами кубинцы должны сделать следующий шаг и подкрепить свои утверждения действиями. Этот ультиматум был доведен до них теми же окольными путями, которыми их обещания прошли мимо испанских шпионов, и эффект был чудесным. Они поднялись на борьбу и объявили, что совершат революцию и что первые шаги будут предприняты где-то между 1 и 4 июля. То, что Лопес и его друзья были поражены этим проявлением духа у тех, кто так печально продемонстрировал отсутствие твердости в Карденасе незадолго до этого, не выходит за рамки веры, как и нет необходимости рассказывать, как они были рады, что наконец кубинцы собираются действовать от своего имени. Время было тогда настолько близко, а собственные приготовления Лопеса продвинулись так мало в практическом плане, что не было достаточного периода между датой, когда он получил эту информацию, и днем, назначенным для революционного движения, чтобы позволить ему послать какую-либо помощь, кроме ободряющих слов.

Утром 3 июля 1851 года дон Хоакин де Агуэро повел небольшой отряд патриотов на общественную площадь в Пуэрто-Принсипе, все они громко кричали: «Свобода! Свобода для Кубы! Смерть испанцам!» Теперь Агуэро было обещано, что по крайней мере четыреста патриотов присоединятся к нему по этому случаю в назначенном месте и дадут бой испанским войскам, которые, как они хорошо знали, будут призваны для подавления демонстрации. Но кубинцы еще не нашли себя; им все еще было трудно стряхнуть заклятие, которое, казалось, наложили на них испанцы, и выйти на открытое место и сражаться за свою свободу. Обещанные четыреста человек были представлены жалкими пятнадцатью, и маленький отряд, естественно, имел мало шансов против подавляющих сил, которые были посланы против них, как только была поднята тревога. Они сражались храбро, но против такого неравенства сил результат мог быть только один. Они были разбиты, а их лидер был захвачен. Агуэро, однако, удалось бежать от испанцев, и он скрывался до следующего дня, когда патриоты снова устроили демонстрацию за свободу в Нахассе. Здесь, во второй раз, флаг «Куба Либре» был выброшен на ветер, и под крики и возгласы была прочитана следующая Декларация независимости Кубы перед огромным множеством, собравшимся на площади:

«Жителям острова Куба, Манифест и Прокламация их независимости Освободительным обществом Пуэрто-Принсипе.

Человеческий разум восстает против идеи о том, что социальное и политическое состояние народа может быть бесконечно продлено, в котором человек, лишенный всех прав и гарантий, без какой-либо безопасности личности или собственности, без наслаждения в настоящем, без надежды в будущем, живет только волей и на условиях, навязанных прихотью его тиранов; где гнусная клевета, донос заключенного, подозрение деспота, слово, пойманное врасплох в святилище дома или из нарушенной конфиденциальности письма, дает достаточные основания для того, чтобы оторвать человека от его очага и бросить его умирать от нищеты или отчаяния на чужой земле, если он избежит подчинения оскорбительным формам варварского и произвольного трибунала, где его преследователи сами являются судьями, которые осуждают его, и где вместо того, чтобы они доказывали его вину, от него требуется доказать свою невиновность».

«Ситуацию, столь насильственную, как эта, Куба терпела много лет; и, далеко от того, чтобы появилось какое-либо обещание исправления, каждый день добавляет новые доказательства того, что политика метрополии и свирепость ее правителей не дадут ни перемирия, ни покоя, пока она не будет доведена до состояния огромной тюрьмы, где каждый кубинец будет под присмотром стражника и должен будет платить этому стражнику за наблюдение за ним. Тщетно этот народ проявлял мягкость, благоразумие и даже покорность и лояльность, которые стали пословицей».

«Когда нечестие правительства не могло найти никаких явных оснований для преследования, оно прибегало к трусливым искусствам и ловушкам, чтобы искусить своих жертв каким-либо правонарушением. Так различные лица из Матансаса были заманены в засаду солдат под предлогом продажи им оружия, при обстоятельствах, которые заставили их поверить, что это оружие необходимо для самообороны против угрожающих атак со стороны пенисуляров. Так сержантов и даже офицеров видели смешивающимися среди сельского населения и выдающими себя за врагов правительства с целью вовлечения их в признания своих настроений к разорению многих лиц, на которых таким образом донесли, а также к позору военной чести со стороны тех, кто предоставил себя для столь гнусного служения».

«Если сыны Кубы, движимые страхом перед большими бедами, когда-либо решались применить законные средства для наложения какого-либо закона или какого-либо ограничения на необузданные эксцессы своих правителей, последние всегда находили способ исказить такие акты в попытки восстания».

«За то, что осмелились высказать принципы и мнения, которые для других наций составляют основу их морального прогресса и славы, кубинцы, наиболее выдающиеся своими добродетелями и талантами, оказались странниками и изгнанниками. За преступление демонстрации своей оппозиции незаконной и опасной работорговле, от которой алчность генерала О'Доннелла обещала себе столь богатый урожай наживы, последний насытил свое негодование чудовищной местью, вовлекая их в обвинение в заговоре со свободными цветными людьми и рабами поместий; пытаясь, как последнее оскорбление, которое аморальное правительство могло предложить закону, разуму или природе, доказать, что целью этого заговора, в который они вовлекли белых самой выдающейся добродетели, знаний и патриотизма, было не что иное, как уничтожение их собственной расы».

«Все законы общества и природы попраны — все расы и условия смешаны вместе — остров Куба тогда представил цивилизованному миру зрелище, достойное ликования ада. Несчастные рабы видели, как их плоть разрывается под плетью, и забрызгивали кровью лица своих палачей, которые не переставали требовать от своих жертв доносов на сообщников. Других расстреливали взводами без формы суда и даже не понимая предлога, под которым их массово убивали. Свободные цветные люди, после того как их сначала терзали плетью, затем спешно отправлялись на эшафот, и только те спасались с жизнью, у кого было достаточно золота, чтобы утолить ярость своих палачей. И тем не менее, когда правительство или его последователи начинали бояться какого-либо восстания кубинцев, их первой угрозой было вооружение цветных людей против них для их истребления. Мы воздерживаемся от стыда повторять бессмысленные претензии, к которым они прибегали, чтобы запугать робких несчастных! Как они могли вообразить, что жертвы их ярости, с которыми белые Кубы делили общие ужасы нищеты и преследований, повернутся против своих собственных друзей по призыву самого тирана, который разорвал их на куски? Если свободные цветные люди, которые знают свои интересы так же хорошо, как и белые, примут какое-либо участие в движении Кубы, это, конечно, будет не во вред матери, которая укрывает их в своем лоне, ни тем другим ее сыновьям, которые никогда не заставляли их чувствовать разницу своей расы и положения и которые, далеко не грабя их, гордились тем, что были их защитниками и заслуживали титула их благодетелей».

«Мир отказался бы верить в историю ужасных преступлений, которые были совершены на Кубе, и разумно посчитал бы, что если были монстры, чтобы совершить их, немыслимо, чтобы так долго были люди, чтобы терпеть их. Но если есть немногие, способные проникнуть к истине конкретных фактов через все средства, используемые правительством для их сокрытия и искажения, никто не устоит перед доказательствами публичных и официальных фактов».

«Публично и с оружием в руках генерал Такон лишил Кубу конституции Испании, провозглашенной всеми властями монархии и посланной для присяги на Кубе как фундаментальный закон всего королевства».

«Публично и законодательным актом Куба была объявлена лишенной всех прав, которыми пользуются все испанцы и которые дарованы природой и законами наций, наименее продвинутых в цивилизации».

«Публично сыны Кубы были отрезаны от всякого допуска к командованию и прибыльным должностям государства».

«Публично неограниченные полномочия всякого рода предоставлены генерал-капитанам Кубы, которые могут отказать тем, кого они осуждают, даже в праве на суд и привилегии быть приговоренными трибуналом».

«Публичными и постоянными на острове Куба являются те военные суды, которые законы разрешают только в чрезвычайных случаях войны за преступления против государства».

«Публично испанская пресса обрушила на Кубу угрозу превращения острова в руины и пепел путем освобождения рабов и спуска с цепи против нее орд варварских африканцев».

«Публично препятствия и трудности налагаются на каждого индивидуума, чтобы ограничить его в перемещении с места на место и в осуществлении любой отрасли промышленности — никто не застрахован от ареста и штрафа за какой-либо недостаток полномочий или лицензии на каждом шагу, который он может предпринять».

«Публичны налоги, которые истощили состояние острова, и проект других новых, которые угрожают уничтожить все продукты его богатства — ничего не оставляя для мнений и интересов страны».

«Оскорбления столь великие и столь частые, причин столь много и столь сильных, достаточно не просто оправдать, но освятить в глазах всего мира дело независимости Кубы и любое усилие ее народа, собственными усилиями или с дружеской помощью извне, положить конец бедам, которые они терпят, и обеспечить права, которыми Бог и природа наделили человека».

«Кто на Кубе будет противостоять этому неотъемлемому инстинкту, этой императивной необходимости защиты нашей собственности и поиска в институтах справедливого, свободного и регулируемого правительства условий, при которых только может существовать цивилизованное общество?»

«Пенисуляры (уроженцы Испании), возможно, которые приехали на Кубу, чтобы жениться на наших дочерях, у которых здесь их дети, их привязанности и их собственность, будут ли они игнорировать законы природы, чтобы встать на сторону правительства, которое угнетает их, как оно угнетает нас, и которое не поблагодарит их за службу и не сможет, при всей их помощи, предотвратить триумф независимости Кубы?»

«Разве они не связаны так же тесно со счастьем и интересами Кубы, как те кровные уроженцы ее почвы, которые никогда не смогут отрицать имя своих отцов и которые, восставая сегодня против деспотизма правительства, хотели бы рассчитывать на их сотрудничество как на лучшую гарантию их новой социальной организации и самое сильное доказательство справедливости их дела?»

«Разве они не сражались на самом полуострове за свою национальную независимость, за поддержку тех же принципов, которые провозглашаем мы, сыны Кубы, и которые, будучи одинаковыми для людей во всех странах, не могут быть признаны в одной и отвергнуты в другой, не совершая предательства по отношению к природе и свету разума, из которого они исходят?

«Нет, нет — не может быть, чтобы они довели покорность до того, чтобы предпочесть собственную гибель и пролитие крови своих сыновей и братьев торжеству святейшего дела, когда-либо принятого человеком, — дела, которое направлено на содействие их собственному счастью и на защиту их прав и собственности. Пенисуляры, которые украшают и обогащают нашу землю и которым право на труд дает такое же высокое право на ее сохранение, как и нам, прекрасно знают, что сыны Кубы относятся к ним с личной привязанностью, никогда не переставали признавать интересы и взаимные потребности, которые объединяют нас, и никогда не возлагали на них ответственность за извращенность немногих и за беззакония правительства, чья адская политика единственная стремилась разделить их, следуя знакомой максиме тирана — разделяй и властвуй».

«Мы, которые действуем добросовестно и с благородным стремлением заслужить аплодисменты мира за справедливость наших действий, — мы, конечно, не можем стремиться к уничтожению наших братьев или к узурпации их собственности; и, будучи далеки от того, чтобы заслужить ту гнусную клевету, которую правительство попытается приписать нам, мы без колебаний клянемся перед Богом и людьми, что ничто не соответствовало бы лучше желаниям наших сердец или славе и счастью нашей страны, чем сотрудничество пенисуляров в священном деле освобождения. Объединившись с ними, мы могли бы реализовать ту идею полной независимости, которая приятна нашему уму; но если они встанут на нашем пути как враги, мы не сможем отвечать за безопасность их лиц и собственности, и, рискуя всем ради главной цели — свободы Кубы, мы не сможем отказаться от каких-либо средств ее достижения».

«Но если у нас есть все основания ожидать, что пенисуляры, которые никоим образом не зависят от правительства и которые так тесно связаны с судьбой Кубы, по крайней мере останутся нейтральными, не следует полагать, что мы можем обещать себе такое же поведение со стороны армии, лица, составляющие которую, не имея связей или привязанностей, не знают иного закона или соображения, кроме воли своего командира. Мы жалеем участь этих несчастных людей, подчиненных тирании, столь же суровой, как и наша собственная, которые, оторванные от своих домов в расцвете юности, были привезены на Кубу, чтобы угнетать нас при условии, что они сами откажутся от достоинства людей и всех радостей и надежд жизни. Если они осознают разницу между свободным и счастливым гражданином и зависимым наемным солдатом и решат принять блага свободы и процветания, которые мы им предлагаем, мы примем их в наши ряды как братьев. Но если они проигнорируют веления разума и своих собственных интересов и позволят управлять собой коварными представлениями своих тиранов, чтобы считать своим долгом противостоять нам на поле битвы как враги, мы тогда примем бой, одинаково без ненависти и без страха, и всегда будем готовы, когда бы они ни сложили оружие, приветствовать их в наших объятиях».

«Использовать язык умеренности и справедливости, искать средства мира и примирения, взывать к чувствам любви и братства — подобает культурному и христианскому народу, который вынужден прибегнуть к насильственному средству оружия не с целью нападения на общественный порядок и жизни ближних, а для восстановления условий и прав человека, узурпированных у них несправедливой и тиранической властью. Но пусть выражение нашего прогресса и пожеланий не поощряет в наших противниках мысль о том, что мы не знаем своих ресурсов или не уверены в своей силе. Все средства, объединенные в распоряжении пенисуляров на Кубе против нас, могли бы лишь сделать борьбу более затяжной и катастрофической; но исход в нашу пользу не мог бы быть менее верным и решительным».

«В рядах независимости мы должны считать всех свободных сынов Кубы, независимо от цвета их расы, — храбрые народы Южной Америки, которые населяют нашу землю и которые уже испытали силу и поведение наших тиранов, — стойкие островитяне Канарских островов, которые любят Кубу как свою родину и у которых уже были Эрнандес и Монтес де Ока, чтобы запечатлеть доказательством мученичества героическое решение своих соотечественников в пользу нашего дела».

«Ряды правительства будут постоянно редеть из-за дезертирства, климата, смерти, которая со всех сторон будет возникать среди них в тысячах форм. Лишенные средств для оплаты и содержания своей армии, зависящие от новобранцев из Испании для заполнения своих вакансий, не имея ни дюйма дружественной земли, на которую можно было бы ступить, или человека, на которого можно было бы с уверенностью положиться, война в поле для них была бы войной на истребление; в то время как, если они закроются в защите своих крепостей, голод и нужда вскоре заставят их покинуть их, если они не будут взяты силой оружия. Пример всего континента Испанской Америки, при обстоятельствах более благоприятных для них, когда у них была Куба в качестве арсенала, выгода от ее казны и помощь местных жителей в самих этих странах, должен послужить им уроком не предпринимать истребительную и братоубийственную борьбу, которая не могла не сопровождаться такими же или худшими результатами».

«Мы, с другой стороны, помимо наших собственных ресурсов, имеем в соседних Штатах Союза и во всех республиках Америки лагеря наших войск, склады наших припасов и арсеналы нашего оружия. Все сыны этого огромного Нового Света, чье лоно укрывает остров Куба и которым, как и нам, пришлось силой сбросить ярмо тирании, с энтузиазмом встретят наше решение, сотнями полетят, чтобы встать под знамя свободы в наших рядах, и там, обученные опытной доблести, помогут нам уничтожить раз и навсегда последний знак позора, который все еще позорит свободную и независимую землю Америки».

«Если мы до сих пор надеялись, с терпением и смирением, что справедливость и их собственные интересы изменят мнение наших тиранов; если мы полагались на внешние усилия, чтобы привести метрополию к переговорам, которые позволили бы избежать катастроф войны, мы полны решимости доказать делами, что бездействие и выносливость не были результатами бессилия и трусости. Пусть правительство разуверит себя в отношении силы своих штыков и эффективности всех средств, которые оно изобрело, чтобы угнетать и следить за нами. Перед лицом самих его властей — на глазах у шпионов рядом с нами — в день, когда мы решили потребовать возвращения наших прав, крик свободы и независимости поднимется от мыса Сан-Антонио до Пунта-де-Майси».

«Мы, как временные представители народа Кубы и в осуществлении прав, которые Бог и Природа даровали каждому свободному человеку, чтобы обеспечить свое благополучие и утвердиться в той форме правления, которая ему подходит, торжественно заявляем, призывая Бога в свидетели целей, которые мы предлагаем, и призывая на помощь народ Америки, который предшествовал нам своим примером, что остров Куба является и по законам природы должен быть независимым от Испании; и что отныне жители Кубы свободны от всякого повиновения или подчинения испанскому правительству и лицам, его составляющим; будучи обязанными подчиняться только власти и руководству тех, кто, ожидая действий всеобщего избирательного права народа, облечен или может временно облечь себя командованием и управлением каждой местностью и военными силами».

«В силу этой декларации свободные сыны Кубы и жители острова, которые придерживаются ее дела, уполномочены взяться за оружие, объединяться в корпуса, назначать офицеров и хунты правительства для их организации и руководства с целью установления связи с хунтами, созданными для провозглашения независимости Кубы, которые дали инициативу этому движению. Поставленные в внушительную позицию заставить себя уважать, наши соотечественники предпочтут все средства убеждения средствам силы; они будут защищать собственность нейтральных лиц, независимо от их происхождения; они будут приветствовать пенисуляров в своих рядах как братьев и будут уважать всю собственность».

«Если, несмотря на наши цели и братские намерения, испанское правительство найдет партизанское препятствие, стремящееся поддержать его, и мы должны будем обязаны своей свободой силой оружия, сыны Кубы, давайте докажем республикам Америки, которые созерцают нас, что то, что мы были последними, кто последовал их примеру, не делает нас недостойными их, ни неспособными принять нашу свободу и достичь нашей независимости».

Хоакин де Агуэро Агню, Франсиско Агуэро Эстрада, Вальдо Ареатека Пинья.

«4 июля 1851 г.»

Сразу после прочтения этого последовало неистовое волнение. Кубинцы начали верить, что наконец-то освобождение близко. Они подбрасывали шляпы в воздух, в то время как слезы текли по их лицам, и они кричали «Куба Либре! Долой испанцев!», пока хрипота не заставила их остановиться. Затем зловещий шум, сначала тихий, но становящийся все ближе и ближе, прервал их восторженные демонстрации. Они хорошо знали этот звук, ибо слышали его слишком часто. Испанские солдаты приближались, и, обернувшись, те, кто находился на окраине толпы, увидели колонну за колонной пехоты, наступающей с одного направления, в то время как отряд кавалерии, по-видимому, собирался атаковать толпу с противоположной стороны площади. Агуэро знал, что наступил кризис и что от работы, проделанной в следующие несколько мгновений, зависят победа или поражение. Он призвал тех, кто был ближе всего к его доверию, организовать толпу. Планы для этого действия были ранее завершены, и собравшиеся люди были быстро сгруппированы в дивизии, каждая из которых содержала сто человек. К этому времени испанские войска находились всего в ста ярдах, и они сразу открыли огонь по революционерам. Рота Агуэро была вооружена, и они принесли с собой дополнительное снаряжение, которое было распределено среди людей. Революционеры отнюдь не были плохими стрелками; они долго практиковались в частном порядке для этого самого часа. Они доказали, что они более искусны, чем отборные войска Испании, и некоторое время они демонстрировали удивительную эффективность в прореживании рядов испанской пехоты. Но кавалерия теперь атаковала толпу, и это было серьезнее, чем атака пехоты, потому что революционеры не были готовы ответить тем же. Они храбро стояли на своем, стреляя по лошадям, тем самым стремясь спешить и сбить с толку врага, и, как ни странно, они преуспели. Командир кавалерии приказал отступить, что было выполнено в большом беспорядке и под сокрушительным огнем революционеров, в то время как пехота, удивленная и встревоженная тем, что больше не может полагаться на поддержку кавалерии, сломалась и бежала к Пуэрто-Принсипе, откуда они пришли. Маленькая армия в Нахассе хорошо знала, что никакой помощи нельзя ожидать от их товарищей в Пуэрто-Принсипе, и поэтому казалось разумным позволить испанской армии отступить беспрепятственно, а революционерам укрыться во внутренних районах острова, где их было бы труднее задержать и где они надеялись найти сочувствие и поддержку. Они пробрались в Гуанамакилью, где решили занять оборону и где, осуществив лучшую организацию, они окопались.

6 июля в этом месте они были атакованы шестью сотнями испанцев под командованием генерала Лемери, и испанские войска были снова разбиты, снова отступили в беспорядке, и еще раз революционеры отпраздновали победу. Испанские войска не только поспешно отступили, но и оставили на поле битвы сорок убитых и умирающих.

Можно представить, с каким воодушевлением патриоты праздновали эту вторую победу. Они едва могли поверить в свою удачу. Было невероятно, что они одержали верх над обученными силами Испании. Не им было, при таком тесном контакте с событиями, осознавать, что, хотя они сражались за свои дома, за свободу, за свои семьи, за свои жизни — ибо плен означал такую же верную смерть, как любая пуля врага, — в конце концов, испанские войска были лишь наемниками, сражающимися за плату, а не за принцип, и что это была история мира с самого начала, что когда на кону стоит дом, рано или поздно победа приходит к его защитникам.

Теперь маленькие отряды по сто человек разделились, и была совершена ошибка, которая оказалась фатальной для дела, ради которого они уже так многим пожертвовали и которое, казалось, вот-вот победит. Им следовало подождать, пока новости об их триумфе не проникнут к другим патриотам и пока их силы не увеличатся в объеме, прежде чем делать какое-либо разделение.

Тем временем, сразу после своей первой победы, они отправили курьера, чтобы передать весть Лопесу через свои таинственные каналы связи об их успехе, призывая его сообщить хорошие новости хунте в Нью-Йорке и поспешить им на помощь с новой экспедицией, и обещая, что тем временем они распространят революцию на все части острова, так что когда он придет снова, у него не будет причин жаловаться на отсутствие поддержки.

Роты по сто человек каждая отправились в отдельном направлении, каждая стремясь к завоеванию и пропаганде среди робких сочувствующих. Один отряд, который возглавлял сам Агуэро, пробрался в Лас-Тунас и прибыл туда поздно вечером. Агуэро разделил свой маленький отряд на две части и подошел к городу с противоположных направлений, выкрикивая клич революции «Куба Либре!» и призывая всех добрых патриотов объединить свои силы. Но испанские шпионы, всегда активные, опередили их, и гарнизон из пятисот солдат был уже настороже. Затем произошла катастрофа. Два отряда патриотов, посреди большой путаницы, которую вызвало их прибытие, встретились на темной, немощеной улице и, не узнав друг друга, каждый поверил, что другой — это испанцы, и каждый открыл огонь по другому. Слишком поздно ошибка была исправлена. Некоторые из патриотов были ранены своими же товарищами, и организация была в замешательстве; прежде чем порядок мог быть восстановлен из этого хаоса, испанские войска были на них, и на этот раз именно патриоты были обращены в бегство.

Другой из отрядов по сто человек тем временем направился к равнинам Санта-Исабель. Большое количество патриотов сплотилось им на помощь, но атакующие испанские силы, почти тысяча человек, состоящие как из кавалерии, так и из пехоты, создали слишком большие шансы против них. Патриоты снова потерпели поражение, и их потери составили двадцать убитых и сорок захваченных врагом, в то время как испанские потери составили сто тридцать человек, пятьдесят из которых были убиты на месте.

Третий отряд из ста человек, командиром которого был дон Серапин Ресио, направился в Санта-Крус. Им повезло больше, чем их товарищам, ибо когда они были атакованы четырьмя ротами испанской пехоты под командованием полковника Конти, они не только победили, но и взяли полковника Конти в плен. Этот триумф, однако, был недолгим, ибо испанские подкрепления, состоящие из четырехсот кавалеристов, были брошены на место битвы, и чаша весов склонилась против патриотов. Ресио был захвачен, пятьдесят шесть революционеров вскоре лежали мертвыми или умирающими, и, поскольку остальные пытались бежать, большая часть из них была взята в плен.

Еще четвертый отряд, наступавший на Пунта-де-Грандао, потерпел бедствие, как и пятая дивизия, которая направилась к Ла-Сигуанее в надежде взять это место.

Только одна маленькая дивизия патриотов, численностью в сто человек, осталась непокоренной. Агуэро, который совершил побег после поражения при Лас-Тунасе, принял командование этой ротой. Город Нуэвитас был взят с триумфом, среди криков приветствия от людей, которые в большом количестве связали свои судьбы с революцией. Дон Карлос Комус возглавил испанские силы против города, и была проведена отчаянная битва, которая бушевала более трех часов. Боеприпасы патриотов были исчерпаны, и, сражаясь против ужасающих шансов, они были почти уничтожены; менее ста человек из первоначальных остались в живых. Они бежали и были быстро захвачены преследующими испанцами.

Полное поражение теперь настигло революционеров, которые так смело 3 июля провозгласили свою независимость от Испании и бросили вызов испанской власти. К концу июля ни один из первоначальной армии не остался на свободе, чтобы рассказать историю; они все были убиты, захвачены или напуганы до запуганного и молчаливого подчинения испанскому правлению. Из тех, кто попал в руки испанцев, каждый был судим военным трибуналом, и им был вынесен приговор. Два суда судили преступников, один в Пуэрто-Принсипе, а другой в Тринидаде, в последнем из которых председательствовал генерал-капитан Хосе де ла Конча. Под его диктовку смертный приговор был вынесен Хосе Исидору Арментеросу, Фернандо Эрнандесу и Рафаэлю Арсису, всем признанным главными зачинщиками революции. Игнасио Белен Перес, Нестор Кадальсо, Хуан О'Бурк, Абеха Иснага Миранда и Хосе Мария Родригес были приговорены к десяти годам тюремного заключения, которое должно было отбываться за границей, и они были навсегда изгнаны с Кубы, в то время как такие же сроки были наложены на Хуана Эвиа и Авелинду Пораду, чьи приговоры, однако, были сокращены до восьми лет каждому, а Педро Хосе Помарц, Торибио Гарсия, Крус Бирба и Фернандо Мединилья также были изгнаны и приговорены к двум годам тюремного заключения. Все приговоры вступили в силу 18 августа. Интересно отметить мимоходом факт, который кажется вполне соответствующим испанскому характеру, как это продемонстрировано администрацией острова; люди, которые были приговорены к смерти, были выведены в поле по имени Дель-Негро, недалеко от города Тринидад, и расстреляны в спину.

Суд, который заседал в Пуэрто-Принсипе, судил лидера революционеров, и храбрый Хоакин Агуэро был приговорен к смерти через гарроту. Такой же приговор был наложен на Хосе Томаса Бетанкура, Фернандо де Сайяса и Мигеля Бенавидеса; в то время как Мигель Кастельянос и Адольфо Пьер Агуэро были приговорены к десяти годам тюремного заключения, каковые приговоры были все постановлены вступить в силу 12 августа.

Было невозможно, даже при строгой цензуре, которую испанский генерал-капитан поддерживал на острове, удержать сообщения о волнующих событиях, которые происходили, от просачивания во внешний мир. Конечно, Лопес и хунта в Нью-Йорке узнали о них через каналы, известные только им самим, и новости, распространившись во все части Соединенных Штатов, вызвали огромное волнение. Большой интерес был проявлен, особенно в южных штатах и в Нью-Йорке, где члены кубинской хунты начали разжигать значительное количество интереса и сочувствия к кубинцам. Нью-йоркские газеты отправили корреспондентов, чтобы получить правдивую историю восстания, но репортеры испытывали трудности с проникновением в страну и сталкивались с еще большими препятствиями при отправке новостей, которые они могли собрать, в свои соответствующие издания. Они были ограничены в своих усилиях испанскими чиновниками, и испанские шпионы всегда были у них на хвосте.

В то время как основное восстание было в окрестностях Пуэрто-Принсипе, начальные бунты и сочувствующие восстания происходили в других частях острова, которые были быстро подавлены подавляющими силами испанцев, и новости о которых были ограничены, насколько это было возможно, непосредственной близостью восстаний. В Тринидаде толпа собралась верхом, крича о мести испанским угнетателям, но они были вскоре изгнаны из города и вынуждены укрыться на густо заросшем лесом холме, где их движения были настолько затруднены подлеском, что они были вынуждены бросить своих лошадей и вскоре сдались превосходящим силам. Было подозрение, что жители Гаваны, или, скорее, революционные сочувствующие в этом месте, собирались восстать, но охрана была удвоена, толпа была запугана количеством хорошо вооруженных войск, и движение, если оно когда-либо задумывалось, так и не материализовалось. Однако многие из богатых жителей, опасаясь, что они могут быть схвачены по подозрению в соучастии с революционерами, поспешно бежали в свои поместья в деревне.

Нью-Йорк Геральд, которая долгое время была симпатизирующе настроена по отношению к революционной партии на Кубе, 16 июля 1851 года напечатала следующий отчет, который был основан на фактах, собранных ее корреспондентом:

«Я считаю, что с политической точки зрения этот остров никогда не был в более критическом состоянии, чем в этот настоящий момент. Креолы Кубы наконец бросили перчатку вызова власти Испании».

Это заявление сопровождалось длинным отчетом о столкновениях между революционерами и силами Испании. 22 июля та же газета под видом сообщения об условиях выпустила то, что на самом деле было призывом «Соединенные Штаты на помощь», который частично гласил следующее:

«Революция на Кубе превратилась из куколки в взрослую муху. Первая кровь пролита. Куба, некоторые, кажется, думают, имела свой Лексингтон.... Революция начавшись, она не может идти назад, и более чем вероятно, что дни правления Испании, по крайней мере, будут сильно затруднены. Правительство насчитывает 14 000 солдат, и не более, на всем острове, и может, возможно, быть в состоянии собрать столько же из испанского населения; но их флот хороший, включающий около двадцати судов, из которых шесть — пароходы. Будет ли борьба долгой или короткой, будет зависеть от «помощи и утешения», которые кубинцы получат от Соединенных Штатов в виде ружей, пистолетов, пороха, пуль и людей, которые могут научить их организовываться и маневрировать».

ГЛАВА VI

Напомним, что кубинцы в первом порыве победы отправили добрые вести кубинской хунте в Нью-Йорке. Эти отчеты были настолько оптимистичны в отношении победы, что даже если более поздние слухи о поражении от рук испанцев и доходили до этого органа, они рассматривались как испанская пропаганда и подавлялись. Эти неблагоприятные слухи были расплывчатыми и не подтверждались данными, а испанские шпионы уже некоторое время активно распространяли ненадежные новости, благоприятные для их страны, поэтому неудивительно, что мало доверия было оказано таким сообщениям, которые поступали в хунту из испанских источников. Лопес сам был вне себя от радости от вестей от патриотов и начал с нетерпением организовывать еще одну экспедицию. Величайший энтузиазм царил среди кубинских сочувствующих в Соединенных Штатах. В некоторых местах, особенно на юге, проводились публичные собрания, и прокламации о свободе Кубы зачитывались собравшимся толпам. Люди стекались, чтобы записаться, и 50 000 долларов были быстро собраны для финансирования экспедиции. Новые новобранцы в рядах были по характеру гораздо лучше всех ранее завербованных. Они, по-видимому, были, по большей части, движимы самыми высокими мотивами и пылали рвением к делу кубинской свободы. Гарибальди, который тогда находился в Соединенных Штатах, как сообщается, был приглашен стать лидером новой экспедиции, но поскольку у него были свои итальянские дела, которыми нужно было заниматься, он с сожалением отказался.

Правительство Соединенных Штатов, конечно, не дало официальной санкции на проект, но оно было удержано преобладанием благоприятного общественного мнения от создания более чем номинальных препятствий на его пути; избегая, с одной стороны, бури протеста, которая неизбежно была бы поднята кубинскими сочувствующими при любом заметном вмешательстве в их планы, а с другой — гнева Испании и, таким образом, международного осложнения. Испанские шпионы, как и прежде, следовали по пятам за заговорщиками и сообщали о своих находках испанскому министру в Вашингтоне, так что правительство Соединенных Штатов оказалось в чрезвычайно трудном положении. Однако приготовления шли полным ходом. Пароход «Памперо» был куплен хунтой и хорошо укомплектован провизией. Оружие и боеприпасы также были закуплены, но они, как обычно, должны были быть доставлены на пароход в открытом море.

На рассвете, утром 3 апреля, «Памперо» выскользнул из своего дока у подножия Лафайет-стрит в Новом Орлеане и направился вниз по реке. У устья гавани начались трудности филибастеров. Судно было перегружено, и капитан Льюис в интересах безопасности отказался продолжать путь, пока часть группы не была отправлена на берег. Высадка была произведена той ночью, и сто человек были оставлены позади. Они энергично протестовали против этого действия. План состоял в том, что «Памперо» должен был быть лишь одним из многих судов, которые будут отправлены в течение следующего месяца на помощь кубинцам, и что он должен был вернуться, как только его команда будет высажена на Кубе, за подкреплениями, которые будут собраны и будут ждать, чтобы отплыть. Однако никто из команды на «Памперо» не желал ждать другого отплытия, и когда он снова вышел в море, было обнаружено, что число людей на борту не уменьшилось заметно, поскольку многие из тех, кто был высажен на берег, в суматохе и под покровом темноты прокрались обратно на борт и спрятались надежно, пока он снова не был в пути.

Экспедиция, таким образом, удачно начатая, состояла из следующих людей и офицеров:

6
 Companies of Infantry, including officers
—219 men
3
"
"
Artillery, "
"
—114 men
1
 Company"
Cuban patriots

(domiciled in the United States)
— 49 men
1
"
"
Hungarian recruits
—
9 men
1
"
"
German recruits
—
9 men

Командование этой маленькой армией было распределено следующим образом:

General-in-ChiefNarciso Lopez
Second-in-Command and Chief-of-Staff      John Pragay

Офицеры штаба: капитан Эммерих Радвич, Людвиг Шлессингер, лейтенант Джозеф Леволь, Жигис Родендорф, Людвиг, Миллер, адъютант Коленген, Блюменталь, хирург Хега Лемгю, комиссар Г. А. Кук. Штаб полка пехоты: полковник Р. Л. Дорман, подполковник У. Скотт Харкнесс, адъютант Джордж А. Грэм, комиссар Джозеф Белл, адъютант полка Джордж Парр. Рота А: капитан Роберт Эллис, лейтенант Э. Макдональд, младший лейтенант Дж. Л. Лахаскан, Р. Х. Брекинридж. Рота B: капитан Джон Джонсон, первый лейтенант Джеймс Данн, второй лейтенант Дж. Ф. Уильямс, третий лейтенант Джеймс О'Рейли. Рота C: капитан Дж. К. Бридхэм, первый лейтенант Ричард Воуден, второй лейтенант Дж. А. Грей, третий лейтенант Дж. Н. Бейкер. Рота D: капитан Филип Голдей, первый лейтенант Дэвид Рассан, второй лейтенант Джеймс Х. Лэндингем, третий лейтенант Джеймс Х. Воуден. Рота E: капитан Генри Джексон, первый лейтенант Уильям Хоббс, второй лейтенант Дж. А. Симпсон, третий лейтенант Джеймс Кранг. Рота F: капитан Уильям Стюарт, первый лейтенант Джеймс Л. Даун, второй лейтенант Джон Л. Басс, третий лейтенант Томас Хадуолл. Полк артиллерии — офицеры штаба: начальник Уильям С. Криттенден, адъютант Р. Л. Стэнфорд, второй мастер комиссариата Феликс Хьюстин, хирург Людовик Винкс. Рота А: капитан У. А. Келли, первый лейтенант Н. О. Джеймс, второй лейтенант Джеймс А. Ноуэнс, третий лейтенант Дж. О. Брайс. Рота B: капитан Джеймс Сондерс, первый лейтенант Филип ВанВехтен, второй лейтенант Беверли А. Хантер, третий лейтенант Уильям Х. Крафт. Рота C: капитан Виктор Керр, первый лейтенант Джеймс Брандт, второй лейтенант Уильям Т. Виенн. Полк кубинских патриотов: Рота А: капитан Ильде Фуссе Оверто, первый лейтенант Де Жига Эрнандес, второй лейтенант Мигель Лопес, третий лейтенант Хосе А. Плэндс, четвертый лейтенант Генри Лопес. Полк венгров: майор Джордж Ботилла, капитан Ладислаус Поланк, лейтенант Семерби, Йохан Петроче, Адамберт Керскес, Конрад Рихнер. Немецкий полк: капитан Пьетро Мюллер, Хуго Шлихт, лейтенант Пол Майкл, Биро Камбеас, Джованна Плакаси.

Это кажется, возможно, сложной организацией для столь малых сил, но необходимо помнить, что Лопес и его последователи твердо верили, что на этот раз не будет повторения прежнего отсутствия энтузиазма со стороны кубинцев, но что им стоило только высадиться, чтобы быть встреченными с ликованием и чтобы к ним стекалось большое количество кубинских патриотов. Это впечатление усиливалось поддельными письмами — которые Лопес, однако, принял за подлинные, — которые ждали их в Ки-Уэсте и которые, как теперь полагают, были написаны последователем Лопеса в Гаване под принуждением и угрозами генерал-капитана Кончи, ибо последний, узнав об экспедиции, прибег к предательству, чтобы сорвать планы филибастеров. Эти письма намекали, что Пинар-дель-Рио и многие города в этой окрестности находятся в открытом восстании против испанского правления, и молили, чтобы Лопес быстро пришел на помощь повстанцам, которые жаждали присоединиться к нему.

Полковник Криттенден, командующий артиллерийским полком, был человеком самых высоких связей в Соединенных Штатах. Он был опытным солдатом, ветераном мексиканской войны, получившим подготовку в Вест-Пойнте. В отряде Лопеса также было несколько офицеров из таможни Соединенных Штатов в Новом Орлеане и много людей из лучших семей Юга.

7 апреля вдали был замечен дым парохода, и вскоре показалось, что «Памперо» преследуют. Его курс был изменен, и он либо преуспел в том, чтобы оторваться от преследователя, либо последний решил, что была допущена ошибка в идентификации судна, и прекратил погоню. Экспедиция приблизилась к Ки-Уэсту, и они ожидали найти там военные суда Соединенных Штатов и сильный гарнизон. Поэтому была предпринята попытка замаскировать характер «Памперо» и его цель, и всем людям было приказано спуститься вниз. Лопес был в восторге, обнаружив, что его ожидания были ошибочными, ибо в гавани не было военных кораблей, а казармы были пусты. Когда «Памперо» пришвартовался и люди вышли на палубу, их встретила кричащая толпа восторженных людей. Их приветствовали как героев, и жители поднялись на борт, неся еду самого заманчивого разнообразия и ящики шампанского. Последовал пир, на котором здоровье филибастеров и успех экспедиции были выпиты с криками одобрения.

Теперь ожидалось подняться вверх по реке Сент-Джонс, где было спрятано количество артиллерии для полка полковника Криттендена, но ложные сообщения в поддельных письмах заставили Лопеса беспокоиться о том, чтобы быть в пути на Кубу, и утверждалось, что артиллерия будет неэффективна в первых столкновениях, ибо дороги были очень плохими, и Лопес надеялся уйти в горы и вести своего рода партизанскую войну. Река Сент-Джонс была на некотором расстоянии, и всегда был страх вмешательства со стороны правительства Соединенных Штатов; и кроме того, поскольку это был лишь авангард для гораздо большего вторжения на Кубу и предназначался для того, чтобы проложить путь для грядущих сил, почему бы не отправиться на спасение кубинских повстанцев и позволить тем, кто последует, привезти артиллерию? Следовательно, после консультации со своими офицерами Лопес решил отплыть на Кубу кратчайшим путем.

В девять часов утра 11 августа филибастеры оказались примерно в десяти милях от гавани Гаваны. У Баия-Онда они взяли лоцмана. Тем временем были замечены два судна, и считалось, что это испанские корабли, поджидающие экспедицию. Последовало состязание умов, в котором Лопес вышел победителем, и «Памперо» успешно уклонился от своих преследователей. В восемь часов той ночью они приблизились к Морильо, и Лопес решил там совершить свою высадку. В одиннадцать часов это было выполнено, и пока провизия, оружие и боеприпасы доставлялись на берег, людям было дано разрешение лечь на свое оружие и отдохнуть в течение двух часов. Можно представить, что они были в состоянии высочайшего возбуждения и не в состоянии спать, даже если бы атаки комаров не сделали это невозможным.

Теперь информация, которую генерал-капитан Конча получил относительно экспедиции, заставила его поверить, что высадка будет произведена в Мантуа, и он был в восторге, когда информация дошла до него, как это быстро произошло, что филибастеры вышли на берег в Морильо. Он быстро отправил полковника Моралеса по железной дороге в Гуанахай, где он собрал испанские силы около четырехсот человек, которым было поручено атаковать с фронта; в то время как генерал Эна из Баия-Онда и полковник Элесальде из Пинар-дель-Рио должны были объединить силы, чтобы отрезать отступление, если филибастеры попытаются бежать по морю, и таким образом Конча надеялся окружить и уничтожить армию вторжения.

Тем временем «Памперо» был очищен и по приказу Лопеса отправился в обратный путь в Ки-Уэст, чтобы привезти подкрепления, а Лопес решил направить свои силы в Лас-Позас, в десяти милях оттуда. Вопреки их ожиданиям, филибастеры обнаружили город Морильо практически пустым, и не было восторженных патриотов, чтобы приветствовать их потенциальных освободителей. Теперь возникла трудность с транспортировкой провизии и основных частей военных припасов. Не было практического способа доставить их в Лас-Позас, и в результате Лопес совершил ошибку, которая впоследствии привела к его краху. Он решил разделить свои силы, оставив Криттендена со ста двадцатью людьми охранять припасы, а сам с остальной частью своей армии двинулся в Лас-Позас.

Он достиг этой цели без происшествий, но снова обнаружил условия очень отличными от тех, которые он ожидал. Этот город тоже был почти пустым, и было такое же обескураживающее отсутствие поддержки и неспособность кубинцев присоединиться к его экспедиции. Лопес решил, что в этом случае не должно быть повода выдвигать против его армии обвинения, которые испанцы сделали в Матансасе. Поэтому он приказал своим людям ничего не принимать в качестве еды, за что они не платили, и он разместил охрану в местах, где продавался алкоголь, чтобы предотвратить любое пьянство со стороны своих людей. В результате царил лучший порядок.

Атака со стороны испанцев ожидалась ежеминутно, и Лопес поддерживал тщательное наблюдение за приближением врага. Это было отложено до следующего утра, когда, несмотря на его меры предосторожности, он был фактически застигнут врасплох. Часть его сил ела завтрак, в то время как другие купались в близлежащем ручье, когда пришло известие, что испанцы одолели аванпосты, находились тогда в двухстах ярдах от деревни и что атакующие силы оценивались в двенадцать сотен человек. Лопес поспешно отдал призыв к оружию, и его люди были выстроены, чтобы встретить наступающих испанцев. Последовала жаркая битва, в которой, несмотря на то, что они были так сильно превзойдены числом, филибастеры победили и заставили испанцев отступить. Однако Лопес понес очень большой удар в смерти полковника Дормана, который был лучшим дисциплинатором и самым эффективным организатором и инструктором в армии, в то время как полковник Прагай, главный советник Лопеса — который, однако, был ответственен за убеждение Лопеса совершить ошибку, оставив Криттендена позади, — был также убит, как и капитан Оверто. Другие потери составили пятьдесят убитых и раненых. Даже тот факт, что испанские потери были намного тяжелее, не компенсировал потерю для Лопеса трех его храбрых командиров.

Армия Лопеса была увеличена лишь несколькими случайными кубинцами, которых они встретили на своем марше в Лас-Позас и которые связали с ними свои судьбы. У него теперь было на пятьдесят три человека меньше, чем вначале, и, кроме того, он был отделен от своих запасов. Если бы они не были оперативно доставлены вперед или если бы он не вернулся в Морильо к Криттендену, он был бы в серьезной ситуации, поскольку помощь от местных жителей не материализовалась. Пока он обдумывал эту ситуацию, прибыл гонец от Криттендена с просьбой разрешить присоединиться к Лопесу, и гонцу было немедленно приказано вернуться с приказом Криттендену направить свои силы в Пинар-дель-Рио, чтобы присоединиться к Лопесу там, а Лопес направил своих людей к горам с намерением продвинуться в Пинар-дель-Рио.

Сразу после получения желаемого разрешения от Лопеса Криттенден со своими ста двадцатью людьми отправился присоединиться к нему. Они прошли всего три мили, когда маленький отряд был атакован группой из пятисот испанцев. Люди Криттендена быстро укрылись и сражались так отчаянно, что, несмотря на то, что они были так сильно превзойдены числом, они убили большое количество испанских сил и обратили остальных в бегство. Но Криттенден, по-видимому, не извлек должного урока из более раннего разделения сил Лопеса и своего собственного бедственного положения в результате, ибо теперь он решил совершить ошибку во второй раз. Маленький отряд продвигался медленно из-за необходимости транспортировки припасов на телегах, и Криттенден решил оставить капитана Келли на время с сорока людьми для защиты припасов, а с оставшимися восемьюдесятью самому возглавить атаку против испанцев, которые теперь собирались с силами. Но испанские солдаты были лучше обучены, чем люди Криттендена, а испанский лидер был хитрее в маневрах и имел большие знания местности. У него не было трудностей в осуществлении разделения между двумя группами людей Криттендена, и он заставил тех, кто был под командованием Криттендена, бежать, спасая свои жизни. Они укрылись в лесистом овраге, где оставались два дня и две ночи без еды и без воды, в постоянном ужасе перед испанской атакой. Понимая, что если они останутся там, где они есть, их ждет не лучшая участь, чем медленная смерть от голода, они наконец под покровом ночи выбрались из своего укрытия и пробрались к побережью, где захватили четыре маленькие лодки и вышли в море в надежде достичь Ки-Уэста или быть подобранными какой-либо другой экспедицией, поскольку они не сомневались, что несколько уже были в пути из Соединенных Штатов. Два дня спустя, голодающие и почти обезумевшие от нехватки пресной воды, пригнанные приливами обратно к берегу и севшие на мель на скалах, они были захвачены и доставлены в Гавану.

Испанский генерал Бустильос дает следующий отчет об их задержании:

«Ваше Превосходительство: Я вышел вчера из Баия-Онда на пароходе «Абанера» с целью разведки побережья Плайитас и Морильо, чтобы устранить все средства, с помощью которых пираты могли бы спастись; или в случае новых экспедиций к этим пунктам, устранить средства высадки. В семь часов утра я связался с жителями Морильо и был проинформирован жителями, что в 10 часов предыдущей ночи одна часть их погрузилась в четыре лодки. Рассчитав час их отплытия и расстояние, вероятно пройденное за 10 часов, и предполагая, что они взяли направление на Новый Орлеан, я проследовал в этом направлении 18 миль на полном ходу, но после того, как преодолел это расстояние, я не смог обнаружить никого из тех, кого преследовал. Полагая, что путь, по которому они следовали, был среди скал, я направил свой пароход к этой точке и приложил величайшие усилия, чтобы встретить беглых пиратов. В 10 часов я обнаружил 4 лодки, плывущие вдоль побережья, и смог захватить только одну. Две другие были на скалах острова, четвертая на скалах Карго-Левиса. Когда я захватил людей первой лодки, я вооружил лодки корабля, чтобы преследовать вторую и третью, которые были на скалах, но офицеры армии, которые были в лодках, а также войска и матросы, командир лодки дон Игнасио де Арельяно и капитан парохода «Карденас» дон Франсиско Эстольт бросились в воду, чтобы преследовать пиратов, из которых только двое спаслись. Оставив свое оружие, мы не стали преследовать их, чтобы заняться лодкой в Карго-Левиса, ибо она была одной из самых больших и содержала больше людей. Эти, в количестве двадцати четырех человек, были спрятаны внутри небольшой бухты, имея лодку, вытащенную среди скал; и здесь пираты были захвачены. Число пленных составило пятьдесят хорошо вооруженных людей во главе с начальником и пятью офицерами».

Когда пленники достигли Гаваны, их вывели на палубу, раздели до нижнего белья и брюк, и перед людьми, которые собрались в доке, их заставили подвергнуться величайшим унижениям. Их не только грубо оскорбляли на словах; в них плевали, их ругали, пинали и нападали; ничто не казалось слишком суровым или гнусным для их захватчиков, чтобы выместить свою злобу.

Тем временем, когда генерал-капитан был извещен об их прибытии, он послал к ним шпионов, чтобы записать их показания и прощальные послания, обещая передать их семьям, но в действительности его агентам было поручено использовать все усилия, чтобы повлиять на каждого человека, чтобы он донес на других. В этом, однако, они были совершенно безуспешны. Конча объявил о своем намерении расправиться с преступниками в упрощенном порядке в качестве предупреждения другим, кто мог бы задумать вторжение на Кубу. Поэтому, даже без видимости суда, против них был издан следующий указ:

«Поскольку общим приказом от 20 апреля прошлого года и впоследствии воспроизведенным было постановлено, какова должна быть судьба пиратов, которые осмелятся осквернить почву этого острова, и ввиду заявлений пятидесяти лиц, которые были взяты Его Превосходительством командующим этой военно-морской станцией и переданы в мое распоряжение, каковые заявления устанавливают личность их лиц как принадлежащих к орде под командованием предателя Лопеса, я постановил в соответствии с положениями Королевских ордонансов, Общих законов Королевства и, в частности, Королевского указа от 12 июня прошлого года, изданного для этого конкретного случая, чтобы указанные лица, чьи имена и обозначения изложены в следующем заявлении, понесли в этот день наказание смертью через расстрел, исполнение которого возложено на сеньора Теньенте де Рей, бригадира Пласы».

«Хосе де ла Конча».

К этому документу был приложен следующий список имен. Поскольку известно, что пятьдесят два человека были расстреляны, список, соответственно, неполный:

«Полковник У. С. Криттенден; капитаны Ф. С. Сьюэр, Виктор Керр и Т. Б. Виси; лейтенанты Джеймс Брандт, Дж. О. Брайс, Томас К. Джеймс и М. Х. Хомс; доктора Джон Фишер и Р. А. Турнике; сержанты Дж. Уайтхаус и А. М. Котчетт; адъютант Б. К. Стэнфорд; рядовые Сэмюэл Миллс, Эдвард Булман, Джордж А. Арнольд, Б. Дж. Вреги, Уильям Нисеман, Ансельмо Торрес, Эрнандес, Роберт Кэнтли, Джон Г. Санка, Джеймс Стэнтон, Томас Харнетт, Александр Макиллигер, Патрик Диллон, Томас Херси, Сэмюэл Рид, Х. Т. Винн, М. Филипс, Джеймс Л. Манвилл, Г. М. Грин, Дж. Сэлмон, Наполеон Коллинз, Н. Х. Фишер, Уильям Чиллинг, Г. А. Кук, С. О. Джонс, М. Х. Болл, Джеймс Баксет, Роберт Колдуэлл, К. К. Уильям Смит, А. Росс, П. Брук, Джон Кристидес, Уильям Б. Литтл, Джон Стиббс, Джеймс Эллис, Уильям Хоган, Чарльз А. Робинсон».

16 августа, рано утром, заключенных вывели с судна и доставили в замок Атарес для казни. К американскому консулу в Гаване Ф. А. Оуэнсу обратились с просьбой использовать свое влияние на генерал-капитана, чтобы добиться некоторого снисхождения для приговоренных, но он не только отказался на том основании, что правительство США объявило их вне закона, но и, по-видимому, был совершенно лишен доброты или сострадания, поскольку отказался встретиться с этими людьми или предпринять хоть какую-то попытку передать их последние послания друзьям и семьям.

Очевидец описывает казнь следующим образом:

«Гавана, 16 августа, 16:30.

Я был сегодня свидетелем одного из самых жестоких актов бесчеловечности, когда-либо совершенных в анналах истории. Правительство не удовлетворилось местью за смерть этих несчастных и, возможно, заблуждавшихся людей, что, можно даже сказать, они навлекли на себя сами; но эти испанские власти заслуживают самого сурового наказания за свое крайне предосудительное поведение, допустив осквернение, как они это сделали, бездыханных тел наших храбрых соотечественников. Сегодня утром в 11 часов были расстреляны сорок американцев, четыре ирландца, один шотландец, один итальянец, один филиппинец, два гаванца и два немца или венгра; после чего войскам было приказано отступить, и несколько сотен неистовой черни, нанятой для этой цели, принялись глумиться над мертвыми телами. О! Одно воспоминание об этом зрелище ужасно.

Я никогда не видел людей — и едва ли мог предположить, что это возможно, — которые вели бы себя в такой страшный момент с той стойкостью, которую проявили эти люди в столь тяжелых обстоятельствах. Их расстреливали по шесть человек: двенадцать человек приводили к месту казни, шестерых заставляли встать на колени и принять огонь солдат, после чего оставшихся шестерых заставляли обойти своих мертвых товарищей и встать на колени напротив них, после чего их также расстреливали. Они умерли храбро, эти доблестные и несчастные молодые джентльмены. Когда настал момент казни, многие, в том числе полковник Криттенден и капитан Виктор Керр, отказались встать на колени спиной к палачам. «Нет, — сказал рыцарственный Криттенден, — американец встает на колени только перед своим Богом и всегда смотрит в лицо своему врагу!» Они встали, встретили своих палачей лицом к лицу, были расстреляны, а затем их мозги были выбиты прикладами мушкетов. После того как с них сорвали одежду, а тела изуродовали, их, связанных, по шесть или семь человек вместе, заталкивали в катафалки, которые в прошлом году использовались для перевозки больных холерой. Гробов им не полагалось.

Я никогда не видел более статных молодых людей; они не высказали ни единой жалобы, ни единого ропота против своего приговора, и следовало бы проявить приличие к их мертвым телам в знак восхищения героизмом, который они проявили, когда их вывели на казнь. Не дрогнул ни один мускул, и они доказали жалкой толпе, собравшейся посмотреть на ужасное зрелище, что, поскольку по воле судьбы войны они попали во власть этого правительства, они не боялись умереть. Для этих бедняг было бы большим утешением, о чем они неоднократно просили, увидеть своего консула и через него передать свои последние прощания и те немногие памятные вещи, что у них были, своим любимым родственникам в Штатах. Но мистер Оуэнс, американский консул, даже не обратился к генерал-капитану с просьбой увидеть этих несчастных соотечественников в их беде, и их священные желания в последние минуты остались без внимания. Наконец, в самый час триумфа, когда люди с испанского парохода «Абанеро» узнали, что казнь американских заключенных, которых они доставили в Гавану, состоялась, два выстрела были произведены через нос или по пароходу «Фэлкон» у Баия-Онда; и, несмотря на то, что это судно было им хорошо известно, так как на нем был поднят американский флаг и т. д., оно было задержано и досмотрено этими испанскими офицерами».

Другой надежный источник, отчет американского морского офицера, предоставил информацию о том, что после того, как заключенные были расстреляны, их тела были изуродованы; их волочили за пятки и надругались над ними таким образом, что это заставило бы содрогнуться самого непросвещенного дикаря; их уши и пальцы были отрезаны, и части их, вместе с кусками черепа, были розданы испанским офицерам в качестве сувениров, в то время как некоторые из этих мрачных реликвий были позже прибиты в общественных местах в качестве предупреждения против попыток восстать против испанского правительства. Десять тел были помещены в гробы, а остальные просто брошены в яму.

Когда капитан Келли и его сорок последователей отделились от Криттендена, им каким-то образом — подробности чего до нас не дошли — удалось уклониться от испанцев и спастись с теми припасами, которые они могли нести. Они укрылись в лесу и, не зная местности, блуждали вокруг, пока не встретили лояльного негра, который взялся быть их проводником. Он привел их в густой лес в поле зрения Лас-Позас, и они послали его вперед, чтобы разузнать обстановку. Он вернулся, сообщив, что Лопес занял город, и они присоединились к нему как раз в тот момент, когда он собирался увести своих людей в горы. Люди капитана Келли были настолько поглощены собственным положением, что оставались в неведении о судьбе отряда Криттендена, и поэтому не смогли дать Лопесу никакой определенной информации о них, а он лелеял надежду, что они тоже спаслись от испанцев и смогут присоединиться к нему в Пинар-дель-Рио в соответствии с первоначальным планом.

Силы Лопеса теперь сократились примерно до трехсот человек, и они были вынуждены оставить своих раненых. Они продвигались всю ночь и до девяти часов утра, преодолев расстояние в двенадцать миль. Они застрелили корову и, зажарив мясо на штыках, съели его без хлеба и соли. Затем они продолжили свой марш до восьми часов вечера, когда, совершенно измученные, легли и спали с оружием в руках до полуночи.

Луна теперь ярко светила, и Лопес разбудил свою уставшую армию, и они снова отправились в путь. Вскоре после рассвета они достигли плантации, где их с добротой принял владелец, сочувствовавший делу кубинской свободы. Были забиты две коровы, зажарено немного кукурузы, и маленький отряд снова подкрепился. Но теперь Лопес обнаружил, что из-за отсутствия проводника или компаса они двигались почти по кругу, и вместо того, чтобы идти на юго-запад в сторону Сан-Кристобаля и Пинар-дель-Рио, они оказались всего в трех милях от своего первоначального места высадки, где находились крупные испанские силы. Он немедленно собрал своих сбивших ноги товарищей, которые теперь были почти босыми, потому что грубые и каменистые перевалы стерли обувь с их ног, и повел их форсированным маршем. Многие уже отстали от усталости, а остальные были почти истощены, но Лопес понимал, что безопасность можно обеспечить, только оторвавшись на много миль от испанского гарнизона и достигнув до того, как их настигнут, какого-нибудь выгодного места.

Испанцы, однако, по-видимому, были совершенно сбиты с толку извилистым курсом Лопеса, и они отправили сообщение генерал-капитану, что, поскольку они отчаялись захватить его, они считают лучшей мерой попытку склонить его людей к дезертирству. Конча поэтому издал следующую прокламацию, которая была расклеена в заметных местах по всей округе, где, как предполагалось, скрывался Лопес:

«Прокламация!

Превосходительство, генерал-капитан, счел уместным направить сего числа начальникам колонн в поле и вице-губернаторам Баия-Онда, Мариэль, Сан-Кристобаль и Пинар-дель-Рио следующий циркуляр:

«Большая часть пиратов, осмелившихся вторгнуться на остров, была уничтожена доблестными войсками той армии, которой выпала доля преследовать их, а также благодаря не менее решительному и активному сотрудничеству всех лояльных жителей района, который они пытались сделать своим логовом. Принимая во внимание единодушное признание всех тех, кто был схвачен и казнен, что они были доставлены сюда, на чужую территорию, путем полного обмана, будучи заставленными поверить, что страна зовет их, что армия выступит с ними заодно и что триумф будет столь же легким, сколь и верным, таково было обещание предателя, который вел их; и что руководители столь глупого и беспорядочного предприятия не могли иным способом собрать множество лиц, связанных с этим, а также то, что общественное возмездие уже было удовлетворено суровым наказанием, наложенным на тех лиц, которые были захвачены до сих пор, а также тех, кто погиб от пуль или штыков наших доблестных войск; и что, наконец, настало время проявить милосердие, согласно велениям человечности, я постановил:

I. Пощада будет дарована каждому лицу, принадлежащему к банде под командованием предателя Лопеса, которое сдастся или будет захвачено войсками Его Величества в течение четырех дней с момента публикации этого решения в соответствующих округах; при этом хорошо понимается, что по истечении этого периода общий армейский приказ от 20 апреля останется в полной силе, как это было до сих пор.

II. Лицо или лица, принадлежащие к указанной банде, которые выдадут указанного главаря Лопеса, будут освобождены от всякого наказания, а если он иностранец, то будет возвращен в свою страну.

Это я сообщаю вам для точного соблюдения, приказывая немедленно опубликовать это во всех округах, находящихся под вашим командованием. Да хранит Бог Ваше Превосходительство долгие годы!

Хосе де ла Конча.

Гавана, 24 августа 1851 г.»

Тем временем отставшие, которые падали по пути, а впоследствии попадали в руки испанцев, подвергались жестокому обращению и убийствам самым отвратительным образом: их животы вспарывали штыками после того, как их практически забивали до смерти.

Местный проводник, предложивший свои услуги Лопесу, теперь привел его на кофейную плантацию недалеко от Лас-Фриас. Он представил Лопесу дело так, что владелец является сочувствующим и что странникам дадут отдых и кров, а также место, где можно спрятаться до прибытия подкреплений из Соединенных Штатов. Считается, что этот проводник был испанским шпином, ибо, хотя Лопес и его люди были приняты с величайшей любезностью и два дня гостили у плантатора, их хозяин тайно отправил курьера к испанским военачальникам, и вскоре прибыла испанская армия, чтобы атаковать филибастеров. Лопес рассеял своих людей, которые спрятались за стволами манговых деревьев и отстреливали испанских солдат, в результате чего испанцы были обращены в бегство, и когда вскоре пришло известие, что генерал Эно продвигается на помощь своим соотечественникам с отрядом из двух тысяч человек, Лопес отступил на высокий холм с остатками своей армии, теперь сократившейся до двухсот двадцати человек, многие из которых были выведены из строя ранениями. Лопес занимал выгодную позицию, и небольшие группы его людей открыли огонь по наступающим испанцам, ранив их командира и нескольких человек.

ВОДОПАДЫ ХАНЕБАНИЛЬИ

Каждая из провинций Кубы обладает своими характерными прелестями пейзажа; среди которых было бы опрометчиво пытаться выбирать. Санта-Клара гордится великими водопадами реки Ханебанилья, сценой величественного великолепия. Это один из многочисленных водопадов на реках Кубы, обогащающий живописные достопримечательности острова и в то же время предполагающий огромную ценность в качестве источников промышленной энергии.

Лопес теперь пытался достичь равнины недалеко от Сан-Кристобаля, но его люди были измотаны, их одежда порвана, плоть в синяках и кровоточила, а ноги изрезаны так, что они едва могли ходить. Среди них царили недовольство и смятение, и вскоре они направили к Лопесу комитет с просьбой посоветовать им, что именно он намерен делать и чего он ожидает достичь, заявив, что, если у него нет какого-либо хорошего плана, они не желают продолжать путь. Лопес внимательно выслушал их и попросил предложений. Все они были за то, чтобы спрятаться в горах, пока им не пришлют помощь из страны, которую они теперь все горько сожалели, что покинули. Во время осуществления этого проекта они снова были атакованы испанцами, трое или четверо из них были убиты, а некоторое количество взято в плен и немедленно казнено. Сто сорок человек спаслись с Лопесом через лес. Многие из них потеряли оружие; осталось только шестьдесят девять ружей, при этом на большинстве из них штыки были сломаны. У них не было еды, и они застрелили лошадь Лопеса и съели ее. Среди них вспыхнули открытые разногласия. Лопес, как мы помним, был приговорен к смертной казни, будучи осужденным после предательства первых планов освобождения Кубы на смерть в случае, если он когда-либо снова будет схвачен на острове. За его голову была назначена цена, и теперь, с характерным самоотречением, он умолял своих людей выдать его врагу, обеспечив себе снисхождение в обмен на такое действие. Справедливости ради, они были искренне пристыжены и отвергли это предложение. Наконец, после долгого обсуждения было решено поставить все на одну попытку против испанцев, и, следовательно, они снова направились к равнине недалеко от Сан-Кристобаля и там атаковали отряд из пятисот испанских солдат. Они были атакованы испанской кавалерией, и все, кроме шестерых, были взяты в плен. Лопес и его оставшиеся шестеро последователей нашли убежище на плантации. Их приняли радушно и заверили в сочувствии их владельца, сеньора Кастенады, который предложил спрятать их до тех пор, пока их друзья, которые, как они полагали, были уже в океане или, возможно, совершали высадку на остров, не спасут их. Он дал им хорошую еду и вино с наркотиком и отвел их в верхнюю часть дома, в свои спальни, чтобы они могли поспать. Они были совершенно измотаны и вскоре погрузились в глубокий сон, после чего Кастенада уведомил испанские власти, которые немедленно послали войска, чтобы взять маленькую компанию в плен. Их сон был настолько глубоким, что их надежно связали, прежде чем они поняли, что произошло. Их немедленно доставили в Гавану, где генерал-капитан был настолько доволен поворотом событий, что издал прокламацию, поздравляя своих храбрых офицеров с захватом «этого опасного предателя».

Конча не стал устраивать Лопесу суд, а немедленно издал прокламацию, приказывающую его казнить. Она была датирована 31 октября 1851 года и гласила следующее:

«Высшим указом Превосходительства, губернатора и генерал-капитана, дон Нарцисо Лопес, командовавший бандой пиратов, высадившихся в месте под названием Плайитас, к подветренной стороне от столицы утром 12-го числа сего месяца, был приговорен к позорному наказанию гарротой. Казнь должна состояться в семь часов утра 1 сентября. Войска всех родов войск, составляющие гарнизон города, и силы из других мест соберутся заблаговременно в лагере Пунта, где установлена эшафот, вокруг которого они построятся в каре. Галисийский полк займет позицию впереди с развернутым знаменем. Другие корпуса будут присутствовать со всей своей располагаемой силой. Артиллерия займет правый фланг, рядом с ними инженеры; другие силы без различия займут отведенные им места. Кавалерия будет размещена согласно указанию бригадира, королевского лейтенанта, командующего городом, который будет командовать войсками, имея под своим началом штабных офицеров армии и равное число городских адъютантов. Верная копия.

Зурита.»

Испанские архивы содержат следующие имена членов экспедиции Лопеса, которые были взяты в плен примерно в это время и которые были свидетелями казни своего лидера. Большинство из этих людей после длительного тюремного заключения были в конечном итоге помилованы благодаря вмешательству влиятельных друзей и вернулись в свои дома:

Элиас Отис, Майкл О'Кинан, Джон Дантон, первый лейтенант П. С. ВанВехтен, М. Л. Хефрен, капитан Роберт Эллис, У. Уилсон, У. Миллер, П. Лакост, М. Лигер, П. Коулман, Генри Смит, Томас Хилтон, первый лейтенант Э. Х. Макдональд, Д. Д. Уэйф, Х. Д. Томасон, Чарльз А. Конунеа, Эмануэль Р. Уир, первый лейтенант Дж. Г. Буш, Конрад Тейлор, Томас Дентон, К. А. Макмюррей, Дж. Патан, Конрад Аргалир, Хосе Чичери, Г. Ричардсон, Джон Б. Браун, Томас С. Ли, капитан Джеймс Акуэлли, Франклин Бойд, Томас Литтл, комиссар Дж. А. Симпсон, Джордж Уилсон, первый лейтенант Д. Д. Руссо, первый лейтенант Роберт Макгриер, Дж. Д. Хьюз, Уильям Х. Вогейл, Фрэнсис Б. Холмс, Малбон Х. Скотт, первый лейтенант У. Х. Крафт, Дж. Д. Пренит, Хулио Шасань, Джон Клайн, Джордж Форстер, К. Нолл, Николас Порт, Патрик Макграт, Чарльз С. Дэйли, Джеймс Фиддес, С. Х. Пренелл, У. Л. Уилкинсон, К. Кук, Джеймс Чепмен, Джеймс Брэди, Генри Б. Харт, Джейкоб Фонтс, Престон Эсес, Уильям Кэмерон, Томас Муру, Айзек Фресборн, Корнелиус Дерби, Питер Фалбос, Бенджамин Харрер;

Из Англии: Уильям Коссанс, Джон Ноус;

Из Ирландии: Генри Б. Меткалф, Джордж Меткалф, Джеймс Портер, Томас Макделланс;

С Кубы: Бернардо Аллен, Франсиско Курбиай Гарсия, Рамон Дж. Арнау, Хосе Доврен, Мануэль Мартинес, Антонио Эрнандес, Мартин Милесимо;

Из Германии: Йоханнес Сусит, Эдвард Виссе, Вильгельм Лоснер, Роберт Сеелуст, Сириак Сенелпи;

Из Матансаса: Рамон Игнасио Амасо;

Из Венгрии: Джордж Баптиста;

Из Новой Гранады: Андрес Гонсалес;

Из Алькисара: Франсиско А. Леве;

Из Баямо: Мануэль Диас;

Из Наварры: Антонио Ромеро;

Из Испании: Франсиско Дж. Замаро;

Национальность не указана: Антонио Л. Альфонсо, Мануэль Арагон, Хосе Божаноти и Рубина, Хоакин Касанова, Мигель Герра, Уильям Маккинни, Дандриг Си, Леонардо Суглиорти, Дж. Д. Бейкер и Луис Бандер.

В соответствии с прокламацией генерал-капитана казнь Лопеса состоялась утром 1 сентября. Эшафот был воздвигнут на платформе высотой десять футов на ровной площадке напротив Морро. Гаррота состоит из столба и табурета, на котором сидит заключенный, в то время как металлический ошейник надевается ему на шею и надежно прикрепляет его к столбу. К столбу прикреплен винт с длинными плечами, с помощью которого за один поворот металлические острия вонзаются в шею жертвы, вызывая вывих и смерть.

На этом событии присутствовало три тысячи пехотинцев, двести кавалеристов и двадцать тысяч свидетелей. Лопес выглядел спокойным и достойным. Со связанными руками он подошел к краю платформы и сказал сильным, ясным голосом:

«Я молю тех, кто скомпрометировал меня, простить меня, как я прощаю их. Моя смерть не изменит судьбы Кубы».

Затем, когда палач велел ему поторопиться, он воскликнул:

«Прощайте, мои товарищи! Прощай, моя любимая Куба, прощай!»

Так умер человек, столь же храбрый в свои последние часы, каким он был во время всех странных превратностей и перипетий своей авантюрной жизни, пожертвовавший всем ради принципа, который казался ему дороже всех материальных благ, которые мир мог бы ему даровать. Испанские лидеры уничтожили его тело, но они никогда не смогли бы уничтожить ту гораздо более драгоценную вещь — дух свободы, который он вселил в умы и сердца кубинцев и который должен был пережить его и, наконец, привести Кубу к победе.

ГЛАВА VII

ЛОПЕС потерпел неудачу. Таково было очевидное суждение мира. На первый взгляд, его экспедиция закончилась катастрофой и полной трагедией. Первая серьезная попытка добиться отделения Кубы от Испании сошла на нет. Она была полностью подавлена, а ее инициаторы уничтожены.

В более широком, глубоком и значимом смысле, однако, предприятие и жертва Лопеса и его товарищей блестяще удались. Этот доблестный пионер кубинского освобождения действительно «сделал больше, чем предполагал». Ибо его предприятие ознаменовало эпоху в истории Кубы; самую важную со времен открытия острова Колумбом. Абортивные попытки эмансипации, которые спорадически, но слабо проявлялись со времен подражателей Боливара, усилиями Лопеса были чудесно и эффективно реанимированы. Движение, которое подпитывалось «Солнцем Боливара», но которое его члены не смогли, из-за малочисленности, нехватки средств и руководства, превратить в нечто большее, чем заветный идеал — ибо попытки восстания были мертворожденными, подавленными почти в момент их зарождения, — при Лопесе было наполнено бурной жизнью и уже никогда не должно было угаснуть. Была приведена в действие сила, которая не могла и не прекратила свое действие до тех пор, пока, хотя и спустя много утомительных лет, цель, которую предвидел Лопес, не была достигнута, и Куба не была надежно помещена среди независимых наций мира. Мы говорим, что Лопес «сделал больше, чем предполагал». Это было буквально правдой, потому что его планы заключались лишь в передаче кубинского суверенитета от угнетательской и реакционной Испании к либеральной и прогрессивной Америке; строя на фундаменте, намеченном им таким образом, последующие более смелые духи воздвигли триумфальное здание полной независимости, о котором он даже не мечтал.

Непосредственные результаты экспедиции Лопеса были колоссальными. В настоящее время и на таком расстоянии нелегко в полной мере оценить ту огромную сенсацию, которая была вызвана не только на Кубе и в Испании, но и в значительной степени во всем мире, или, по крайней мере, во всей той наиболее важной части мира, которая имела выход к Атлантическому океану и которая обладала более или менее прямыми интересами в странах Карибского моря. Для полной оценки этого необходимо принять во внимание определенные обстоятельства, которые сейчас почти забыты.

Мы должны помнить, что до этого времени мир в целом был глубоко невежественен в отношении Кубы, за исключением самого общего и внешнего плана. Испания, как мы уже указывали на этих страницах, долгое время проводила настойчивую политику секретности и изоляции. Кубе не позволялось много знать о внешнем мире, а внешнему миру не позволялось много знать о Кубе. Поддерживалась строгая цензура информации, как входящей на остров, так и покидающей его. К путешественникам и посетителям проявлялось явное негостеприимство, чтобы отговорить их от проникновения на остров или ознакомления с реальным положением дел. Практически Куба оставалась, насколько это касалось ее социальных, экономических и политических условий, terra incognita. Мир почти ничего не знал о ее природном богатстве и неоценимых ресурсах, ее потенциале величия.

Теперь, в зловещем свете великой трагедии, остров был внезапно выдвинут в центр самого пристального внимания мира. Из второстепенного колониального владения декадентской державы он превратился в одну из важнейших международных проблем. Глаза двух континентов были устремлены на него, в то время как руки этих континентов непроизвольно тянулись к рукоятям мечей в подготовке к решающему конфликту, который мог потрясти основы цивилизованного мира.

Рассмотрим сначала интересы и настроения Испании в этот великий кризис в ее делах. До сих пор она рассматривала Кубу как беспомощную провинцию, политически незначительную, хотя экономически чрезвычайно ценную как «дойную корову полуострова». Несколько восстаний, которые имели место, действительно были досадными, а порой и дорогостоящими, но они были подавлены без особого труда, и никогда не было мысли о том, что они действительно угрожают суверенитету Испании над островом. Не было также страха потерять остров из-за внешней агрессии или вмешательства. Право Испании на Кубу неоднократно подтверждалось Соединенными Штатами Америки руками Джона Куинси Адамса, Генри Клея и Джона Форсайта; как мы видели ранее. В течение целого поколения Испания уверенно полагалась как на цель, так и на мощь Соединенных Штатов в защите ее владения Кубой. Но теперь пришло восстание, которое само по себе было неизмеримо более грозным, чем все восстания рабов вместе взятые, и которое, что самое зловещее, управлялось из Соединенных Штатов, с очевидным сочувствием, если не с фактической помощью, народа этой страны. Этот могущественный защитник Испании на Кубе принимал характер возможного завоевателя. Проблемы Кубы, следовательно, перестали быть просто местными или даже национальными; они поднялись до международных масштабов. Они угрожали не только внутреннему спокойствию Испании, но и ее международным отношениям с той державой, которой из всех в мире она имела больше всего причин опасаться.

Не менее заметным был эффект этих событий на кубинцев. Их заставили почувствовать, что наконец «жребий брошен». Был сделан бесповоротный шаг. Мечтатель проснулся; планы и заговоры превратились в воинственные действия. Это правда, что сравнительно немногие кубинцы были непосредственно вовлечены или, по крайней мере, могли быть доказаны как непосредственно вовлеченные в начинания Лопеса, но было совершенно ясно, что после этого все они будут рассматриваться как сочувствующие и как потенциальные повстанцы, как с оружием, так и с идеями. Ничто после этого уже не могло быть таким, как прежде. Кубинский народ был косвенно привержен политике насильственного отделения от Испании. Война началась, и это будет война до ножа, а нож до рукоятки.

На Кубе испанские власти осознали это изменение в кубинских настроениях и внимательно следили за любыми признаками восстания. Они также «делали примеры» из любого и каждого, кто попадал под подозрение в сочувствии к Лопесу или в наличии каких-либо планов по началу подобного движения. Так, некоторые мальчики, которые открыто выражали сочувствие делу свободы от Испании, были схвачены и без суда казнены. Чувства накалились; уроженцы Кубы отказывались общаться с теми, кто родился в Испании, а во многих случаях даже говорить о них. В Сантьяго-де-Куба должен был состояться карнавал, но он был отменен, и город погрузился в траур.

В отместку некоторые испанцы разослали приглашения на бал в «Филармонии», знаменитом театре в Сантьяго, где спустя годы Аделина Патти дебютировала. Это было воспринято как оскорбление коренными кубинцами города. Некоторые горячие молодые люди силой прорвались в зал, где проходил бал, и, бросившись вперед, уничтожили портрет королевы Изабеллы, висевший в одном конце комнаты. Немедленно все пришло в смятение, мужчины кричали и дрались, а женщины падали в обморок. В суматохе зачинщики скрылись, и дело замяли, ибо испанские власти опасались, что беспорядки могут стать поводом для еще одного восстания, и поэтому не предприняли попыток установить имена виновных.

Но это было лишь прелюдией к худшей катастрофе. Богатая кубинская женщина, у которой было больше денег, чем здравого смысла, решила выступить посредником и примирить разъяренные стороны. Она выбрала странный способ для достижения своей цели, разослав приглашения на вечеринку как видным испанцам, так и кубинцам из лучших семей. Когда бал состоялся, трудно сказать, кто был более потрясен и удивлен: кубинцы, когда увидели, кого пригласили встретиться с ними, или высокомерные испанские гранды, которые ненавидели кубинцев. Произошла еще более дикая сцена, чем в «Филармонии». Женщин бросали на пол, их одежду рвали, а по их телам топтались. Люстры были сорваны с потолка, многие окна разбиты, мужчины сражались в рукопашной схватке, и когда все закончилось, пострадавшие были удалены, зал, который предназначался для сцены удовольствия, был разрушен и разорван до неузнаваемости. В этом случае было убито шесть человек, включая одну испанскую женщину высокого ранга, и более ста получили более или менее серьезные ранения. Аресты были произведены незамедлительно, но пострадали именно кубинцы, так как ни один испанец не был задержан. Несколько мальчиков из лучших креольских семей были без суда брошены в темницы замка Морро, откуда их перевезли в испанское исправительное учреждение в Сеуте, и о них больше никогда не слышали. Те, кто был достаточно быстр, совершили побег в Соединенные Штаты, а женщина, которая была настолько глупа, что устроила вечеринку, поспешно покинула остров, не афишируя свой отъезд.

Кубинцы были полностью настроены против Испании, и все больше и больше в них начинало расти желание не аннексии Соединенными Штатами, а полной независимости и правительства собственного создания. Наконец, люди находили себя, и более высокие стремления и новые желания волновали их души.

Генерал-капитан, опасаясь новых восстаний, начал приводить остров в лучшую форму для защиты от агрессии изнутри. Он укрепил укрепления и установил более централизованный контроль над армией и флотом, чтобы из штаб-квартиры можно было легче управлять всеми армейскими постами и движением всех судов. Для достижения этой цели он построил новые дороги и улучшил старые, и он взял в свои руки как генерал-капитан более тесный контроль и надзор за военными делами.

Пожалуй, ничто не может быть более показательным для кубинских чувств и условий на острове в это время, чем то, что содержится в следующем письме, написанном видным кубинцем — человеком высочайшего интеллекта и из одной из самых известных семей — другу:

«Дело свободы наций всегда погибало в своей колыбели, потому что его защитники никогда не стремились отклониться от законных путей, — потому что они следовали принципам, санкционированным законами наций, в то время как деспоты, всегда первые, кто требовал их соблюдения, когда это соответствовало их удобству, были первыми, кто нарушал их, когда они вступали в конфликт с их интересами.

Их союзы для подавления свободы называются священными, и преступления, которые они совершают, вторгаясь на чужие территории и призывая иностранные войска на помощь для угнетения своих собственных сосудов, являются священными обязанностями, соблюдением тайных соглашений; и если конгрессы, парламенты и кортесы других наций поднимают крик к Небесам, они отвечают: правительство протестовало — акты были совершены без их санкции — нет средства правовой защиты — это свершившиеся факты.

Свершившимся фактом вскоре станет отмена рабства на Кубе, и запоздалое вмешательство Соединенных Штатов произойдет только тогда, когда их блестящее созвездие осветит огромную гробницу, которая покроет тела ее сыновей, принесенных в жертву черной расе в качестве награды за их симпатии к американским институтам, и огромную резню, которую будет стоить наказание африканских победителей. То, что можно сделать сегодня без больших жертв, чтобы помочь кубинцам, завтра нельзя будет достичь без пролития рек крови, и когда немногие выжившие кубинцы будут проклинать вмешательство, которое, будучи глухим к их крикам, будет произведено только холодными расчетами эгоизма. Тогда борьба будет не только с испанцами. Последние теперь согласятся на все требования кабинета в Вашингтоне, по совету послов Франции и Англии, чтобы продвигаться, тем временем, более верным шагом к концу — дать время для решения Восточного вопроса и для Франции и Англии отправить свои эскадры в эти воды. Хорошо они могут отрицать существование тайных договоров; это очень легко для таких существ, как это будет, когда возникнет случай с нынешним договором, утверждая, что договор был после их отрицания, или отказываясь от объяснений как несовместимых с их достоинством. Но мы являемся свидетелями реализации наших страхов, мы видим, как испанское правительство невозмутимо начинает осуществлять планы, которые считались бредом возбужденного воображения, делая сразу то, что обещало быть постепенной работой; и слышим, как это объявляют выдающиеся лица, обладавшие доверием генерала Песуэлы, что существование договора является достоверным, и что Соединенным Штатам будет сказано, что они должны были принять предложение стать его стороной, в каковом случае две другие державы не могли бы принять схему отмены. Но предполагая, что этот договор не существует, факт отмены рабства не менее достоверен. Достаточно прочитать прокламацию генерал-капитана, если последние действия правительства недостаточно убедительны. Результат для острова Куба и Соединенных Штатов один и тот же, в любом случае. Если последние не поспешат предотвратить удар, они вскоре обнаружат, что невозможно исправить зло. На острове нет ни одного мыслящего человека — иностранца или туземца, креола или европейца, — который не дрожал бы за будущее, которое нас ожидает, в период, безусловно, не столь отдаленный».

Так кубинцы с надеждой смотрели в будущее и в то же время боялись его. А тем временем трагедия Лопеса имела широкое влияние на чувства людей и на политические условия в других странах.

В Соединенных Штатах было произведено глубокое впечатление тройного характера. Существовала, во-первых, международная точка зрения. Было осознано, что Соединенные Штаты приближаются к возможности серьезного спора, если не фактической войны с Испанией. Законы о нейтралитете были обойдены, и была всякая вероятность того, что такие уклонения будут повторяться в дальнейшем. Весь вопрос об американских отношениях с Кубой был остро возобновлен, и как те, кто выступал за, так и те, кто выступал против приобретения этого острова Соединенными Штатами, осознали, что судьбоносное решение может потребоваться в любой момент.

Существовала, во-вторых, точка зрения рабовладельческих штатов Юга и их лидеров, которые в целом контролировали национальное правительство в Вашингтоне. Юг решительно выступал за аннексию Кубы, добровольную или насильственную. Остров был нужен, как были нужны Техас и другие мексиканские территории, чтобы обеспечить расширение рабовладельческой территории и добавление новых рабовладельческих штатов в союз, чтобы уравновесить новые свободные штаты, которые собирались искать приема на севере. Существовало также страстное желание избежать бедствия превращения Кубы, как это было сделано с другими испано-американскими странами, в свободную землю, тем самым окружив рабовладельческие штаты непрерывным кольцом антирабовладельческой территории. Более того, в это время дух завоевания и экспансии был очень распространен в стране. Жажда территории, которая преобладала в Мексиканской войне, отнюдь не была удовлетворена. Люди по-прежнему считали проявленной судьбой Соединенных Штатов «побить все творение». В географии популярного сознания Соединенные Штаты были или были предназначены быть «ограниченными на севере северным сиянием, на юге прецессией равноденствий, на востоке первобытным хаосом, а на западе днем суда». При таких обстоятельствах отношение народа Соединенных Штатов к югу от линии Мейсона-Диксона было безошибочным.

Существовала также точка зрения все более антирабовладельческого севера. Во время Мексиканской войны проявилось сильное отвращение к территориальной экспансии путем завоевания ради рабской почвы, и это чувство неуклонно росло в масштабах и влиянии. Оно проявилось в оппозиции к аннексии Кубы. В то же время коммерческий инстинкт был силен в больших городах севера, и существовало искреннее желание не делать ничего, что могло бы помешать прибыльной торговле, которая уже существовала между этой страной и Кубой и которую надеялись значительно расширить.

Интерес Великобритании к кубинским делам был едва ли не меньше, чем интерес Испании или Соединенных Штатов. Эта страна однажды, на время, владела Кубой и никогда не забывала этот факт и не переставала питать желание возобновить это владение как постоянное положение дел. Эта страна также имела очень важные колониальные владения в Вест-Индии и на прилегающем материке; будучи, по сути, американской державой, уступающей только самим Соединенным Штатам. Она владела Багамами, Ямайкой и другими островами, а также колониями на южно- и центральноамериканском побережье, которые она в то самое время стремилась значительно расширить. Она была остро заинтересована в расширении своих владений и формировании великой колониальной империи в тропической Америке, и она понимала, что ничто не может способствовать этой цели больше, чем приобретение Кубы. В осуществлении этой политики определенная «джингоистская» фракция фактически зашла так далеко, что стала притворяться, что от приобретения Кубы зависит удержание Великобританией Канады, если не, в самом деле, всех ее американских владений. Было представлено, что если Великобритания не вмешается, чтобы предотвратить это, рабовладельческий Юг обязательно аннексирует Кубу, и что это спровоцирует аболиционистский Север на захват Канады, чтобы обеспечить в этом направлении свободную почву для противовеса рабской почве Кубы. Таким образом, с потерей Канады и Кубой в руках Соединенных Штатов, остаток британских владений в западном полушарии оказался бы в смертельной опасности. Такие видения кажутся в это время фантастическими, и может быть, что они тогда так и рассматривались серьезными государственными деятелями; тем не менее, они лелеялись и не были лишены своего влияния.

Не менее глубоко и непосредственно была заинтересована в Кубе и Франция. У нее тоже были колонии в Вест-Индии и на южноамериканском побережье. Она никогда не забывала свою бывшую огромную империю в Северной Америке и не переставала сожалеть о ее потере. Вскоре она должна была начать кампанию завоевания в Мексике. Она в разное время, как во время, так и после наполеоновской эры, вынашивала планы в отношении самой полуостровной Испании, и она неоднократно делала прямые предложения о протекторате над Кубой.

Эти обстоятельства привели к тому, что международные отношения стали зловеще напряженными в более чем одном направлении, и как только до Соединенных Штатов дошли известия о казни тех товарищей Лопеса, которые были членами видных семей в южных штатах, поднялась широко распространенная и яростная буря гнева. Центром этого был, естественно, Новый Орлеан, где было завербовано большинство последователей Лопеса и где проживали их семьи, и в этом городе разъяренная толпа штурмовала и разрушила испанское консульство, публично осквернила портрет испанской королевы и, в некотором отношении хуже всего, разграбила ряд магазинов, принадлежащих испанским купцам. Это было крайне прискорбно с более чем одной точки зрения. Это было не только неоправданно и непростительно само по себе, но и поставило Соединенные Штаты в настолько неверное положение, что удержало их от принятия каких-либо действий или, в самом деле, от выражения протеста Испании в связи с преданием смерти американских заключенных.

Американский государственный секретарь Дэниел Уэбстер, однако, извлек максимум из прискорбной ситуации. Он выбрал прямой путь, немедленно извинившись перед испанским правительством за беспорядки в Новом Орлеане и рекомендовав Конгрессу проголосовать за адекватную компенсацию за нанесенный ущерб. Сделав это, он смог добиться освобождения некоторых американских членов экспедиции Лопеса, которые еще не понесли смертной казни.

Несмотря на это урегулирование, испанское правительство продолжало питать большое негодование против Соединенных Штатов, отчасти из-за участия столь многих граждан этой страны в экспедициях Лопеса, а отчасти из-за беспорядков в Новом Орлеане, и его кубинская администрация впоследствии проявляла все большую степень враждебности к американцам. На американских граждан было наложено множество суровых взысканий, за которые нельзя было получить возмещения; и это вызвало негодование по всей территории Соединенных Штатов, как на коммерческом Севере, так и на рабовладельческом и экспансионистском Юге, и отношения между двумя странами неуклонно скатывались от плохого к худшему.

Кандидат вынуждает к откровенному заявлению, что вина была во многом с обеих сторон. Испания была чрезвычайно виновата из-за своего плохого управления Кубой и, в самом деле, всей своей политики в отношении этого острова, которая была совершенно недостойна цивилизованной державы в просвещенный век. Поколением ранее Испания практически пожертвовала своим правом на дальнейшее владение Флоридой из-за своего ненадлежащего управления этой территорией, что сделало ее невыносимой помехой для соседних Соединенных Штатов. Теперь она делала из Кубы едва ли не меньшую международную помеху и скандал.

С другой стороны, Соединенные Штаты, или некоторые из их народа, несомненно, дали Испании повод для обиды. Намерения и поведение правительства Соединенных Штатов были выше всяких упреков. В то же время они были совершенно недостаточны для предотвращения серьезных обид Испании. Уэбстер сам признался, что правительство Соединенных Штатов не имеет власти защитить испанских подданных от таких беспорядков, как те, что только что были совершены в Новом Орлеане. Не было сомнений, что намерения и поведение значительной части американского народа были не только враждебны Испании, но и были совершенно беззаконны в проявлении этого чувства. Среди правонарушителей, более того, были некоторые люди, которые занимали высокое положение в официальной жизни и которые оказывали большое политическое влияние. Не могли эти вещи быть так хорошо поняты в Испании, как в Соединенных Штатах. Едва ли можно было ожидать, что Испания будет различать случай человека в его частном качестве как гражданина и в его публичном качестве как члена Конгресса или другого официального лица правительства. Когда она видела государственных чиновников, участвующих в организации и операциях «Ордена Одинокой Звезды», признанной целью которого было забрать Кубу у Испании силой и без компенсации, она очень естественно предполагала, что такие вещи делаются с разрешения и санкции правительства Соединенных Штатов, если не по его прямому подстрекательству.

В этот момент, более того, серьезное осложнение было внесено в проблему испано-американских отношений попыткой вмешательства Великобритании и Франции. Обе эти державы стремились убедить Испанию, что они являются лучшими друзьями для нее, особенно в отношении Кубы, чем Соединенные Штаты. Они внушали ей мысль, что Соединенные Штаты намерены забрать у нее Кубу, в то время как они готовы уважать ее право на нее и защищать ее во владении ею.

Эти предложения сопровождались угрозой открытых действий, которые, если бы были совершены, имели бы очень серьезные последствия. В 1851 году британское и французское правительства дали понять, что их военно-морским командирам были даны инструкции увеличить свои силы в водах, прилегающих к Кубе, и осуществлять опеку над берегами этого острова, чтобы предотвратить высадку любых других филибастерских экспедиций из Соединенных Штатов или откуда-либо еще, подобных экспедициям Лопеса. Не похоже, что это было сделано по просьбе Испании. Это было, вероятно, совершенно безвозмездное действие, предназначенное отчасти для того, чтобы снискать расположение испанского правительства, а отчасти для того, чтобы предотвратить возможность захвата Кубы Соединенными Штатами. Но это, безусловно, было самым неоправданным вмешательством в дела, которые касались только Соединенных Штатов и Испании. Никакого возможного оправдания для этого нельзя было найти в международном праве. В отсутствие состояния войны было невыносимо, чтобы суда под флагом Соединенных Штатов подвергались досмотру в открытом море, в то время как, когда они достигали кубинских территориальных вод, никакая другая держава, кроме Испании, не имела права вмешиваться в их дела.

Дэниел Уэбстер в то время был болен и не мог выполнять обязанности своей должности, но Дж. Дж. Криттенден, который исполнял обязанности государственного секретаря, выступил с решительным протестом против любых подобных действий со стороны Великобритании и Франции и предупредил в самых ясных выражениях, что это не будет допущено Соединенными Штатами и что любое вмешательство в американское судоходство между Соединенными Штатами и Кубой будет встречено самым решительным образом. Результатом стало то, что британский и французский флоты воздержались от задуманного вмешательства.

После этого, однако, Испания обратилась с прямым призывом к британскому правительству за защитой от американской агрессии. Просьба была не столько о немедленном военном вмешательстве, сколько об обеспечении договорных гарантий. Британское правительство было в восприимчивом настроении, и, как следствие, в апреле 1852 года оно предложило Соединенным Штатам, чтобы эта страна присоединилась к нему и Франции в трехсторонней конвенции, гарантирующей Испании постоянное и беспрепятственное владение Кубой и прямо отказывающейся от каких-либо собственных планов по приобретению этого острова. Можно вспомнить, что аналогичное предложение было сделано Великобританией и Францией в 1825 году и что его принятие поддерживалось не кем иным, как американским государственным деятелем Томасом Джефферсоном, хотя под более мудрыми советами Джона Куинси Адамса оно было отклонено.

Когда в 1852 году это предложение было выдвинуто вновь, последовал незамедлительный и решительный отказ. Эдвард Эверетт занимал тогда пост государственного секретаря при президенте Милларде Филлморе и категорически отказался заключать подобное соглашение. Его позиция заключалась в том, что американские интересы на Кубе и отношения США с этим островом радикально отличаются как по своей сути, так и по масштабу от интересов любой другой державы. Разумеется, это было совершенно логичное и искреннее применение принципов доктрины Монро и традиционной политики Соединенных Штатов, отказывающихся допускать европейское вмешательство в дела США или в дела, касающиеся исключительно Соединенных Штатов и какой-либо одной европейской державы.

Можно предположить, что Эверетт в то время также имел в виду крайне неудовлетворительные результаты попытки установить точно такой же трехсторонний протекторат над Гавайскими островами.

Существовала и другая причина отказа Соединенных Штатов от заключения такого соглашения. Эта страна уже неоднократно гарантировала владение Кубой со стороны Испании от посягательств любой другой державы, но она не гарантировала и не собиралась гарантировать ее владение Кубой против волеизъявления самого кубинского народа. Она признавала право на революцию. Она знала, что кубинцы недовольны испанским правлением — и не без оснований, — и что рано или поздно они успешно восстанут и добьются независимости, и у нее не было намерений становиться сообщником Испании в подавлении их стремлений к свободе.

ГЛАВА VIII

Правительство Соединенных Штатов как до, так и сразу после экспедиций Лопеса проявляло растущее желание приобрести Кубу путем покупки или иным способом. Мы уже упоминали историческое высказывание Джона Куинси Адамса по этому вопросу. Следует также напомнить, что в 1823 году, комментируя возможные результаты доктрины Монро, Томас Джефферсон рассматривал Кубу как самое интересное приобретение, которое могло бы сделать Соединенные Штаты. Контроль, который вместе с Флоридой этот остров дал бы Соединенным Штатам над Мексиканским заливом и всеми граничащими с ним странами, а также всеми теми, чьи воды впадают в залив, был бы, по его мнению, мерилом американского благополучия. Такой цели, добавил он, нельзя достичь иными средствами, кроме войны, а к этому он прибегать не хотел. Поэтому он был готов принять следующее лучшее решение, а именно — независимость Кубы, и особенно ее независимость от Англии. Джеймс Мэдисон в то же время, обсуждая ту же общую тему, выразил большое любопытство, желая узнать, каково будет отношение Англии к Кубе и каковы будут права Соединенных Штатов в отношении этого острова согласно доктрине Монро. Джон К. Кэлхун был готов дать обязательство от имени Соединенных Штатов не захватывать Кубу, хотя ранее уже выражал желание такого приобретения, и сам Монро принял бы политику Кэлхуна, если бы не решительное противодействие Джона Куинси Адамса. Этот энергичный патриот выступал за сохранение всей полноты прав и полномочий Соединенных Штатов и за то, чтобы Европа вообще не имела никакого отношения к этому делу, и его совет, к счастью, возобладал.

Чуть позже, после провозглашения доктрины Монро и в ходе обсуждения в Конгрессе Панамского конгресса, в Сенате было решительно заявлено, что из-за огромного интереса Соединенных Штатов к Кубе не должно быть никаких дискуссий с другими державами относительно судьбы этого острова, особенно с Колумбией и Мексикой, которые тогда планировали вторжение на Кубу, чтобы насильственно отобрать ее у Испании. Британское правительство в августе 1825 года предложило правительству Соединенных Штатов через своего посланника в Лондоне, чтобы Соединенные Штаты, Великобритания и Франция объединились в договорном обязательстве, согласно которому никто из них не возьмет Кубу себе и не позволит взять ее кому-либо другому. Это предложение было незамедлительно отклонено Соединенными Штатами. Одним из оснований для отказа было то, что такие действия, гарантирующие Испании владение Кубой, побудили бы ее бесконечно затягивать борьбу со своими другими американскими колониями. Другим основанием было то, что эта страна уже заявила, что не намерена захватывать Кубу для себя и не позволит захватить ее никакой другой державе. Соединенные Штаты, по-видимому, не опасались, что Великобритания попытается захватить остров, поскольку это означало бы разрыв с Соединенными Штатами, чего в то время меньше всего желало британское правительство. Было гораздо больше оснований опасаться, что Франция может попытаться насильственно овладеть Кубой, и подозрение, что она может это сделать, усиливалось тем фактом, что, хотя поначалу она выражала готовность пойти на соглашение, предложенное Великобританией, она внезапно изменила свою позицию и отказалась от этого. В результате такой смены курса со стороны Франции правительство Соединенных Штатов в сентябре 1825 года поручило своему посланнику в Париже проинформировать французское правительство о том, что ни при каких обстоятельствах, ни с согласия Испании, ни без него, Соединенные Штаты не позволят Франции оккупировать Кубу.

Не менее выраженным было противодействие Соединенных Штатов любому плану приобретения Кубы кем-либо из американских республик. Было общеизвестно, что и Колумбия, и Мексика имели виды на Кубу. Это заключалось не столько в том, чтобы какая-либо из этих стран приобрела остров для себя, сколько в том, чтобы Куба и Пуэрто-Рико были волей-неволей отобраны у Испании и стали независимыми, и чтобы таким образом Испания была лишена своего последнего оплота в Западном полушарии. Эта цель лелеялась не только из сентиментальных соображений, но и из соображений благоразумия. Испания все еще пыталась отвоевать свои восставшие американские провинции, и владение Кубой, конечно, предоставляло ей отличную базу для таких операций. Но правительство Соединенных Штатов исходило из того, что любое подобное вмешательство на Кубе значительно затруднит обеспечение признания Испанией независимости центрально- и южноамериканских государств. Кроме того, несомненно — и это очень открыто, решительно и неоднократно высказывалось — существовало нежелание рабовладельческих южных штатов Соединенных Штатов видеть Кубу свободной от рабства, как это было в других испанских колониях. Однако именно из-за первого соображения американский государственный секретарь Генри Клей сразу после отклонения британского предложения о трехсторонней гарантии направил ноту правительствам Колумбии и Мексики, призывая их воздержаться от отправки экспедиций, которые они готовили против испанской власти на Кубе. На эту просьбу колумбийское правительство незамедлительно согласилось и проинформировало об этом не только Соединенные Штаты, но и правительство России, которое в то время пыталось выступить посредником между Испанией и ее бывшими американскими колониями. Мексиканское правительство не приняло эту просьбу столь благосклонно, хотя и воздержалось от угрожавшей экспедиции.

С учетом изложенных предпосылок мы можем лучше понять отношение Соединенных Штатов к Кубе в то время, о котором мы сейчас пишем. В 1848 году произошла смена политики, и Соединенные Штаты перешли к новой позиции. В то время президентом Соединенных Штатов был Джеймс К. Полк, а государственным секретарем — Джеймс Бьюкенен; оба были людьми южных, рабовладельческих и экспансионистских наклонностей. Американским посланником в Испании был Ромулус М. Сондерс из Северной Каролины, также сторонник рабовладельческой экспансии. Полк и Бьюкенен поручили ему прозондировать испанское правительство относительно условий, на которых оно продало бы Кубу Соединенным Штатам. Ответ на его предложения был незамедлительным и не оставлял сомнений в позиции Испании. Он сводился к тому, что Куба не продается. Ни при каких обстоятельствах испанское правительство не стало бы даже рассматривать продажу острова ни по какой цене. Ни один испанский государственный министр не рискнул бы даже на мгновение рассмотреть такое предложение. Таковы были чувства испанского правительства и испанской нации: они предпочли бы, если бы это было возможно, чтобы Куба погрузилась в морскую пучину, чем была передана под суверенитет любой другой державы. Куба была «Всегда верным островом». Она была последним остатком, бесценным памятником некогда огромной империи Испании в Америке, и как таковая она должна была вечно сохраняться и беречься. Хотя это и не высказывалось открыто, несомненно, существовало дополнительное чувство, что Испания уже слишком сильно пострадала от грабежей со стороны Соединенных Штатов. Соединенные Штаты при Джефферсоне практически заставили Испанию пожертвовать своей огромной территорией Луизианы, номинально продав, а фактически отдав ее целиком Франции. Затем они без компенсации отобрали у нее Западную Флориду. Вслед за этим, согласно доктрине Монро, они заставили ее продать Восточную Флориду за ничтожно малую сумму, ни один доллар из которой так и не попал в испанскую казну. Они помогали, подстрекали и защищали центрально- и южноамериканские провинции в их восстании. Конечно, после такого послужного списка было бы немыслимо позволить Соединенным Штатам продолжить приобретение последней оставшейся части испано-американской империи. Поэтому предложения о покупке Кубы Соединенными Штатами были на время внезапно оставлены, но показательно, что они были незамедлительно подкреплены экспедициями Лопеса и широкими и интенсивными проявлениями американского интереса к ним.

Затем произошел один из самых примечательных и, надо признаться, наименее достойных эпизодов во всей истории отношений между Соединенными Штатами, Кубой и Испанией. Франклин Пирс стал президентом Соединенных Штатов, а активный и агрессивный Уильям Л. Марси — его государственным секретарем. Из-за напряженных отношений между Испанией и Соединенными Штатами, возникших в результате экспедиций Лопеса, существовало четкое ожидание, что Марси будет проводить энергичную политику, ведущую к аннексии Кубы, даже ценой войны с Испанией. Марси был экспансионистом и, несомненно, был бы рад аннексировать Кубу, но он был чем-то большим, чем просто экспансионист. Он был государственным деятелем. Поэтому он рассматривал этот вопрос с различных сторон с благоразумием и консерватизмом, которые, вероятно, вовсе не радовали порывистых рабовладельческих пропагандистов Юга, но которые в высшей степени делали честь его здравому смыслу и чести Соединенных Штатов. К сожалению, даже Марси не мог оставаться полностью свободным от политических и партийных соображений. Он был практически вынужден согласиться на назначение своим посланником в Испании одного из самых вопиющих неудачников, когда-либо позоривших американскую дипломатию. Этим человеком был Пьер Суле. Он был французского происхождения и был политическим заговорщиком и заключенным в этой стране. Он прибыл в Соединенные Штаты как беженец, но продолжал там свои политические интриги и революционные замыслы. Поселившись в Новом Орлеане, он активно сочувствовал филибастерским предприятиям Лопеса и других против испанского правления на Кубе; его подозревали в подстрекательстве антииспанской толпы в этом городе; и он был известен как ярый сторонник аннексии Кубы любыми средствами, которые могли оказаться эффективными. Выбор такого человека в качестве американского посланника в Испании был, безусловно, экстраординарным. Следует предположить, что Марси согласился на это только с большой неохотой и под протестом; в то же время правдоподобно и даже допустимо подозревать, что какое-то скрытое влияние продиктовало это с преднамеренной целью спровоцировать неприятности с Испанией.

В этих обстоятельствах Марси сделал все, что мог. Он поручил Суле подавить свое антииспанское рвение, не делать ничего, что могло бы раздражать испанскую чувствительность, и, особенно, быть крайне осторожным в высказывании каких-либо предложений или инициатив относительно изменения отношений на Кубе. Однако он поручил ему добиваться возмещения за грубые обиды, которые американцы, несомненно, претерпели на Кубе, и предложить испанскому правительству, что это значительно облегчило бы дружественное ведение дел, если бы оно наделило генерал-капитана или другого губернатора Кубы определенной степенью дипломатических полномочий и функций, чтобы жалобы могли быть адресованы ему, и, более того, все такие вопросы могли бы обсуждаться с ним напрямую, вместо того чтобы направляться в правительство в Мадриде. Он не настаивал на том, чтобы Суле добивался покупки Кубы, но разрешил ему вступить в переговоры с этой целью, если испанское правительство проявит благоприятную склонность.

Несмотря на эти мудрые инструкции и предостережения, Суле незамедлительно начал карьеру, полную величайшей неблагоразумности. Он отправился в Испанию через Францию, где находился под политическим запретом, и это вызвало недовольство правительства этой страны. По прибытии в Мадрид он немедленно поссорился с французской партией и вызвал на дуэль французского посла, в результате чего последний остался калекой на всю жизнь.

Затем до него дошло известие, что испанские власти в Гаване захватили американский пароход «Вирджиниус». Этот пароход долгое время регулярно курсировал между Соединенными Штатами и Кубой вполне законным образом. Не было ни малейшего доказательства или намека на то, что он когда-либо занимался филибастерством или какой-либо незаконной торговлей. Действительно, его в этом и не обвиняли. Но он был захвачен, а его груз конфискован просто из-за предполагаемого пренебрежения каким-то незначительным портовым правилом, которое, по правде говоря, уже много лет не соблюдалось и не применялось ни одним судном. Капитан судна выразил возмущение и протест против захвата, и когда испанские власти произвольно настояли на своем, он полностью оставил судно и сообщил об обстоятельствах правительству Соединенных Штатов. Президент незамедлительно представил дело на рассмотрение Конгресса в Вашингтоне, заявив, что выдвинуто требование о возмещении ущерба и компенсации. В Конгрессе вспыхнули страсти, и члены от Юга произносили речи, требуя войны и завоевания Кубы. Марси, однако, сохранил здравый смысл и ограничился тем, что поручил Суле в Мадриде потребовать компенсацию в размере 300 000 долларов и выразить надежду, что испанское правительство дезавуирует и осудит акт, который, как уверенно предполагалось, не был санкционирован и не мог быть одобрен. Это дало Суле прекрасную возможность показать себя способным дипломатом и проделать хорошую работу, ибо Испания была явно неправа, и надлежащее представление дела, несомненно, заставило бы ее довольно быстро согласиться на разумные требования Марси.

Суле начал хорошо. Поначалу он строго следовал инструкциям Марси и провел дружественную и сдержанную беседу с испанским министром иностранных дел; но когда через три дня после этого не последовало полного урегулирования, он, казалось, совсем потерял голову. Он направил министру ультимативную ноту с требованием выплаты компенсации и немедленного увольнения с испанской службы всех лиц, каким-либо образом ответственных за захват «Вирджиниуса». Если это не будет сделано в течение сорока восьми часов, добавил он, он немедленно потребует свои паспорта и разорвет дипломатические отношения между двумя странами. С присущим ему высокомерием он поручил посланнику, через которого передавал ноту, обратить внимание испанского министра на точный час и минуту, когда посланник должен вручить ноту в его руки, и напомнить ему, что ответ будет ожидаться под угрозой санкций в течение сорока восьми часов после этого точного момента времени. Хуже всего, пожалуй, было то, что это произошло во время Страстной недели, когда у испанского правительства не было принято вести какие-либо дела, которые можно было бы отложить.

Испанским министром иностранных дел был Кальдерон де ла Барка, который ранее был испанским посланником в Соединенных Штатах и с которым Суле лично очень яростно ссорился в Вашингтоне. С характерной испанской вежливостью он очень быстро, в течение двадцати четырех часов, ответил Суле, что вопрос будет самым тщательным образом рассмотрен в кратчайшие сроки, но что явно было бы непрактично и, более того, несправедливо решать столь важный вопрос так поспешно, выслушав только одну сторону. Он также добавил, вполне справедливо, что испанское правительство не привыкло, чтобы к нему обращались в столь резкой и властной манере, и что он не может рассматривать такой способ действий как способствующий дружественному урегулированию, которого, несомненно, желали обе стороны.

Оказавшись таким образом из-за собственной глупости в безнадежно невыгодном положении, Суле отказался от дела. Он отправил Марси свой собственный абсурдный и несанкционированный ультиматум вместе с достойным и государственным ответом Кальдерона, возможно, в тщетной надежде, что Марси поддержит его в невозможной позиции, которую он занял. Конечно, Марси ничего подобного не сделал. На самом деле Марси не нужно было обращать никакого внимания на отчет Суле, поскольку еще до того, как он достиг Вашингтона, испанские власти на Кубе вернули «Вирджиниус» владельцам с самыми полными извинениями за их неправомерный захват, и весь инцидент был таким образом счастливо завершен.

Проект приобретения Кубы Соединенными Штатами продолжал лелеяться американским правительством. Следует полагать, что государственный секретарь осознавал огромную ценность Кубы как в ее ресурсах, так и в ее стратегическом положении, и поэтому стремился приобрести остров. Также следует полагать, что в некоторой степени им двигало желание избавиться от того, что он ясно видел как постоянную причину раздражения и даже опасности. С начала девятнадцатого века Куба была причиной беспокойства для Соединенных Штатов, а с начала восстаний на этом острове, и особенно восстаний, ожидающих сочувствия и помощи от Соединенных Штатов, существовала постоянно растущая опасность неприятных и, возможно, враждебных осложнений с Испанией. Однако нет никаких признаков того, что у Марси когда-либо была иная мысль, кроме мирного приобретения острова путем дружественных переговоров. Было крайне прискорбно, что из-за политических условий, преобладавших во время той администрации, он был вынужден действовать через неподходящих и, более того, недостойных агентов.

В начале 1854 года г-н Марси поручил посланникам Соединенных Штатов в Испании, Франции и Великобритании посовещаться между собой о наилучших средствах, если таковые вообще были практичны, убедить Испанию продать Кубу Соединенным Штатам и в то же время избежать или преодолеть возражения, которые Франция и Великобритания могли бы выдвинуть против такой сделки. Это было вполне законное предложение, и, более того, в данных обстоятельствах оно было желательным и должно было принести отличные результаты. Его фатальный недостаток заключался в личности людей, призванных претворить его в жизнь. Посланником в Испании был Суле, о котором мы уже слышали достаточно, чтобы указать на его весьма очевидную непригодность для порученной ему задачи. Посланником во Франции был Джеймс М. Мейсон, вирджинец и один из самых агрессивных и крайних южных сторонников расширения рабства. Посланником в Великобритании был Джеймс Бьюкенен, впоследствии ставший президентом Соединенных Штатов, северянин с сильными южными симпатиями и в полном подчинении рабовладельческим интересам Юга. Результат совещания этих троих был практически предрешен.

Они собрались в Остенде летом 1854 года, а чуть позже завершили свои обсуждения в Ахене, и результат их конференции был воплощен в том необычном документе, который известен истории как Остендский манифест.

Этот документ, который был составлен в октябре 1854 года, подписан этими тремя посланниками и отправлен ими г-ну Марси, был написан главным образом Суле. В нем излагались различные причины, по которым, по мнению Суле и его коллег, Куба должна принадлежать Соединенным Штатам. Было изложено множество причин, но главной среди них была та, что такое приобретение Кубы необходимо для безопасности и сохранения системы рабства в Соединенных Штатах. Затем Суле перешел к тому, почему Испания должна быть готова продать остров и почему Британия и Франция должны быть готовы позволить ей продать его Соединенным Штатам. Цена, которую нужно было заплатить за Кубу, не была указана. Однако, по словам Суле, она не должна была превышать определенную максимальную сумму, установленную Соединенными Штатами; и есть основания полагать, что цена, которую имел в виду Суле, составляла 120 000 000 долларов. Все это было достаточно плохо. Это было далеко от того, что намеревался сделать Марси. Но худшее было впереди. С поразительной наглостью и цинизмом манифест продолжал говорить, что если Испания будет настолько увлечена голосом собственного интереса и движима ложным чувством чести, что откажется продать Кубу, то по всем законам, человеческим и божественным, Соединенные Штаты будут оправданы в насильственном отнятии Кубы у нее на том основании, что такой захват необходим для защиты внутреннего мира Соединенных Штатов. Этот манифест был отправлен тремя посланниками Марси вместе с меморандумом, написанным Суле, в котором предлагалось, что это было бы хорошее время для начала войны с Испанией за захват Кубы, потому что Франция и Великобритания как раз в то время были заняты борьбой с Россией в Крыму и поэтому не смогли бы вмешаться в пользу Испании.

Марси, конечно, ни на минуту не думал действовать согласно этим отвратительным рекомендациям. Подавляющее большинство населения этой страны было бы против этого. Даже на Юге большинство мыслящих людей считали, что Суле и его коллеги зашли слишком далеко, в то время как по всему Северу манифест подвергался резкому осуждению как предложение международного бандитизма. Не только в Испании, но почти в равной степени во Франции и Великобритании американская дипломатия и честь американского правительства рассматривались как серьезно скомпрометированные. В этих обстоятельствах Марси, для которого манифест должен был быть отвратительным, очень ловко отказался признать его истинный смысл, но настоял на интерпретации его совершенно иным образом, чем предполагали его авторы. Результат заключался в том, что нота была практически положена под сукно.

Суле был настолько огорчен и разъярен таким распоряжением любимого детища своего ума, что ушел в отставку с поста посланника в Испании, к несомненному облегчению как Марси, так и испанского правительства. Бьюкенен, еще один из подписавших, стал президентом Соединенных Штатов пару лет спустя и в своем втором ежегодном послании в декабре 1858 года попытался возродить манифест, ссылаясь на возможность того, что Соединенным Штатам когда-нибудь потребуется захватить Кубу по закону самосохранения. Он также попросил Конгресс выделить 30 000 000 долларов на покупку острова, и законопроект с этой целью был внесен, но он так и не был доведен до окончательного принятия. Снова в 1859 году он упомянул об этом предмете, все еще, по-видимому, будучи одержимым идеей, что завоевание Кубы необходимо для сохранения Соединенных Штатов, но в этот раз его упоминание об этом предмете было полностью проигнорировано Конгрессом. Затем последовала Гражданская война в Соединенных Штатах, которая на ряд лет лишила эту страну возможности уделять какое-либо внимание делам своего южного соседа.

ГЛАВА IX

Годы, последовавшие за окончанием Гражданской войны в Соединенных Штатах, были отмечены знаменательными событиями в ряде других стран, особенно на Кубе и в двух странах, с которыми она долгое время была тесно связана, — Мексике и Испании.

Начало 1866 года в Испании ознаменовалось тем, что генерал Прим возглавил революционный отряд войск в Аранхуэсе и Оканье. Эти действия вызвали большое волнение, и чувства накалились по всему королевству, поскольку их повсеместно рассматривали как показатель и провокацию радикальной смены правительства. Однако в Мадриде было незамедлительно объявлено военное положение, и таким образом бесчисленные сторонники революции были удержаны от активного участия в ней. Правительственная армия под командованием генерала Сабалы поспешила к месту восстания и преследовала революционные войска с такой энергией, что последние, включая самого генерала Прима, были вынуждены отступить через португальскую границу возле Барракаса, поскольку они, по сути, насчитывали всего около шестисот человек и не были готовы к решительному сопротивлению. В том же месяце, в январе 1866 года, другие революционные отряды были рассеяны в Каталонии и Валенсии.

Королевское правительство было настолько уверено в своей безопасности и в том, что начавшаяся революция полностью подавлена, что 17 марта отменило декрет о военном положении в столице. Однако оно тешило себя иллюзиями. Дух революции действовал и вскоре должен был вновь проявить себя. Его следующее проявление произошло в июне, когда два полка солдат в самом Мадриде взбунтовались и отказались подчиняться своим офицерам, которые отказались присоединиться к ним в их действиях. Эти войска были хорошо вооружены, имея двадцать шесть пушек, и вскоре были подкреплены большим количеством добровольцев из числа населения, так что только благодаря огромным усилиям правительственным войскам удалось победить и рассеять их.

В то же время аналогичное движение произошло в гарнизоне в Жироне, где значительная часть войск взбунтовалась и, будучи атакованной правительственными силами, совершила успешное отступление через французскую границу. Перейдя границу, они сложили оружие, но большая их часть вскоре нашла путь обратно в Испанию, чтобы присоединиться к надвигающейся революции. Другие вспышки произошли в других местах, все они были подавлены с трудом, но с большой жестокостью, причем многие лидеры были без суда расстреляны в качестве устрашающего примера. Но это действие вместо того, чтобы быть устрашающим, было провокационным. Следующим революционным проявлением стало формирование хунты в Мадриде, которая выпустила прокламацию, излагающую жалобы повстанцев на правительство, отчасти следующим образом:

«Жестокие суды привели на заклание сотни жертв, и женщина созерцала пассивно и даже с самодовольством воздвигнутую эшафот.

«Кортесы подло продали правительству безопасность личности, гражданские права и благополучие государства. Правительство свергло прессу и трибуну и доверило управление провинциями алчным мандаринам и кровожадным генералам; военные трибуналы обобрали богатых и сослали бедных на Фернандо-По и на Филиппины.

«Законы Кортесов были заменены декретами, растрачивающими ресурсы страны посредством неясных и разорительных законов, попирающими право и добродетель, нарушающими дома, собственность и семью; и все это время Изабелла II в Зуранце и Мадриде, замышляя заговор против Италии, нашей сестры, в пользу римской курии, участвуя тем временем в грабежах и насилии пашей на Кубе, которые, допуская мошеннический ввоз рабов, оскорбляют общественные чувства как в Старом, так и в Новом Свете и вызывают отчуждение между Испанией и великой и славной Республикой Соединенных Штатов».

После этого по всему Королевству установилось относительное спокойствие, которое было лишь затишьем перед возобновлением бури. В день Нового года 1867 года хунта в Мадриде выпустила еще одну прокламацию, объявляющую народу Испании, что вот-вот начнется новое революционное движение, и приглашая их присоединиться к нему и разделить его успех. На это, по-видимому, не последовало достаточного отклика, чтобы оправдать действия, и только в августе следующего года о революции было слышно что-то еще. Революционеры, однако, были лишь внешне спокойны. Пропаганда и организация систематически проводились, и путь прокладывался для действительно эффективного восстания, которое имело бы широкие и далеко идущие результаты в очищении Испании от тиранического правления и замене его республиканской справедливостью. Когда время показалось благоприятным, в августе генерал Прим выпустил третью прокламацию, призывающую народ к оружию, главным результатом чего стало повышение бдительности и суровости со стороны правительства. Многие революционные лидеры были арестованы и изгнаны из Испании по подозрению в сочувствии и соучастии в революции. Среди них были генералы Серрано, Кордова, Дюк, Бедойя и Себала, а также лица не менее высокого положения, чем герцог и герцогиня Монпансье.

Любопытно, что на протяжении всей истории движения, подобные тому, которое набрало такую силу и импульс в Испании, встречались жесткой рукой угнетения. Вместо того чтобы попытаться добраться до корня зла, осознать, что раз существует столь упорное недовольство, значит, должны быть реальные причины для жалоб, устранение которых привело бы к гармоничному решению, людям, рожденным в пурпуре, казалось невозможным понять проблемы простых людей, и поэтому, когда последние поднимались на восстание, жестокость и несправедливость, если не настоящие злодеяния, отмечали попытки подавить беспорядки. Результат всегда был один и тот же. История попыток подавить восстание в Испании ничем не отличается от той же истории, написанной на страницах истории других народов. Усиление угнетения со стороны правительства лишь служило раздуванию тлеющего огня в пламя. Народный гнев и негодование против королевы и ее приспешников грозили перерасти в огромный пожар.

В результате, когда следующий открытый акт восстания произошел в Кадисе 17 сентября, последовал очень общий отклик по всему Королевству. Генерал Прим снова возглавил движение при поддержке генерала Серрано и других офицеров, для которых приговор об изгнании оказался неэффективным, поскольку они нашли путь обратно в Испанию. Революционные хунты были сформированы почти во всех провинциях и в ряде самых важных городов, и в течение нескольких дней повстанцы контролировали значительную часть Королевства.

Город Сантандер был захвачен революцией 21 сентября, но они были вынуждены уступить его превосходящим силам 24 сентября. Однако революционеры были далеки от того, чтобы пасть духом из-за этой кратковременной неудачи, и четыре дня спустя они сплотились для своей первой важной победы, за которой последовало всеобщее восстание войск в Мадриде и его окрестностях, и генерал Конча, командующий королевскими войсками, был вынужден уйти в отставку. Революция была теперь в полном разгаре и с каждым часом набирала импульс и силу. Генерал Серрано во главе революционной армии триумфально вошел в Мадрид, за ним четыре дня спустя последовал генерал Прим. Их прием превзошел их самые смелые ожидания. Город был охвачен огнем восстания. Люди приветствовали их с величайшим пылом, с криками радости и ликования. Их приветствовали как спасителей нации, как воплощение надежды Испании на будущее, и ежечасно их силы увеличивались за счет добавления добровольцев из всех слоев общества.

Очевидно, что королева Изабелла не нашла Мадрид удобным местом для проживания. Нет сомнений, что она опасалась за свою личную безопасность задолго до того, как она действительно оказалась под угрозой. За некоторое время до этих событий она под каким-то предлогом перевезла двор из Мадрида в Сан-Себастьян, в Пиренеях, недалеко от французской границы, и когда до нее дошли известия о захвате испанской столицы, она не теряя времени совершила побег через границу во Францию, где ее встретил и приветствовал император Наполеон III в Андае. У королевы Изабеллы были веские причины опасаться мести испанской толпы, ибо она долгое время была непопулярна, объектом всеобщей ненависти. Поэтому у нее не было намерения возвращаться в Испанию, пока дела находились в таком бурном состоянии, и вскоре после своего прибытия во Францию она направилась в Париж, где решила сделать свой дом.

Хунты, которые были созданы по всему Королевству Испания, были объединены путем формирования Национальной хунты 8 октября в Мадриде, и было организовано министерство с генералом Серрано в качестве премьер-министра, генералом Примом в качестве военного министра, адмиралом Топете в качестве морского министра, сеньором Фигероа в качестве министра финансов, сеньором Лоренсано в качестве министра иностранных дел, сеньором Ортисом в качестве министра юстиции, сеньором Сагастой в качестве министра внутренних дел, сеньором Айялой в качестве министра по делам колоний и сеньором Зорильей в качестве министра общественных работ.

На следующий день посланник Соединенных Штатов в Мадриде г-н Хилл уведомил генерала Серрано, что его правительство официально признало новый порядок дел в Испании, став первым в мире, кто предпринял это действие. Таково было положение дел в Испании в начале великой борьбы на Кубе, известной как Десятилетняя война.

Положение в Мексике также заслуживает беглого внимания. В течение ряда лет эта страна находилась в крайне тревожном состоянии. Годы последовательных революций сменились военной интервенцией Франции и созданием под защитой французской армии никчемной «империи» с эрцгерцогом Максимилианом Австрийским в качестве императора. Мексиканский народ под руководством одного из своих величайших государственных деятелей, Бенито Хуареса, никогда не присягал на верность этому узурпаторскому правительству, но поддерживал более или менее открытое сопротивление ему, и оно просуществовало несколько лет только благодаря присутствию значительной французской армии.

Соединенные Штаты Америки в это время были заняты своей великой Гражданской войной и поэтому не могли сделать ничего больше, кроме как зарегистрировать формальный протест против французской агрессии, которая была признана великим нарушением доктрины Монро. Но когда весной 1865 года Гражданская война закончилась, триумфальные федеральные армии были двинуты к мексиканской границе, и правительство Соединенных Штатов направило французскому правительству то, что было практически ультиматумом, требующим вывести свои войска из Мексики. Наполеон III возражал, тянул время и в конце концов предложил вывести войска, если Соединенные Штаты признают Максимилиана законным императором Мексики. Соединенные Штаты с большой готовностью отказались это сделать, и французская армия была после этого безоговорочно выведена, а вскоре последовал захват и военная казнь Максимилиана, причем окончательная трагедия произошла 19 июня 1867 года. Это оставило Соединенные Штаты с неизмеримо возросшим престижем и свободой уделять такое внимание, какое могло потребоваться, делам Кубы, единственной части западного полушария, в которой все еще сохранялся европейский деспотизм.

Политика правительства Соединенных Штатов и настроения народа этой страны по отношению к Кубе существенно изменились в результате Гражданской войны и ее итогов. Конечно, больше не было и мысли о приобретении Кубы ради расширения и укрепления рабовладельческой власти, но, напротив, американское влияние теперь оказывалось, насколько это было возможно, в сторону убеждения испанского правительства отменить рабство на Кубе. Кубинские революционеры почти без исключения выступали за такое освобождение негров, и этот факт заставлял относиться к ним с большим расположением в Соединенных Штатах, как официально, так и в народе. Американское влияние также оказывалось в сторону убеждения Испании дать Кубе более либеральное и благотворное правительство и улучшить торговые отношения между этим островом и Соединенными Штатами на благо обеих сторон. В Кубе и Соединенных Штатах существовало некоторое ожидание — весьма правдоподобное убеждение, — что революционное движение в Испании, либеральное и демократическое по своему характеру и направленное на установление республики вместо монархии Бурбонов, будет сопровождаться предоставлением либеральных институтов и демократической свободы Кубе; но этого не произошло.

Во время Гражданской войны из-за приостановки сахарной промышленности в южной части Соединенных Штатов на Кубе произошло огромное и чрезвычайно прибыльное развитие сахарной промышленности, и это, по-видимому, зависело для своего успеха от продолжения рабского труда. Эти условия укрепили испанскую партию на Кубе, которая была одинаково предана сохранению рабства и испанскому господству на острове.

Испанская партия на Кубе в то время, как мы видели, была известна как «пенисуляры», и она включала в себя подавляющее большинство чиновников и богатых плантаторов и рабовладельцев. Она была хорошо организована по всему острову для утверждения политического влияния и для подавления повстанческих движений. Ее центральная власть находилась в богатом клубе в Гаване, называемом «Casino Espagnol», и подобные клубы в более скромном масштабе существовали в других городах и важных населенных пунктах по всей Кубе, и из них, и под их контролем, возник орган, известный как «испанские добровольцы». Это была якобы военная организация, в батальоны которой могли вступить все белые мужчины на острове, но на самом деле членство в «добровольцах» было по существу ограничено консерваторами, лоялистами и испанскими сторонниками. «Добровольцы», за исключением нескольких особых случаев, не выходили в поле, а оставляли реальную борьбу с повстанцами регулярным испанским войскам. Они уделяли свое внимание главным образом запугиванию жителей городов и населенных пунктов и удержанию их от присоединения к революциям. Они также действовали как шпионы, обнаруживая и сообщая испанскому правительству о действиях кубинских патриотов. Лидеры организации сформировали «Совет полковников», встречавшийся в «Casino Espagnol» и образующий своего рода государство в государстве.

Однако во время Десятилетней войны «добровольцы» были организованы и поставлены под командование генерала Лерсуно, и после этого они стали обладать гораздо более воинственной силой, чем когда-либо прежде. Они не находились под прямым командованием генерал-капитана, а обладали независимой властью, и все же им вскоре было доверено гарнизонное обеспечение крепостей и городов, чтобы регулярные испанские войска могли выйти в поле. Они осуществляли гораздо больше военной, морской и гражданской власти, чем генерал-капитан и другие королевские чиновники. Они фактически заставили уйти в отставку генерала Дульсе с поста генерал-капитана, потому что считали его слишком благосклонно настроенным к кубинцам. Они точно так же выгнали с должности Кабальеро де Родаса, и они дали понять Вальмаседе и Себальосу, которые последовали за ним, что успех их администрации зависит от их соблюдения требований и политики «добровольцев».

Именно из-за их противодействия так называемый закон Морета, который предусматривал постепенную отмену рабства на Кубе, оставался мертвой буквой и даже не был опубликован на острове в течение нескольких лет после того, как внешний мир предполагал, что он вступил в силу. «Добровольцы» также несли ответственность за многочисленные случаи насилия против патриотической партии, самым вопиющим из которых была казнь восьми кубинских студентов Гаванского университета.

Нет никаких оснований полагать, что существовало какое-либо соучастие или сотрудничество между революцией в Испании и началом Десятилетней войны на Кубе. Тем не менее, первая практически дала сигнал, ибо результат испанской революции действительно был воспринят кубинскими патриотами с большим удовлетворением и энтузиазмом. Крики «Ура Приму!», «Ура Серрано!» и «Ура испанской революции!» смешивались с криками «Да здравствует свободная Куба!», и не потребовалось много времени, чтобы до Кубы дошло разочарованное осознание того, что либерализм в Испании не обязательно означает предоставление свободы Кубе, но что, напротив, революционеры-«пенисуляры» были едва ли менее намерены, чем Бурбоны, сохранять Кубу как придаток, и особенно как источник дохода для Испании.

ГЛАВА X

Кубинская независимость была провозглашена 10 октября 1868 года на плантации Яра. Это была дата рождения и место рождения Республики Куба. Событие было доведено до сведения мира в Декларации независимости, которая была издана в Мансанильо и которая гласила следующее:

«Вооружаясь против тиранического правительства Испании, мы должны, согласно прецеденту во всех цивилизованных странах, провозгласить перед миром причину, которая побуждает нас сделать этот шаг, который, хотя и может повлечь за собой значительные потрясения в настоящем, обеспечит счастье в будущем.

«Хорошо известно, что Испания управляет островом Куба железной и окровавленной рукой. Первая держит вторую лишенной политической, гражданской и религиозной свободы. Отсюда — несчастные кубинцы, незаконно преследуемые и бросаемые в изгнание или казненные военными комиссиями в мирное время. Отсюда — их отстранение от публичных собраний и запрет говорить или писать о государственных делах; отсюда — их протесты против бед, которые их угнетают, рассматриваются как действия мятежников, из-за того, что они обязаны хранить молчание и подчиняться. Отсюда — бесконечная чума голодных чиновников из Испании, пожирающих плоды их промышленности и труда. Отсюда — их исключение из государственных должностей и отсутствие возможности обучиться искусству управления. Отсюда — ограничения, которым подвергается народное образование у них, чтобы держать их в таком невежестве, чтобы они не могли знать и отстаивать свои права в каком-либо виде или форме вообще. Отсюда — военно-морской флот и постоянная армия, которые содержатся в их стране за счет огромных расходов из их собственного богатства, чтобы заставить их преклонить колени и подставить свои шеи под железное ярмо, которое их позорит. Отсюда — изнурительное налогообложение, под которым они трудятся и которое заставило бы их всех погибнуть в нищете, если бы не удивительное плодородие почвы.

«С другой стороны, Куба не может процветать так, как должна, потому что белая иммиграция, которая ей больше всего подходит, хитроумно удерживается от ее берегов испанским правительством, и поскольку Испания много раз обещала нам, кубинцам, уважать наши права, до сих пор не выполнив своего обещания, поскольку она продолжает облагать нас тяжелыми налогами и тем самым, вероятно, уничтожит наше богатство; поскольку мы находимся в опасности потерять нашу собственность, наши жизни и нашу честь при дальнейшем испанском господстве; поскольку мы достигли глубины деградации, совершенно отвратительной для человеческого достоинства; поскольку великие нации возникли из восстания против подобного позора после исчерпанных мольб о помощи, поскольку мы отчаялись получить справедливость от Испании путем рассуждений и не можем дольше жить, будучи лишенными прав, которыми пользуются другие люди, мы вынуждены прибегнуть к оружию и отстаивать свои права на поле боя, лелея надежду, что наши обиды будут достаточным оправданием для этого последнего средства, чтобы исправить их и обеспечить наше будущее благополучие.

«Богу нашей совести и всем цивилизованным нациям мы представляем искренность нашей цели. Месть не вводит нас в заблуждение, и амбиции не являются нашим проводником. Мы только хотим быть свободными и видеть всех людей с нами одинаково свободными, как Творец предназначил всему человечеству. Наше искреннее убеждение в том, что все люди — братья. Отсюда наша любовь к терпимости, порядку и справедливости во всех отношениях. Мы желаем постепенной отмены рабства с компенсацией; мы восхищаемся всеобщим избирательным правом, поскольку оно обеспечивает суверенитет народа; мы требуем религиозного уважения к неотъемлемым правам человека как основы свободы и величия нации».

После Декларации независимости временное правительство Республики Куба было организовано в Баямо. Самой выдающейся фигурой в организации кубинских революционеров и первым по-настоящему конструктивным лидером кубинского восстания был Карлос Мануэль де Сеспедес, уроженец Баямо. В то время он был в расцвете сил, ему было сорок девять лет, человек блестящего интеллекта и тонкой культуры, ибо он получил образование в Гаванском университете, а в 1842 году получил степень и лицензию на юридическую практику в Барселонском университете в Испании.

Открыто выраженное рвение Сеспедеса к эмансипации угнетенных кубинцев и искренние усилия, которые он долгое время прилагал от их имени, завоевали ему такое широкое признание как патриота, что он был без единого голоса против избран главой временного правительства. По своей природе и подготовке он был удивительно подходящим для этой должности, ибо с юности он был не только с энтузиазмом предан делу кубинской независимости, но и не раз, в обстоятельствах, когда его откровенная защита своих принципов фактически ставила его жизнь под угрозу, доказывал, что он достойный поборник свободы не только для своих сограждан, но и для испанских подданных, где бы они ни были попираемы под железной пятой испанского угнетения. Его любовь к свободе не была простым энтузиазмом, чем-то поверхностным и приобретенным, но она была врожденной, фундаментальной частью его характера, прочно вплетенной в саму ткань его жизни и деятельности.

Будучи студентом в Испании, он присоединился к силам генерала Прима во время его первой попытки установить республику в этой стране, и из-за своего соучастия в этом восстании Сеспедес был изгнан из Испании. Вернувшись на Кубу в 1844 году, он поселился в Баямо и занялся юридической практикой, где его мастерство адвоката вскоре принесло ему признание как одного из ведущих юристов острова. Но снова его ненависть к тирании вытолкнула его из мирного занятия накопления состояния в погоне за юриспруденцией. Он не мог спокойно продолжать свой ежедневный путь, когда видел несправедливость и плохое управление, царящие вокруг него, и поэтому в 1852 году он произнес речь, пылко осуждающую Испанию и призывающую небеса помочь независимости Кубы, что было сочтено властями настолько подстрекательским, что он был арестован как опасный персонаж и впоследствии перенес пятимесячное заключение в замке Морро в Гаване.

Вскоре Сеспедесу представилась возможность дать фактическое доказательство того, что его принципы не абстрактны, а конкретны. Должен был быть применен суровый тест, и он не должен был оказаться несостоятельным, ибо сразу после провозглашения Кубинской республикой своих принципов свободы и равных прав для всех людей он добровольно продемонстрировал их действие, насколько это было в его личной власти, освободив всех рабов в своем собственном поместье.

КАРЛОС МАНУЭЛЬ ДЕ СЕСПЕДЕС

Верховным вождем кубинских патриотов в Десятилетней войне был Карлос Мануэль де Сеспедес-и-Борхес, который до того, как стать солдатом, был известен как выдающийся адвокат, поэт и литератор. Он родился в Баямо 18 апреля 1819 года и завершил свое образование в Барселонском университете в Испании. Затем он поселился в Мадриде, сблизился с генералом Примом и был замешан в его первой попытке революции. За это он был выслан во Францию, а позже заключен в тюрьму за свои либеральные высказывания. Вернувшись на Кубу, он лично начал Десятилетнюю войну, с историей которой, как рассказывается в другом месте, он был неразрывно связан как президент Кубинской республики. 27 февраля 1874 года он был выдан испанцам слугой, который таким образом пытался спасти свою собственную жизнь, и после отчаянного сопротивления был ранен, захвачен в плен и казнен.

Первый декрет временного правительства был издан генералом Сеспедесом 27 декабря. Это была прокламация об эмансипации следующего содержания:

«Революция на Кубе, провозглашая независимость страны, провозгласила вместе с ней все свободы и не могла допустить великой непоследовательности, ограничив их лишь одной частью населения страны. Свободная Куба несовместима с Кубой рабовладельческой, и отмена испанских институтов должна включать, и по необходимости, и в силу высшей справедливости включает, отмену рабства как самого ненавистного из всех. Поэтому отмена рабства была закреплена среди принципов, провозглашенных в первом манифесте революции, и, по мнению всех истинно либеральных кубинцев, ее полная реализация должна стать первым из актов, для которых страна использует свои завоеванные права. Но как общая мера она может быть полностью осуществлена лишь тогда, когда страна, в полной мере используя свои завоеванные права, сможет посредством всеобщего избирательного права принять наиболее подходящие меры для ее проведения с реальной выгодой как для старых, так и для новых граждан. Предметом настоящей меры не является и не может быть отмена права, на посягательство на которое те, кто в настоящее время руководит действиями революции, отнюдь не считают себя вправе претендовать; таким образом участвуя в решении столь сложного вопроса. С другой стороны, однако, временное правительство, в свою очередь, не могло противодействовать использованию права, которым наши рабовладельцы обладают в силу наших законов и которое многие из них желают осуществить, а именно — немедленно освободить своих рабов. Оно также видит, насколько желательно немедленно использовать на службе стране освобожденных людей и насколько необходимо поторопиться, чтобы предотвратить беды, которые они и страна могли бы понести из-за отсутствия их немедленного трудоустройства. Поэтому правительство настаивает на принятии временных распоряжений, которые должны служить правилом для военных начальников в различных округах этого департамента, чтобы решить представленные им вопросы. Поэтому, пользуясь полномочиями, которыми я наделен, я постановил соблюдать следующие статьи.

«I. Свободными становятся рабы, которых их хозяева немедленно представляют военному начальнику для этой цели, при этом владельцы сохраняют, если пожелают, право на компенсацию, которую может декретировать нация.

«II. Свободные люди будут на данный момент использоваться на службе стране таким образом, как будет согласовано.

«III. С этой целью будет назначен комитет для поиска им работы в соответствии с правилами, которые будут изданы.

«IV. В других случаях рабы лояльных кубинцев и нейтральных испанцев и иностранцев продолжат работать в соответствии с принципом уважения к собственности, провозглашенным революцией.

«V. Рабы тех, кто был признан виновным в том, что является врагом страны и открыто враждебен революции, подлежат конфискации вместе с их другим имуществом и объявляются свободными без права на компенсацию, с использованием их на службе стране.

«VI. Владельцы, которые поместят своих рабов на службу революции, не освобождая их на данный момент, сохранят свое право до тех пор, пока вопрос о рабстве в целом не будет решен.

«VII. Рабы из Палисадеса, которые могут явиться к кубинским властям, будут немедленно объявлены свободными с правом либо жить среди нас, либо остаться среди горцев.

«VIII. Одинокие беглецы, которые могут быть захвачены или которые могут без согласия своих хозяев явиться к властям или военным начальникам, не будут приняты без консультации с их хозяевами».

Это первое правительство, главой которого был сделан Сеспедес, было, в конечном счете, лишь временным делом, организованным для обеспечения путей и средств создания более постоянного органа. Соответственно, 30 октября 1868 года, менее чем через месяц после Декларации независимости, Сеспедес издал прокламацию, в которой объявил, что его избрание на должность было лишь временной мерой для обеспечения действующего главы временного правительства; что он считает, что организация должна немедленно принять характер постоянной; что у него не было мысли навязывать свою волю Кубе; что он понимал, что не был избран на свое место голосованием кубинского народа, и что у него нет уверенности в том, что, если бы им была дана возможность индивидуально высказаться, он был бы их выбором; и что, следовательно, поскольку для всех лояльных кубинцев было практически осуществимо собраться в своих соответствующих общинах и своим голосованием сформировать постоянное правительство, он с радостью подчинится их решению и, если они пожелают, сложит с себя власть, которую они ему доверили.

В ответ на это патриотическое заявление 10 апреля 1869 года в Гуаймаро был созван конвент. Лидерами этого первого представительного органа кубинского народа были следующие лица: Мигель Гутьеррес, Эдуардо Мачадо, Антонио Лорда, Транкилино Вальдес и Аркадио Гарсия, представлявшие Вилья-Клару; Онорато Кастильо, представлявший Санкти-Спиритус; Хосе Мария Исагирре, представлявший Хугари; Антонио Алькада и Хесус Родригес, представлявшие Ольгин; и Сальвадор Сиснерос, Франсиско Санчес, Игнасио Аграмонте Лойнас, Мигель Бетанкур Герра и Антонио Самбрана, представлявшие Камагуэй.

На этом конвенте Сеспедес сложил с себя полномочия временного главы правительства и главнокомандующего армией, чтобы на его место мог быть регулярно избран кто-то другой, и при этом он обратился к своим коллегам со следующими памятными словами:

«Теперь, когда Палата представителей, собранная со всех частей острова, была счастливо открыта в Гуаймаро, она с момента своей организации становится высшей и единственной властью для всех кубинцев, потому что она является хранилищем воли народа, сувереном настоящего и контролером будущего. Всякая временная власть и авторитет перестают иметь законный голос на Кубе с того самого момента, как мудрая демократическая система, заложив свои прочные основы под гигантской тенью древа свободы, пришла, чтобы наделить нас — после страданий под самым несправедливым правлением — самым прекрасным и величественным из человеческих институтов: республиканским правительством.

«Искреннюю благодарность я питаю к судьбе, которая даровала мне славу быть первым в Яре, кто поднял знамя независимости, и еще большее, хотя и менее заслуженное удовлетворение — видеть, как вокруг меня собираются мои сограждане, требуя свободы, тем самым поддерживая мою слабую руку и стимулируя мои скромные усилия своим доверием. Но другая слава была уготована мне, гораздо более приятная моим чувствам и демократическим убеждениям — слава быть также первым, кто воздал должное народному суверенитету.

«Этот долг выполнен, отчитавшись перед отечеством в его самом подлинном представительстве о работе, которую с помощью его собственных героических сынов мне посчастливилось начать, мне все еще надлежит, сограждане, выполнить другой, не менее властный для моего сердца долг — выразить свою благодарность вам — вам, без которых мои скромные, изолированные усилия не принесли бы иных плодов, кроме добавления еще одного патриота к числу предшествующих мучеников за независимость — вам, кто, признавая во мне скорее принцип, чем человека, пришли стимулировать меня своим признанием меня главой временного правительства и освободительной армии.

«Сограждане Восточного департамента, ваши усилия как инициаторов борьбы против тирании, ваше постоянство, ваши страдания, ваши героические жертвы всех видов, ваши лишения, борьба без пощады, которую вы вели и продолжаете вести против врага, значительно превосходящего в вооружении и дисциплине, и который проявляет, за неимением доблести, которую внушает правое дело, всю свирепость, свойственную тирании, — все это было засвидетельствовано мною и навсегда останется в моем сердце. Вы — авангард солдат наших свобод. Я вверяю вас восхищению и благодарности кубинцев. Продолжайте свое самоотречение, свою дисциплину, свою доблесть и свой энтузиазм, которые дадут вам право на эту благодарность и это восхищение.

«Сограждане Западного департамента, если вам не выпало счастье быть первыми в том, чтобы взяться за оружие, то вы не были и последними, кто услышал голос отечества, взывавший к революции. Ваша моральная поддержка и помощь с самого начала откликнулись на призыв ваших братьев из Восточного и Центрального департаментов. Многие из вас поспешили на арену революции, чтобы разделить наши цвета. В этот момент, несмотря на активность, проявленную испанским правительством в ваших округах, где его ресурсы и численность его войск затрудняют течение революции, то же самое правительство дрожит перед вашей решительной позицией, от Лас-Вильяса до Гаваны и от Гаваны до западной границы, и ваши первые дела оружия были предзнаменованием для вас и для храбрых и достойных сынов Восточного и Центрального департаментов новых и решительных триумфов.

«Сограждане всего острова: кровь патриотов, павших во время первого натиска борьбы, освятила наши стремления славным крещением. В этот момент, когда судьбе было угодно завершить миссию того, кто был вашим первым лидером, поклянитесь вместе с ним этой благородной кровью, что для того, чтобы сделать эту великую жертву плодотворной, вы прольете свою собственную, до последней капли, ради завершения нашей независимости, провозглашенной в Яре. Поклянитесь вместе со мной отдать наши жизни тысячу раз за поддержание республики, провозглашенной в Гуаймаро.

«Сограждане, да здравствует наша независимость! Да здравствует народный суверенитет! Да здравствует Кубинская республика! Отечество и свобода!»

Конвент, прежде чем приступить к выборам должностных лиц Республики, разработал и принял первую Конституцию Свободной Кубы следующего содержания:

«Статья I. Законодательная власть принадлежит Палате представителей.

«Статья II. Этому органу делегируется равное представительство от каждого из четырех штатов, на которые будет разделен остров Куба.

«Статья III. Этими штатами являются Орьенте, Камагуэй, Лас-Вильяс и Оксиденте.

«Статья IV. Никто не может быть избран представителем любого из этих штатов, кроме гражданина Республики, достигшего 20-летнего возраста.

«Статья V. Ни один представитель любого штата не может занимать какую-либо другую официальную должность в течение срока своих полномочий.

«Статья VI. Всякий раз, когда в представительстве любого штата возникает вакансия, исполнительная власть штата имеет право заполнить такую вакансию до предстоящих выборов.

«Статья VII. Палата представителей избирает президента Республики, главнокомандующего ее армиями, председателя Конгресса и других исполнительных должностных лиц. Главнокомандующий подчиняется исполнительной власти и отчитывается перед ней о выполнении своих обязанностей.

«Статья VIII. Президент Республики, главнокомандующий и члены Палаты представителей подлежат обвинениям, которые могут быть предъявлены любым гражданином Палате представителей, которая приступает к рассмотрению предъявленных обвинений; и если, по их мнению, это необходимо, дело обвиняемого передается в судебные органы.

«Статья IX. Палата представителей имеет полное право сместить с должности любого функционера, которого она признала виновным.

«Статья X. Законодательные акты и решения Палаты представителей, чтобы быть действительными и обязательными, должны иметь санкцию президента Республики.

«Статья XI. Если президент не одобряет акты и решения Палаты, он должен без промедления вернуть их с возражениями против них для повторного рассмотрения этим органом.

«Статья XII. В течение 10 дней после их получения президент должен вернуть все законопроекты, резолюции и постановления, которые могут быть направлены ему Палатой для одобрения, с санкцией или с возражениями против них.

«Статья XIII. После принятия любого акта, законопроекта или резолюции после их повторного рассмотрения Палатой, они должны быть санкционированы президентом.

«Статья XIV. Палата представителей издает законы о налогообложении, государственных займах и ратификации договоров; и имеет право объявлять и заключать войну, уполномочивать президента выдавать каперские свидетельства, набирать войска и обеспечивать их содержание, организовывать и содержать военно-морской флот, а также регулировать репрессалии в отношении общественного врага.

«Статья XV. Палата представителей остается на постоянной сессии с момента ратификации этого основного закона народом до окончания войны с Испанией.

«Статья XVI. Исполнительная власть принадлежит президенту Республики.

«Статья XVII. Никто не может быть избран на пост президента, если он не является уроженцем Республики и не достиг 30-летнего возраста.

«Статья XVIII. Все договоры, заключенные президентом, могут быть ратифицированы Палатой представителей.

«Статья XIX. Президент имеет право назначать послов, полномочных министров и консулов Республики в зарубежные страны.

«Статья XX. Президент ведет переговоры с послами и следит за тем, чтобы законы верно исполнялись. Он также выдает патенты всем функционерам Республики.

«Статья XXI. Президент предлагает имена членов своего кабинета Палате представителей для ее одобрения.

«Статья XXII. Судебная власть образует независимый координационный департамент правительства в соответствии с организацией специального закона.

«Статья XXIII. Избиратели должны обладать теми же квалификациями по возрасту и гражданству, что и члены Палаты представителей.

«Статья XXIV. Все жители Республики Куба абсолютно свободны.

«Статья XXV. Все граждане считаются солдатами Освободительной армии.

«Статья XXVI. Республика не жалует достоинства, титулы и особые привилегии.

«Статья XXVII. Граждане Республики не должны принимать почести и титулы от иностранных государств.

«Статья XXVIII. Палата представителей не должна ограничивать свободу религии, печати, публичных собраний, образования, петиций или любое неотъемлемое право народа.

«Статья XXIX. Конституция может быть изменена только единогласным согласием Палаты представителей».

На следующий день Конвент приступил к выборам должностных лиц Палаты представителей. Сальвадор Сиснерос был избран президентом; Игнасио Аграмонте Лойнас и Антонио Самбрана были избраны секретарями, а Мигель Бетанкур и Эдуардо Мачадо — вице-секретарями.

МАНУЭЛЬ КЕСАДА

Мануэль Кесада, некоторое время бывший военным руководителем Десятилетней войны, родился в Камагуэе в 1830 году. Он был выслан по политическим причинам и отправился в Мексику, где сражался под началом Бенито Хуареса. В 1868 году он присоединился к армии патриотов и стал одним из ее лидеров; в 1870 году он был ее главнокомандующим. Не сумев перенести войну в Пинар-дель-Рио, он отправился в поездку в Венесуэлу, а при попытке вернуться был преследован испанским крейсером и нашел убежище в Санто-Доминго. По окончательном возвращении на Кубу он был смещен со своего поста за излишнюю амбициозность и автократизм, после чего отправился в Соединенные Штаты, а оттуда в Венесуэлу, где и умер в 1886 году.

Седьмая статья Конституции была немедленно применена на практике, когда конвент, сформировав Палату представителей, подтвердил доверие кубинских народов к Сеспедесу, назначив его президентом Республики Куба, в то время как Мануэль Кесада был сделан главнокомандующим армией. Президент Сеспедес немедленно вступил в должность и издал следующую прокламацию:

«Народу Кубы:

«Соотечественники: установление свободного правительства на Кубе на основе демократических принципов было самым горячим желанием моего сердца. Эффективная реализация этого желания была, следовательно, достаточной, чтобы удовлетворить мои стремления и с лихвой вознаградить услуги, которые я, совместно с вами, смог посвятить делу кубинской независимости. Но воля моих соотечественников пошла гораздо дальше, возложив на меня самый почетный из всех долгов — верховное руководство Республикой.

«Я не слеп к великим трудам, требуемым при исполнении высоких функций, которые вы возложили на меня в эти критические моменты, несмотря на помощь, которую можно получить от других ветвей власти государства. Я не невежествен в отношении той серьезной ответственности, которую я беру на себя, принимая президентство нашей новорожденной Республики. Я знаю, что моих слабых сил было бы далеко не достаточно для выполнения требований, если бы я остался один. Но этого не произойдет, и это убеждение наполняет меня верой в будущее.

«В акте начала борьбы с угнетателями Куба взяла на себя торжественный долг завершить свою независимость или погибнуть в этой попытке, и, давая себе демократическое правительство, она обязуется стать республиканской. Это двойное обязательство, принятое в присутствии свободной Америки, перед либеральным миром и, что более важно, перед нашей собственной совестью, означает нашу решимость быть героическими и добродетельными.

«Кубинцы! На ваш героизм я полагаюсь для завершения нашей независимости, и на вашу добродетель я рассчитываю для укрепления Республики. Вы можете рассчитывать на мое самоотречение.

«Карлос де Сеспедес».

«Гуаймаро, 11 апреля 1869 года».

Два дня спустя за этим последовала прокламация генерала Кесады:

«Гражданские начальники, офицеры и солдаты Освободительной армии Кубы: когда я вернулся в свою страну, чтобы поставить свой меч на вашу службу, выполняя самый священный из долгов, реализуя самое сильное стремление моей жизни, голос камагуэйцев, к моему удивлению, почтил меня, возложив на меня командование их армией. Несмотря на мои скромные заслуги и способности, я принял этот пост, потому что ожидал найти и нашел в камагуэйцах хорошо укоренившиеся гражданские добродетели, и это сделало терпимым бремя ответственности, которую я принял.

«Теперь законодательная власть Республики наполнила меня еще большим удивлением, повысив меня до главнокомандующего освободительной армией Кубы. Недостаток уверенности в моих собственных ресурсах естественно движет мною вновь на более сильных основаниях, хотя это также укрепляет убеждение, что патриотизм моих братьев восполнит недостаточность моих способностей.

«Камагуэйцы! Вы дали мне несомненные доказательства ваших добродетелей. Вы — образцы подчинения и энтузиазма. Сохраняйте и расширяйте свою дисциплину!

«Солдаты Востока! Инициаторы нашей священной революции! Ветераны Кубы! Я приветствую вас с искренней привязанностью, рассчитывая на ваших доблестных начальников, чтобы они помогли мне в реализации той выдающейся работы, которую мы предприняли, и я надеюсь, что союз укрепит наши силы.

«Солдаты Вильяса! Вы уже боролись с деспотом. Я поздравляю вас с предпринятыми усилиями и приглашаю вас продолжить их. Вы — патриоты. Вы будете победителями.

«Солдаты Запада! Я знаю ваши героические подвиги и чту их. Я хорошо осведомлен о невыгодности ситуации, в которой вы находитесь, в отличие от наших угнетателей, и наша цель — исправить это. Примите дань моего восхищения и помощь моего оружия.

«Гражданские начальники, офицеры и солдаты кубинской армии! Союз, дисциплина и настойчивость!

«Быстрый рост, который приняла славная новая Куба, пугает наших угнетателей, которые сейчас страдают от мук отчаяния и ведут войну мести, а не принципов. Тиран Вальмаседа свирепствует с факелом поджигателя и ножом убийцы на полях Кубы. Он никогда не поступал иначе, но теперь он добавляет к своему преступлению еще более тяжкое — опубликование его прокламацией, которую мы можем описать, только назвав ее прокламацией, достойной испанского правительства. Тем самым наша собственность находится под угрозой огня и грабежа. Это ничто. Он угрожает нам смертью; и это ничто. Но даже наши матери, жены, дочери и сестры находятся под угрозой применения насилия.

«Свирепость — это доблесть трусов.

«Я умоляю вас, сыны Кубы, вспоминать в любое время прокламацию Вальмаседы. Этот документ сократит время, необходимое для триумфа нашего дела. Этот документ является дополнительным доказательством характера наших врагов. Эти существа кажутся лишенными даже тех даров, которые природа даровала иррациональным существам — инстинкта предвидения и предупреждения. Мы должны бороться с тиранами, всегда такими; теми же самыми, что были во времена инквизиции, завоевания и испанского владычества в Америке. В рождении и в смерти они живут и преуспевают; Торквемады, Писарро, Бовесы, Морильо, Таконы, Кончи и Вальмаседы. Мы должны сражаться с убийцами старух и детей, с изувечивателями мертвых, с идолопоклонниками золота!

«Кубинцы! Если вы хотите спасти свою честь и честь своих семей; если вы хотите навсегда завоевать свою свободу, будьте солдатами. Война ведет вас к миру и счастью. Инерция низвергает вас в несчастье и бесчестие. Вива Куба! Вива президент Республики! Вива Освободительная армия! Отечество и свобода!»

«Мануэль Кесада».

Прокламация графа Вальмаседы, на которую ссылался генерал Кесада, была издана в Баямо 4 апреля и была следующего содержания:

«Жители страны —

«Силы, которые я ожидал, прибыли. С ними я обеспечу защиту добрым и в ускоренном порядке накажу всех тех, кто все еще восстает против правительства метрополии.

«Знайте, что я помиловал тех, кто сражался против нас с оружием в руках; знайте, что ваши жены, матери и сестры нашли во мне ту защиту, которой они восхищались и которую вы отвергли; знайте также, что многие из помилованных повернулись против меня. После всех этих эксцессов, после стольких неблагодарностей и стольких подлостей, для меня невозможно быть тем человеком, которым я был до сих пор. Обманчивый нейтралитет больше невозможен. "Кто не со мной, тот против меня", и чтобы мои солдаты знали, как отличать вас, прислушайтесь к отданным им приказам:

«Каждый мужчина в возрасте от 15 лет и старше, найденный вне своей фермы, будет расстрелян, если не будет доказано оправдание его отсутствия.

«Каждая хижина, которая будет найдена необитаемой, будет сожжена войсками.

«Каждая деревня, где не будет поднят белый флаг в знак того, что ее жители желают мира, будет превращена в пепел.

«Женщины, которые не будут найдены в своих соответствующих жилищах или в жилищах своих родственников, вернутся в города Хигуани или Баямо, где они будут должным образом обеспечены. Те, кто не сделает этого, будут взяты принудительно. Эти приказы вступают в силу 14-го числа сего месяца!»

«Граф Вальмаседа».

«Баямо, 4 апреля 1869 года».

Генерал Сеспедес примерно в это время направил правительству Соединенных Штатов от своего имени и от имени Временного правительства Кубы просьбу о признании их воюющей стороной. Его письмо содержало следующие ссылки на силу движения на Кубе:

«Мы сейчас удерживаем гораздо более пятидесяти лиг внутренних районов этого острова в Восточном департаменте, среди которых находятся люди (или общины) Хигуани, Тунас, Байре, Яра, Барранкас, Датиль, Кауто, Эмбаркадеро, Гиса и Хорно, помимо городов Баямо и Ольгин, в общей сложности насчитывающих 107 853 жителя, которые подчиняются нам и поклялись пролить до последней капли крови за наше дело.

«В упомянутом городе Баямо мы создали временное правительство и сформировали наши главные квартиры, где мы держим более трехсот пленных врагов, взятых из испанской армии, среди которых есть генералы и губернаторы высокого ранга. Все это было достигнуто за десять дней, без иных ресурсов, кроме тех, что предлагала страна, через которую мы прошли, без иных потерь, кроме трех или четырех убитых и шести или восьми раненых».

Однако, как бы это ни впечатлило правительство в Вашингтоне, и несмотря на заметную симпатию в Соединенных Штатах к делу Республики, желаемое признание не было получено.

О впечатлении от революции и ее лидеров, которое было передано народу Соединенных Штатов, можно судить по тому, что написал авторитетный корреспондент газеты New York Tribune:

ФРАНСИСКО В. АГИЛЕРА

Один из организаторов Десятилетней войны, Франсиско В. Агилера родился в Баямо в 1821 году в богатой и знатной семье и получил прекрасное образование в Америке и Европе. Хотя он был женат на дочери испанского губернатора Сантьяго, генерала Кинделана, он был пламенным патриотом, освободившим своих рабов и отдавшим свое огромное состояние делу независимости. Он служил в Десятилетней войне в качестве военного министра и главнокомандующего в Орьенте; и сменил Сальвадора Сиснероса Бетанкура на посту президента революционного правительства. Он умер в Нью-Йорке 22 февраля 1877 года, и хотя его правительство не было официально признано, на его похоронах были отданы полные почести, как главе государства.

«Генерал Сеспедес, герой и вождь восстания, — человек приятной наружности, пятидесяти лет, путешествовал по Соединенным Штатам. Его заместитель, Аранго, маркиз де Санта-Лусия, уроженец Пуэрто-Принсипе, при участии в восстании освободил своих рабов. Генерал Агилера был человеком огромного богатства и однажды занимал при правительстве должность мэра города Баямо, только что сожженного повстанцами. Он также освободил своих рабов. Генерал Донато Мармоль пользуется репутацией человека, обладающего подлинным военным талантом, так как говорят, что он побеждал своих противников в большинстве столкновений с ним, и особенно при Байри в Восточном округе. Им восхищаются за быстрое изобретение нового оружия защиты на войне, которое называется хоргетилья и представляет собой своего рода крюк для отражения штыковых атак. Крюк, который можно сделать без особого труда из дерева, держат левой рукой, чтобы зацепить штык, в то время как правой рукой повстанец опускает свой грубый мачете, своего рода меч, на своего испанского врага. Генерал Кесада, другой заслуживающий упоминания кубинский лидер, с честью служил на стороне Хуареса во время интервенции в Мексике. Солдаты восстания — самого необученного вида. Хорошая часть их была набрана из освобожденных рабов Сеспедеса, Аранго и Агилеры. Многие виды оружия — самого низкого качества, но я слышал, что определенное количество винтовок Энфилд было им предоставлено, а в последнее время — несколько ручных гранат. Мне говорят, что никакой помощи, или чрезвычайно мало, не дошло до них с Севера. Среди некоторых других вещей собственного изобретения они использовали деревянные пушки, годные для одного выстрела и не более».

Восстание активно поддерживалось «Хунтами рабочих». Эти общества, сформированные по предложению Рафаэля Мерчана, выпустили прокламацию, в которой перечислялись обиды и оскорбления, перенесенные ими под испанским правлением Кубы, и излагались принципы, за которые они были готовы сражаться:

«Рабочие, движимые любовью к своей родной земле, стремятся к надежде увидеть Кубу счастливой и процветающей в силу ее собственной власти и требуют неприкосновенности личности, своих домов, своих семей и плодов своего труда, что они хотели бы гарантировать свободой совести, слова, печати и мирных собраний. Фактически, они требуют правительства страны для страны и самой страной, свободного от армии паразитов и солдат, которая служит только для того, чтобы потреблять и угнетать ее. И, поскольку ничего подобного нельзя получить от Испании, они намерены бороться с этой властью всеми доступными средствами и изгнать и искоренить ее господство с лица Кубы. Уважая превыше всего и прежде всего достоинство человека, ассоциация заявляет, что не примет рабство как принудительное наследие прошлого. Однако, вместо того чтобы отменять его как оружие, которым можно погрузить остров в варварство, как угрожает правительство Испании, они рассматривают отмену как средство улучшения морального и национального состояния рабочих и тем самым поставить собственность и богатство в более справедливое и безопасное положение.

«Сыны своего времени, крещенные в живом потоке цивилизации и, следовательно, выше предрассудков национальности, рабочие будут уважать нейтралитет испанцев, но среди кубинцев будут различать только друзей и врагов, тех, кто с ними, или против них. Первым они предлагают мир, братство и согласие; вторым — жестокость и войну — войну и жестокость, которые будут более непримиримы к предателям Кубы, где они впервые увидели свет, которые поворачивают свое оружие против них или предлагают какое-либо убежище или приют их тиранам. Мы, рабочие, не игнорируем ценность национальности, но в настоящий момент считаем ее второстепенным моментом. Прежде национальности стоит свобода, бесспорное условие существования. Мы должны быть народом, прежде чем стать нацией. Когда кубинцы составят свободный народ, они получат национальность, которая им подобает. Сейчас у них ее нет».

Генерал-капитан ответил на это в январе 1869 года прокламацией, полной обещаний, которые, однако, так и не были выполнены. В ней говорилось:

«Я брошу вызов любой опасности, приму любую ответственность ради вашего благополучия. Революция смела династию Бурбонов, вырвав с корнем растение настолько ядовитое, что оно отравляло воздух, которым мы дышим. Гражданину будут возвращены его права, человеку — его достоинство. Вы получите все реформы, которые вам требуются. Кубинцы и испанцы — все братья. С этого дня Куба будет считаться провинцией Испании. Свобода печати, право собраний в общественных местах и представительство в национальных Кортесах, три фундаментальных принципа истинной свободы, дарованы вам.

«Кубинцы и испанцы! Говоря от имени нашей матери, Испании, я заклинаю вас забыть прошлое, надеяться на будущее и установить союз и братство».

Куба объявила себя независимым государством, но это был лишь первый шаг к установлению ее независимости, и перед ней лежал долгий и горький путь борьбы, прежде чем она могла надеяться осуществить на деле то, ради чего ее лояльные граждане взялись за оружие и чего они были полны решимости достичь.

Первая регулярно избранная Палата представителей заняла свои места в Гуаймаро, после чего члены бывшего конвента сложили свои полномочия перед своими преемниками. В новой Палате Хорхе Миланес был избран от округа Мансанильо, Мануэль Гомес Сильва от Камагуэя, Мануэль Гомес Пенья от Гуантанамо, Томас Эстрада от Кобре, Пио Посада от Сантьяго-де-Куба, Фернандо Форнарис от Баямо и Педро Агуэро от Лас-Тунаса. Более поздние сессии Палаты представителей проводились в Каскорро и Сибанико. Эти города, почитаемые кубинцами как места рождения свободы, решительно защищались во время революции, и, несмотря на неоднократные попытки, испанцы так и не смогли добиться их захвата, хотя они использовали свои самые высокообученные войска и самых эффективных офицеров в своих атаках.

Начиная с 6 августа 1869 года, Ассамблея начала организовывать правительство по самым просвещенным принципам и обеспечила отправление правосудия, создав судебный департамент со следующими ветвями:

1. Верховный суд.

2. Уголовные судьи.

3. Гражданские судьи.

4. Префекты и субпрефекты.

5. Военный трибунал.

Верховный суд состоял из председательствующего, двух судей и судьи-адвоката. Каждый из штатов Республики был разделен на округа, и для каждого округа были назначены гражданский и уголовный судья, а также прокурор Содружества.

Каждым штатом должен был управлять гражданский губернатор, а каждым округом — лейтенант-губернатор, в то время как округа были разделены на префектуры и субпрефектуры, каждая со своим соответствующим правителем. Упомянутые должностные лица во всех случаях должны были избираться всеобщим голосованием.

Хронологическое перечисление законов, принятых Конгрессом в течение 1869 года, не только уместно, но и раскрывает их очевидное намерение управлять правительством острова, если они получат власть сделать это, по самым гуманным и просвещенным принципам.

11 мая 1869 года была предоставлена амнистия всем политическим заключенным, которые еще не были приговорены.

4 июня были приняты столь необходимые положения о гражданских браках и правила, касающиеся их.

7 июня торговля Республики была объявлена свободной для всех наций.

Принятие закона от 15 июня, хотя и являлось обычной процедурой, имело бы оттенок иронии, если бы оно не было почти патетичным, раскрывая твердую веру этих чиновников молодой Республики в окончательный триумф их дела. Это была авторизация выпуска бумажных денег законного платежного средства на сумму 2 000 700 долларов, которые должны были быть выкуплены Республикой в монете по номиналу, когда обстоятельства позволят им сделать это — то есть когда они победят врага и установят свою Республику на прочной основе. Выпущенные таким образом банкноты уже достигли должностных лиц Республики, будучи отгравированными в Нью-Йорке и отправленными на Кубу Нью-Йоркской хунтой.

9 июля армия была окончательно организована, и эта организация оставалась в силе до захвата и смерти генерала Кесады. Она была следующей:

Commander-in-ChiefGeneral Manuel Quesada
Chief-of-StaffGeneral Thomas Jordan
Chief of ArtilleryMajor Beauvilliers
Brigadier-Major of OrdersMajor Bernabe Varona
Sanitary DepartmentAdolfo Varona

 First DivisionArmy of Camaguey
 Major GeneralIgnacio Agramonte
Commanding1st BrigadeColonel Miguel Bosse
"2d BrigadeGeneral Francisco Castillo
"3d BrigadeColonel Cornelio Porro
"4th BrigadeColonel Lope Recio
"5th BrigadeColonel Manuel Valdes Urra
"6th BrigadeColonel Manuel Agramonte
"1st BattalionColonel Pedro Recio
"2d BattalionColonel Jose Lino Cica
"3d BattalionColonel Rafael Bobadilla
 Second DivisionArmy of Oriente
Major GeneralFrancisco Aguilera
Commanding1st BrigadeGeneral Donate Marmol
"2d BrigadeGeneral Luis Marcano
"3d BrigadeGeneral Julio Peralta
 Third DivisionArmy of Las Villas
Commanding1st BrigadeGeneral C. Acosta
"2d BrigadeGeneral Salome Hernandez
"3d BrigadeGeneral Adolfo Cabada

Был принят закон, предусматривающий, что каждый гражданин Республики в возрасте от 18 до 50 лет должен в обязательном порядке взяться за оружие ради дела свободы.

БЕРНАБЕ ДЕ ВАРОНА

Бернабе де Варона, блестящий писатель и преданный патриот, родился в Камагуэе в 1845 году, член знатной семьи. Он вступил в Десятилетнюю войну с большим рвением и проявил исключительное военное мастерство. Он выполнял различные патриотические миссии в Нью-Йорке, Франции и Мексике и сыграл важную роль в обеспечении большой помощи делу патриотов. Его последняя экспедиция была на злополучном «Вирджиниусе», на котором он был захвачен и расстрелян в Сантьяго-де-Куба 4 ноября 1873 года.

7 августа были описаны и закреплены полномочия различных должностных лиц правительства, включая государственных секретарей.

Из вышесказанного видно, что должностные лица новой Республики имели высокие стремления к упорядоченному правительству и справедливому отправлению мудрых законов на благо народа. К сожалению, в значительной степени Республика Куба, установленная в то время, была правительством только по названию и не была предназначена для того, чтобы взять бразды правления в управлении делами острова, за исключением более или менее теоретического способа.

ГЛАВА XI

РЕВОЛЮЦИЯ обычно включает в себя борьбу, а также организацию правительства. В случае с Кубой это было особенно неизбежно. Патриоты заранее понимали, что избавление Кубы от тирании Испании может быть достигнуто только силой оружия, и, следовательно, планы на этот счет были тщательно проработаны заранее. Было в высшей степени похвально для кубинцев, что они так оперативно организовали достойное и заслуживающее уважения правительство и приняли конституцию, благоприятно сравнимую с конституцией любой другой республики в мире. Не менее похвально для их суждения и серьезности было то, что они уже подготовились к масштабным военным операциям и что они немедленно приступили к ним энергичным и систематическим образом. Планы восстания действительно были созрели до начала революции в Испании, но последнее событие, несомненно, ускорило выполнение их замыслов.

В самом начале, до того как была осуществлена полная организация, повстанцы в Баямо находились под руководством Франсиско В. Агилеры, Мануэля А. Агилеры и Франсиско М. Осорио; в Мансанильо лидером был Карлос Мануэль Сеспедес; в Ольгине командовал Белисарио Альварес; в Лас-Тунасе — Винсенте Гарсия; в Хигуани — Донато Мармоль; и в Сантьяго — Мануэль Фернандес.

Когда Сеспедес издал свою прокламацию 10 октября, в рядах повстанцев было всего 147 человек, вооруженных сорока пятью охотничьими ружьями, четырьмя винтовками и несколькими пистолетами и мачете — недостаточно оружия, чтобы обеспечить по одному экземпляру на каждого. Но добровольцы начали стекаться к их знаменам, и за два дня армия увеличилась более чем в двадцать шесть раз по сравнению со своей первоначальной численностью и насчитывала свыше четырех тысяч человек, в то время как к концу месяца она более чем удвоилась и выросла до девяти тысяч семисот. К 8 ноября революционная армия насчитывала двенадцать тысяч человек, а к концу 1868 года она выросла до двадцати шести тысяч.

Но даже этот рост не дал им ничего похожего на силу испанской армии на Кубе. В октябре 1868 года Испания имела на Кубе двенадцать пехотных полков, один инженерный корпус, один артиллерийский полк, два кавалерийских полка, одну секцию гражданской гвардии, один полк вооруженных пожарных, один полк тюремной охраны и пять полков пехотной и кавалерийской милиции, составлявших следующее:

Regular troops of all kinds, including officers14,300
Civil guards640
Prison guards120
Armed firemen1,000
Infantry and cavalry militia3,400
Soldiers who had served their time but had been

kept in service300
 19,760

Эти войска были распределены в пропорции трех пятых в Западном департаменте, а остальные разделены между Центральным и Восточным департаментами. Они были в достаточной мере вооружены и снабжены боеприпасами, хотя следует признать, что не все их вооружение было новейшего образца. Оно, однако, было в отличном состоянии, и у них было шесть тысяч винтовок Ремингтон последней модели.

К концу года испанские войска были увеличены за счет крупных подкреплений из метрополии, так что Испания имела в полевых условиях тщательно организованную и обильно оснащенную армию численностью около 110 000 человек, которая, конечно, могла быть значительно увеличена. Она также имела в кубинских водах следующие военные корабли в начале октября 1868 года:

2 Steam frigates91 guns
2 2d class steamers12 guns
5 3d class steamers10 guns
5 screw steamers, schooner rigged15 guns
 128 guns

Конечно, она немедленно пополнила этот флот, и вскоре он вырос до внушительных размеров, в то время как у революционеров вообще не было флота, чтобы отражать испанские атаки с моря.

Несмотря на огромное превосходство сил в свою пользу, испанское правительство поначалу не полагалось на военную доблесть для подавления восстания и удержания Кубы в качестве своей колонии. Это было, возможно, отчасти из-за революции в Испании, которая занимала правительство своими внутренними делами, а также из-за желания некоторых либеральных лидеров в Испании избежать бесконечных раздоров и кровопролития. Поэтому поначалу рассматривались мирные меры. Считалось, что генерал Дульсе, будучи генерал-капитаном острова на свой третий срок, сможет достичь компромисса с кубинцами благодаря своему доброму нраву и хорошим чувствам, которые преобладали между ним и кубинцами. Его добрые услуги были сильно затруднены и сведены на нет высокомерием добровольцев, которые не питали к нему большого уважения, поскольку считали его слишком мягким с кубинцами, и которые не сочувствовали его посредничеству. Возможно, пламя революции к тому времени стало слишком жарким, чтобы его можно было погасить успокаивающими мерами. Во всяком случае, надежда испанского правительства оказалась обманчивой. С одной стороны, лидеры патриотов открыто выражали нежелание принимать предложения Дульсе об полюбовном урегулировании, основанном на компромиссе; а с другой — добровольцы откровенно выступали против каких-либо уступок островитянам и направляли все свое влияние против каждой меры, которую Дульсе предлагал в качестве решения. В этом у них был скрытый мотив изгнать Дульсе с должности, чтобы на его место можно было поставить более произвольного и безжалостного человека, одного из их собственного круга.

Рассматривая положение дел на Кубе на этом раннем этапе Десятилетней войны и сравнивая силу и состав противоборствующих сил, следует иметь в виду, что кубинская армия в полевых условиях была лишь фрагментом потенциальной силы кубинского народа. Вероятно, было 150 000 кубинцев, физически здоровых и призывного возраста, которые были готовы и стремились вступить в войну, но которых удерживали от этого из страха перед тем, что случится с их семьями, если они открыто идентифицируют себя с делом патриотов. Если бы они покинули свои дома, чтобы выйти в поле, их жены и дети оказались бы во власти испанских войск или еще более страшных и безжалостных добровольцев. Если добавить к этому не столь неестественное сомнение в возможности успеха в восстании против грозной мощи полуостровной Испании — сомнение, подогреваемое и подтверждаемое провалом предыдущих попыток, — мы не можем винить кубинцев за то, что они не более широко участвовали в активных операциях. Их неучастие в этом следует относить не, конечно, к трусости или отсутствию патриотизма, а к избытку благоразумия.

В этих обстоятельствах численное превосходство с самого начала и на протяжении всей войны было колоссальным образом на стороне испанцев. Кроме того, их армия в значительной степени, особенно в начале, состояла из людей, не имевших опыта ведения боевых действий и лишенных военной подготовки, ибо, хотя подготовка к восстаниям была столь же постоянной, как и сами восстания, повстанцы, естественно, на начальной стадии своего мятежа не хотели привлекать внимание к своим планам, обучая своих сторонников военной тактике. Кубинской армии также не хватало мощного фактора укрепления морального духа, поскольку она не была должным образом обмундирована, а скорее имела пестрый вид на поле боя. На самом деле, было много моментов, когда они находились в таком тяжелом положении, что не только были недостаточно одеты, но и страдали от нехватки продовольствия. Тот факт, что они так часто могли побеждать хорошо обученные и оснащенные испанские войска и столь успешно удерживать свои позиции год за годом, является величайшей данью их доблести, их интеллекту в военных вопросах и их патриотической преданности.

Первые столкновения между противоборствующими силами произошли 13 октября 1868 года в трех местах, расположенных недалеко друг от друга: Яра, Байри и Хигуани; во всех них кубинские патриоты одержали победу. Последняя из трех названных побед считалась патриотами чрезвычайно важной и была достигнута войсками под командованием генерала Донато Мармоля. Ободренные этой удачей, патриоты 15 октября осадили Баямо и три дня спустя захватили его; после чего это место стало временной резиденцией кубинского правительства. Эти победы были тем более похвальными и обнадеживающими, что, как мы должны помнить, в то время как испанская армия насчитывала многие тысячи человек — правда, разбросанных по разным частям острова, — кубинская армия была лишь в четыре раза меньше и плохо вооружена и оснащена. Во время первых столкновений патриоты всегда были в меньшинстве, но они компенсировали недостаток численности мужеством, а их энтузиазм и рвение к делу, за которое они сражались, позволили им успешно противостоять огромным трудностям.

В конце октября — если быть точным, 26-го числа — патриоты атаковали испанские войска в Лас-Тунасе, а также в Вилья-дель-Кобре у подножия Монте-Альта-Гарсия, между Пуэрто-Принсипе и Нуэвитасом, и в Моране. Во всех этих сражениях кубинцы были сильно стеснены серьезной нехваткой оружия и боеприпасов, но если они и не были полностью успешными, то были далеки от разгрома, потеряли мало позиций и сохраняли полный контроль над теми частями Центрального и Восточного департаментов, которые им сочувствовали.

К началу ноября 1868 года кубинцы полностью разгромили войска под командованием испанского полковника Деметрио Кироса и вынудили его отступить, что позволило им продвинуться к самым пригородам Сантьяго-де-Куба, древней столицы острова, а в то время — столицы Восточного департамента. Они оперативно перерезали акведук, снабжавший этот город водой, и тем самым вызвали не только большой дискомфорт, но и нечто похожее на панику среди жителей. Патриоты, естественно, не хотели прибегать к таким мерам из-за страданий, которые это причиняло их собственным друзьям и сторонникам; однако, если испанский гарнизон в Сантьяго должен был быть принужден к сдаче, любое стратегическое преимущество, которое могли получить кубинцы, должно было быть использовано в полной мере.

На третьей неделе ноября они овладели городами Эль-Каней и Эль-Кобре; последний известен как место первых медных рудников, открытых на Кубе, а первый — как место одного из самых ожесточенных сражений войны Соединенных Штатов с Испанией в 1898 году. Патриоты удерживали контроль над этими двумя местами в течение нескольких недель, а затем, посчитав нецелесообразным предпринимать дальнейшие операции против Сантьяго, который был не только гарнизонирован испанской армией, но и защищен испанским флотом, они отвели свои силы для защиты Баямо, которому теперь серьезно угрожали войска графа Вальмаседы, усиленные войсками под командованием полковника Лоно, прибывшими туда из Манати, полковника Кампильо из Мансанильо, полковника Маны из Пуэрто-Принсипе и полковника Кироса, который поспешил в Баямо из Сантьяго. Сосредоточив все эти испанские войска, хорошо вооруженные и обильно снабженные боеприпасами, на этом месте, президент Сеспедес понял, что было бы неразумно пытаться сопротивляться осаде. После консультации со своими соратниками, результатом которой стало единогласное решение, он поджег город и отвел свои войска. В результате, когда Вальмаседа прибыл немного позже, он нашел от Баямо лишь руины.

Эта потеря их временной столицы заметно не ослабила позиции кубинцев; напротив, дело патриотов неуклонно росло в силе и численности. Весь округ Ольгин восстал против испанской власти 28 октября, и жители в большом количестве бросились брать в руки оружие вместе с патриотами. Неделю спустя Камагуэй последовал примеру Ольгина. Испанское правительство как на родине, так и на Кубе оказалось в положении человека, сидящего на диване, под которым было спрятано несколько бомб, установленных на срабатывание через нерегулярные промежутки времени, и из которого не было выхода. Они не знали, в какую сторону прыгать. Высокопоставленные чиновники в обеих странах жили в такой неопределенности относительно событий на Кубе, которая, должно быть, действовала на нервы. Действительно, смешивая наши метафоры, они никогда не знали, где лихорадка революций должна вспыхнуть в следующий раз. Если им удавалось взять ее под контроль в одном месте и они начинали чувствовать себя в некоторой безопасности от эпидемии, на следующее утро они обнаруживали то, что им казалось новым извержением, которое они не смогли предвидеть. Они побеждали или, по-видимому, подавляли патриотов в одной части острова, и немедленно те в другой части начинали активное сопротивление тому, что испанское правительство назвало бы законом и порядком, а повстанцы называли менее приятными терминами жестокости и несправедливого угнетения. И иногда, как мы видели, в каком-то испанском уме мерцало слабое сомнение в эффективности их обычных методов, и тогда на очень короткое время власти пытались прибегнуть к выжидательной тактике. Но патриоты не страдали поколениями от испанского произвола, не научившись не доверять уловкам своих угнетателей, и они с большей или меньшей долей цинизма относились к любым внешним признакам менее тиранического правления.

С восстаниями в Камагуэе и Ольгине испанские власти пришли к выводу, что пора попробовать выжидательную тактику и попытаться каким-то образом умиротворить патриотов. Возможно, они действительно пошли бы на уступки — по словам одного авторитета, они были готовы в то время предоставить почти все, кроме того единственного, что было единственным желанием патриотов. Во всяком случае, 19 января 1869 года они официально предложили провести встречу между представителями воюющих сторон для обсуждения спорных вопросов и серьезной попытки достичь компромисса. Президент Сеспедес чувствовал, что время для компромисса прошло много лет назад. Жребий был брошен. У революции была одна цель — полная свобода, и это было прежде всего той единственной уступкой, на которую испанцы не пошли бы. Но он был слишком умен, чтобы не понять, что в конце концов можно что-то выиграть, согласившись, если не больше, то хотя бы шанс прощупать характер и нынешние замыслы испанцев. Возможно, если бы он послал достаточно умного посланника, он мог бы узнать многое, что было бы ему выгодно в будущих переговорах. Он не был обязан соглашаться или даже серьезно рассматривать любые условия, которые могли предложить испанцы, так что он ничего не терял от такой процедуры, и была едва ли возможна вероятность того, что он мог получить ценную информацию.

Поэтому он согласился на предложение и отправил своего представителя Агустина Аранго в Пуэрто-Принсипе по охранной грамоте, выданной испанским правительством в Мансанильо. Вероятно, охранная грамота была бы соблюдена испанскими властями и испанскими войсками. Но, к сожалению, не только для невинного посланника и для патриотов, но и для любой надежды, которую могли питать испанцы — если, конечно, их предложение было сделано добросовестно, а в условиях их обычного коварства всегда есть доля сомнения — на мирное взаимопонимание, Аранго попал в руки добровольцев, которые, вполне характерным образом, презрительно проигнорировали верительные грамоты своего собственного правительства и жестоко и зверски убили посланника генерала Сеспедеса сразу же по его прибытии в Пуэрто-Принсипе.

Нетрудно представить ярость и отвращение патриотов к этому новому примеру испанского вероломства, который так ясно продемонстрировал тщетность попыток ведения каких-либо переговоров с врагом, способным на такое отсутствие чести. Смерть Аранго, таким образом, положила конец фарсу с притворным раскаянием испанцев. И это обстоятельство не осталось незамеченным, новость об этом распространилась по всему острову. Патриоты, которые робко балансировали во внешней нейтральности, были настолько возмущены, что начали смело погружаться в водоворот гражданской войны. 9 февраля 1869 года весь округ Лас-Тунас восстал и связал свою судьбу с повстанцами. Каждый новый акт несправедливости, исходящий от испанцев, был подобен удалению опор плотины, за которой сдерживались воды патриотизма. Испанцы хладнокровно убили одного кубинского патриота; дело революции приобрело тысячи, каждый из которых был охвачен энтузиазмом.

До сих пор генерал Кесада вел почти исключительно нерегулярную или партизанскую войну. Это было связано с малочисленностью его армии, нехваткой оружия и снаряжения, а также незнанием его людьми военной тактики. Действительно, такие методы ведения войны в значительной степени продолжались на протяжении всей Десятилетней войны. Но к тому времени, о котором мы сейчас пишем, он был способен в некоторых случаях и в некоторых местах выстраивать свои войска в надлежащем порядке и вести свою кампанию почти так же, как сами испанцы. Таким образом, он смог вести регулярные осадные операции против полковника Мены и его гарнизона из трех тысяч испанцев в Пуэрто-Принсипе. Полковник Прието с несколькими тысячами кубинцев занимался перерезанием железнодорожных линий, которые испанские власти построили для стратегических целей, и разрушением коммуникаций между Вилья-Кларой и Сьенфуэгосом. Против него были направлены сильные испанские силы, и серьезное столкновение произошло в Сан-Кристобале, где патриоты одержали полную победу. Испанские войска отступили к Гуанахаю, недалеко от Гаваны, преследуемые патриотами, и когда их принудили дать бой, испанцы были снова разбиты с тяжелыми потерями.

Гавана теперь практически находилась в состоянии осады, армия патриотов владела Гуанахаем, а небольшие отряды постоянно беспокоили испанские войска в разных точках в окрестностях города. Испанский генерал-капитан Дульсе все еще лелеял мысль о том, что можно достичь какого-то соглашения и, по крайней мере, объявить перемирие, и поэтому он отказался официально объявить осадное положение в городе и пытался умиротворить патриотов снисходительностью к сочувствующим в городе и примирительным отношением к революционерам. Однако его усилия мало повлияли на кубинцев. Их силы продвигались к Сантьяго-де-Куба, и катастрофа для испанского гарнизона в этом городе была предотвращена только своевременным прибытием графа Вальмаседы с подкреплениями. Лас-Тунас все еще находился в руках революционеров, которые были разделены на небольшие отряды и вели партизанскую войну практически по всему острову, атакуя всякий раз, когда это казалось им выгодным, и рассеиваясь, когда направленные против них силы были достаточно велики, чтобы дать преимущество правительству. Тринидад был практически отрезан от внешнего мира, насколько это касалось сухопутных коммуникаций. Патриоты остановили почтовую службу и перерезали телеграфные провода. Город находился в смятении от страха и опасений, посылая просьбы о помощи всякий раз, когда им удавалось передать весть, что случалось нечасто, поскольку патриоты с циничным удовольствием наблюдали, как они переломили ситуацию в свою пользу, задерживая и беря в плен курьеров, которые пытались добраться до испанских линий с новостями о бедственном положении Тринидада.

Патриоты не ограничивали свои усилия какой-либо одной частью острова, хотя большая их часть находилась к востоку от Гаваны, и только небольшая полоса территории, охватывающая провинцию Пинар-дель-Рио, была относительно свободна от беспорядков. Повстанцы были недостаточно обеспечены продовольствием, поэтому они прибегали к грабежам. Это было особенно верно для отрядов в окрестностях Нуэвитаса, где постоянно совершались нападения на плантации, а фермеры жили в состоянии тревоги, никогда не зная, когда отряд патриотов может нагрянуть к ним, требуя продовольствия на настоящее и будущее, и приступая к тому, чтобы взять его силой, если это необходимо. Часто те, кто не поддерживал дело свободы, проявляли испуганное гостеприимство, чтобы не вызвать гнев своих голодных посетителей, и прибегали к предательству, чтобы передать весть о мародерах в какой-нибудь близлежащий испанский лагерь, только чтобы спасательные силы были разочарованы, обнаружив по прибытии, что птицы не «в руках», а были накормлены и скрылись со своей добычей. Нуэвитас был хорошо гарнизонирован, и поэтому патриоты ограничивали свои операции регионом, достаточно удаленным от окраин города, чтобы репрессии были медленными и трудными.

Кубинцы прочно укрепились в Сан-Мигеле, где 7 февраля они были атакованы испанцами. Когда другие средства не помогли, испанские силы попытались «выкурить» повстанцев, сжег город, но хотя это выбило их из самого города, им не удалось вытеснить их из окрестностей, где они заняли выгодную позицию и удерживали ее против штурма.

Пуэрто-Принсипе был окружен; акведук был перерезан, продовольствия было мало, и его становилось все меньше. Жители требовали помощи, когда голод казался неизбежным. Их крики о помощи стали слишком настойчивыми, чтобы их игнорировать, и поэтому отряд войск был отправлен из Сантьяго-де-Куба в сторону Хигуани, куда отступили основные силы испанских войск под командованием графа Вальмаседы. Патриоты были осведомлены об этом маневре, и испанские войска постоянно подвергались преследованиям со стороны отрядов кубинцев, и только после нескольких тяжелых сражений и значительных потерь им удалось соединиться с Вальмаседой в Хигуани.

В той войне, которую они сейчас вели, все преимущества были на стороне революционеров. Они были досконально знакомы с местностью и хорошо знали, как использовать ее естественные оборонительные возможности, в то время как испанские силы, особенно те, что были привезены из Испании с целью подавления восстания, не обладали такими знаниями и в стратегии всегда находились в невыгодном положении. Кубинские лидеры были не только чрезвычайно умны в своих маневрах, но, казалось, обладали чувством юмора и находили мрачное удовольствие в том, чтобы дурачить испанских командиров и заманивать их в ловушки. Патриоты, всякий раз, когда ход битвы складывался не в их пользу, отступали в хорошо известные им и не нанесенные на карты врага труднодоступные места в глубине страны, откуда они совершали вылазки, когда представлялась возможность, беспокоили испанцев и снова отступали в свое логово, куда враг боялся следовать за ними, опасаясь попасть в засаду.

У кубинцев была особенно раздражающая практика распространения слухов о том, что крупные революционные силы собрались в определенном месте, и заманивания испанцев в это место, где последние обнаруживали к своему огорчению, что сообщение было «сильно преувеличено» и что на самом деле там была лишь горстка людей вместо большого количества, которое они ожидали; и к этому добавлялось дополнительное раздражение от того, что маленькая группа кубинцев исчезала как по волшебству, отступая на какую-то позицию, неизвестную испанцам или практически непроходимую для них, из-за отсутствия у них информации о ее потенциале и страха, что это может привести к их краху. Если этого было недостаточно, у кубинцев была привычка рассылать анонимную и вводящую в заблуждение информацию о том, что атака на кубинцев в определенной точке принесет испанцам счастливые результаты, поскольку считалось, что эта позиция недостаточно защищена, и, действуя на основе этой информации, испанцы оказывались в тупике, обнаруживая, что предполагаемые силы, если они вообще там присутствовали ранее, давно ушли, оставив место пустым. Снова и снова испанцев таким образом обманывали и вводили в заблуждение, и все же они продолжали действовать на основе вводящих в заблуждение советов, потому что невыполнение этого могло стоить им реальной победы, если бы одно сообщение из многих действительно оказалось надежным.

Так патриоты учились противопоставлять испанской хитрости новый, своеобразный и ироничный бренд своей собственной и переламывали ситуацию против мучителей, которые так много лет плохо обращались с ними и смеялись над их протестами. Напомним, что Баямо был сожжен революционерами, когда стало очевидно, что их столица вот-вот попадет в руки испанцев, или, по крайней мере, когда казалось разумным сдать его. Несмотря на то, что это означало, что жители останутся без крова, патриотическое чувство в этом городе было настолько сильным, что разрушение было совершено с согласия населения. Тысяча этих людей теперь попала в руки испанцев и 14 февраля была доставлена в Мансанильо. На следующий день прибыли долгожданные подкрепления из Испании. Они были малочисленны, это правда, всего тысяча человек, но условия в Испании затрудняли выделение большого количества войск, и это было большой удачей для дела свободы, ибо таким образом Испания не смогла отправить на Кубу достаточное количество обученных солдат, чтобы компенсировать преимущество, которое имела маленькая кубинская армия благодаря знанию географии острова и физическим возможностям, которые он предоставлял для разрозненных и спорадических атак в неожиданных местах.

Генерал-капитан Дульсе, встревоженный сложившимися условиями и неспособностью испанской армии подавить революцию, и, несомненно, подстегиваемый добровольцами, у которых не было терпения к его примирительным методам, изменил свою политику и издал прокламацию, полностью затыкающую рот прессе, чтобы избежать распространения новостей о масштабах революции и успехах революционеров, и таким образом попытался остановить приток новобранцев в кубинскую армию. Он также учредил военный трибунал, который планировал расправляться с лидерами революции, если кто-либо из них попадет в их руки. Затем он провозгласил истечение срока ранее предоставленной амнистии, в то же время он — верный своему типу — смягчил этот указ, вероятно, как своего рода коварную стратегию, предложив помиловать всех повстанцев, которые сдадутся, за исключением лидеров и тех, кто был осужден — конечно, без представительства на суде — за преступления убийства, поджога и грабежа. Основная мысль этой прокламации, вероятно, заключалась в том, что рядовые повстанцы могут сдаться и выдать своих лидеров в его руки для наказания. Это сопровождалось требованием к гражданам Гаваны выплатить сумму в 25 000 000 долларов для поддержки правительства и помощи ему в проведении кампании против революционеров.

Он слишком хорошо знал, что симпатии народа Соединенных Штатов, если не тайные симпатии правительства в Вашингтоне, были на стороне кубинцев, и не только сам Дульсе, но и все лидеры испанского дела жили в постоянном страхе перед частной помощью повстанцам из Соединенных Штатов, если не перед возможным правительственным вмешательством в их пользу. Они также хорошо знали, что американцы, которые обосновались на острове и были глубоко заинтересованы в его коммерческом спасении, все сочувствовали делу революции и чувствовали, что только через свободу от испанского правления и возобновление мира они могут надеяться вернуть состояния, которые они инвестировали и теперь, по-видимому, потеряли в кубинских бизнес-проектах. Что эти американцы, несмотря на цензуру, общались со своими друзьями в своей стране, Дульсе не сомневался, и что они будут настаивать на отправке помощи на Кубу, он был уверен. Поэтому он обратился к консулу Соединенных Штатов в Гаване за именами всех американских жителей Кубы, чтобы он мог держать их под наблюдением, проверять их передвижения и действовать, если необходимо, чтобы помешать им лично или через свое влияние в Соединенных Штатах оказывать какую-либо материальную помощь революционерам.

Несмотря на меры предосторожности генерал-капитана, его опасения оправдались. Помощь действительно доходила до революционеров из Соединенных Штатов в виде оружия и боеприпасов, сопровождаемых американскими сочувствующими, которые каким-то образом прорывали блокаду испанского флота в кубинских водах. Кубинская армия продвинулась к Ла-Гуанахе, отвоевала ее у испанцев и приступила к укреплению ее американскими пушками, обслуживаемыми американскими артиллеристами. Город считался обеими воюющими сторонами неуязвимым для атаки с суши, и испанские командиры поэтому направили военно-морские силы, чтобы завоевать его с моря. Последовавшая бомбардировка разрушила надежды революционеров относительно эффективности их укреплений против военно-морской атаки. Испанские снаряды нанесли большой ущерб, и когда они разрушили оборону, была произведена высадка, и город был отбит штурмом. Кубинцы были вынуждены поспешно отступить в окрестности, и испанцы остались в полном контроле над городом. Теперь у них было явное преимущество, ибо с этой выгодной позиции они могли посылать помощь в Пуэрто-Принсипе, и 23 февраля туда были спешно направлены два батальона. Тем временем генерал Леска, который был расквартирован в Ла-Гуанахе, отправился атаковать кубинскую армию в Колония-де-Санто-Доминго, и в этой экспедиции его подкрепляли войска под командованием генерала Пуэльо. Испанская армия в этом столкновении значительно превосходила патриотов, но последние сражались с мужеством отчаяния; последовала массовая резня, в которой обе стороны понесли огромные потери; и когда, измотанные, кубинцы отступили, результат вполне можно было назвать ничьей, ибо ни одна из сторон не могла справедливо претендовать на победу.

В течение февраля революционеры беспокоили испанцев в окрестностях Санта-Крус, но не с их обычным успехом, так как шансы были в значительной степени в пользу последних. 25 февраля отряд революционеров застал врасплох город Ла-Лухас, расположенный недалеко от Сьенфуэгоса. Прежде чем сопротивление могло быть организовано, они овладели городом, а вместе с ним и униформой городской стражи, а также всем оружием, боеприпасами и лошадьми, которые они смогли найти, и они также сожгли полицейские архивы, тем самым уничтожив любые записи в этом месте, которые могли быть позже использованы против отдельных революционеров в случае окончательной победы испанцев.

Но при всем этом ни одна из армий не делала особого прогресса к решительной победе. Баланс преимуществ склонялся то в одну, то в другую сторону. Испанцы обнаружили, что их хорошо обученные войска не могут сравниться с какой-либо степенью эффективности с изобретательностью революционеров и их методами ведения войны. Попытки посредничества провалились; более того, они были сорваны предательскими действиями внутри их собственного корпуса — убийством, которое было организовано фракцией добровольцев. С другой стороны, до сих пор Куба смогла получить лишь небольшую помощь от той страны, на симпатии граждан которой она могла рассчитывать. Соединенные Штаты были далеки от того, чтобы оправдать ожидания в той помощи, которую они до сих пор неофициально оказывали. Возможно, это было потому, что власти в этой стране не имели желания ввязываться в конфликт с Испанией и пристально следили за передвижениями подозреваемых кубинских партизан. Кубинцы могли сделать жизнь чрезвычайно некомфортной для испанских сил и для испанских сочувствующих по всей стране, но с их нынешней численностью и оснащением у них было мало надежды на то, чтобы склонить решение военных действий в свою пользу. Лучшее, что они могли сделать, — это держать страну в состоянии беспорядка, получая небольшое преимущество, которое они могли, а тем временем жители сталкивались с голодом, уничтожением своих владений, сожжением своих зданий и опустошением плодородной страны. Постоянные операции мародеров, которые использовали кубинский метод ведения войны для грабежей, краж и разрушения различных частей страны, а также страх нападения со стороны партизан, гнали фермеров и их семьи под защиту городов, и таким образом фермы стояли без дела и необработанными, и неизбежно должен был возникнуть еще больший дефицит продовольствия. Правительству помогала церковь, а нейтральные лица, отчаявшись в каких-либо переменах к лучшему, при любой возможности эмигрировали с острова в менее беспокойные регионы, где условия жизни были не такими неопределенными и опасными.

Правительство находило условия невыносимыми и решило предпринять энергичные усилия, чтобы выбить революционеров из их внутренних опорных пунктов и тем самым заставить их отказаться от своих методов изматывания и выйти на открытое пространство и дать бой, хорошо зная, что если это удастся, шансы будут полностью на стороне испанцев. Поэтому была собрана специальная рота добровольцев со свежими подкреплениями прямо из Испании, и они были отправлены в труднодоступные места внутренних районов в решительной попытке изгнать кубинцев. Одновременно генерал Летона провел энергичную кампанию по оказанию помощи Сьенфуэгосу, а генерал Пуэльо организовал небольшие отряды, которые были отправлены в мародерские экспедиции. Но главным результатом этих усилий было приведение острова в еще большее состояние возбуждения и поощрение грабителей и бандитов, которые, пользуясь последовавшим беспорядком, использовали благоприятную возможность для грабежей. Таким образом, их опустошение добавилось к бедам уже многострадальных фермеров на Кубе. Страна вокруг Ольгина и Гибары находилась в состоянии, не поддающемся описанию, и жизнь каждого гражданина, независимо от его симпатий, была в постоянной опасности.

Затем произошло очень серьезное сражение между силами под командованием генерала Лески и армией из четырех тысяч кубинцев. Испанцы продвигались от Ла-Гуанахи на помощь Пуэрто-Принсипе, когда две силы встретились. Кубинцы были хорошо укреплены на Сьерра-де-Кубитас. Они были в основном пехотой, и у них было преимущество перед испанцами. Сражение могло закончиться полным поражением той части правительственной армии, если бы не то, что они были хорошо снабжены артиллерией, которая эффективно работала против кубинцев, и поэтому испанцам удалось спастись, хотя и с тяжелыми потерями.

В начале следующего месяца, марта 1869 года, кубинцы получили — из какого источника не разглашается, но может быть, что их американские сочувствующие были ответственны — большие поступления артиллерии с хорошим запасом боеприпасов, которые небольшая группа не более чем из ста человек под командованием Сиснероса смогла доставить в Маяри, где генерал Кесада был расквартирован с семью тысячами кубинцев. Когда мы учитываем, что до сих пор революционеры были гораздо более благословлены энтузиазмом и верой в окончательный триумф своего справедливого дела, чем материальными средствами для достижения этой цели, нетрудно представить, с какой новой надеждой и уверенностью была получена эта столь необходимая помощь. Теперь они больше, чем когда-либо, начали чувствовать уверенность в окончательном успехе и прониклись твердой решимостью сражаться до последнего за дело свободы.

ГЛАВА XII

Во время начала кубинского восстания в Соединенных Штатах проходила одна из их четырехлетних политических кампаний, и 4 марта 1869 года генерал Улисс С. Грант был приведен к присяге в качестве президента — человек, который привел нацию к победе в Гражданской войне и тем самым сохранил союз Соединенных Штатов Америки; солдат высочайшего характера, чьи симпатии были горячо привлечены на сторону кубинской революции. Когда эта новость достигла кубинских лидеров, они немедленно обратились к нему с призывом о признании, который гласил следующее:

«Его Превосходительству, Президенту Соединенных Штатов:

«Сэр:

«Народ Кубы, через свою Великую Верховную Гражданскую хунту и через своего главнокомандующего, сеньора Сеспедеса, желает представить Вашему Превосходительству следующие, среди прочих, причины, почему Ваше Превосходительство, как Президент Соединенных Штатов, должны предоставить им права воюющей стороны и признание их независимости.

«Потому что из сердец девятнадцати двадцатых жителей острова возносятся молитвы за успех армий республики; и из-за единственной и исключительной нехватки оружия и боеприпасов эти терпеливые люди остаются под тираническим игом Испании.

«Потому что республика имеет армии численностью более 70 000 человек, фактически находящихся в полевых условиях и несущих службу. Эти люди организованы и управляются на принципах цивилизованной войны. С пленными, которых они берут — а до сих пор они взяли в три раза больше, чем их враги взяли у них, — обращаются во всех отношениях так, как с военнопленными обращаются самые цивилизованные нации земли. В надежде на признание Соединенными Штатами они до сих пор ни в одном случае не ответили смертью на смерть, даже в случаях самого провокационного характера.

«Потому что испанские власти почти неизменно зверски убивали солдат армий республики, которые сдавались им, и недавно издали официальный приказ, требующий от своих военных сил впредь немедленно убивать и умерщвлять любого пленного республики, который сдается. Это делается, как бодро сообщает нам приказ, чтобы сэкономить хлопоты и беспокойство испанским гражданским властям. Это возмутительно, чего цивилизованные нации земли не должны допускать.

«Потому что Соединенные Штаты являются ближайшей цивилизованной нацией к Кубе, чьи политические институты находят отклик в сердцах всех кубинцев. Поскольку коммерческие и финансовые интересы двух народов в значительной степени идентичны и взаимны по своей природе, Куба искренне взывает к неоспоримому праву на признание.

«Потому что оружие и власть Республики Куба теперь распространяются на две трети всей географической площади острова, охватывая подавляющее большинство населения в каждой части острова.

«Потому что у нее есть флот в стадии строительства, который превзойдет по численности и эффективности тот, который до сих пор поддерживался испанскими властями в этих водах.

«Потому что эти факты ясно показывают миру, что это не движение нескольких недовольных, а великое и возвышенное восстание народа, жаждущего свободы и решившего этим последним усилием обеспечить себе и своему потомству те неоспоримые права — свободу совести и свободу личности.

«Наконец, потому что она следует по стопам самой Испании, стремясь изгнать тиранических правителей и на их место поставить правителей по своему собственному выбору, причем народ Кубы имеет в десять раз более абсолютное и мощное право, чем имела Испания, потому что правители Кубы присылаются без ее голоса или согласия иностранной страной, в сопровождении и с роями чиновников, чтобы заполнить различные должности, созданные только для их индивидуального комфорта, черпая свое содержание и поддержку из тяжелых заработков уроженцев этой земли.

«Позвольте нам добавить, с величайшей робостью и чувствительностью, что разница между восстанием в Соединенных Штатах и нынешней революцией на Кубе заключается просто в том, что в первом случае небольшое меньшинство восстало против законов, в создании которых они имели право голоса и привилегию отмены; в то время как в случае с Кубой мы сопротивляемся иностранной державе, раздавливающей нас до земли, как они делали это веками, не имея иного призыва, кроме призыва оружия, открытого для нас, и назначая без знания, голоса, совета или согласия тиранических граждан своей собственной страны, чтобы править нами и пожирать наше достояние.

«Patria y Libertad! «Одобрено Верховной хунтой и приказано одобрить СЕНЬОРОМ ГЕНЕРАЛОМ СЕСПЕДЕСОМ, главнокомандующим республиканскими силами на Кубе. Штаб в полевых условиях, 1 марта 1869 года.»

Президент Грант был сильно склонен удовлетворить эту петицию, и в этом его поддерживал его самый доверенный друг и советник, генерал Роулинс. В результате он подготовил 19 августа 1869 года прокламацию, которой признал повстанцев воюющей стороной, результатом чего была бы легализация поставок оружия им. К несчастью для кубинского дела, хотя, несомненно, к счастью для Соединенных Штатов, во главе Государственного департамента Соединенных Штатов стоял человек с более холодным суждением, чем генерал Грант, и чьи эмоции жалости не так легко было тронуть. Это был государственный секретарь Гамильтон Фиш. Прежде чем прокламация Гранта могла вступить в силу, необходимо было, чтобы государственный секретарь подписал, скрепил печатью и опубликовал ее, и это мистер Фиш отказался сделать. Он чувствовал, что это будет серьезной ошибкой в дипломатии, которая может иметь далеко идущие пагубные последствия для Соединенных Штатов. По его мнению, президент был предан своими симпатиями, и он чувствовал себя обязанным, как глава Государственного департамента, удержать его от совершения большой ошибки. Следует принять во внимание тот факт, что Соединенные Штаты в войне, так недавно проведенной за сохранение Союза, выступали с решительными протестами против признания Конфедерации иностранными державами, и секретарь Фиш чувствовал, что прокламация в пользу кубинского революционного правительства поставит в неловкое положение курс правительства Соединенных Штатов в этом вопросе. Действительно, по здравому суждению, невозможно было отрицать, что конфедераты Юга имели больше прав на признание при всех обстоятельствах обоих случаев, чем кубинские революционеры. Фиш чувствовал, что ситуация на Кубе в то время, во всяком случае, не заслуживала официального признания правительством Соединенных Штатов, и он не замедлил донести свое убеждение до генерала Гранта. Затем он просто отложил прокламацию в долгий ящик и позволил ей умереть естественной смертью в пыльной безвестности. Подумав еще раз, генерал Грант увидел обоснованность выводов Фиша и не только не выразил протеста, но и воспользовался случаем несколько месяцев спустя, чтобы поблагодарить Фиша за его вмешательство и подавление прокламации.

МИГЕЛЬ ДЕ АЛЬДАМА

Человек литературы, большого богатства и социального лидерства, Мигель де Альдама был уроженцем Гаваны и одним из самых выдающихся граждан этой столицы, когда началась Десятилетняя война. Он немедленно предоставил свое состояние и самого себя в распоряжение своей страны и был назначен президентом Сеспедесом агентом Кубинской республики в Нью-Йорке. На эту должность он был повторно назначен президентом Сиснеросом Бетанкуром. Он служил в этом качестве на протяжении всей войны, к большой выгоде дела патриотов.

Тем временем сообщения о жестокостях испанских солдат начали проникать в уши американских граждан. Сообщалось, и довольно хорошо подтверждалось, что отвратительные зверства были обычным делом, когда испанские войска встречали на своем пути кого-либо, мужчину или женщину, кто не был в состоянии сопротивляться им. Были истории об изнасиловании маленьких детей на глазах у их матерей, и матерей в присутствии их детей, о распятии и подвешивании за большие пальцы стариков и даже трудоспособных лиц, которые случайно попадали беззащитными в руки испанцев. Рассказы о варварстве по отношению к пленным, даже до такой степени, что их зажаривали живьем, разожгли ярость любящих справедливость американских граждан и снова тронули доброе сердце их президента. К этим сообщениям добавились другие, менее отвратительные, но затрагивающие коммерческое чувство нации. Американская собственность на Кубе уничтожалась, а американские граждане подвергались преследованиям и ограничивались в мирном ведении своего бизнеса. Американская торговля была затруднена, и неслись убытки. Вспоминали, что Испания быстро признала Конфедерацию воюющей стороной, и казалось лишь иронией справедливости и своего рода справедливым возмездием, что теперь Соединенные Штаты должны дать признание тем, кто восстал против испанского произвола. Но Фиш был глух ко всем мольбам в пользу кубинцев и решительно блокировал все попытки добиться признания для них. Он спорил и умолял президента с таким красноречием, что вскоре, казалось, убедил его в том, что дело свободы на Кубе еще не заслуживает признания Соединенных Штатов. В результате в своем ежегодном послании в декабре 1869 года президент Грант, менее чем через четыре месяца после своей неопубликованной прокламации о признании, заявил, что «конфликт ни в какое время не принял условий, которые равносильны войне в смысле международной войны, или которые показали бы существование политической организации повстанцев, достаточной для оправдания признания воюющей стороны». Он добавил, что «принцип должен быть сохранен, однако, что эта нация сама себе судья, когда предоставлять права воюющей стороны либо народу, борющемуся за освобождение от правительства, которое они считали угнетающим, либо независимым нациям, находящимся в состоянии войны друг с другом».

Излишне говорить, что эта позиция стала большим разочарованием для кубинцев и казалась им совершенно несовместимой с тем, что они могли ожидать от нации, так недавно раздираемой Гражданской войной и проявившей такие острые индивидуальные симпатии к делу свободы Кубы. Однако с того времени Соединенные Штаты, по крайней мере официально, проявляли величайшее терпение — терпение, которое казалось почти невероятно выносливым — к трудностям, которые испанские власти создавали невинным американцам, и были неутомимо усердны в своих усилиях предотвратить нарушения нейтралитета со стороны сочувствующих граждан Соединенных Штатов. Что в сердцах кубинских лидеров, которые чувствовали, что имеют право ожидать поддержки своей сестринской республики и страны, которая вопреки таким трудностям завоевала свою собственную независимость, была некоторая горечь, легко поверить, и было много тех, кто чувствовал, что это было праведное негодование.

Но в течение месяцев, когда государственный секретарь и несколько нежелающий президент Соединенных Штатов формировали эту политику, война на Кубе велась непрерывно. 7 марта 1869 года, через несколько дней после того, как кубинцы обратились со своей петицией к правительству Соединенных Штатов, испанцы атаковали сильную кубинскую позицию в Макаке и успешно вытеснили революционеров. Это обескураживающее событие сопровождалось поражениями кубинцев, сначала в Маяри, где испанские силы под командованием генерала Валькосты одержали победу над небольшой армией, которой командовал генерал Сеспедес — генерал Сеспедес, однако, совершил отход в безопасности для своей собственной персоны и части своих сторонников — и снова в Хигуани, где именно кубинцы совершили атаку на испанские силы под командованием генерала Вальмаседы, только чтобы встретить поражение от рук испанцев и быть вынужденными бежать в беспорядке в свои горные убежища.

Тем временем из Испании прибыли подкрепления; на этот раз, как и прежде, не в большом количестве, всего около двенадцати сотен человек, но достаточно, чтобы существенно помочь правительственной армии и укрепить ее моральный дух. Генерал-капитан также попытался завоевать сердца робких, издав прокламацию, которая объявляла о важных уступках в налоговых правилах. Было сделано пятидесятипроцентное сокращение прямого налогообложения на плантации, на скот и на сельскую недвижимость, а также на те налоги, которые только недавно были введены для купцов и торговцев. В качестве венчающей уступки налоги, причитающиеся за последний квартал 1868-1869 года, были аннулированы. Но, по-видимому, для Испании было невозможно делать уступки, не сопровождая их требованиями какого-либо рода, чтобы компенсировать свою кажущуюся щедрость. Поэтому генерал-капитан воспользовался случаем, чтобы ввести некоторые новые пошлины: на сахар-сырец, если он перевозится под флагом Испании, налог в 16 центов за сто фунтов, в то время как перевозка под иностранным флагом требовала дополнительной пошлины в 4 цента; на коробочный сахар, перевозимый под испанским флагом, налог в 75 центов за коробку, в то время как под иностранным флагом — 12 центов дополнительно; на каждый бочонок сахара, перевозимый под флагом Испании, налог в 1 доллар, а если под иностранным флагом — 75 центов дополнительно; налог на патоку в 50 центов за бочонок и на ром в 1 доллар за такое же количество.

Напомним, что кубинские патриоты своей прокламацией от 27 декабря 1868 года даровали свободу всем рабам на острове. Теперь они начали кампанию по обеспечению исполнения этого указа путем удаления со всех плантаций, которыми их армии могли овладеть, рабов для службы в кубинской армии, и чтобы сделать их освобождение вдвойне верным, сжигали здания и опустошали посевы. В районах вокруг Сагуа и Ремедиоса девять тысяч повстанцев были заняты этой работой. Это действие было бы трудно оправдать, если бы не принимался во внимание тот факт, что кубинцы терпели такие тяжкие обиды от рук испанцев, что они были бы гораздо менее чем людьми, если бы у них не было некоторого желания отомстить; и, в конце концов, возмездие, которое наиболее сильно говорило испанцу, было тем, которое атаковало его мирские блага и его кошелек.

Но чтобы компенсировать эти действия, испанцы в то же время доказали свою победу в нескольких сражениях. 18 марта в Альваресе они разгромили кубинские силы; примерно в то же время в Гуаракабуе они одержали еще одну победу, при этом потери кубинцев составили сто тридцать шесть человек, убитых на месте; и две тысячи кубинцев под командованием генералов Моралеса и Вильямиля были разбиты испанцами в Потрерильо. В этом последнем деле патриоты понесли тяжелые потери: триста раненых, двести пять убитых и двадцать один взятый в плен, вместе со многими убитыми или захваченными лошадьми. Они также были вынуждены отступить в такой спешке, что им пришлось бросить значительное количество боеприпасов, которые были захвачены врагом. Достаточно добавить, что испанцы потеряли только одного офицера, одного рядового и одного из своего числа взятым в плен, чтобы продемонстрировать обескураживающий характер столкновения. Но кубинцы, как уже было сказано, призывали большое количество рабов в свою армию, и эта победа испанцев была явным доказательством того, что рабы не были хорошим материалом для солдат. Кроме того, патриоты, принимавшие участие в этом сражении, остро ощущали нехватку надлежащего снаряжения.

Ситуация, казалось, менялась против кубинцев, и в последующие дни им предстояло столкнуться с еще большими потерями. Качество новобранцев, которые добавлялись в армию патриотов, не увеличивало ее доблесть, мастерство или моральный дух. Им не хватало ружей, а те, что у них были, были устаревшего образца; была прискорбная нехватка более крупного оружия и боеприпасов, а войска были утомлены и плохо накормлены. Против той части кубинской армии, которая была расквартирована в районе Вилья-Клара, испанцы теперь начали концентрировать большую армию, вливая войска в этот район, пока их численность не достигла десяти тысяч человек. Кубинцы были в меньшинстве и не имели оружия для ведения войны, их перехитрили, и они понесли огромные потери, и еще одно сокрушительное поражение лежало перед ними, ибо 20 марта две тысячи кубинцев, которые, как они наивно полагали, были прочно укреплены в Пласитасе, были обращены в бегство небольшой группой испанских войск, высококвалифицированных и хорошо вооруженных, это правда, но насчитывающих всего триста регулярных солдат и небольшую роту столь устрашающих добровольцев.

Ободренный этими успехами, генерал-капитан снова изменил свою позицию и издал приказ, который должен был стать оправданием для возмутительного акта против американского судоходства, что должно было серьезно испытать дружественность международных отношений. Испанское правительство всегда преследовалось пугалом американского вмешательства, и, несомненно, упомянутый указ был издан как превентивная мера против таких действий, ибо испанцы хорошо знали, что если бы такое вмешательство когда-либо произошло, их дело было бы безвозвратно потеряно, а вместе с ним и их господство над Кубой. Указ предусматривал конфискацию в открытом море любых и всех судов, перевозящих либо людей, либо оружие, либо боеприпасы, либо все три, или, действительно, что-либо, что могло быть истолковано как предназначенное для материальной помощи революционерам, и далее предусматривал, что «все лица, захваченные на таких судах, независимо от их количества, будут немедленно казнены». Рассматриваемый в спокойном свете истории, этот указ казался бы обреченным, если бы он был приведен в исполнение, быть почти самоубийственным для испанских интересов, будучи в противоречии с законом и справедливостью и в явном нарушении существующих договорных обязательств между Испанией и Соединенными Штатами, и, таким образом, обреченным вызвать бурю протеста со стороны правительства Соединенных Штатов.

Как будто этого было недостаточно, Дульсе последовал за этим действием другим указом, обнародованным 1 апреля, который запрещал передачу собственности, за исключением прямого согласия правительства, и этот запрет включал продажу продукции всех видов, акций, долей в торговых проектах и недвижимости, вместе со многими второстепенными положениями; в то время как третьим указом, который последовал вскоре, он приказал конфисковать имущество американских граждан, которые подозревались в симпатии или соучастии с революционерами. Естественно, правительство Соединенных Штатов выразило решительный протест против таких суммарных действий, справедливо заявив, что это является нарушением положений договора 1795 года.

Кубинские войска начали более или менее концентрированное наступление на Тринидад, и, чтобы ослабить давление на этом участке, испанцы направили крупные силы в сторону Пуэрто-Принсипе, надеясь ослабить кубинскую армию в первом пункте из-за необходимости отвода людей для борьбы с испанской армией во втором. Испанское правительство также стремилось компенсировать ущерб и разрушения, причиненные повстанцами имуществу лоялистов, издав декрет, провозглашающий намерение конфисковать собственность всех лиц, отсутствовавших дома без правительственного разрешения — что, разумеется, включало всех землевладельцев, сражавшихся в кубинской армии, — и предусматривающий выделение отрядов для защиты от революционеров каждого таким образом изъятого поместья.

17 апреля кубинцы под командованием полковника Франсиско Рубалькавы снова вступили в бой с испанскими силами под объединенным командованием генералов Летоны, Эскаланте и Лески. Последовавшие сражения потребовали от кубинцев предельного напряжения сил. Бой продолжался весь день, и когда обе стороны были измотаны сражением, результат не стал решающим ни для одной из армий: сто восемьдесят испанских солдат и двести кубинцев остались лежать мертвыми под звездами.

В течение почти двух недель после этого наступил период затишья и восстановления сил кубинцев, за исключением ряда мелких стычек, но 3 мая воюющие стороны снова встретились в битве при Лас-Минас, где тысяча двести испанцев под командованием генерала Лески и крупные кубинские силы под командованием генерала Кесады сошлись в жесточайшем рукопашном бою. Произошла страшная резня, но на этот раз победа вновь вернулась к кубинским знаменам, и испанцы были вынуждены в беспорядке отступить, оставив на поле боя сто шестьдесят убитых и триста раненых, в то время как кубинские потери составили двести убитых и столько же раненых.

В дополнение к радости по поводу этой победы, какой бы незначительной она ни была, несколькими днями ранее кубинцы получили наглядное подтверждение сочувствия граждан Соединенных Штатов их делу, а также способности этих граждан обходить жесткие правительственные меры против любого проявления подобных чувств. 1 мая в Маяри прибыл отряд из трехсот американцев под руководством генерала Томаса Джордана, опытного ветерана Гражданской войны, в которой он был офицером армии Конфедерации. Он был опытным солдатом, получившим прекрасную военную подготовку и окончившим Вест-Пойнт. Одно это могло бы вселить новую надежду в кубинских лидеров, но генерал Джордан привез с собой не только подкрепление, но и оружие, боеприпасы, обмундирование, медикаменты и продовольствие. Подробный список этого снаряжения включал четыре тысячи дальнобойных винтовок, триста новых винтовок системы Ремингтона, пятьсот револьверов, двенадцать артиллерийских орудий различных калибров, включая 12-, 24- и 32-фунтовые пушки, а также большой запас боеприпасов к ним. И на этом помощь не закончилась: было доставлено тысяча пар обуви, одежда на тысячу человек, два печатных станка, медикаменты, а также большое количество риса, консервированных галет, солонины, муки и соли. Это означало продовольствие и оружие по меньшей мере для шести тысяч человек, и неудивительно, что у тех, кто так мужественно и в столь неравных условиях боролся за дело свободы на Кубе, был повод для самой бурной радости. Теперь патриоты могли противостоять испанцам, имея не менее шести тысяч хорошо оснащенных бойцов, а также приобрели в лице генерала Джордана офицера, чью помощь в обучении новобранцев невозможно было переоценить.

Кубинцы не смогли доставить свою добычу в штаб без некоторого сопротивления со стороны испанцев. На это едва ли стоило надеяться, поскольку о каждом их движении испанские шпионы докладывали правительству, и для такой экспедиции, как эта, было бы невозможно высадиться незамеченными. Однако они смогли отразить все попытки отобрать у них припасы.

Вокруг Тринидада и Сьенфуэгоса бои шли постоянно. Каждый день происходили стычки, случались и ожесточенные столкновения, но все они оставляли положение дел практически неизменным в том, что касалось какой-либо решающей победы одной из сторон. Кубинцам, однако, удалось рассеять отряд испанских войск, продвигавшийся к Лас-Тунас в надежде оказать помощь жителям этого города, который также находился в состоянии осады. Испанцы везли продовольствие для города, но в ходе бегства они бросили его, и оно попало в руки кубинцев.

Когда дела шли более или менее благоприятно для испанского дела, испанские добровольцы вели себя тихо и были склонны временно прекратить противодействие Дульсе, но когда ситуация ухудшалась, его всегда делали козлом отпущения. Поэтому добровольцы возобновили нападки на его политику, хотя в то время он переживал один из своих периодических периодов ужесточения мер. На этот раз добровольцам удалось добиться отзыва Дульсе с поста генерал-капитана. Они просто изгнали его силой толпы 4 июня и поставили на его место некоего сеньора Эспинара. Это назначение было произвольным актом, который испанское правительство отказалось подтвердить, поэтому политическая карьера Эспинара была прервана почти в самом начале, и генерал Кабальеро де Родас стал генерал-капитаном острова. Родас должен был стать человеком, полностью отвечающим вкусам добровольцев. Он снискал себе репутацию жестокого человека по отношению к республиканским повстанцам в Испании, когда был расквартирован в Кадисе, из-за чего его называли «кадисским мясником». Он, очевидно, счел своим долгом соответствовать этому титулу, ибо теперь испанские войска были подстрекаемы к невыразимым жестокостям.

Сразу после вступления в должность Родас начал свою деятельность с декрета от 7 июля 1869 года, который, как он искренне надеялся, предотвратит дальнейшее поступление помощи революционерам из Соединенных Штатов или любой другой страны. Прокламация гласила:

«Поскольку охрана и защита побережий этого острова, прилегающих рифов и вод, относящихся к территории, имеют величайшее значение для подавления повстанческих банд, которые до сих пор поддерживали свое существование за счет внешней помощи, и будучи преисполнен решимости придать энергичный импульс их преследованию, а также с целью устранения сомнений, возникающих у наших крейсеров относительно правильной интерпретации декретов, изданных этим высшим политическим правительством от 9 ноября 1868 года, а также 18 и 26 февраля и 24 марта сего года, я решил дополнить и объединить вышеупомянутые приказы и заменить их следующими, которые, в силу власти, возложенной на меня нацией, я декретирую:

«Статья I. — Все порты, расположенные между Кайо-Баия-де-Кадис и мысом Майси на северной стороне, и от мыса Майси до Сьенфуэгоса на южной, за исключением Сагуа-ла-Гранде, Кайбарьена, Нуэвитаса, Хибары, Баракоа, Гуантанамо, Сантьяго-де-Куба, Мансанильо, Санта-Крус, Сасы, Тринидада и Сьенфуэгоса, где имеются таможни, остаются закрытыми для импортной и экспортной торговли как для иностранных, так и для каботажных судов. Те, кто попытается войти в любой из закрытых портов или установить связь с их побережьями, будут преследоваться и в случае захвата предстанут перед судом как нарушители закона.

«Статья II. — Суда, перевозящие порох, оружие и военные припасы, также будут судимы в соответствии с законом.

«Статья III. — Транспортировка лиц, находящихся на службе у повстанцев, является гораздо более серьезным преступлением, чем перевозка военной контрабанды, и будет считаться актом решительной враждебности, а судно и экипаж будут рассматриваться как враги государства.

«Статья IV. — Если лица, упомянутые в предыдущей статье, будут вооружены, это будет рассматриваться de facto как доказательство их намерений, и они будут считаться пиратами, как и экипаж судна.

«Статья V. — В соответствии с законом суда, захваченные под неизвестным флагом, вооруженные или невооруженные, также будут рассматриваться как пиратские.

«Статья VI. — В открытых морях, прилегающих к водам острова, крейсеры при обращении с судами, на которые поступил донос, или с теми, которые вызывают подозрения, будут ограничиваться правами, предоставленными договорами между Испанией и Соединенными Штатами в 1795 году, Великобританией в 1835 году и другими странами впоследствии; и если при осуществлении этих прав они встретят какие-либо суда, признанные врагами целостности территории, они доставят их в порт для законного расследования и вынесения соответствующего решения.

«Кабальеро де Родас».

Конечно, это действие было спровоцировано и поддержано добровольцами и встретило их самое горячее одобрение, но если они или их рупор Родас действительно полагали, что такой декрет послужит сдерживающим фактором против отправки помощи кубинцам, то они неверно оценили настрой друзей революции в Америке. Это лишь заставило их осознать необходимость усиления секретности и осторожности, но ни на йоту не сократило их предприятия.

Чтобы подкрепить свои действия, Родас незамедлительно издал еще один декрет против повстанцев в следующих презрительных выражениях:

«Поскольку восстание в своем бессилии свелось к разрозненным бандам, извращенным лозунгом опустошения и ежедневно совершающим преступления, не имеющие прецедентов в цивилизованных странах, личная безопасность и права правосудия, главные гарантии личности и собственности, настоятельно требуют, чтобы указанное восстание было ускорено к своему концу, без снисхождения к тем, кто поставил себя вне закона. Виновный не будет лишен гарантии справедливой беспристрастности при рассмотрении доказательств его преступления, но без задержек, допустимых в нормальные периоды, которые могли бы отсрочить или парализовать вердикт закона и его неумолимое исполнение.

«Как стражи национальной целостности, защитники честного и мирного гражданина, выполняя обязанности своей должности и в силу власти, предоставленной мне правительством нации, я настоящим декретирую:

«Статья I. — Декреты, изданные этим высшим политическим правительством от 12 и 13 февраля сего года, должны исполняться со всей строгостью.

«Статья II. — Преступления преднамеренного поджога, убийства и грабежа с применением вооруженной силы и контрабанды должны рассматриваться военным трибуналом.

«Статья III. — Суды правосудия продолжат осуществление своих полномочий, без ущерба, однако, для передачи мне таких дел, которые могут потребовать особых обстоятельств.

«Кабальеро де Родас».

Так, высокопарными фразами и вероломным лицемерием «кадисский мясник» провозгласил себя защитником личности и собственности. Если бы его заявления не имели столь мрачного значения, они могли бы вызвать у кубинских патриотов иронический смех, настолько велик был разрыв между его характером и прошлым послужным списком и новой ролью, которую он теперь объявил себя готовым играть.

Естественно, это действие не осталось незамеченным правительством Соединенных Штатов. 16 июля государственный секретарь Гамильтон Фиш сообщил испанскому посланнику в Вашингтоне, что декрет Родаса от 7 июля препятствует торговле Соединенных Штатов таким образом, который может быть терпим только в военное время; что Соединенные Штаты будут отстаивать свое право перевозить контрабанду в мирное время и не допустят вмешательства в дела своих судов в открытом море, за исключением военного времени; что если Испания находится в состоянии войны с Кубой, она обязана провозгласить этот факт; и далее добавил, что Соединенные Штаты будут рассматривать любую попытку обеспечить исполнение декрета Родаса как признание Испанией существования состояния войны на Кубе и будут действовать соответствующим образом. Испания не была в состоянии и не имела желания объявлять Кубу в состоянии войны. Такое действие лишило бы ее определенных преимуществ, которыми в своем нынешнем двусмысленном положении она была готова пользоваться в полной мере. Она сразу же осознала, что действия Родаса были слишком произвольными и могли привести к крайне неловкой ситуации, и поэтому, действуя по указанию испанского правительства, он немедленно отступил от своей высокомерной позиции, и его декрет был существенно изменен.

Американская торговля с Кубой была чрезвычайно прибыльной для тех, кто ею занимался, и в условиях беспорядков на острове она не только пострадала, но и коммерческие интересы американских резидентов на Кубе оказались под серьезной угрозой. Генерал Грант по-прежнему питал тайную симпатию к делу революционеров, хотя советы его государственного секретаря временно сдерживали его. Возможно, это новое оскорбление, которое Испания стремилась нанести не только повстанцам, но и американским интересам, подтолкнуло его к действиям. Как бы то ни было, когда 29 июня 1869 года Дэниел Э. Сиклс был назначен посланником Соединенных Штатов в Испании, ему было поручено сразу по прибытии в Мадрид предложить испанскому правительству добрые услуги Соединенных Штатов в попытке достичь взаимопонимания и урегулирования между революционерами и правительственной партией, а также добиться прекращения военных действий, которые быстро разоряли как креолов, так и испанских землевладельцев. Сиклс получил самые тщательные инструкции действовать примирительно и ни в коем случае не подразумевать признание Соединенными Штатами воюющего статуса Кубы. Чтобы направлять его в работе, были составлены условия в качестве основы для переговоров, включавшие следующие пункты:

1. Признание Испанией независимости Кубы.

2. Куба выплачивает Испании компенсацию на условиях, которые будут согласованы позднее. В случае, если такая сумма не может быть немедленно выплачена в полном объеме, невыплаченная часть обеспечивается залогом экспортных и импортных пошлин способом, который будет согласован.

3. Отмена рабства на острове Куба.

4. Объявление перемирия на время переговоров об окончательном урегулировании.

Более того, Сиклс был уполномочен, в случае необходимости, предложить, чтобы Соединенные Штаты гарантировали выплату Кубой компенсации.

Сиклс начал переговоры с испанским правительством в Мадриде в соответствии со своими инструкциями, и после долгих раздумий испанское правительство согласилось принять добрые услуги правительства Соединенных Штатов при условии, что от него не потребуется вести переговоры с революционерами на равных — это было бы слишком унизительно для чувствительного испанского достоинства, — но что ему будет позволено занять позицию предоставления уступок мятежному народу, причем такие уступки, конечно, должны быть сформулированы в юридических терминах и осуществлены в соответствии с конституционными формами и со всей подобающей торжественностью. Прежде всего, результат переговоров не должен был рассматриваться как договор между вооруженными державами на равных основаниях. В поддержку своей позиции Испания выдвинула следующие требования в качестве основы урегулирования, на которую она была готова согласиться:

1. Революционеры должны сложить оружие и вернуться в свои дома.

2. После чего Испания предоставит полную и всеобщую амнистию.

3. Вопрос о независимости Кубы должен быть вынесен на голосование, чтобы они сами решили, желают ли они независимости или нет.

4. При условии, что большинство проголосует за независимость, Испания предоставит ее с согласия кортесов при выплате Кубой удовлетворительной суммы или при частичной выплате и гарантии остатка Соединенными Штатами.

Когда Сиклс представил результат своих усилий правительству своей страны, оно, прекрасно зная, что кубинцы никогда не согласятся на первые два условия, выдвинутые Испанией, незамедлительно отвергло их. Сиклс снова поднял этот вопрос перед испанским правительством, но они стояли на своем, и, поскольку не было надежды на соглашение на каких-либо условиях, приемлемых для революционеров, дело было окончательно закрыто.

Тем временем Испания направила на Кубу значительные подкрепления и начала активную кампанию против сил под командованием американского генерала Джордана. Это были, вероятно, лучше всего оснащенные и обученные войска, которые были в распоряжении кубинской армии, и они были вполне способны дать отпор испанцам, что они и сделали. Все атаки испанцев были безуспешными, и кубинцы были воодушевлены уверенностью в том, что по храбрости и ресурсам они превосходят испанскую армию и что при надлежащем оснащении они имеют преимущество. В этих различных сражениях — ни одно из которых не было крупномасштабным — испанцы потеряли четыреста человек убитыми, ранеными и пленными. Тем временем кубинцы атаковали испанские силы близ Бахи, небольшого городка в заливе в окрестностях Нуэвитаса, и разгромили триста морских пехотинцев под командованием генерала Пуэльо, убив восемьдесят врагов.

Но приближался сезон дождей, который вскоре вызвал остановку военных действий, в то время как обе армии укрепляли свои позиции в ожидании времени, когда погода позволит возобновить войну. Если испанцы получали подкрепления, то и кубинцы, несмотря на испанскую блокаду и декреты генерал-капитана, а также деятельность официальных лиц Соединенных Штатов, постоянно получали помощь из Соединенных Штатов. В основном это принимало форму небольших экспедиций из южных штатов. Однако в конце июля прибыла рота из двухсот семидесяти пяти новобранцев из штатов Огайо, Индиана и Кентукки, привезшая с собой большие запасы продовольствия, одежды, оружия и боеприпасов. Так что оказалось, что вера в правоту кубинского дела не ограничивалась тем, что было известно как южные штаты.

Эти люди были переданы под прямое командование генерала Кесады, и, получив такое подкрепление, он решил предпринять попытку подчинить и захватить осажденный Лас-Тунас. Он отправился туда с двенадцатью сотнями человек. Всю ночь на окраине города шел бой, и как только забрезжил рассвет, кубинцы совершили триумфальный вход. К двум часам следующего дня город был полностью под их контролем. Когда известие об этой победе достигло испанского штаба, были немедленно отправлены крупные силы, чтобы выбить кубинцев, и поскольку шпионы доложили генералу Кесаде, что испанские войска, посланные против него, не только значительно превосходят его собственные по численности, но и везут с собой большое количество тяжелой артиллерии, он решил, что удержание города не будет иметь достаточного значения — если он вообще сможет это сделать против таких сил — чтобы рисковать сражением. Поэтому он снова отступил. Жители Лас-Тунаса приветствовали его как освободителя, ибо они терпели грубые унижения при испанской оккупации, и теперь многие из них записались в кубинскую армию и сопровождали генерала Кесаду при отступлении.

Возможно, попытка вмешательства правительства Соединенных Штатов в Мадриде заставила испанское правительство поверить, что снова пришло время для выжидания; во всяком случае, было сделано несколько уступок в попытке умиротворить повстанцев, но без какого-либо заметного эффекта.

Не каждая попытка доставить помощь из Соединенных Штатов на Кубу приносила результаты, и в течение лета было предпринято несколько попыток, которые оказались безрезультатными или не были осуществлены. Но как раз в тот момент, когда надежда на успешную экспедицию помощи угасала в сердцах кубинцев, из этого оплота кубинских симпатизантов, Нового Орлеана, прибыл отряд из шестисот человек с партией винтовок и большим количеством боеприпасов. Тем временем генерал Джордан передал просьбу о помощи своим соотечественникам, составлявшим Кубинскую хунту в городе Нью-Йорке. Он сообщил, что кубинская армия состоит из двадцати шести тысяч восьмисот человек, помимо которых имеется не менее сорока тысяч освобожденных рабов, вооруженных лишь мачете. Он просил каким-либо образом отправить кубинцам семьдесят пять тысяч единиц оружия и выразил мнение, что если это удастся осуществить, то через девяносто дней война будет решена в пользу патриотов.

Небольшие отряды кубинцев продолжали вести партизанскую войну везде, где это казалось наиболее эффективным, и плантации, принадлежавшие испанским симпатизантам, страдали вследствие этого. Идея этих действий не заключалась в бессмысленном разрушении. Кубинцы утверждали, что именно из таких источников, как богатые испанские плантаторы, Испания посредством налогообложения получала доходы, которые позволяли ей продолжать войну, и таким образом их собственная страна использовалась для снабжения средствами для ее собственного уничтожения; и поэтому, когда они уничтожали испанские владения, они не только мстили своим мучителям, но и сокращали ресурсы, которые делали возможным ведение войны. Чтобы противостоять этим действиям, испанские командиры попустительствовали самым скандальным условиям и допускали массовые пытки и резню тех несчастных патриотов, которые попадали им в руки, в чем у них не могло быть иного мотива, кроме как запугать кубинцев и насладиться тем особым удовольствием, которое они, по-видимому, получали от жестокости и убийств. Однако только за ноябрь месяц патриоты смогли сжечь постройки и уничтожить продуктивность более чем ста пятидесяти сахарных плантаций, которые испанское правительство конфисковало согласно декрету, изданному Дульсе. Это были плантации, принадлежавшие солдатам кубинской армии, которые были захвачены испанцами в отсутствие их владельцев и доходы от которых текли в испанскую казну.

Эта работа по разрушению имела одобрение генерала Сеспедеса, ибо он считал необходимым перерезать все возможные источники дохода для Испании с острова, и поэтому в декабре он издал прокламацию, призывающую всех верных патриотов следить за тем, чтобы Испании было невозможно собирать доходы с сахарных и табачных плантаций на острове, когда это можно было предотвратить любыми действиями патриотов.

Революционеры были воодушевлены не только своими друзьями в Соединенных Штатах, но и сочувственными выражениями бывших испанских колоний в Южной Америке, которые теперь наслаждались собственной свободой. Еще 15 мая 1869 года президент Республики Перу выразил генералу Сеспедесу свои добрые пожелания в письме, составленном в следующих выражениях:

«Президент Перу глубоко сочувствует благородному делу, достойным поборником которого является Ваше Превосходительство, и он сделает все возможное, чтобы отметить интерес, который внушает ему этот остров, столь достойный занять свое место среди цивилизованных наций мира. Перуанское правительство признает воюющей стороной тех, кто сражается за независимость Кубы, и будет стремиться всеми силами обеспечить их признание в качестве таковых другими нациями; а также чтобы война была должным образом урегулирована в соответствии с международными обычаями и законами».

Это действие со стороны Перу последовало за признанием революционеров другими южноамериканскими государствами испанского происхождения. Действия по этому вопросу были предприняты в Колумбии в июне 1870 года, когда в Палату представителей был внесен законопроект, предлагающий всем испано-американским республикам сформировать объединение для активного содействия помощи Кубе, материальной и политической, в ее борьбе за независимость. Этот законопроект был представлен комитетом со следующими комментариями:

«1. Дело, за которое сражаются кубинские патриоты, — то же самое, за которое Колумбия непрерывно сражалась с 1810 по 1824 год.

«2. Интересы самосохранения и наш долг как цивилизованной и христианской нации самым полным образом оправдывают колумбийское вмешательство.

«3. Агрессия монархической Европы против свободы и независимости Америки всегда имела и будет иметь своей базой испанское владычество на Кубе.

«4. Политика Соединенных Штатов не может служить руководством для Колумбии в данном случае.

«5. Ресурсы, которые могут нам понадобиться для этой войны, не превышают наших возможностей.

«6. Пришло время, когда Колумбия должна занять в политике Южной Америки положение, к которому она призвана своим топографическим положением, историческими традициями, населением и политическими завоеваниями».

Несмотря на этот благоприятный отчет и тот факт, что законопроект был принят Палатой, Сенат отклонил его.

Так продолжалась борьба, патриоты сражались почти с мужеством отчаяния, выигрывая немного здесь и теряя там, но всегда держа перед собой справедливость своего дела и решительно отказываясь допустить возможность поражения.

ГЛАВА XIII

С началом 1870 года революционеры имели в поле сорок тысяч хорошо дисциплинированных и, по крайней мере на тот момент, хорошо вооруженных войск, которые находились под командованием эффективных офицеров и имели компетентную военную организацию. Передвижения войск, насколько это было возможно, направлялись в соответствии с согласованным планом, и их распределение по острову регулировалось таким же образом.

Испания также увеличила свою регулярную армию, а ее военно-морской флот был значительно усилен, ибо теперь в кубинских водах, в дополнение к военным кораблям, которые были размещены там в начале войны, находились следующие:

2iron-clad vessels48guns
21st class wooden steamers85guns
62nd class wooden steamers    69guns
13rd class wooden steamer2guns
4steam schooners11guns
6gunboats6guns
13armed merchantmen41guns
2sailing gunboats2guns
1transport4guns
1schoolship6guns

Примерно в середине апреля 1870 года произошло событие, на котором испанцы сделали большой капитал, распространив известие о нем по всему миру. С ним связано одно из прославленных имен в кубинской истории — имя, которое носили некоторые из самых известных кубинских патриотов. Однако говорят, что нет семьи, в которой не было бы паршивой овцы.

Агустин Аранго отдал свою жизнь за свою страну, когда был убит испанцами по пути на конференцию в Пуэрто-Принсипе под охранной грамотой от испанских лидеров. Два других члена семьи Аранго были видными сторонниками революции. Наполеону Аранго оставалось опозорить свою семью. Он принимал активное участие в революции с момента ее зарождения, но ему не было предоставлено высокого места в революционном правительстве или ранга в армии, которого жаждало его честолюбие, потому что его лояльность вызывала подозрения. Разгневанный и недовольный, он предпринял попытку предать своих друзей испанским войскам. Его действия, однако, были вовремя обнаружены, и он был арестован, предан суду, признан виновным и приговорен к смерти. Высокое положение семьи Аранго и тот факт, что его брат отдал свою жизнь за дело свободы, были приведены в качестве причин для смягчения приговора, и в конечном итоге он был освобожден из заключения и выдворен за пределы кубинских линий с приказом никогда не возвращаться под угрозой исполнения смертного приговора. Он быстро пробрался в испанскую армию.

Все это произошло в 1869 году, и почти год Аранго жил под испанской защитой. Внезапно, в апреле 1870 года, испанские власти распространили сообщение о том, что Аранго сдался им, приведя с собой крупные силы кубинцев, которые заявили о своей верности Испании, и испанское правительство на Кубе приводило это как признак слабости патриотов и как предзнаменование их приближающегося распада и окончательного триумфа Испании. На самом деле Аранго всегда был смутьяном и потенциальным предателем; один кубинский офицер охарактеризовал его как «жалкое, презираемое, никчемное существо», и излишне говорить, что вся история была ложью от начала до конца. Тем не менее Аранго выступил с высокопарным заявлением, в котором объяснил свой предполагаемый поступок и призвал кубинских революционеров сложить оружие и последовать его примеру. Его открытое письмо кубинским патриотам следует запомнить как одну из диковин предательства. Оно гласило:

«Кубинцы!»

«Когда Карлос Мануэль де Сеспедес задумал поднять клич о независимости и ожидал, что другие города острова поддержат его, он получил в ответ от юрисдикций Ольгин и Пуэрто-Принсипе, что они не поддержат его; а Синко-Вильяс и другие города сохраняли выжидательную позицию. Несмотря на это, Сеспедес сказал, что ему не нужно напоминание, и что он провозгласит независимость 14 октября, как он фактически и сделал, но несколько раньше этой даты. Имея так много причин, как у меня, знать страну, а также характер и наклонности ее жителей; а также то, что сделает Испания и чего следует ожидать от людей на острове; зная, кроме того, политику Соединенных Штатов и последствия, которые должны последовать за революцией, особенно когда это был экспромтный взрыв; и будучи убежденным, кроме того, что из-за неоднородного характера нашего населения и малого просвещения масс для Кубы нельзя ожидать ничего, кроме истребления, я принял участие в формулировании ответа, данного Сеспедесу Пуэрто-Принсипе, заявив, что, поскольку он взял на себя труд осуществить столь порочную идею, он не должен быть поддержан нами; и мы возложили на него ответственность перед потомством за те беды, которые он собирался навлечь на Кубу.

«Сеспедес и его неопытные единоверцы провозгласили независимость в Яре без каких-либо запасов оружия или боеприпасов, без продовольствия, одежды и т. д., с помощью которых можно было бы поддержать их движение. Не зная, что такое революция, они бросились в нее, как дети, которые бездумно играют с диким зверем, совершенно не зная его природы. Первый порыв энтузиазма со стороны народа и удивление со стороны правительства принесли им победу при Баямо; и они сразу подумали, что независимость Кубы уже обеспечена. Это была роковая ошибка, печальная иллюзия, которая притупила здравый смысл и дала волю их страстям. Это была роковая ошибка тех людей, у которых не было достаточной силы воли, чтобы уметь ждать. Ах! как роково не знать, когда нужно ждать!»

«Камагуэйцы были взбудоражены восторженным кличем о свободе, и они хотели помочь своим братьям из Баямо, движимые чувством братства и еще более сильной любовью к свободе; — тем благородным стремлением, которое Бог вложил в сердца всех людей. Я не разделял этих желаний, хотя действительно разделял их чувства, но меня сдерживал опыт и знание ситуации. Стремясь быть полезным своей стране, я предложил поехать в Баямо в качестве представителя от Пуэрто-Принсипе, что я и сделал.

«С моих первых шагов в Восточном департаменте я убедился в ошибке, в которую впал народ, и в невозможности продолжать столь неравную борьбу. Более того, изучив революцию и прощупав чувства людей, я обнаружил, что они не желали этого движения, но были втянуты в него; не заметив вначале, из-за своей слепой поспешности, что они не готовы к успешному исходу».

«В некоторых частных кругах я говорил о целесообразности замены клича о независимости принятием Кадисской программы; — идея, которая была хорошо принята и, казалось, изменила ход событий настолько, что я увидел большой риск, будучи под угрозой со стороны немногих, кто упорствовал в своем первоначальном намерении. Я говорил с Сеспедесом и дал ему понять несвоевременность революции; что если он действительно желает благополучия Кубе, то последнее состоит в выходе из войны, которая в конце концов должна быть губительной и безуспешной; что свободы, предложенные в Кадисской программе, были, возможно, даже большими, чем те, что подошли бы Кубе, и т. д. Сеспедес, убежденный моими доводами, согласился с моими предложениями; и если он затем не последовал моему совету, то, по его собственным словам, потому, что он боялся, что его не послушают те, кто уже провозгласил независимость. Они не понимали истинной политики, которой следует придерживаться в руководстве делами. Они начали плохо и закончат еще хуже».

«По возвращении в Пуэрто-Принсипе я нашел страну в состоянии восстания, втянутую в него двумя или тремя людьми, которые были введены в заблуждение своими плохо переваренными идеями о свободе или своими собственными частными интересами, и чьим единственным желанием была революция любым способом, каким ее можно было осуществить. Я скорбел об этой ошибке, но, не теряя мужества и всегда твердо стремясь к процветанию Кубы, я созвал собрание, которое состоялось в Клавельинасе. Там я сообщил о результатах своих наблюдений во время поездки в Баямо; и после некоторых дискуссий сила моих аргументов возобладала. За одним исключением все согласились, что мы должны придерживаться Кадисской программы. Впоследствии я был назначен главнокомандующим с особым поручением (так было записано в протоколе), чтобы я провел встречу с генералом Вальмаседой для вышеупомянутой цели».

«В разговоре с этим джентльменом он проявил самые лучшие намерения в пользу умиротворения, но заявил, что не уполномочен своим правительством делать какие-либо уступки. Тем не менее он предложил предоставить действенные уступки, как только сможет получить власть. Он обратил мое внимание на следующее: какими бы ни были свободы, предоставленные Кубе, права кубинцев должны будут рассматриваться как ущемленные, если они не направят представителей, чтобы принять участие во всем, что может быть сделано в отношении этой страны».

«Я слишком хорошо знал доводы генерала Вальмаседы, но, опасаясь, что мои соотечественники могут не уловить силу его рассуждений, мы договорились о перемирии на четыре дня, которое я запросил, чтобы созвать еще одно собрание, более многочисленное, которое должно было решить этот вопрос. Это собрание состоялось в Лас-Минас; и там, как и в Клавельинасе, большинство было не за продолжение войны, а за принятие Кадисской программы. Если бы было проведено голосование, несомненно, этот выбор победил бы; но я воздержался от голосования, чтобы быть последовательным с округом Каунао, который через своего делегата, дона Карлоса Л. Мола-младшего, дал понять, что не желает никакого голосования; потому что в таком случае они были бы связаны его результатом; и этот округ был только за то, чтобы принять все, что правительство сочтет нужным им предоставить».

«Огромное большинство было за программу, и, тем не менее, война продолжалась, потому что те, кто был полон решимости ее вести, не жалели средств и внушений, чтобы переманить тех, кто был за Кадисскую программу. То есть, пользуясь семейными узами, дружбой и плохо понятой ассоциацией и т. д., они тащили за собой неосторожных и неопытных, которые были достаточно неохотны и которые теперь знают свою ошибку, поскольку я никогда не хотел навязывать кому-либо (даже своим собственным братьям) свои идеи, ни использовать какие-либо другие средства, кроме убеждения, в соответствии с разумом. Я ограничился тем, что просто сложил с себя звание, которое было мне присвоено, и удалился на свою плантацию. С того времени я занимался лишь просвещением людей, показывая им ошибки, в которые их вводили те, кто был заинтересован в продолжении войны».

«Я не стремился навязывать свои понятия кому-либо, но я также не принимаю понятия других, когда мой разум и моя совесть отвергают их. И я считаю, что нет ни права, ни закона, ни разума, чтобы поддерживать тех, кто добровольно или силой хочет навязать другим свои идеи, какими бы хорошими или святыми они ни были».

«Те, кто стоит во главе кубинского правительства и направляет революцию, верят в возможность своего триумфа; они думают, что их идеи правильны, а их путь — хороший. Очень хорошо; но, не веря так, как они, я отхожу от этого правительства, чье давление и произвол таковы, что оно не допускает даже нейтралитета у других. Я не буду вести войну против вас; я не возьму в руки оружие против вас, кроме как в целях личной защиты; но я отделяюсь от людей, которые хотят навязать свои понятия другим силой. Вы свободны думать и действовать так, как вам нравится, а я оставляю за собой то же право и действую в соответствии с ним».

«Но есть еще кое-что. В положении, в которое, к сожалению и вопреки моей воле, меня поставили события, я занимаю место как общественный деятель, как политик в кубинской политике; и я не должен оставаться бездеятельным, пока я созерцаю разрушение Кубы и забочусь лишь о своей личной безопасности под защитой испанского правительства. Нет, господа, тогда я был бы плохим патриотом, и я люблю свою страну больше, чем свободу, или, вернее, я не понимаю первый принцип как отделенный от второго. Оба они тесно связаны друг с другом; и для того, чтобы первый был достойным, почетным и полезным для человечества, он не может быть отделен от второго».

«Я кубинец, такой же, как и вы, и, следовательно, имею такое же право заниматься благополучием своей страны. Пусть у каждого будет свой метод; вы притворяетесь, что подчиняетесь народной воле; что вы стоите во главе правительства, потому что воля народа и народный выбор; что вы действуете в соответствии с идеями и чувствами кубинцев; и, наконец, что вы провоцируете благополучие и процветание Кубы. Я докажу совершенно обратное».

«Благоприятный прием, с которым встретились мои идеи в Баямо, собрание в Клавельинасе, собрание в Лас-Минас и желание — почти единогласное — принять уступки, предложенные генералом Дульсе, достаточно доказывают, что страна хотела мира, тем не менее вы поддерживаете войну. Следовательно, всеобщее избирательное право в стране — лишь химера».

«Посмотрим, как было сформировано нынешнее правительство. С одной стороны, Карлос Мануэль де Сеспедес, который сам по себе и от своего имени провозгласил себя диктатором Кубы, назначил определенное количество депутатов для востока на знаменитом собрании в Гуаймаро. Это прекрасное представительство народной воли и восхитительная республика, когда депутаты не избираются народом! С другой стороны, собрание в Пуэрто-Принсипе было незаконно создано и совершенно не уполномочено; и, наконец, некоторые депутаты из Синко-Вильяс — единственные, которые, возможно, имели законное представительство — встретились вместе и сформировали нынешнее правительство, которое они должны были назвать венецианским, а не Кубинской республикой. Они сформировали правительство, поделив между собой должности, и предлагают таким образом вершить судьбу Кубы. Горстка людей, представляющая таким образом более миллиона душ, которые не принимали участия в их выдвижении, безусловно, не составляет народного избрания».

«Кубинцы хотят свободы собраний, свободы слова, уважения собственности, личной безопасности, свободы покидать территорию Республики — что является правом, обеспеченным во всех странах мира для каждого индивидуума; они хотят, наконец, чтобы ими управляли так, как выбирает большинство, а не по воле немногих. Но ничего из этого не делается. Кто бы ни выдвинул идеи, противоречащие идеям правительства или любого из его функционеров, тому угрожают четырьмя выстрелами, собственность становится добычей первого встречного, который с оружием в руках может завладеть тем, что ему нравится; жизнями людей распоряжаются, как дети распоряжаются мухами; и, наконец, всякий, кто пытается оставить правительство, даже не вмешиваясь, чтобы вести с ним войну, преследуется до смерти. Следовательно, поведение указанного правительства не соответствует идеям и чувствам страны».

«Если ко всему этому добавить поджоги и полное уничтожение кубинского богатства, снос городов и — то, что должно последовать в конце, может ли найтись один здравомыслящий человек, который будет утверждать, что все это составляет процветание и благополучие Кубы? Безусловно, нет».

«Вы используете силу, обман, террор, чтобы тащить массы за собой и осуществлять все, что вы считаете полезным для дела Кубы; я использую только разум, правду и неопровержимую логику фактов и опыта, а не материальный аргумент оружия».

«Что ж, зная, как я знаю, что страна не хочет войны и что она продолжает ее под давлением кубинского правительства с одной стороны, а с другой — из страха перед наказанием, которое может наложить испанское правительство; зная, как я знаю, что ничего не следует ожидать от Соединенных Штатов, как это пытались заставить поверить людей; зная, что с начала восстания 40 000 человек прибыли из Испании и что придет еще много — факт, в целом неизвестный в этой стране; осознавая, как я осознаю, что более 100 000 человек находятся под ружьем; что побережья хорошо охраняются и что Нью-Йоркской хунте не хватает ресурсов для отправки материальной помощи восстанию; осознавая, кроме того, что "Куба", "Лиллиан", экспедиция Гойкурии и другие — это потерянные ресурсы; что восстание почти подавлено на востоке и в Синко-Вильяс; что в Вуэльта-Абахо, далеко не будучи сепаратистами, именно сельские жители сами преследуют повстанцев, как это имело место в Гинесе; зная, как я знаю, что семьи, которые можно встретить в полях, стремятся вернуться в города; и осознавая важность, придаваемую моему поведению как на острове, так и за рубежом, я принес новую жертву для своей страны. Я выступил со своей семьей, чтобы доказать своим примером, что я не верю в триумф восстания и не боюсь испанского правительства, которое, будучи воодушевленным самыми лучшими пожеланиями, готово опустить завесу над прошлым, при условии, что страна может быть умиротворена и многие слезы, много крови и потеря собственности будут сэкономлены».

ДОМИНГО ГОЙКУРИЯ

Генерал Доминго Гойкурия, один из пионеров кубинской независимости, родился в 1804 году и был активным участником экспедиций Лопеса и других восстаний. Он был одним из лидеров в начале Десятилетней войны, но был захвачен испанцами на Кайо-Гуахаба и казнен в Гаване 14 мая 1870 года.

«Это действительно жертва, господа, ибо я подвергаю свое имя злословию и делаю его мишенью для ложных интерпретаций».

«Я твердо верю, что счастье Кубы и благополучие человечества состоят в умиротворении этой прекрасной страны, и утверждаю это в присутствии всей вселенной, положив руку на совесть и подняв голову, как подобает человеку чести».

«Нет человека, который был бы непогрешим, и, возможно, мои мнения и решимость могут быть ошибочными; но я могу, по крайней мере, утверждать, что действую добросовестно, имея единственной целью благополучие своей страны и человечества и полностью абстрагируясь от своей собственной личности, а также от своих собственных интересов».

«Я не приспособленец, а человек твердых принципов; я убежден в своих мнениях и чувствую энергию своих убеждений. Я теперь поддерживаю то, что поддерживал с начала революции, даже до нее. Мое нынешнее поведение поэтому не является отступничеством, а энергичным продолжением моих мнений и принципов. Их я не намерен никому навязывать; просто делаю их известными, приглашая всех изучить их во всех деталях, и я уверен, что они последуют моему примеру. Но если, будучи слепыми к разуму и не помня событий, которые в течение полутора лет подтверждали мои предсказания, они упорствуют в борьбе, которую я считаю безнадежной, пусть продолжают, но без распространения ужасов войны на семьи. Пусть женщины и дети, которых правительство желает опекать и ежедневно поддерживает рационами хлеба, риса, масла и т. д., придут в город; и пусть вы продолжаете, если, к несчастью, вы отказываетесь слушать голос разума и патриотизма, в этом бессмысленном состязании, о начале которого вы должны будете позже раскаяться».

«Задумайтесь на мгновение; изучите ситуацию досконально, а не только ее внешнюю сторону, и вы увидите, что нынешняя борьба — это не поддающаяся определению ошибка, а ее продолжение — беспримерное ослепление... Что стало с интеллектом кубинцев? Где энергия и влияние людей ума и характера?

...Кубинцы! Вы видели, что я всегда был защитником народа; что я пытался просветить его, чтобы он мог участвовать во всем и понимать, что делает, дабы следовать собственным идеям, а не идти на поводу у других; но каков был результат? Меня вероломно и незаконно арестовали по требованию тех, кто желает управлять массами; меня приговорили к смерти, и более двадцати раз они пытались покончить с моей жизнью... Здравый смысл ясно показывает, что когда предпринимается попытка уничтожить того, кто говорит правду, кто просвещает и никогда не обманывает; кто вместо того, чтобы спекулировать на своих соотечественниках и богатеть на революции, использует собственные средства для помощи массам (пусть Ягуахей скажет свое слово); кто никогда не прибегает к давлению для навязывания своих идей, кто позволяет себе разориться из-за пренебрежения собственными интересами, чтобы всецело посвятить себя благу своей страны, — разве это не доказывает ясно, говорю я, что попытка предпринимается лишь потому, что у его противников иные претензии и иная линия поведения, нежели у него? В чем же заключается эта разница? Она состоит в насилии, обмане, применении силы, грабеже ближнего ради собственной выгоды; это деспотизм, основанный на невежестве, в котором держат народ. Я стремился к тому, чтобы страной управляли так, как она сама того желает, в соответствии со всеобщим избирательным правом; ваше правительство, напротив, претендует на то, чтобы управлять ею по своему усмотрению. Они заявляют, что хотят свободы для народа, в то время как самый жестокий деспотизм тяготеет над вами...

«Народу говорят, что из Соединенных Штатов придет подкрепление и ресурсы; что элементов для продолжения войны предостаточно; что испанский солдат носит патронташ и обут в сыромятную кожу, а провизии ему не хватает; что войск нет и из Испании они не придут; что налоги разоряют страну и т. д., и т. д. Что ж, я... говорю вам, что все это иллюзия, обман и роковая химера.

«Правительство Соединенных Штатов не занимается и не может заниматься кубинским восстанием. Взгляните на статью 16 Договора 1797 года, и вы узнаете, что они не могут оказать кубинцам хоть сколько-нибудь действенную поддержку, не поступившись национальным достоинством и не подвергнув себя риску создания коалиции против них самих. Это правительство слишком утонченно и финансово проницательно, чтобы компрометировать себя в войне, которая повлекла бы за собой серьезный ущерб для его торговли; к тому же существуют и другие мотивы, которые было бы слишком долго перечислять...

«Я только что прочитал манифест Мануэля Кесады, опубликованный в Нью-Йорке 8-го числа сего месяца, в котором он полностью искажает мнение, которое следует составить о состоянии восстания. Я сорву повязку. Он утверждает, что кубинская армия насчитывает 61 000 человек; что здесь есть пять пороховых заводов; что здесь производят огнестрельное оружие, а также сабли и штыки; что здесь тринадцать государственных школ и тринадцать церквей; что каждую неделю изготавливается три тысячи пар обуви и ежемесячно дубится четыре тысячи шкур; что солдат получает на ежедневный рацион говядину, сахар, кофе, овощи и рис по своему усмотрению, табак и т. д.; что многие сахарные заводы работают на государство; что несколько складов заполнены табаком, сахаром, шкурами и т. д. на сумму во многие миллионы долларов; что территория, занятая восставшими кубинцами, находится в таком возделанном и продуктивном состоянии, какого никогда прежде не видели, даже в годы величайшего изобилия; что тысячи капсюлей производятся ежедневно; что он (Кесада) уехал отсюда по важному поручению после того, как временно поставил Джордана во главе по инструкции, а также других лидеров и т. д., и т. д. до бесконечности. Я обращаюсь к вам, соотечественники, которые находятся здесь, на земле этого восстания, откуда я недавно прибыл. Вы все, как и я, знаете, что все это ложь, совершенно ложная ложь.

«Кесада заявляет, что отправился искать средства и привезти оружие, чтобы положить конец восстанию, но зачем они ему нужны, если у него 61 000 человек? Неужели жителям Нью-Йорка не приходит в голову спросить его, какая у него нужда в дополнительных средствах, когда у него так много тысяч людей? Когда у него более 20 000 единиц оружия и он может изготовить еще, а также порох и капсюли? Почему этот солдат четырнадцатилетней кампании не захватил с этой армией хотя бы один город, чтобы разместить там правительство республики? Почему он не захватил ни одного порта, через который можно было бы получать помощь, экспортировать продукцию страны на миллионы и тем самым приобрести право на признание воюющей стороной? Где школы? Где те церкви? Были ли случайно восстановлены те, что в Гуаймаро и Сибанику, которые были сожжены этим прославленным генералом? Почему солдаты разуты или носят полоски сыромятной кожи, если еженедельно изготавливается три тысячи пар обуви и ежемесячно дубится четыре тысячи шкур? Где изобилие для солдата? Где он берет кофе, рис, табак и т. д.? Где те сахарные заводы в исправном рабочем состоянии?... Что касается поручения Мануэля Кесады и его отстранения от командования, то вы знаете так же хорошо, как и я, что он был позорно смещен Палатой и что во время его пребывания на Кубе, с самого первого прибытия, его поведение было предосудительным во всех отношениях?

«Ну что ж, кубинцы, таков план, которому следовали с самого начала революции. Они обманывают вас и наших братьев в Нью-Йорке, а также весь мир. По этим причинам я говорю, что здание возведено на ненадежных и воображаемых фундаментах. По этим причинам я всегда пытался разуверить страну и дать ей ясно все увидеть, чтобы предотвратить погружение Кубы в бездну, в которую ее намереваются бросить. Тем не менее меня не поняли. Не было недостатка в тех, кто из экзальтации и под давлением какого-то печального заблуждения квалифицировал мое поведение как предательское. Ах! Тот, кто это заявил, даже не знает значения своих слов! Когда я когда-либо признавал это правительство? Никогда; напротив, я всегда был в оппозиции к нему. И поскольку я желаю блага своей стране, я не мог поддерживать незаконное, произвольное, деспотическое правительство, которое уничтожает нашу землю.

«Они осознают свою ошибку, но у них не хватает порядочности признаться в ней; они знают, что они не государственные деятели, не любители свободы и не патриоты, и их совесть мучает их; они знают, что я всегда видел дальше, чем они могли, и яснее, что все мои предсказания сбылись; что я был одинок в энергичном отстаивании своих принципов, выдерживая всевозможные лишения и опасности; и они не прощают мне этих преимуществ перед ними; они знают, что мое прошлое и моя нынешняя карьера были свободны от всякого пятна; и они не прощают мне этого.

«Что ж, если так себя вести, полностью абстрагироваться от себя и своих интересов, заботиться о благе Кубы, никому не причинить вреда, но сделать много добра; не отняв жизни, спасти жизни многих, без различия национальности; всегда уважать чужую собственность и никогда не позволять своей руке коснуться факела поджигателя, чтобы способствовать умиротворению, когда я знаю, что страна нуждается в нем; и что только им можно предотвратить слезы, кровь и разрушение, — если все это составляет измену, ах! тогда я предатель; да, господа, я один из них и горжусь этим.

«Ваше правительство претендует на то, чтобы поддерживать свободу для страны; почему же тогда оно не соглашается на свободу принципов? Почему оно не допускает нейтралитета? Почему оно заставляет людей браться за оружие без различия лиц? Почему оно всегда выступало против публичных высказываний? Почему оно противилось принятию страной, когда это было так близко, уступок генерала Дульсе? Почему оно преследует до смерти каждого, кто пытается отделиться от указанного правительства, не имея намерения вести против него войну? Почему? Я скажу вам. Потому что тогда в лагере восстания осталась бы только дюжина человек; единственные, кто заинтересован в продолжении этой войны между братьями; этой войны опустошения и истребления.

«Я согласен, что у кубинского народа были причины жаловаться и негодовать на правительство, которое им управляло; но все это изменилось, не только в отношении института, но и в образе действий. Я сам — пример того, что утверждаю. Я представился генерал-капитану, который принял меня таким образом, что одним своим поведением доказал свои добрые намерения; даже если бы они не были подтверждены тем поведением, которому он следовал в Вильясе и везде, где он мог дать почувствовать отпечаток своих собственных чувств. В своей прокламации он предлагает помилование всем, кто явится; но так как у каждой медали есть обратная сторона, то всякий, кто не сделает этого, должен претерпеть холодную и неумолимую суровость закона.

«Соотечественники, мои братья, давайте набросим вуаль на прошлое. Давайте посмотрим в будущее наших семей и на процветание нашей нации.

«Вы хорошо знаете, сколько преследований, лишений и даже притеснений я перенес. Я забываю все это и прощаю от всего сердца всех, кто искал моей смерти и жаждал моей крови. Я прощаю всех, кто прямо или косвенно оскорбил меня, какой бы нации или положения они ни были. Я приношу все, все в жертву на алтарь моей страны и ради блага человечества. Почему вы не следуете моему примеру?

«Братья! Пусть больше не будет слез, больше не будет крови, больше не будет руин! Вернитесь к своим очагам, и пусть братское объятие навсегда объединит испанцев и кубинцев, и давайте все вместе сделаем этот прекрасный остров — Жемчужину Антильских островов — также и Жемчужиной мира. Кубинцы, я жду вас, и то незаслуженное внимание, которое проявила ко мне первая власть Кубы, которую, к счастью, занимает сеньор дон Антонио Кабальеро де Родас, я предлагаю использовать в ваших интересах. Для себя я ищу лишь удовлетворения от того, что всегда содействовал благу Кубы.

Наполеон Аранго.

28 марта 1870 г.

Курсив принадлежит Аранго, как и необычайные чувства, выраженные в этом замечательном документе.

В этом же году вопрос о рабстве привлек к себе внимание. Хотя правительство Соединенных Штатов отказалось от попытки посредничества между Испанией и Кубой, оно, конечно, своими собственными действиями во время Гражданской войны определенно выступило против рабства, где бы оно ни существовало, и теперь через своего посланника в Испании Дэниела Э. Сиклса вступило в переговоры с испанским правительством, направленные на фактическое освобождение рабов на Кубе.

Конечно, новости об этих событиях не могли не проникнуть на Кубу и не достичь ушей генерал-капитана. Действительно, у него, казалось, было предчувствие их еще до того, как правительство Соединенных Штатов определенно занялось этим вопросом с Испанией. Он был оппортунистом до мозга костей, и поэтому 24 февраля 1870 года он по собственной инициативе издал указ, который привел к освобождению двух тысяч цветных военнопленных и гласил следующее:

«Высшее политическое управление провинции Куба: «Указ:

«В силу полномочий, которыми я наделен, и в соответствии с королевским указом от 27 октября 1865 года, я считаю уместным продлить действие указа от 21 сентября прошлого года, объявляя об освобождении от зависимости от правительства экспедиции под названием Пуэрто-Эскондидо, Кабаньяс 10, Кабаньяс 85, Кабаньяс Сан-Диего-де-Минес и Тринидад.

«Вследствие этого работодатели, у которых на службе находятся эмансипированные рабы указанных экспедиций, представят их в канцелярию секретаря этого высшего правительства в течение одного месяца, чтобы после обычных формальностей они могли получить свои письма об освобождении.

«В то же время губернаторы и вице-губернаторы опубликуют это распоряжение в периодических изданиях своих соответствующих юрисдикций, чтобы оно дошло до сведения владельцев этих эмансипадос и они не могли ссылаться на незнание его.

Кабальеро де Родас.

«Гавана, 24 февраля 1870 г.»

Родас был хитер, и теперь он придумал устройство, которое под видом милосердия должно было затруднить действия кубинской армии. 26 мая он обнародовал второй указ, освобождающий всех рабов, которые действовали или будут действовать в качестве проводников для испанской армии или окажут любую подобную ценную услугу правительству, — попытка, конечно, побудить бывших слуг патриотов предать своих хозяев и кубинскую армию в руки испанцев. Чтобы замаскировать неприкрытость этой попытки коррупции, он также включил положение об освобождении всех рабов, принадлежащих повстанцам или бежавших в зарубежные страны. Это положение было по всем практическим соображениям бессмысленным и не имело никакой ценности, поскольку сами кубинцы, сражавшиеся за свободу от Испании, уже эмансипировали своих рабов.

Тем временем переговоры между Сиклсом и испанским правительством привели к обнародованию указа, который был известен как закон Морета, получивший свое название от испанского министра колоний, чья подпись была одной из многих, стоявших под документом, и который, как сообщается, приложил руку к его составлению. Он был датирован 4 июля 1870 года и был обнародован генерал-капитаном почти два месяца спустя следующим образом:

«Высшее политическое управление провинции Куба:

«Его Превосходительство Регент королевства сообщает мне от 4 июля прошлого года следующий закон, который был обнародован или санкционирован Конгрессом Кортесов:

«Дон Франсиско Серрано-и-Домингес, Регент королевства, по воле суверенных Кортесов, всем, до кого дойдут сии грамоты, привет:

«Знайте, что Конгресс Кортесов испанской нации настоящим декретирует и санкционирует следующее:

«Статья 1. Все дети рабынь, рожденные после публикации этого закона, объявляются свободными.

«Статья 2. Все рабы, рожденные в период между 18 сентября 1868 года и временем публикации этого закона, приобретаются государством путем выплаты владельцам суммы в двадцать пять долларов.

«Статья 3. Все рабы, служившие под испанским флагом или каким-либо образом помогавшие войскам во время нынешнего восстания на Кубе, объявляются свободными. Все те, кто был так объявлен высшим правительством Кубы в силу его юрисдикции, также признаются свободными. Государство выплачивает их стоимость их хозяевам, если последние оставались верными испанскому делу; если они принадлежат повстанцам, они не получают никакой компенсации.

«Статья 4. Рабы, которые ко времени публикации этого закона достигли возраста шестидесяти лет, объявляются свободными без какой-либо компенсации их владельцам. То же преимущество будет предоставлено тем, кто впоследствии достигнет этого возраста.

«Статья 5. Все рабы, принадлежащие государству, либо как эмансипированные, либо по любой другой причине находящиеся в настоящее время под контролем государства, немедленно вступают в полное осуществление своих гражданских прав.

«Статья 6. Лица, освобожденные этим законом, которые упомянуты в статьях 1 и 2, остаются под контролем владельцев матери после выплаты компенсации, предписанной в статье 2.

«Статья 7. Контроль, упомянутый в предыдущей статье, налагает на лицо, осуществляющее его, обязательство содержать своих подопечных, одевать их, заботиться о них во время болезни, давая им начальное образование и образование, необходимое для ведения искусства или ремесла. Лицо, осуществляющее вышеупомянутый контроль, приобретает все права опекуна и может, кроме того, пользоваться плодами труда освобожденного без какой-либо компенсации, пока указанный освобожденный не достигнет возраста восемнадцати лет.

«Статья 8. Когда освобожденный достигнет возраста восемнадцати лет, он получает половину заработной платы освобожденного. Из этой заработной платы половина выплачивается ему немедленно, а другая половина резервируется для формирования капитала для него в порядке, который будет определен последующими правилами.

«Статья 9. По достижении возраста двадцати двух лет освобожденный приобретает полный контроль над своими гражданскими правами, и его капитал выплачивается ему.

«Статья 10. Контроль также аннулируется: во-первых, при вступлении освобожденного в брак, когда он заключается женщинами старше четырнадцати лет и мужчинами старше восемнадцати лет; во-вторых, при доказанном плохом обращении со стороны опекуна или невыполнении им своего долга, как это предусмотрено в статье 7; в-третьих, если опекун занимается проституцией или поощряет проституцию освобожденной женщины.

«Статья 11. Вышеупомянутый контроль передается всеми известными в законе способами, а также может быть сложен при наличии справедливых мотивов. Законным или незаконным родителям, которые являются свободными, разрешается принять контроль над своими детьми путем выплаты опекуну тех же расходов, которые он мог понести за счет освобожденного. Последующие правила установят основу этой компенсации.

«Статья 12. Высшее гражданское правительство сформирует в течение одного месяца с момента публикации этого закона списки рабов, включенных в статьи 3 и 5.

«Статья 13. Освобожденные лица, упомянутые в предыдущей статье, остаются под контролем государства. Этот контроль ограничивается их защитой, защитой их прав и предоставлением им средств к существованию, не ограничивая их свободу в малейшей степени. Те, кто предпочитает вернуться в Африку, будут доставлены туда.

«Статья 14. Рабы, упомянутые в статье 4, могут оставаться у своих владельцев, которые таким образом приобретают контроль над ними. Когда они предпочтут остаться со своими прежними хозяевами, последние могут по своему усмотрению давать им компенсацию или нет, но во всех случаях, как и в случае, если освобожденные лица не могут содержать себя по причине физической немощи, обязанностью указанных бывших хозяев является кормление их, одевание и забота о них во время болезни. Эта обязанность является сопутствующей праву использовать их в работах, соответствующих их состоянию. Если освобожденный возражает против выполнения своего обязательства трудиться или если он создает беспорядки в доме своего опекуна, власти будут решать возникающие отсюда вопросы, предварительно выслушав освобожденного.

«Статья 15. Если освобожденный по своей собственной воле покинет контроль своего бывшего хозяина, последний больше не будет нести обязательства, упомянутые в предыдущей статье.

«Статья 16. Правительство предоставит средства, необходимые для компенсаций, ставших необходимыми в силу настоящего закона, посредством налога на тех, кто останется в рабстве в возрасте от одиннадцати до шестидесяти лет.

«Статья 17. Любой акт жестокости, должным образом обоснованный как совершенный по приговору судов правосудия, повлечет за собой как следствие свободу раба, подвергшегося такому чрезмерному наказанию.

«Статья 18. Любое сокрытие, препятствующее применению преимуществ этого закона, будет наказываться в соответствии с разделом 13 уголовного кодекса.

«Статья 19. Все те считаются свободными, кто не значится в переписи, составленной на острове Пуэрто-Рико 31 декабря 1869 года, и в той, которая будет составлена на острове Куба 31 декабря текущего года, 1870.

«Статья 20. Правительство издаст специальное постановление для исполнения этого закона.

«Статья 21. Правительство представит Кортесам, когда будут допущены кубинские депутаты, законопроект о компенсированной эмансипации тех, кто остается в рабстве после установления этого закона. Тем временем эта эмансипация приводится в исполнение; наказание кнутом, разрешенное главой 13 правил для Пуэрто-Рико и Кубы, отменяется; также нельзя продавать отдельно от матерей детей моложе четырнадцати лет, равно как и рабов, состоящих в браке.

«По резолюции Конгресса Кортесов вышеизложенное сообщается Регенту Королевства для его обнародования в качестве закона.

Мануэль Руис Соррилья, президент.

Мануэль де Льянос-и-Перси, заместитель секретаря.

Хулиан Санчес Руано, заместитель секретаря.

Франсиско Хавьер Карратала, заместитель секретаря.

Мариано Руис, заместитель секретаря.

Дворец Кортесов, 23 июня 1870 г.

Поэтому я приказываю всем трибуналам, судьям, офицерам, губернаторам и другим властям любого класса или положения подчиняться ему и заставлять его соблюдать, выполнять и исполнять во всех его частях.

Франсиско Серрано, министр по делам заморских территорий. Сигисмундо Морет-и-Прендергаст.

Сан-Ильдефонсо, 4 июля 1870 г.

И, своевременно опустив публикацию оного из-за отсутствия постановления, упомянутого в статье 20, и получив смысл, в котором должен быть составлен указанный документ, я приказал точно соблюдать указанный закон, в силу чего он вставляется в Официальную газету для будущего руководства.

Кабальеро де Родас.

«Гавана, 28 сентября 1870 г.»

Если эти указы и предназначались для того, чтобы наполнить повстанцев благодарностью и остановить революцию, то они не достигли своей цели. Во-первых, испанское правительство слишком часто обманывало своих кубинских подданных, и у них было мало оснований верить ни в ее добрую волю, ни в ее добрые намерения, и гораздо больше оснований полагать, что ее действия предназначались как подачка правительству в Вашингтоне, попытка «пустить пыль в глаза» американским симпатизантам, и даже самый беглый взгляд на положения закона Морета убедил бы даже мирянина, не знающего юриспруденции, что шансов на их исполнение практически нет.

Правда, этот закон предусматривал свободу всех рабов, рожденных после определенной даты, но он оставлял их на попечении матерей и под контролем их бывших хозяев, обреченных служить без оплаты и фактически свободных только по названию. Он также провозгласил свободу рабов, достигших шестидесятилетнего возраста и, весьма вероятно, перенесших годы столь сурового обращения, что они были немощны и не в состоянии содержать себя. Если они не решались начать жизнь в одиночку и либо из робости, либо под принуждением оставались у своих хозяев, последние были вольны платить им или нет, а когда у испанского плантатора был выбор: получать труд бесплатно или платить за него, не было особых сомнений в том, какой путь он выберет. Позорный столб был отменен, но кубинцы были слишком заняты другими делами, чтобы патрулировать страну в поисках нарушений этого правила, и хозяева были в достаточной безопасности, чтобы вести себя так, как они выбирали. Этот закон, который содержал такие красивые слова, что встретил одобрение американского посланника, был почти нелепым в своих парадоксальных терминах, и вместо того, чтобы впечатлить патриотов смягченными сердцами их тиранических хозяев, он, должно быть, наполнил разумных людей весельем.

Кроме того, поскольку после провозглашения независимости Кубы революционное правительство объявило свободу всех людей на острове, действия Испании спустя столь долгое время были похожи на оперу-буфф, или, скорее, на мрачно забавную антикульминацию. На самом деле закон Морета остался мертвой буквой, неисполненным, упущенным из виду, нарушенным, почти забытым, и вопрос о рабстве снова отошел на второй план, в то время как война вышла на передний план.

Испании приходилось постоянно подкреплять свою армию, и она была не в состоянии делать это в достаточном количестве, чтобы должным образом восполнить дефицит. Климат Кубы был очень тяжелым для новых рекрутов, которые не привыкли к нему, и Испания теряла почти столько же от болезней, сколько в бою. Она возобновила свою жестокость по отношению к беззащитным кубинским плантаторам и не только жгла и грабила, но и подвергала всех пленных самым отвратительным и тошнотворным жестокостям, выкалывая глаза, вырезая языки, распиная и подвешивая людей за руки. Вероятно, зверства, практикуемые испанцами в этой войне, никогда не имели равных, если не вспомнить варварства, которые они практиковали позже в 1895 году, пока гунны Пруссии не вторглись в Бельгию и Францию в великой войне 1914–1918 годов и не показали, какими неэффективными новичками в дьявольщине были испанцы по сравнению с учениками «Культуры».

1871 год начался ярко для патриотов. Тот закаленный воин генерал Джордан привел роту к победе при Нахасе над силами испанцев под командованием генерала Пуэльо. Испанские потери были особенно отрадными, если можно использовать этот термин, поскольку они включали тридцать шесть офицеров.

Тем временем Родас, несмотря на свои методы, которые должны были быть весьма отрадными для них, впал в немилость у добровольцев, и они использовали свою власть против него, в конечном итоге добившись его отставки и возвышения графа Вальмаседы на его место, на временной основе, пока из Испании не мог быть прислан другой генерал-капитан.

НИКОЛАС АСКАРАТЕ

Николас Аскарате был основателем Нового Лицея Гаваны, который годами был центром интеллектуальной жизни этого города, а его дом был прибежищем литературного и художественного мира. Доклады, зачитанные на его приемах выдающимися людьми, были опубликованы в двух томах под названием «Литературные ночи». Он родился в 1826 году и умер в 1894 году, оставив литературное влияние, которое до сих пор с благодарностью ощущается.

Испания в очередной раз сделала предложения правительству Соединенных Штатов, прося его использовать свои офисы для получения от революционного правительства какого-либо заявления об условиях, которые были бы удовлетворительными для них в качестве основы мира. Поскольку прежние попытки сблизить воюющие стороны были столь неудачными, Вашингтон возражал против официального принятия этого дела; после чего дон Николас Аскарате отправился в Вашингтон из Испании с разрешением предложить повстанцам амнистию и разоружение добровольцев при условии, что кубинцы сложат оружие. Им также должна была быть предоставлена немедленная и безоговорочная эмансипация рабов, независимо от возраста и условий рабства. Все конфискации, произведенные любой из сторон, должны были быть аннулированы, а имущество, таким образом захваченное, должно было быть возвращено первоначальным владельцам. Кубинцам должны были быть предоставлены свобода вероисповедания, свобода слова и свобода собраний, в то время как Куба должна была иметь представительство в испанских Кортесах и управляться колониальной автономией, подобной той, которую Великобритания поддерживала в своих американских провинциях. И последнее, но не менее важное: все чиновники, которые были оскорбительны для кубинцев, должны были быть отстранены от должности. Конечно, эти инструкции были конфиденциальными из-за оскорбления, которое они нанесли бы могущественным добровольцам. Соединенные Штаты, однако, не взялись передать предложенные условия повстанцам, и в конце концов Аскарате взялся сделать это по собственной инициативе. Он мало верил в судьбу, которая могла постичь его предложение, если бы оно было передано через испанские источники на Кубе и его условия были бы разглашены добровольцам. Он сомневался, дойдет ли оно когда-нибудь до президента Сеспедеса. Поэтому он решил передать его со специальным посланником, выбрав для этой цели Хуана Клементе Зенеа, человека, в чьей осмотрительности и находчивости он был уверен. Чтобы сделать путешествие безопасным для своего посланника, он получил от испанского посланника в Вашингтоне охранную грамоту для Зенеа, приказывающую военным и военно-морским властям Кубы, а также добровольцам обеспечить безопасный проход дону Хуану Клементе Зенеа «в любой порт острова Куба и обратно». Зенеа добрался до президента Сеспедеса без происшествий и представил ему предложение, которое было немедленно отклонено. Добровольцы тем временем узнали о приезде Зенеа и о характере его поручения. Даже величайшая секретность не могла уберечь от них эту информацию, ибо их шпионы были повсюду активны не только на острове, но и в Соединенных Штатах и при испанском дворе. Когда Зенеа покинул кубинские линии, он был немедленно схвачен добровольцами и заключен в Гаване под усиленную охрану. Новости об этом событии достигли Испании, и немедленно герцог де ла Торре, тогдашний председатель Совета министров короля Амадея, выразил протест властям в Гаване и настоял на том, чтобы Зенеа был освобожден и ему была предоставлена охранная грамота с острова. Но воля добровольцев была сильнее на Кубе, чем желания тех, кто занимал высокие посты в Испании, или чем общие принципы порядочности, права и справедливости. Зенеа не был освобожден, и ему не была предоставлена охранная грамота. После многих месяцев заключения в самых отвратительных условиях он был приговорен к смерти без суда, и 15 августа его вывели и расстреляли в спину.

ХУАН КЛЕМЕНТЕ ЗЕНЕА

Поэт, патриот и мученик, Хуан Клементе Зенеа родился в Баямо в 1831 году, а в детстве поселился в Гаване. Он был учителем в школе Ла Лус, Эль Сальвадор, и написал несколько изысканных стихов. Но политика и независимость Кубы требовали его главного внимания. С семнадцати лет он непрерывно участвовал в революционных заговорах в Гаване, Новом Орлеане и Нью-Йорке. В 1868 году он отправился в Нью-Йорк, где был активным членом хунты. В 1870 году он был отправлен с миссией к президенту Сеспедесу, которую выполнил, но вскоре после этого был схвачен испанцами, заключен в Кабаньяс, а затем расстрелян.

Это действие вряд ли способствовало бы хорошим чувствам между противоборствующими лидерами, даже если бы кубинцы верили испанским обещаниям. В слишком суровой школе они усвоили, что бесполезно ожидать, что испанские власти на острове сдержат свое слово перед кубинцами, будь то в малом деле охранной грамоты для невинного посланника или в большем деле предложенных уступок угнетенному народу. Кубинское правительство не могло быть так легко отвлечено от своих попыток обеспечить то единственное, что было для них первостепенным, реальную цель, ради которой они принесли так много жертв, — абсолютную независимость острова. Более того, даже если бы обещание было дано под гарантией правительства Соединенных Штатов, кубинцы не могли быть убеждены в доброй воле Испании или в том, что, как только они оставят свою борьбу, сложат оружие и дадут Испании преимущество, она будет действовать иначе, чем во время всей своей оккупации острова. Они были уверены, что если ее предложения будут милостиво встречены, она, когда снова получит баланс сил, просто наложит на остров новые унижения и покроет свое вероломство красивыми словами и расплывчатыми обещаниями всякий раз, когда Соединенные Штаты могут выразить протест.

Испания выразила негодование по поводу недальновидной политики кубинских лидеров, а затем продемонстрировала, как она намерена наказать Кубу. Она возобновила преследование отдельных кубинцев и свою жестокость по отношению к кубинским симпатизантам, которые, питая сердечные чувства к революции, еще не взялись за оружие против Испании. Было достаточно, чтобы такие лица были заподозрены, и это подозрение могло быть самого легкого сорта. Их немедленно хватали, бросали в темницы и пытали, чтобы добиться признаний; право на суд в это время было почти полностью отменено, и жертвы испанского гнева предавались смерти без возможности защитить себя и казнились способами, которые обычно ассоциируются с самым варварским дикарством. Настолько вопиющими стали эти бесчинства, что генерал Сеспедес взялся написать письмо испанскому правительству в Мадриде по поводу них, хотя почему, зная характер своих противников, он должен был питать идею, что это мягкое вмешательство с его стороны возымеет хоть малейший эффект, или должен был воображать, что Испания не осведомлена о действиях своих легионеров на Кубе и что такие действия совершались без ее полнейшей санкции, не раскрывается. Сеспедес, безусловно, проявил детскую веру в последнюю искру добра в развращенной человеческой природе, когда взялся за перо для такого сообщения. Но как бы то ни было, он адресовал следующее послание «Верховному правительству Испании».

«Уважение, внушаемое законами наций, которые под влиянием современной цивилизации, насколько это возможно, лишили войну ее дикого характера, налагает на нас обязательство обратиться к испанскому правительству с энергичным протестом вследствие нескольких оскорбительных актов, которые не могли быть известны, не вызвав оскорбления цивилизованного мира. С того времени, как на Кубе было поднято знамя независимости, нашему состязанию приписывались недостойные мотивы. Мы не будем объяснять справедливость кубинской революции, ибо такое объяснение было бы неприятно этому правительству, и, кроме того, сейчас это не является необходимым; но мы можем сказать в общем, что колония оправдана в разрыве уз, связывающих ее с метрополией, если она обладает достаточными элементами, чтобы жить независимо.

«Колониальная жизнь ограничивает, она никогда не может полностью удовлетворить стремления интеллигентного народа, и поэтому она не может быть справедливо навязана ему, когда он находится в положении поддерживать свое политическое существование.

«Порочное правление, которое было рассеяно в Испании народным восстанием в сентябре, сделало еще хуже, мы могли бы сказать невыносимым, колониальное существование кубинцев.

«Кубинцы решили победить мечом, так как они не могут получить иным образом осуществление своих самых важных прав. Веские мотивы не позволяют их правительству быть более откровенным в столь деликатном вопросе, но несомненно, что, принимая во внимание только результаты войны, никакие другие отношения теперь невозможны между Кубой и Испанией, кроме отношений дружеского духа, основанного на условии полной независимости.

«В дополнение к тому, что мы уже заявили, политическая партия, вооруженная с начала борьбы под названием испанских добровольцев и известная своей нетерпимостью и ретроградными тенденциями, превратила вопрос идей в вопрос мелкого личного интереса; вырывая власть у тех делегатов этого правительства и навязывая свои капризы как законы; придавая непристойный характер официальным манифестациям, относящимся к революции; и в полном забвении прав человека совершила невероятные преступления, которые бросают пятно на историю Испании в Америке.

«Рассказывать все в деталях было бы очень болезненно для нас и для правительства, к которому мы обращаемся.

«Достаточно сказать, что войска, которым поручено сохранение испанского владычества, занимаются преимущественно преследованием семей, проживающих на территориях Республики, лишая их всего, чем они обладают, сжигая их жилища, и даже несколько раз заходили так далеко, что применяли свое оружие против женщин, детей и стариков. В самый момент, когда мы пишем этот протест, произошел ужасный пример.

«6 января текущего года испанская колонна под командованием полковника Акосты-и-Альвеара, маршируя из Камагуэя в Сьего-де-Авила, убила на своем пути этих граждан Хуаны, Мору де Мола и Мерседес Мора де Мола; детей, Адрину Мола двенадцати лет, Агнелу Мола восьми лет и Мерседес Мола двух лет. Ужас, который вызывают преступления такой чудовищности, прежде всего в умах тех, кто далек от театра событий, таков, что делает их едва правдоподобными, если мы не примем во внимание деморализацию армии, привыкшей к грабежам и насилию, которые обычно не имеют границ.

«Такие эксцессы, несомненно, происходят не с согласия Верховного правительства нации, в которой дух современного времени сделал очень красноречивые манифестации.

«Если Испания не предоставит нам счастливого установления своих приобретенных свобод, признавая право кубинцев на отделение, мы надеемся, что она по крайней мере будет готова гарантировать соблюдение человеческих принципов в ходе борьбы; и поскольку некоторые начальники освободительных сил несколько раз тщетно требовали от противоборствующих начальников надлежащего метода ведения войны, мы теперь просим Верховное правительство испанской нации войти в соглашения, чтобы защитить жизни заключенных и обеспечить неприкосновенность лиц, которые по своему полу, возрасту и другим личным соображениям могут быть освобождены от ответственности, протестуя, что мы не будем нести ответственности, если такие испанские начальники не будут считаться с тем, что мы теперь предлагаем, за ужасные последствия, которые, безусловно, последуют за этой варварской системой ведения войны.

«Мы придаем гласности настоящую депешу, чтобы она дошла до сведения иностранных правительств.

«Штаб-квартира правительства.

Карлос Мануэль де Сеспедес. Президент Кубинской Республики.

«24 января 1871 г.»

Вышеизложенное действительно возымело эффект ознакомления мира с испанскими зверствами, но его влияние на сдерживание дальнейшего совершения бесчинств или на выработку каких-либо официальных действий со стороны Испании, направленных к этой желаемой цели, было абсолютно нулевым.

Возможно, это впечатлило правительство Соединенных Штатов, подтвержденное постоянными жалобами граждан Соединенных Штатов, проживающих на Кубе. Во всяком случае, Соединенные Штаты выразили выговор Испании за унижения, нанесенные американским гражданам на Кубе, и подкрепили это сообщение приказом своему флоту быть наготове и защищать жизни и имущество американцев на Кубе, а также поддерживать достоинство флага Соединенных Штатов.

Кубинские силы в это время страдали от серьезного беспорядка. Атаки врага были не столь угрожающими для успеха борьбы, как внутренние раздоры и разногласия среди лидеров республиканской армии. Они стали настолько серьезными, что произошел фактический раскол, и 19 января генерал Корнелио Порро оказался нелояльным делу свободы и в компании с некоторыми другими предполагаемыми патриотами вошел в Пуэрто-Принсипе и сдался испанскому правительству, в то время как в конце месяца Эдуардо Мачадо, секретарь кубинской Палаты представителей, написал генерал-капитану графу Вальмаседе, заявив, что кубинская Палата представителей распущена, и умоляя о милосердии для бывших членов этого органа. Он добавил, что сеньор Мигель Г. Гутьеррес является беглецом, блуждающим со своим маленьким сыном.

Естественно, это был тяжелый удар для верных патриотов — обнаружить такое предательство в своих собственных рядах, хотя они могли утешить себя прописной истиной, что так было всегда в восстаниях против могущественного правителя. Слабые, боязливые и эгоистичные покинули дело, когда его судьба казалась колеблющейся. Они также могли справедливо утверждать, что если эти люди были предателями, то верные сторонники дела свободы были хорошо избавлены от них; что сила организации подобна силе пресловутой цепи и что она становится короче, но неизмеримо сильнее при удалении слабых звеньев. Поддерживались ли они какой-либо подобной утешительной философией или нет, дезертирство Порро и Мачадо ни на мгновение не заставило верных кубинских лидеров отступить от своей цели обеспечить свободу Кубе. Чтобы укрепить мужество верных кубинцев, президент Сеспедес и Игнасио Аграмонте выпустили прокламации, в которых они выразили величайшую веру в кубинское дело и его окончательную победу и призвали все верные сердца поддерживать свою поддержку битвы за свободу.

ИГНАСИО АГРАМОНТЕ

Одним из самых выдающихся героев Десятилетней войны был Игнасио Аграмонте-и-Лойнас, член одной из самых выдающихся семей в истории Кубы. Он родился в Камагуэе в 1841 году, получил юридическое образование и стал выдающимся адвокатом, писателем и оратором, с интенсивной преданностью делу независимости Кубы. Сразу после начала революции в Яре в 1868 году он вышел в поле и показал себя прирожденным лидером людей. Он был назначен секретарем революционного правительства, подписал закон об эмансипации и Конституцию Кубы, а затем вернулся к активной работе в поле. В качестве генерал-майора он участвовал во многих сражениях, включая захват части Камагуэя 20 июля 1869 года. Президент Сеспедес сделал его начальником департамента Камагуэй, и некоторое время он сменял Кесаду на посту главнокомандующего Революционной армией. Он пал в битве при Химагуаю 1 июля 1873 года.

ГЛАВА XIV

В то время как эти вещи происходили на «Всегда верном острове», в полуостровной Испании происходили события эпохального значения. Королева Изабелла, как мы видели, некоторое время была в изгнании, и 25 июня 1870 года республиканское правительство Серрано заставило ее подписать окончательный манифест об отречении. Само правительство, однако, было далеко не сильным и не могло противостоять сильной оппозиции в Кортесах. Оно было вскоре свергнуто голосованием этого органа, и была восстановлена монархическая форма правления. Корона была официально предложена и принята Амадеем, сыном короля Италии Виктора Эммануила II, 4 декабря 1870 года. Когда эта новость достигла Кубы, испанские войска на острове принесли официальную присягу на верность новому королю Испании.

Восстановление монархии, конечно, было чрезвычайно приятным для добровольцев, ибо они не испытывали симпатии к республике и свободе, которую она должна была повлечь за собой, хотя в случае с республикой в Испании кубинским подданным было предоставлено мало изменений или уступок. Добровольцы немедленно присягнули на верность монархии и денонсировали республиканскую конституцию. Они воспользовались этим как благоприятной возможностью для продвижения своей собственной цели. Они давно подозревали епископа Гаваны в симпатии к революции. В это время он отсутствовал, посещая Ватиканский собор в Риме, и добровольцы смогли так манипулировать делами, что по его возвращении 13 апреля 1871 года ему было отказано в разрешении на высадку.

Полагая, что новое правительство окажет их махинациям еще более сердечную поддержку, чем предыдущее, испанские добровольцы начали систему преследований кубинских патриотов. В 1872 году корпус добровольцев насчитывал восемьдесят тысяч человек, и в 1870 и 1871 годах их число вряд ли было значительно меньше. Они были настолько могущественны, что генерал-капитан должен был либо подчиняться их желаниям, либо рано или поздно уступить место преемнику, которого они сами выбирали. В Гаване стала издаваться газета под названием La Voz de Cuba, которая на самом деле была «Голосом добровольцев», поскольку ее редактор, Гонсало Кастаньон, был полковником этой организации. Газета занималась, среди прочего, нападками на патриотов и использовала любой повод, чтобы высказать пренебрежительные замечания в адрес кубинских женщин. Естественно, кубинские мужья, сыновья, отцы и возлюбленные были охвачены негодованием против такой клеветы. Кастаньон понес справедливое наказание за свою грубую нехватку рыцарства, ибо был вызван на дуэль возмущенным кубинцем и в последовавшем поединке получил смертельную рану. Он был похоронен в гробнице на кладбище Эспада. Некоторое время спустя группа молодых студентов — едва ли не мальчиков — из Гаванского университета посетила кладбище, и властям донесли, что одного из них слышали, когда он, стоя у гробницы Кастаньона, отпускал пренебрежительные замечания в адрес покойного полковника. Эту информацию предоставил испанский солдат, который утверждал, что подслушал разговор, а когда об этом доложили испанскому судье, было добавлено обвинение, что товарищи юноши повредили стекло, закрывавшее гробницу Кастаньона. Добровольцы немедленно ухватились за этот случай как за прекрасную возможность покарать и наказать членов богатых семей Гаваны, подозреваемых в пособничестве революции. Была задействована власть генерал-капитана, и сорок три студента были арестованы и преданы суду. Их умело защищал испанский офицер, сеньор Капдевилья, и он настолько убедительно доказал их невиновность, что они были оправданы. Однако добровольцы остались недовольны. Несправедливость каким-то образом не удалась, как они не могли понять, и правосудие восторжествовало. Такие вещи были недопустимы в обращении с кубинцами. Они энергично обратились к генерал-капитану и получили от него приказ о созыве второго военно-полевого суда, и на этот раз они позаботились о том, чтобы их собственная организация была хорошо представлена в этом органе. Мальчики были снова схвачены, и последовавший суд стал трагическим фарсом, в котором им не дали ни малейшего шанса на правосудие. Восемь из них были приговорены к смертной казни, а остальные — к каторжным работам. Среди лучших семей Кубы царило смятение. Один обезумевший отец предложил выкуп в миллион долларов за жизнь своего сына, но безуспешно. 27 ноября 1871 года осужденные преступники, чьим худшим проступком, если таковой вообще был, стало произнесение негодующего замечания о негодяе, оскорбившем тех, кто был дороже всего всем верным, рыцарственным и патриотичным сердцам — женщин Кубы, были выведены и расстреляны в присутствии пятнадцати тысяч вооруженных испанских добровольцев. Спустя годы, когда зло уже нельзя было исправить, справедливость восторжествовала в отношении памяти этих замученных юношей, ибо не только испанские кортесы с достойным восхищения беспристрастием расследовали это дело и высказались в пользу невиновности студентов, но и сын Кастаньона приехал на Кубу из Испании с целью перевезти останки отца, исследовал состояние гробницы и сделал нотариально заверенное заявление о том, что она никогда не была потревожена.

Убийство студентов, конечно, вызвало сильное волнение на Кубе; Гавана была в смятении, и чувства, порожденные этим и подобными злодеяниями, совершенными или спровоцированными добровольцами, увеличили список тех, кто сочувствовал скорейшему освобождению Кубы от испанского владычества. Место трагедии с тех пор было отмечено кубинским правительством мемориальной доской с такой надписью:

«27 ноября 1871 года перед этим местом испанскими добровольцами Гаваны были принесены в жертву восемь молодых кубинских студентов первого курса медицины:

Alonzo Alvarez de la Campa,    Jose de Marcos Medina,
Carlos Augusto de Latorre,    Eladio Gonzales Toledo,
Pascual Rodriquiz Perez,Anacleto Bermudez,
Angel Laborde,Carlos Verdugo.

Их вечной памяти посвящается эта доска, 27 ноября 1899 года».

В то время как происходили эти события, и несмотря на неприятности, постигшие их в собственных рядах, кубинские лидеры удерживали в поле силы численностью пятьдесят тысяч человек и одержали важную победу в окрестностях Маяри. Это было с лихвой перекрыто событием, которое жестоко ударило по самому фундаменту кубинской армии. В июле 1871 года испанцы разгромили у Гуантанамо отряд из двухсот человек под командованием генерала Кесады, но это было ничто по сравнению с катастрофой, которую это повлекло за собой. Генерал Кесада был взят в плен, как и генерал Фигередо, и в августе эти два верных патриота, которые так умело поддерживали революцию, и первый из которых был «мозгом» армии, были казнены испанцами. Глубокая скорбь наполнила сердца кубинских лидеров, и их уныние — единственное объяснение, которое можно предложить тому, что последовало за этим, когда отряд кубинцев, действовавший в центральной части острова под командованием генерала Аграмонте, дезертировал и, обратившись к испанским властям, согласился сложить оружие при условии, что им сохранят жизнь. Испанцы приняли их предложение и поспешно распространили заявление о том, что кубинская армия разгромлена и что остались лишь несколько рабов под командованием генерала Аграмонте. Однако им предстояло узнать, что у кубинцев еще остался боевой дух. Хотя дезертирство столь крупного отряда его командования оставило под началом Аграмонте всего тридцать пять человек, он быстро набрал новую роту и смог еще два года изматывать испанцев, пока не погиб в бою.

Смерть генерала Кесады оставила вакантным пост главнокомандующего кубинской армией, и на эту должность был избран генерал Модесте Диас. Официальный отчет, составленный кубинцами в это время, показывает состав армии:

Армейский корпус Ориенте.

Главнокомандующий, генерал Модесте Диас

Дивизия Сантьяго-де-Куба; командующий генерал-майор Максимо Гомес

Regiments
Commander
Localities No. of Men

1 and 2Col. Jesus PerezCobre600
3Lt. Col. PradoBaracoa450
4Lt. Col. Guillermo Moncada    Baracoa550
5Lt. Col. PachecoGuantanamo450
6Brig. Calixto GarciaJiguani600
  Total2,650

Дивизия Ольгин — командующий генерал Хосе Инклан

RegimentsCommanderLocalities No. of Men
1Co. Fco. Herrero    West300
2Gen. InclanEast500
  Total800

Дивизия Баямо — командующий генерал Луис Фигередо

Regiments
Commander
Localities
No. of Men
1Maj. Gen. N. Garrido      Manzanillo550
2Gen. Luis FigueredoBayamo450
  Total1,000
 Grand Total Army Corps of Oriente 4,300

Армейский корпус Камагуэй

Главнокомандующий, генерал Висенте Гарсия

Дивизия Лас-Тунас — командующий генерал Висенте Гарсия

RegimentsCommanderLocalitiesNo. of Men
1General Vincente GarciaSanta Rita650
2Brig. Francisco VegaArenas400
  Total1,050

Дивизия Камагуэй — командующий генерал Игнасио Аграмонте

Regiments
Commander
Localities
No. of Men
1Lt. Col. La RosaGuaican Amar300
2Col. Agramonte PorroGuaican Amar400
3Lt. Col. EspinosaGuaican Amar250
4Lt. Col. Manuel SuarezGuaimaro300
5Lt. Col. Antonio RodriguezCubitas200
  Total1,450
 Grand Total Army Corps of Camaguey 2,600

Армейский корпус Лас-Вильяс

Главнокомандующий, генерал-майор Мацо Касанова

 No. of Men
Division of Trinidad, General Commanding, Brig. Juan Villegas700
Division of Sancti Spiritus, General Com'ding, Brig. Jose Villamie800
Division of Villa Clara, General Commanding, Brig. Carlos Ruloff600
Division of Cienfuegos, General Commanding, Brig. Juan Villegas700
Division of Remedios, General Commanding, Brig. Salome Hernandez600
    Grand Army Total of Las Villas3,400
    Grand Total10,300

В июне 1871 года трем полкам под командованием генерала Максимо Гомеса — того способного солдата и патриота, которому предстояло сыграть столь значительную роль в финальной борьбе против Испании в 1895 году, — было поручено занять свои позиции и попытаться удержать линию между Сантьяго-де-Куба и Гуантанамо, и они соответственно укрепились в Лома-де-ла-Галиста, но почти сразу же были атакованы испанцами. Битва была ожесточенной в течение четырех часов и закончилась победой кубинцев. Испанские потери включали оружие и боеприпасы, которые были с готовностью присвоены победителями. Несколько дней спустя испанские силы возобновили атаку, наступая силами в полторы тысячи человек против людей Гомеса, и снова потерпели поражение, их общие потери в двух сражениях составили сто человек убитыми и большое количество ранеными. В дополнение к этому кубинцы взяли в плен пятнадцать испанцев. Что должно было быть еще более приятным, так это столкновение, которое небольшой отряд кубинцев имел примерно в это же время с ротой добровольцев, в котором двадцать пять последних были взяты в плен.

3 июля подполковник Франсиско Гевара с ротой кубинцев стоял лагерем в Ла-Кабанья-дель-Эстрибо, когда они были атакованы силами трехсот испанцев. Он немедленно приказал оставить лагерь, прикрывая отступление слабым огнем по противнику. Кубинцы не смогли оказать более энергичного сопротивления, поскольку были недостаточно обеспечены боеприпасами, хотя при наличии достаточных запасов их позицию в Ла-Кабанья-дель-Эстрибо можно было бы считать выгодной. Но при столь значительном перевесе сил противника кубинцы убили пять испанцев и ранили сорок других, среди которых был Педро Попа, один из тех, кто переметнулся на сторону врага в деле революции. Но испанцы отомстили двум практически беззащитным людям. При отступлении со своими ранеными они встретили майора Балдогина и двух его спутников, которые направлялись к подполковнику Геваре, и захватили майора Балдогина. Они доставили его в Баямо и, несмотря на то, что он был тяжело ранен, немедленно казнили его по прибытии в этот город.

Несколько дней спустя те же силы, что атаковали подполковника Гевару в Эстрибо, как сообщалось, снова наступали на него. Он послал роту пехоты навстречу им, и завязался бой, который длился более часа. Испанцы отступили к Лос-Торос, оставив после себя пятьдесят трех убитых и раненых. В этом случае сын Гевары был ранен, а один рядовой убит.

Несколькими днями ранее, вечером 4 июля, небольшой кубинский отряд атаковал испанский лагерь в деревне Вегита и изматывал противника в течение всей ночи, а на следующий день рота из той же дивизии кубинской армии вступила в бой со ста пятьюдесятью испанскими кавалеристами и обратила их в бегство. Кубинцы преследовали их и заставили принять бой, после чего произошло сражение, длившееся час. Кубинцы не понесли ни одной потери, в то время как несколько испанцев были убиты, и они были вынуждены отступить.

25 июля майор Домингес с небольшим отрядом атаковал сахарную плантацию Лас-Овас и разграбил ее почти на глазах у испанцев, которые стояли лагерем всего в полумиле, в поместье Эсперанса. Совершив этот подвиг, солдаты майора Домингеса совершили налет на соседнее поместье, принадлежавшее Томасу Рамиресу, еще одному из тех, кто стал предателем. Все постройки на этой плантации были подожжены и сровнены с землей, как и постройки в поместье Антонио Ластеса. Как ни странно, хотя испанцы в гораздо большем количестве находились поблизости и должны были знать об этих событиях, они не предприняли никаких попыток вмешаться.

Несколько дней спустя майор Ногера с небольшим отрядом атаковал сорок человек противника на дороге, ведущей в Баямо, и обратил их в бегство, захватив значительный запас провизии. Тот же отряд патриотов чуть позже столкнулся с ротой из пятидесяти испанцев, которые гнали стадо скота к Эль-Уинильядеро. Они открыли огонь и рассеяли испанцев, ранив офицера и завладев скотом, а также запасом патронов, лошадьми с их снаряжением, одеялами и провизией.

30 июля несколько рот из дивизии Баямо и Мансанильо атаковали отряд из ста испанцев, которые были сильно укреплены недалеко от Ла-Каридад. После боя, который длился не более получаса, испанцы были выбиты из своих окопов и бежали в близлежащий лес. Кубинцы последовали за ними, вытеснив испанцев на открытую местность, и после короткого боя обратили их в бегство. Один испанец был захвачен в плен, и он сообщил, что испанские силы потеряли семнадцать человек убитыми и что в своем бегстве они побросали свои винтовки, которые впоследствии были подобраны кубинцами, также завладевшими большим количеством припасов всех видов.

Поместье Ла-Индиана было укреплено испанцами, и 4 августа генерал Гомес возглавил атаку на него. Испанцы оказали сильное сопротивление, но кубинцы смогли захватить постройки и взять в плен тридцать пять испанцев. Весь район Гуантанамо в это время практически контролировался повстанцами. Они уничтожили четырнадцать кофейных плантаций и нанесли другой ущерб собственности испанских сторонников. 8 августа испанцы предприняли атаку на Эль-Масио, но она была безуспешной. В течение следующей недели происходило одно столкновение за другим, с победой то испанцев, то кубинцев, но результаты не имели большого значения для обеих воюющих сторон. Кубинцы не могли собрать достаточно крупные или хорошо оснащенные силы, чтобы решиться на решающую битву, и поэтому продолжали изматывающую партизанскую войну. В конце месяца они продвинулись к окраинам Сантьяго, уничтожая все плантации, которые лежали вдоль линии марша, и победили добровольцев в незначительном столкновении. Пожалуй, самым серьезным поражением, которое они нанесли испанцам в это время, было уничтожение укрепленного лагеря в Мигеле, в районе Сагуа-де-Танамо. Ранее в том же месяце они атаковали и захватили укрепленный лагерь в окрестностях Санта-Исабель. Все постройки были сожжены дотла, двадцать шесть добровольцев были убиты, и было захвачено большое количество припасов. Последовали другие столкновения, в которых перевес и победа были на стороне испанцев, и кубинские патриоты были обращены в бегство с тяжелыми потерями. Но по большей части в партизанской войне кубинцы имели преимущество и максимально использовали его.

В конце августа отряд под командованием майора Вильянуэвы и капитана Риоса застал врасплох испанских солдат во время завтрака недалеко от Малангаса. Испанцы значительно превосходили кубинцев численностью, но атака была настолько внезапной, что они бежали, оставив свой рис и соленую говядину. В этом столкновении восемь испанцев были убиты.

В первый день сентября до майора Ногеры дошли новости, что враг конвоирует запас припасов в районе, где он был расквартирован. Он разделил своих людей и скрыл их в разных точках вдоль дороги, по которой должны были пройти испанцы. Шесть добровольцев и один регулярный солдат были убиты, и враг бросил кубинцам несколько повозок, наполненных продуктами питания, карабинами, мачете и другими припасами.

КАЛИКСТО ГАРСИЯ

Одной из самых доблестных фигур в рядах патриотов в Десятилетней войне и Войне за независимость был Каликсто Гарсия-и-Иньигес. Рожденный в Баямо 4 августа 1839 года, он был в расцвете юности, когда в 1868 году выступил в поле под командованием генерала Мармоля. Вскоре, будучи бригадным генералом, он стал правой рукой Максимо Гомеса и был назначен им главнокомандующим в Ориенте, когда сам Гомес двинулся на запад. После шести лет почти непрерывных и победоносных боев он был застигнут врасплох и окружен в Сан-Антонио-де-Баха, когда, предпочтя не сдаваться в плен, он вложил дуло пистолета в рот и выстрелил. Пуля пробила небо и вышла в центре лба. Испанцы затем доставили его в военный госпиталь и, уважая его доблесть, выходили его до выздоровления. После Санхонского договора он был освобожден, после чего возглавил Малую войну. В 1895 году он находился в Испании и не мог вступить в Войну за независимость до марта 1896 года, но после этого он стал одним из ее главных воинов. После окончания войны он был отправлен в Вашингтон с дипломатической миссией и скончался там 11 декабря 1898 года.

18 сентября должно было стать памятным днем в боях того года, ибо в эту дату генерал Каликсто Гарсия с тремя полками выступил против Хигуани, где был расквартирован крупный отряд испанцев. Последние обороняли город в течение двух часов, но в конце концов кубинцы одержали победу и получили контроль над большей частью города и его укреплениями. Многие дома были сожжены, и двести испанцев лежали мертвыми на улицах. Генерал Гарсия затем отступил, унося с собой большое количество захваченных припасов, поскольку у него не было достаточно сил, чтобы завершить оккупацию Хигуани. Его преследовали испанцы, которые получили подкрепление, но патриоты благополучно спаслись, понеся лишь незначительные потери.

На протяжении всех месяцев августа и сентября восточная часть острова находилась в постоянном состоянии шума и беспорядка. Атака следовала за контратакой, и все же ни одна из сторон не была ближе к значительной победе или решению.

23 октября испанцы одержали победу над кубинцами при Эль-Торо, а в ноябре повстанцы взяли реванш, разгромив испанские силы под командованием капитана Ферраля-и-Монгса. Так продолжалась война, вся страна была свидетелем разрушения плантаций, сжигания зданий, разграбления деревень и потери жизней, а также имущества. В конце концов, именно земля Кубы пострадала, ибо из некогда процветающей страны она рисковала превратиться в пустоши.

Тем временем кубинские силы медленно деградировали. Испанцы были хорошо накормлены, хорошо одеты и хорошо оснащены, в то время как кубинские силы были плохо вооружены, часто голодны и в рваных одеждах. Ресурсы Испании подкрепляли ее армию, но патриоты должны были полагаться на случайную помощь, которая приходила к ним от их американских сторонников. Ничто в их существовании не было определенным, и поскольку война затягивалась без достижения ими победы, которая, казалось, приближала конец, более слабые духом начали отчаиваться, и среди рядовых солдат возникли разногласия и скрытое недовольство. Тщетно лидеры пытались воодушевить свои силы, и дезертирство стало пугающе обычным явлением. Сокращение численности вынуждало кубинских лидеров все чаще прибегать к партизанской войне. Это влекло за собой прискорбное разрушение собственности, ценные владения как лоялистов, так и патриотов обесценивались, и, естественно, моральный дух обеих армий страдал от духа беззакония. К концу 1871 года две трети ферм, кофейных и сахарных плантаций в районе Тринидада были уничтожены или заброшены, и вся центральная часть острова сильно пострадала.

Вальмаседа 27 декабря 1871 года издал прокламацию о том, что после первого числа нового года каждый пленный будет расстрелян, а каждый патриот, который сдастся, будет подвергнут пожизненному заключению. Это касалось как негров, так и белых мужчин; в то время как все захваченные белые женщины будут изгнаны, а все негритянки будут возвращены своим владельцам и приговорены к ношению цепей сроком на четыре года. Однако до этой даты, если только до нее оставалось четыре дня, лидеры или любые солдаты, которые сложат оружие и объявят о своей верности Испании, будут приняты с добротой и милосердием. Это могло бы иметь больший эффект, чем имело, если бы не тот факт, что кубинцы не доверяли обещаниям милосердия и боялись, что если они избегут мести правительства, то позже пострадают от рук добровольцев.

ГЛАВА XV

В начале 1872 года центр шторма восстания переместился на восток, к Пуэрто-Принсипе, Сантьяго и Гуантанамо. Столкновения в окрестностях этих мест были частыми, а теперь они стали почти ежедневными, состоя в основном из мелких стычек между небольшими отрядами людей.

По оценкам, к этому времени Испания отправила на остров около шестидесяти тысяч обученных солдат, но они прибывали понемногу, и ни разу в количестве более двух или трех тысяч. Очевидно, испанское правительство ни в какой момент не оценило должным образом силу, если не в численности, то по крайней мере в доблести и решимости повстанцев, и никогда не осознавало, что только инвестировав остров подавляющим превосходством, они могут надеяться подавить восстание. Однако все это время Испания боролась с беспорядками у себя дома немалых масштабов, и в начале 1872 года ей предстояло пережить еще одну революцию и отречение Амадея, за которым снова последовала республиканская форма правления. Записи, составленные обеими сторонами, доказывают, что война продолжалась в течение 1872 года с той же настойчивостью, не изменившись по характеру и, по-видимому, не став ближе к решению. Испанское правительство, как дома, так и за рубежом, по-видимому, страдало в это время от больших опасений, что правительство Соединенных Штатов официально признает кубинцев воюющей стороной, в каком случае их положение значительно укрепилось бы. В феврале Испания отправила больше войск на Кубу по просьбе генерал-капитана Вальмаседы, который сопроводил свое обращение заявлением — для публикации и чтобы впечатлить Соединенные Штаты — что война закончится к апрелю или маю.

Март застал борьбу продолжающейся, и 5 марта генерал Сеспедес лично с крупным отрядом кубинских войск сумел взять Сагуа-де-Танамо штурмом. В этом же месяце пришла помощь из Соединенных Штатов, ибо пароход Edgar Stewart прибыл с оружием, боеприпасами и припасами для кубинской армии.

Небольшие столкновения происходили весь апрель, а в мае кубинские лидеры выступили с заявлением о том, что если Вальмаседа ожидает, что война скоро закончится, то он не принимает во внимание сильное сопротивление, которое кубинцы все еще способны оказать и которое они намерены продолжать, пока Испания не предоставит им независимость. Действительно, война могла бы закончиться немедленно, но Испания закончила бы ее не силой оружия, а согласившись на часто выражаемое желание Кубы о полном отделении от ее правления, отозвав оскорбительное правительство и отправив свои войска обратно на их родную землю.

В начале июня кубинцы победили испанцев недалеко от Лас-Тунас, а 9-го числа того же месяца после тяжелых боев взяли Саму. Кубинские потери в этих столкновениях были тяжелыми по сравнению с количеством задействованных людей, но они могли утешиться знанием того, что число убитых и раненых испанцев составило гораздо большее число, ибо в то время как у кубинцев было только пятьдесят убитых и менее ста раненых, испанцы оставили умирать на поле боя более чем в четыре раза больше, чем кубинцы, а их раненые составили триста пятьдесят человек. Но испанский флот смог захватить экспедицию, несущую помощь кубинцам, и победить отряд патриотов в Ольгине, так что казалось, что почести за месяц были примерно равны.

В июле генерал Гарсия атаковал испанские войска под командованием губернатора провинции полковника Уэртаса, и завязался очень жаркий бой, в котором победа досталась кубинцам; и когда прибыли испанские подкрепления, они тоже были разгромлены и обращены в бегство. Но это было перекрыто тем фактом, что генерал Инклан, один из самых храбрых и верных кубинских командиров, а также эксперт-тактик, попал в руки врага и был немедленно казнен в Пуэрто-Принсипе.

Граф Вальмаседа, генерал-капитан, теперь попал в немилость к добровольцам и в результате потерпел крах. 15 июля он был отозван, и генерал Себальос исполнял его обязанности до прибытия его преемника, дона Хоакина Ховельяра.

Теперь снова казалось время для испанцев заявить о себе против беззащитных сторонников революции. Шпионы усердно работали в Гуире, Хигуани и Ольгине, и вскоре они якобы обнаружили серьезную нелояльность среди членов некоторых известных кубинских семей. Это стало сигналом и предлогом для массовой резни невинных, ни в чем не повинных людей, которые, каковы бы ни были их чувства, не принимали активного участия в восстании. В качестве ответных мер кубинцы предприняли атаку на Гуиру, но она не была полностью успешной.

Народ Соединенных Штатов теперь следил за восстанием с большим интересом, особенно в тех частях страны, где было много сочувствующих, и они больше не желали игнорировать хорошо подтвержденные сообщения об испанской жестокости. Штатный съезд Республиканской партии состоялся в Джексонвилле, Флорида, где было много тех, кто был дружелюбен к кубинским патриотам, и принял резолюцию, осуждающую действия испанских властей на Кубе как жестокие и бесчеловечные, и призывающую Конгресс принять необходимое законодательство, чтобы сделать возможным для правительства Соединенных Штатов оказать кубинцам такую помощь, какая «подобает великой и свободной республике, чей народ так горячо сочувствует борьбе и надеждам угнетенных всех наций». Однако правительство в Вашингтоне не отнеслось благосклонно к этому предложению и проигнорировало его, и оно мало повлияло на сдерживание волны испанского угнетения на Кубе.

Конец 1872 года ознаменовался блестящей победой патриотов, когда 20 декабря они штурмом взяли Ольгин и захватили большое количество припасов всех видов.

Официальные документы, составленные испанцами в августе 1872 года, оценивали потери патриотов к тому времени как «тринадцать тысяч шестьсот повстанцев — и большое количество взятых в плен», в то время как «шестьдесят девять тысяч шестьсот сорок находились в подчинении правительству; четыре тысячи восемьсот сорок девять единиц огнестрельного оружия, три тысячи двести сорок девять мечей и штыков, и девять тысяч девятьсот двадцать одна лошадь были захвачены».

Когда в 1873 году Испания снова стала республикой, кубинские патриоты питали большие надежды на то, что их независимость будет признана, но они вскоре были разбиты, когда испанское правительство направило обращение к кубинцам сложить оружие и доверить свои судьбы сомнительным милостям новых правителей Испании, с идеей, что Испании нужно сотрудничество ее колоний, чтобы обеспечить постоянство нового правительства, что, как было представлено, приведет к справедливому и равноправному испанскому правлению на Кубе. Эти предложения были немедленно отвергнуты, и патриоты начали приготовления к продолжению своей борьбы, придерживаясь с упорством своей единственной цели — полной независимости. Испанское правительство затем обратилось к добровольцам, но это была настолько аристократическая организация, что она не испытывала симпатии к демократии и не имела желания слишком тесно связывать себя с республиканской формой правления; поэтому на этот раз она отказалась помогать в принуждении патриотов.

Новогодний день 1873 года был вдвойне праздничным событием, потому что в эту дату прибыла еще одна экспедиция помощи из Соединенных Штатов, которая привезла столь необходимые припасы. Кубинцы продолжали изматывать испанцев и по случаю одного успешного столкновения захватили несколько лошадей, которые были переданы генералу Аграмонте для его кавалерийского полка. Это был один из самых организованных полков в армии, и он проделал хорошую работу против врага, но вскоре он должен был потерять своего лидера, ибо в мае 1873 года генерал Аграмонте был убит во время атаки на врага при Химагуае, и его командование было принято генерал-майором Максимо Гомесом.

Тем временем было произведено еще одно изменение во главе испанского островного правительства, и дон Кандидо Пьельтайн вступил в должность генерал-капитана.

Но среди лидеров Республики Куба возникли серьезные неприятности. Ни один человек на столь высокой должности, какую занимал генерал Сеспедес, не мог избежать возбуждения зависти. Кубинцы руководствовались высокими идеалами и мотивами, но они были лишь людьми. Слухи, порочащие администрацию генерала Сеспедеса, начали распространяться, и 27 октября 1873 года Палата представителей, собравшаяся в Вихагуале, предъявила ему обвинения в том, что при исполнении своих обязанностей он превысил полномочия, которые Республика предоставила ему. Он был судим, признан виновным и отстранен от должности. Этим действием была совершена великая несправедливость по отношению к человеку, чьей единственной мыслью было благо его страны и который отдал свои лучшие усилия на ее службе. Его отстранение стало тяжелым ударом для дела Республики, потому что оно дало врагу знать о разногласиях среди патриотов, поставило республиканское правительство в дурном свете в глазах остального мира и лишило кубинское дело верного и эффективного лидера. Генерал Сеспедес принял без жалоб волю Ассамблеи и оставил свой пост после произнесения очень красноречивой и убедительной речи, протестуя против своей невиновности в каких-либо помыслах о зле. Он оказался в деликатном положении, ибо не был в хороших отношениях с теми, с кем связал свою судьбу, а испанцы назначили цену за его голову. Он нашел убежище у друга и оставался фактически в укрытии, пока 27 февраля 1874 года не был предан негром, который был захвачен испанцами и который искал их милости, выдав им Сеспедеса. Он был взят в плен и немедленно казнен с помощью гарроты.

САЛЬВАДОР СИСНЕРОС БЕТАНКУР

Маркиз Санта-Лусия, патриот и государственный деятель, родился в Камагуэе 10 февраля 1828 года и с юности был ярым сторонником кубинской независимости. В ранней жизни он вступил в Общество освободителей Камагуэя и из-за своей деятельности был арестован и некоторое время содержался в замке Морро. Он был одним из лидеров Десятилетней войны с самого ее начала, участвовал в создании Конституции и сменил Сеспедеса на посту президента революционного правительства. Несмотря на свой возраст, он с готовностью вступил в Войну за независимость и принял участие в нескольких сражениях. Он был членом Конституционной ассамблеи 1895 года и был избран президентом Республики в оружии, каковую должность занимал до 10 октября 1898 года. Затем он удалился от дел и скончался 28 февраля 1914 года.

Должность президента временно исполнял дон Сальвадор Сиснерос, маркиз де Санта-Лусия, председатель Палаты, в отсутствие вице-президента Республики, который временно находился вне страны. Сеспедес был единственным из кубинских лидеров, кто действительно изучал гражданское управление и кто был таким образом квалифицирован для должности президента. Хотя Сиснерос был человеком прекрасного образования и большого интеллекта, он не был ни лидером людей, ни мудрым администратором, и крах Сеспедеса ознаменовал начало конца долгой борьбы и предвещал окончательное поражение кубинцев.

Но теперь произошел инцидент, который на время грозил вовлечь Соединенные Штаты в конфликт. Был небольшой колесный пароход под названием Virginius, который долгое время активно занимался прорывом испанской блокады кубинского побережья и перевозкой подкреплений и контрабандных припасов повстанцам. Он находился под командованием капитана Фрая, американского гражданина и ветерана Гражданской войны, в которой он служил на стороне конфедератов. Судно было укомплектовано американскими и британскими моряками и шло под американским флагом. В октябре 1873 года в Порт-о-Пренсе капитан Фрай принял на борт своего судна пятьсот винтовок Ремингтона, шестьсот сабель, четыреста револьверов и другое оружие и боеприпасы, предназначенные для кубинской армии. Пароход был хорошо известен испанскому флоту, который долгое время пытался захватить его.

Конец наступил 31 октября. Virginius спешил к Кубе со своим сомнительным грузом, когда у южного побережья его заметил испанский крейсер Tornado, который, по странному совпадению, был построен теми же строителями, что и Virginius. Его капитан опознал Virginius и начал преследование. Капитан Фрай, который тщетно пытался осуществить высадку со своими припасами и людьми, некоторые из которых направлялись на Кубу, чтобы сражаться с патриотами, оставил попытку и попытался бежать в британские воды у Ямайки; но Tornado вскоре настиг Virginius и захватил его вместе с пассажирами и экипажем, насчитывавшими сто семьдесят человек. Когда захват показался неизбежным, была предпринята попытка сбросить груз за борт, но Tornado захватил Virginius до того, как это удалось сделать. Судно было доставлено в Сантьяго-де-Куба, где четверо пассажиров были немедленно опознаны властями как офицеры революционной армии и были поспешно приговорены к смертной казни. Официальный испанский отчет о казни был следующим:

«Сантьяго-де-Куба, 4 ноября 1873 г.

«Его Превосходительству, генерал-капитану:

«В шесть часов утра сегодня мы расстреляли в этом городе за предательство своей страны и за то, что они были вождями повстанцев, следующих лиц, называющих себя «генералами-патриотами»: Бернабе Варона, псевдоним Барнбета, дивизионный генерал; Педро Сеспедес, командующий генерал Сьенфуэгоса; генерал Хесус Дель Соль; и бригадный генерал Вашингтон Райан. Казни состоялись в присутствии всего корпуса добровольцев, сил регулярной пехоты и моряков флота. Огромное стечение людей также стало свидетелем этого акта. Царил полный порядок. Заключенные встретили свою смерть с хладнокровием».

За этим последовал ускоренный военно-полевой суд над остальной частью компании; проведенный в безжалостной испанской манере и под доминированием непримиримых добровольцев. Результатом стало то, что капитан Фрай и сорок восемь членов экипажа и пассажиров, включая ряд американцев и англичан, были приговорены к смертной казни. Приговор был немедленно приведен в исполнение, несмотря на серьезные и настойчивые официальные протесты американского и британского консулов в Гаване и их требования хотя бы о приличной задержке разбирательства, чтобы позволить им проконсультироваться со своими правительствами и провести интервью с осужденными. Фактически, американскому консулу помешали сделать что-либо большее, чем протестовать, сделав его фактически заключенным в его собственном доме под усиленной охраной испанских солдат; под предлогом того, что в возбужденном состоянии общественных чувств для него было бы небезопасно выходить на улицу.

Трагедия началась во второй половине дня 7 ноября, в 4 часа. Местом действия была главная общественная площадь Сантьяго. Было приказано, чтобы жертвы были расстреляны группами по четыре человека; все остальные были вынуждены наблюдать за судьбой своих товарищей. Как и в предыдущем случае, большая компания добровольцев присутствовала при бойне, вместе с множеством населения. В первой группе из четырех человек был сам капитан Фрай. Он отказался завязать глаза или повернуться спиной к своим палачам и с последним вздохом произнес слова утешения и ободрения своим товарищам. Другими жертвами бойни того дня были Джеймс Флад, помощник капитана; Дж. К. Харрис, Джон Н. Боза, Б. П. Чемберлен, Уильям Роуз, Игнасио Дуэньяс, Антонио Делойо, Хосе Мануэль Ферран, Рамон Ла Ваменди, Эусебио Гариса, Эдвард Дэй, Франсиско С. Трухильо, Джек Уильямсон, Порфирио Корбисон, Педро Альфаро, Томас Грегг, Фрэнк Гуд, Пол Плумер, Барни Хьюэлс, Сэмюэл Кард, Джон Браун, Альфред Хоселл, У. Ф. Прайс, Джордж Томас, Эзекиль Дарем, Томас У. Уильямс, Симеон Браун, Леопольд Лароз, А. Арси, Джон Стюарт, Генри Бонд, Джордж Томсон, Джеймс Сэмюэл, Генри Фрэнк и Джеймс Рид — 35 человек помимо капитана. Более двух третей из них были очевидно, судя по их именам, американцами или англичанами. Вероятно, однако, что многие из этих имен, как и имена пассажиров, были вымышленными, чтобы скрыть личность их носителей в такой чрезвычайной ситуации, как эта.

На следующий день, 8 ноября, резня была продолжена, жертвами того дня стали Артуро Мола, Франсиско Мола, Луис Санчес (который на самом деле был Эрминио Кесадой, активным революционером), Хосе Бортель, Агустин Варона, Сальвадор Пинедо, Энрике Кастельянос, Джозеф Отеро, Франсиско Ривера (иначе Агустин Санта-Роса, активный патриот), Оскар Варона, Юстус Консуэгра и Уильям С. Валлс — всего 12 человек; что вместе с 35 и капитаном накануне, и четырьмя от 4 ноября составило в общей сложности 52. Но даже эта массовая резня не утолила жажду крови добровольцев или генерала Бурриэля, испанского командующего в Сантьяго. Еще девяносто три пассажира Virginius содержались в тюрьме под приговором к смертной казни, который, как было все основания опасаться, будет приведен в исполнение.

Но вмешалось воинствующее Провидение. Британское правительство узнало о том, что было сделано и что угрожало. В результате, так быстро, как двигатели под форсированной тягой могли нести его туда, британский крейсер Niobe помчался в гавань Сантьяго. Он вошел во внутреннюю гавань, развернулся бортом к городу и зарядил свои орудия двойным зарядом. Затем его капитан, бесстрашный сэр Лэмтон Лоррейн, сошел на берег и потребовал от генерала Бурриэля, чтобы больше не было убийств. Тот достойный протестовал, что это не дело сэра Лэмтона, так как среди людей не было британских подданных. Это последнее утверждение было ложным, хотя сэр Лэмтон не знал об этом и, возможно, считал его правдой. Но сэр Лэмтон знал свое дело. Он отрывисто ответил, что национальность заключенных не входит в его рассмотрение дела; он был там, чтобы остановить бойню, и бойня должна прекратиться. Испанский генерал горячо возразил, что он еще не под британским правлением и что до тех пор, пока он не будет, он будет принимать приказы от генерал-капитана Кубы. На это сэр Лэмтон ответил, что что касается него, он принимает приказы от королевы Англии, по чьему приказу Niobe стоял в гавани с орудиями, заряженными двойным зарядом и наведенными на город, причем самые большие из них, действительно, были нацелены на дворец губернатора; и он предупредил, что убийство еще одного заключенного станет безотзывным сигналом для приведения в действие каждого орудия. Этого было достаточно. Больше расстрелов не было; и вскоре все заключенные были освобождены.

ЗАКАТ В САНТЬЯГО

Куба всемирно известна своими закрытыми гаванями, описываемыми как бутылкообразные или кошелькообразные, с узким, но глубоким входом, ведущим в просторную внутреннюю лагуну, защищенную от штормов и предоставляющую место для огромных флотов, стоящих на якоре. Одна из самых больших и лучших из них находится в старой столице, Сантьяго; настолько большая, что сцена на ее водах кажется такой же, как в открытом Карибском море. Именно из этой гавани вышел флот адмирала Серверы, чтобы быть уничтоженным в великом морском сражении, которое сломило мощь Испании на Кубе.

Ниже приводится список захваченных пассажиров Virginius, которые направлялись на Кубу с целью службы в революции. Он не включает тех, кто направлялся на остров по законным личным делам, но включает тех, кто уже был упомянут как казненные:

Pedro CespedesManuel Padron
Arturo MolaAlexandro Cruz Estrada
Jose DiazFelix Fernandez
Francisco de PorrasJuan Soto
Juan MerreroManuel Perez
Jose MedeoJose Otero
Raimundo PardoJose Antonio Ramon
Francisco GonzalesRadom Barrios
Jose PalaezIgnacio Valdes
Leonardo AlvarezJose Santesteban
Julio ArangoFelix Morejon
Jose HernandezFrancisco Pacheco
Nicholas RamirezEvaristo Sungunegri
Ignacio Quentin Baltran      Ramon Gonzalez
Perfecto BelloAntonio Chacon
Benito GlodesFrancisco Rivero
Louis SanchezSireno Otero
Nicholas RerizCarlos Pachero
Juan AlvaradoAntonio Padilla
Jose BoitelEnrico Canals
Ricardo CalvoIndalecio Trujillo
Augustin VaronaDomingo Diaz
Silverio SalasCarlos Gonzalez
Domingo SalazarOscar Varona
Justus ConsuegraAlfredo Lopez
Jose Ignacio LamarAndres Villa
Andres AcostaFrancisco Castillo
Benjamin OlazaraSalvador Penedo
Enrique CastellanosRafael Pacheco
Alejandro CalvoCamito Guerra
Jesus de SolCamilo Sanz
Leon BernalEmilio Garcia
Rafael CabreraAmador Rosello
Ignacio W. TapiaManuel A. Silverio
Santiago RiveraAntonio Gomez
Andres EcheverriaLuiz Martinez
Jose MarenPedro Sariol
Pedro SaezMiguel Saya
Severo MendivePatricio Martinez
Enrique AyalaManuel Saumel
Domingo RodrigueLuis Rebollo
Arturo RiveroCarlos Manin
William S. VallsRamon R. D. Armas
Manuel MenensesJoseph A. Smith
General RyanPhilip Abecaler
William CurtisSamuel Hall
S. GraySidney Robertson
George WinterWilliam Marshall
Evan PentoGeorge Burke
Ricardo TrujilloGil Montero
Leopoldo Rizo 

Эти события, когда о них стало известно, вызвали огромный ажиотаж и гнев в Соединенных Штатах, и было много разговоров о войне. Но правительство, под мудрым советом Гамильтона Фиша, государственного секретаря, сохраняло хладнокровие и прибегло к дипломатии прежде силы. Испанское правительство тоже сохраняло хладнокровие. Оно осознало, что его офицеры на Кубе действовали возмутительно и что их действия должны быть дезавуированы. Поэтому оно согласилось 8 декабря сдать Virginius 16 декабря, освободить всех выживших пассажиров и моряков и безопасно доставить их на американский военный корабль в Сантьяго, а также наказать всех испанских чиновников, которые действовали незаконно. Оставалось предполагаемое оскорбление американского флага, под которым шел Virginius, когда по нему открыли огонь и захватили его. Испанское правительство согласилось загладить вину, отдав честь американскому флагу в Сантьяго в Рождество, при условии, что можно будет доказать, что Virginius имел право нести его. Но на самом деле судно не имело такого права. Генеральный прокурор Соединенных Штатов дал до дня, назначенного для салюта, мнение, что судно является собственностью генерала Кесады и других кубинцев и поэтому не имеет права ходить под американским флагом. Окончательное урегулирование дела произошло в феврале 1875 года, когда испанское правительство выплатило компенсацию в размере 80 000 долларов Соединенным Штатам и меньшую сумму Великобритании за их граждан, которые были убиты. Virginius погиб в море во время возвращения в Соединенные Штаты.

Тем временем патриоты не прекращали сражаться, и 9 ноября они встретились с испанцами в битве, в которой с обеих сторон участвовали крупные силы. Они были равны, каждый воюющий имел около трех тысяч человек в поле. Кубинцы победили, и они потеряли только сто человек убитыми и вдвое больше ранеными, в то время как испанские потери были в четыре раза больше убитыми и шестьсот ранеными.

Истории об испанской жестокости к заключенным и мирным гражданам продолжали доходить, и кубинцы не были довольны тем, чтобы позволить им оставаться неподтвержденными. В 1873 году кубинские сторонники составили заявление, которое они назвали «Книгой крови». Каким-то образом они получили доступ к испанским записям и использовали не свои личные знания, а официальные отчеты самих испанцев в качестве основы для своих обвинений. Действия, на которые жаловались, не ограничивались одним годом, а охватывали администрации в качестве генерал-капитанов Лерсунди, Дульсе, Родаса, Себальоса, Пьельтайна и Ховельяра. Комментариев почти не было; просто простое изложение фактов. Книга начинается с имен трех тысяч девятисот двадцати семи человек, исключая людей, убитых в бою, которые были жестоко убиты испанцами. Даты и места казней указаны, так что не может быть ошибки в точности данных. Далее следует список четырех тысяч шестисот семидесяти двух заключенных, захваченных испанцами, которые просто исчезли из виду и чья судьба никогда не была определена. Далее идет запись о ста девяноста одном человеке, которые были казнены с помощью гарроты. Есть имена восьмидесяти четырех человек, которые были преданы военному суду в соответствии с указом от 12 февраля 1869 года и по приказам генерал-капитана; затем имена пяти человек, приговоренных пожизненно к каторжным работам в цепях в исправительной колонии Сеута; имена пяти других, которые получили тот же приговор сроком на десять лет, двадцати, приговоренных на восемь лет, и одного на шесть лет. После этого идет список людей, приговоренных к каторжным работам в цепях, место неизвестно, пяти на десять лет, двух на восемь лет, семнадцати на шесть лет, трех на четыре года и ста пятидесяти восьми от двух до восьми лет. Затем идет список двухсот пятидесяти человек из всех слоев общества, включая управляющих плантациями, адвокатов, брокеров, банкиров, одного архитектора, священнослужителей, плотников, аптекарей, инженеров, фермеров, каменщиков, военных офицеров, нотариусов, почтовых клерков, железнодорожных клерков, одного британского консула, трех стоматологов, нескольких полицейских, геодезистов, лоцманов, студентов, сапожников, серебряных дел мастеров, врачей, художника, семнадцать владельцев собственности, семь учителей, пять табачных фабрикантов, портного, пятнадцать моряков, музыкантов, лодочников, сахарных мастеров, подмастерьев и даже одного школьника, которые были сосланы 21 мая 1869 года на остров Фернандо-По, у побережья Африки. Сообщалось, что с ними плохо обращались; настолько плохо, что сорок семь умерли во время путешествия или сразу по прибытии. Кроме этого, есть отчет о сорока четырех людях, сосланных в исправительные колонии Африки.

Делается защита против обвинения в том, что кубинцы во время войны были не более милосердны, чем испанцы. Утверждалось, что в первые годы войны, когда ряд офицеров был захвачен патриотами, они не были казнены, а были помещены под честное слово не пытаться бежать. Они нарушили свое честное слово, и в ответ на милосердное поведение своих бывших пленителей они стали самыми жестокими и грубыми из всех испанских чиновников в их преследовании кубинцев. С другой стороны, когда люди испанского происхождения обращались к патриотам, выражая симпатию к их делу и желание сражаться за независимость, их услуги принимались, и в каждом случае они оказывались шпионами, которые предоставляли испанским лидерам ценную информацию и выдавали своих кубинских товарищей в руки врага. Утверждалось, что до августа 1869 года кубинские лидеры придерживались своей политики справедливого и приличного обращения со своими пленными, и когда они узнали о жестоком поведении испанцев, генерал Кесада направил послание генералу Леске и попытался достичь взаимного соглашения по этому вопросу. Полученный ответ гласил, что испанцы не видят причин отступать от своего обычая в этом вопросе и не оставили кубинцам иного выбора, кроме как прибегнуть к аналогичным мерам. Генерал Кесада поэтому приказал казнить шестьдесят семь человек, которые добровольно взяли в руки оружие под кубинским знаменем и которые позже были схвачены в заговоре с целью предать патриотов. Утверждается, что отчет об этих делах ошибочно добавил лишнюю цифру к числам, что привело к тому, что число было указано как шестьсот семьдесят.

В подтверждение истинности утверждений, содержащихся в «Книге крови», приводится отчет из испанской газеты «Diario de la Marina» от 24 марта 1870 года:

«Все офицеры, сержанты и капралы, находившиеся в руках врага, были расстреляны. В сговоре со многими кубинцами они планировали контрреволюцию и договорились о выдаче всех мятежных вождей генералу Пуэльо. За два дня до того, как этот доблестный генерал должен был начать свой марш, он отправил гонца к капитану Трояно с известием о своем продвижении. Однако гонец был арестован и обыскан, письмо было найдено, и на следующий день гонец, наши офицеры и кубинцы, замешанные в контрреволюции, были расстреляны, тем самым запечатлев своей жизнью преданность любимой родине».

Это представляется исчерпывающим подтверждением того факта, что упомянутые лица были расстреляны как предатели, а не как военнопленные. Другой испанский офицер, дон Доминго Граиньо, капитан испанских добровольцев, пишет 23 сентября 1869 года:

«Более трехсот шпионов и заговорщиков ежемесячно расстреливаются в этой юрисдикции. Я лично со своим отрядом уже покончил с девятью».

У нас также есть свидетельство Хесуса Ривакобы, офицера испанских добровольцев:

«Мы захватили семнадцать человек, тринадцать из которых были расстреляны на месте; умирая, они кричали: «Да здравствует свободная Куба!». Один мулат сказал: «Да здравствует Сеспедес!». На следующий день мы убили кубинского офицера и еще одного человека. Среди тринадцати расстрелянных в первый день оказались трое сыновей и их отец; отец наблюдал за казнью своих сыновей, даже не изменившись в лице, а когда пришла его очередь, он сказал, что умирает за независимость своей страны. На обратном пути мы везли с собой три повозки, наполненные женщинами и детьми, семьями тех, кого мы расстреляли; они просили нас расстрелять и их, потому что предпочли бы умереть, чем жить среди испанцев».

Еще один офицер испанских добровольцев, Педро Фардон, пишет:

«На этом острове не останется ни одного кубинца, потому что мы расстреливаем всех, кого находим в полях, на фермах и в каждой лачуге.

Мы не оставляем в живых ни одного существа, когда проходим мимо, будь то человек или животное. Если находим коров — убиваем их; если лошадей — то же самое; если свиней — то же самое; мужчин, женщин и детей — то же самое; что касается домов, мы их сжигаем; так что каждый получает по заслугам — люди пулю, животные штык. Остров останется пустыней».

В конце года силы под командованием генерала Максимо Гомеса одержали победу над войсками испанского генерала Басконеса в округе Камагуэй, а укрепленный город Мансанильо 11 ноября был взят штурмом и занят войсками под командованием генерала Гарсии. Кубинцы потеряли сорок девять человек убитыми и восемьдесят ранеными, в то время как испанцы потеряли двести человек убитыми и сто тридцать ранеными. 2 декабря произошло сражение при Пало-Секо. Семьсот патриотов под командованием генерала Гомеса выступили против тысячи испанцев. Завязался оживленный бой, и испанцы были обращены в бегство в таком беспорядке, что бросили своих раненых, оружие и обоз. Они потеряли несколько офицеров и двести рядовых, в то время как кубинцы захватили семнадцать офицеров, один из которых был подполковником. Потери кубинцев были невелики по сравнению с испанскими: девяносто убитых и сто шесть раненых. Среди запасов, оставленных бегущими испанцами, были двенадцать револьверов, шестнадцать тысяч пятьсот патронов, двести пятьдесят винтовок системы Ремингтона, восемьдесят лошадей и тридцать мулов, чьи вьюки содержали боеприпасы, одежду и небольшую сумму денег.

ГЛАВА XVI

В начале 1874 года государственный переворот вновь поставил Серрано во главе правительства Испании, но на Кубе ничего не изменилось. Борьба продолжалась. Первое сражение года было более масштабным, чем большинство предыдущих. 4 января при Наранхо две тысячи кубинцев под командованием генерала Гомеса одержали победу над четырьмя тысячами испанцев, причем потери кубинцев были незначительными по сравнению с потерями врага. Вновь, 8 января при Корралильо, кубинцы одержали триумф, а на следующий день третья победа была достигнута силами генерала Гарсии при Лос-Мелонес.

Генерал-капитан дон Хоакин Ховельяр объявил остров на осадном положении и в смелой, но едва ли успешной попытке увеличить численность испанских войск провозгласил призыв всех мужчин в возрасте от двадцати до сорока лет, потребовав уплаты тысячи долларов золотом в качестве альтернативы выполнению этого указа. Он настроил против себя испанских добровольцев, которые считали себя значительно лучше, чем рядовые испанские солдаты, потребовав, чтобы одна десятая их состава была выделена и передана под командование регулярной армии. Добровольцы воспротивились этому приказу и предприняли попытку добиться смещения Ховельяра с должности, но безуспешно, и он продолжал принимать самые чрезвычайные меры, заявляя, что немедленно подавит восстание; однако боевые действия неуклонно продолжались.

Генерал Портильо считался одним из самых способных испанских офицеров, и ожидалось, что он сможет нанести повстанцам большие потери, поэтому испанские лидеры были крайне раздосадованы, когда он потерпел поражение от генерала Гомеса, который затем подверг аналогичному наказанию силы под командованием генерала Арминьяна, занявшего позицию при Гуасимасе и вынужденного бежать в Пуэрто-Принсипе, бросив свой отряд, все бойцы которого были убиты, ранены или взяты в плен. За всю историю войны такой победы еще не было. Битва длилась три дня и три ночи, и в ее начале генерал Арминьян возглавлял армию из трех тысяч человек. Когда испанцы узнали о положении Арминьяна, они отправили на помощь генерала Басконеса, но он так и не смог пробиться, так как был разбит кубинцами по пути.

После этих событий Ховельяр был уже не столь уверен в том, что подавить восстание будет простым делом. Ему, по-видимому, не хватало решительной настойчивости, и когда дела пошли против него, он ушел в отставку, и дон Хосе де ла Конча вновь вернулся, чтобы взять на себя руководство испанскими делами на Кубе. Конча был persona non grata для испанских добровольцев, и они встретили его без особого энтузиазма. Сразу после вступления в должность он начал смягчать указы, изданные Ховельяром, значительно изменив их условия и пообещав свободу всем чернокожим, которые прослужат в армии в течение пяти лет.

В апреле 1874 года государственный секретарь Гамильтон Фиш публично объявил в Вашингтоне, что за пять лет войны испанские потери составили более восьмидесяти тысяч солдат и офицеров, причем значительная часть этих потерь была вызвана болезнями из-за антисанитарных условий, в то время как Испания потратила более ста миллионов долларов на свои безрезультатные попытки подавить революцию. Он далее заявил, что не похоже, чтобы она могла добиться этого в скором времени, поскольку революционное правительство казалось столь же мощным и активным, как и в начале.

История 1875 года состояла из незначительных столкновений, мелких стычек и партизанской войны; никаких важных сражений не велось до самого конца года, когда Гомес потерпел тяжелое поражение при Пуэрто-Принсипе, что, как полагают, стало переломным моментом против кубинцев. Тем временем Соединенные Штаты начали проявлять сильный интерес к кубинским делам.

5 ноября 1875 года Государственный департамент направил письмо Калебу Кушингу, тогдашнему посланнику Соединенных Штатов в Мадриде, содержащее следующую информацию, предназначенную, разумеется, в качестве предостережения испанскому правительству:

«В отсутствие какой-либо перспективы прекращения войны или каких-либо изменений в том, как она ведется с обеих сторон, Президент считает, что настало время, когда долгом других правительств может стать вмешательство, исключительно с целью положить конец катастрофическому и разрушительному конфликту и восстановить мир на острове Куба. Ни одно правительство не заинтересовано в порядке и мирном управлении этим островом более глубоко, чем Соединенные Штаты, и ни одно не пострадало так, как Соединенные Штаты, от положения, которое сложилось там за последние шесть или семь лет. Поэтому он сочтет своим долгом в ближайшее время представить этот вопрос в таком свете, сопровождая его выражением вышеизложенных взглядов, на рассмотрение Конгресса».

По какой-то странной причине мистер Фиш, казалось, утратил свою обычную хладнокровную мудрость; ибо он опасно приблизился к игнорированию доктрины Монро, столь священной для всех традиций американской дипломатии, когда распорядился направить копию этого письма генералу Роберту К. Шенку, посланнику Соединенных Штатов в Лондоне, с указанием просить поддержки Великобритании в его позиции.

Вслед за этим действием своего государственного секретаря президент Грант в своем послании Конгрессу в декабре 1875 года сказал: «Прошедший год не дал никаких доказательств приближающегося окончания разорительного конфликта, который бушует уже семь лет на соседнем острове Куба. Хотя мы осознаем, что восстание проявило силу и выносливость, которые делают по крайней мере сомнительным, в силах ли Испания подавить его, представляется несомненным, что не существует такой гражданской организации, которая могла бы быть признана независимым правительством, способным выполнять свои международные обязательства и имеющим право рассматриваться как одна из держав мира».

Испанское правительство было очень разгневано, когда эти факты стали ему известны, и немедленно направило ноту Великобритании, утверждая, что у Соединенных Штатов нет причин сетовать на кубинскую ситуацию, ибо благодаря ей их торговля увеличилась; что испанцы с самой ревностной и бдительной заботой относились к безопасности личности и имущества всех американских граждан, которые занимались деловыми предприятиями на острове, и что большинство из них сколотили огромные состояния. Была подана жалоба на то, что Соединенные Штаты предоставляют убежище кубинским преступникам, и было заявлено, что все прошлые претензии Соединенных Штатов, вытекающие из кубинских трудностей, были или вот-вот будут урегулированы.

Однако Великобритания отказалась иметь какое-либо отношение к попытке совместно с Соединенными Штатами положить конец кубинской войне, заявив, что сомнительно, примет ли Испания какие-либо условия, которые могут быть предложены, и что если она откажется, Великобритания не чувствует себя готовой оказывать давление.

Испания в ноте от 3 февраля 1876 года намекнула, что причина, по которой урегулирование восстания на Кубе не было достигнуто, заключается в том, что повстанцы не хотят выходить на открытую местность и сражаться, а предпочитают вести партизанскую войну из горных укрытий; что если бы их можно было заманить на открытое место, у Испании было бы достаточно сил в поле, чтобы быстро их разгромить. Далее было намекнуто, что креолы устают от восстания и что теперь оно поддерживается в основном неграми, мулатами, китайскими рабочими, авантюристами и дезертирами из испанской армии. Наконец, было сделано утверждение, что когда Испания окончательно победит, как предполагается, она немедленно отменит рабство и проведет самые либеральные административные реформы.

В странном противоречии с этими претензиями Испания вскоре обратилась к правительству Соединенных Штатов с просьбой выступить посредником в делах Кубы и в начале 1876 года попросила попытаться достичь взаимопонимания с повстанцами. Гамильтон Фиш, который все еще был государственным секретарем, ответил, ясно изложив пункты, которые Соединенные Штаты считали необходимыми для установления мира, закона и порядка на охваченной бедствием Кубе:

«1 — Взаимное и обоюдное соблюдение договорных обязательств, а также полное, дружественное и либеральное понимание и толкование всех сомнительных положений договора, где бы ни существовали сомнения или вопросы.

2 — Мир, порядок и хорошее управление на Кубе, что предполагает принятие оперативных и эффективных мер по восстановлению мира и создание правительства, соответствующего духу и потребностям времени, либерального в своих положениях, где правосудие может осуществляться для всех одинаково, в соответствии с определенными и хорошо установленными нормами.

3 — Постепенное, но эффективное освобождение рабов.

4 — Улучшение коммерческих условий и устранение препятствий, существующих в настоящее время на пути торговли и коммерции».

Испанское правительство ответило 16 апреля, дав конкретный ответ на каждый пункт, выдвинутый Соединенными Штатами:

«1 — Правительство его величества полностью согласно в том, что касается выполнения со своей стороны всех условий существующих договоров и придания им совершенного, дружественного и либерального толкования во всем, что может быть предметом сомнения или вопроса.

2 — Правительство короля также предлагает, поскольку считает это необходимым, изменить в либеральном смысле режим, до сих пор существовавший на острове Куба, не только в административной, но и в политической его части.

3 — Не просто постепенное и подлинное, а быстрое освобождение рабов, поскольку правительство его величества признает и безоговорочно провозглашает, что рабство не может и не должно поддерживаться ни в одном из его владений, в силу того, что оно является антихристианским институтом и противоречит современной цивилизации.

4 — Правительство короля находится в полном согласии не только в том, чтобы увеличить, но и в том, чтобы расширить до максимально возможных пределов все коммерческие возможности и добиться исчезновения всех препятствий, которые существуют сегодня и которые мешают быстрому и свободному ходу коммерческих переговоров».

Соединенные Штаты не предпринимали дальнейших попыток вмешательства, и на данный момент вопрос был закрыт.

В течение следующего, 1877 года, методы ведения войны кубинцами все больше заслуживали того описания, которое дала им Испания. Это стала война на истребление, а не битва за независимость. Сеспедес, Кесада, Аграмонте и многие другие из первоначальных лидеров погибли в бою или были захвачены и убиты врагом. Иностранцы, которые ничего не знали о ранних идеалах и, по правде говоря, мало знали о ранней борьбе, в значительной степени заменили великих кубинских патриотов, и их идеей было не столько отделение от Испании и победа над врагом, сколько грабеж. Собственность больше не уважалась, некогда процветающий остров быстро приходил в запустение, и повсюду заброшенные и разоренные плантации зарастали сорняками там, где когда-то были обширные возделанные поля. Повстанцы представляли собой пестрое сборище людей многих рас и разного цвета кожи: желтые китайцы и мулаты всех оттенков, при лишь небольшой доле креолов. Отряды теперь состояли в основном из мародеров, которые уничтожали все, что не могли украсть. Их победа больше не означала триумф демократии и установление либерального правительства там, где сейчас было угнетательское, а скорее стала бы угрозой цивилизации, враждебной всем идеалам закона и порядка.

Состав армии Испании в этот период, как сообщается, насчитывал двести семьдесят три старших офицера; три тысячи пятьдесят четыре субалтерна; шестьдесят восемь тысяч сто пятнадцать рядовых, с оснащением из восьми тысяч четырехсот семидесяти восьми лошадей; четырехсот шестидесяти двух мулов; сорока двух полевых орудий и множества стрелкового оружия и боеприпасов. Люди были должным образом одеты и хорошо накормлены. Несмотря на неразбериху карлистского восстания, Испания смогла отправить за первый год правления короля Альфонсо двадцать четыре тысячи четыреста сорок пять солдат, в то время как ее военно-морские силы включали сорок пять судов, оснащенных ста тридцатью двумя орудиями и укомплектованных двумя тысячами четырьмястами двадцатью шестью людьми. Кроме того, более десяти тысяч человек находились в открытом море для подкрепления испанской армии. У дезорганизованных, оборванных, утомленных, плохо накормленных кубинских сил, с беззаконным элементом, который теперь, к несчастью, преобладал среди них, было мало шансов на победу против таких подавляющих сил. Только естественная топография страны, столь благоприятная для партизанской войны, и знание, которое местные жители имели о ее горных твердынях, позволили кубинской армии продлить войну до сих пор. Единственное, что спасло остров от полного экономического разрушения, был тот факт, что воюющие стороны не вторгались в западные провинции, и их жители были свободны сажать, собирать урожай и вести свою жизнь в упорядоченном порядке.

Расходы на войну нанесли тяжелый удар по испанской казне, и в августе этого года испанские капиталисты внесли почти двадцать пять тысяч песет на расходы армии на Кубе. По мере продвижения сезона транспортные суда с войсками прибывали через регулярные промежутки времени. В октябре генерал Мартинес Кампос — один из самых способных солдат и государственных деятелей Испании — был назначен генерал-капитаном Кубы и командующим армией, и он отплыл из Испании, чтобы принять командование, в сопровождении четырнадцати тысяч человек. Полные решимости раз и навсегда положить конец революции, и не довольствуясь суммой, которую банкиры Испании предоставили в ее распоряжение, испанские кортесы приняли законопроект, предусматривающий иностранный заем, который будет направлен на подавление восстания.

Начало 1877 года, таким образом, застало дело свободы в опасном состоянии. Кубинская армия была настолько сильно ослаблена, что в происходивших столкновениях испанцы постоянно одерживали победу, и вскоре они смогли вернуть большую часть территории, которая ранее была занята революционерами. Время казалось благоприятным для урегулирования трудностей таким образом, который, предлагая несколько уступок кубинцам, мог бы все же быть весьма выгодным для Испании. Генерал-капитану это казалось подходящим случаем для тонкой дипломатии, для уговоров добрыми словами вместо принуждения силой. Поэтому 5 мая он издал прокламацию, которая, как он чувствовал, будет эффективной в побуждении революционеров отказаться от борьбы и вернуться под сомнительную защиту верности испанскому правлению. Его прокламация гласила следующее:

«Статья I — С даты этого указа все приказы об изгнании, изданные административным путем этим правительством по политическим мотивам, настоящим отменяются, и все текущие разбирательства по этому поводу настоящим прекращаются.

Статья II — Эмбарго, наложенные административным путем на повстанцев, которые представились или могут представиться для получения помилования до окончания войны, также будут сняты. Однако из милости снятия эмбарго будет исключено имущество неисправимых повстанцев и лидеров восстания, в отношении которого это Генеральное правительство примет меру, которую сочтет наиболее удобной, в соответствии с особыми обстоятельствами каждого случая.

Статья III — Имущество, на которое было наложено эмбарго административным путем, принадлежавшее нелояльным («infidentes»), которые с тех пор умерли, также должно быть освобождено от эмбарго и передано их законным наследникам, если они остаются верными испанской нации.

Статья IV — Имущество, упомянутое в двух предыдущих статьях, после возвращения его владельцы или держатели не должны продавать, уступать, передавать или обременять его каким-либо образом до истечения двух лет после официальной публикации о полном умиротворении острова.

Статья V — Доходы от имущества до его возвращения должны считаться направленными на расходы войны, если не предусмотрено иное, и его владельцы не имеют права предъявлять какие-либо претензии любого характера».

«Статья VI — Никто из тех, чье имущество было освобождено от эмбарго, не имеет права предъявлять претензии за любой ущерб или вред, который мог быть причинен возвращенному им имуществу или объекту.

Статья VII — Чтобы максимально содействовать возвращению указанного имущества, это Правительство уполномочит губернаторов и вице-губернаторов острова осуществлять таковое в каждом случае для лиц, подпадающих под действие этого указа, чье имущество расположено в пределах их соответствующих юрисдикций, с должными мерами предосторожности, которые будут сообщены им из канцелярии секретаря Генерального правительства.

Статья VIII — Судебные разбирательства, фактически ведущиеся против infidentes, должны быть направлены до тех пор, пока не будут отменены или вынесены решения, как это может последовать по закону.

Статья IX — Что касается имущества, присужденного государству решением компетентных трибуналов, правительство его Величества решит в должное время все, что сочтет наиболее удобным.

Статья X — Через канцелярию секретаря этого Генерального правительства должны быть изданы необходимые приказы, чтобы вышеизложенные статьи должным образом соблюдались теми, кого это касается».

Семь месяцев спустя, 3 ноября, он обнародовал второй указ, предусматривающий, «что все поместья, разоренные во время войны и находящиеся на пути к восстановлению, будут освобождены от взносов на пять лет с даты указа. Каждое новое поместье и всякая новая собственность, приобретенная в городах или деревнях центрального и восточного департаментов, будут иметь ту же привилегию. Все отрасли промышленности и торговли в указанных департаментах, вновь созданные, будут освобождены на три года от взносов. Весь женский скот, испанский или иностранный, ввозимый на Кубу с исключительной целью разведения скота, будет освобожден от пошлин на два года».

Первый указ возымел желаемый эффект. Ряд кубинских лидеров сдались в октябре 1877 года. Правда, когда некоторые из этих людей попытались вернуться в кубинские линии и убедить других офицеров присоединиться к ним в подчинении испанской власти, они были преданы военному суду и приговорены. Но прилив повернул, и теперь он неуклонно тек в пользу испанцев. Война закончилась. Кубинская независимость была в очередной раз отложена.

В Санхоне были начаты переговоры, на которых генерал Максимо Гомес представлял кубинцев, а генерал-капитан Кампос — испанское правительство. 15 февраля 1878 года был подписан так называемый Санхонский договор; его условия вкратце заключались в следующем:

«Статья I — Политические, органические и административные законы, которыми пользуется Пуэрто-Рико, должны быть установлены на Кубе.

Арт. II — Свободное помилование за все политические преступления, совершенные с 1868 года по настоящее время, и свобода для тех, кто находится под обвинением или отбывает наказание внутри или вне острова. Амнистия всем дезертирам из испанской армии, независимо от национальности, причем этот пункт распространяется на всех тех, кто принимал участие прямо или косвенно в революционном движении.

Арт. III — Свобода для азиатских кули и для рабов, которые могут находиться в рядах повстанцев.

Арт. IV — Ни один человек, который в силу этой капитуляции подчинится и останется под властью испанского правительства, не будет принужден к несению какой-либо военной службы до установления мира на всей территории.

Арт. V — Каждому человеку, который в силу этой капитуляции пожелает покинуть остров, будет позволено сделать это, и испанское правительство предоставит ему средства для этого, не проходя через какой-либо город или поселение, если он того пожелает.

Арт. VI — Капитуляция каждого отряда должна происходить в необитаемых местах, где заранее должно быть сложено оружие и боеприпасы.

Арт. VII — Чтобы способствовать принятию повстанцами других департаментов этих статей капитуляции, главнокомандующий испанской армией предоставит им бесплатную транспортировку по суше и по морю по всем линиям в пределах его контроля в Центральном департаменте.

Арт. VIII — Этот пакт с Комитетом Центрального департамента должен считаться заключенным со всеми департаментами острова, которые могут принять условия».

В дополнение к этому, как сообщается, существовали секретные соглашения, которые предусматривали «гражданского губернатора с обязанностями, отличными от обязанностей военного губернатора; провинциальный парламент в каждом из трех департаментов; народные выборы муниципальных чиновников; включение военного долга в государственные сметы острова; роспуск Корпуса добровольцев Гаваны и организацию новой милиции, состоящей в равной степени из кубинцев и испанцев; представительство острова в Кортесах; признание воинского звания повстанческих вождей и офицеров, а также тех, кто аккредитован с иностранными комиссиями, причем их звание «действительно только в списке испанской армии на Кубе», и полную отмену рабства через пять лет с выплатой компенсации».

Обе стороны проигнорировали условия договора. Несомненно, кубинцы действовали бы совершенно честно, если бы не тот факт, что испанцы сразу же продемонстрировали, что не намерены выполнять свои обещания. Генерал Гарсия сохранил титул «Президента Республики», а Палата представителей продолжала до 1869 года собираться где-то в глуши. Генерал Кампос сделал ставку на популярность и выступил за мир, который был бы прочным. У испанцев были веские причины не желать возобновления войны, а кубинцы были слишком измотаны, чтобы начинать какие-либо серьезные неприятности. Кампос написал отчет испанскому правительству, составленный в цветистых выражениях и дышащий доброжелательностью:

«Я не хочу заключать сиюминутный мир. Я желаю, чтобы этот мир стал началом союза общих интересов между Испанией и ее кубинскими провинциями, и чтобы этот союз постоянно укреплялся идентичностью стремлений и доброй волей обеих сторон.

Пусть кубинцы не считаются париями или несовершеннолетними, а будут поставлены в равное положение с другими испанцами во всем, что не противоречит их нынешнему состоянию.

С другой стороны, было невозможно, по моему суждению и совести, не предоставить первое условие; не сделать этого означало бы отложить на неопределенный срок выполнение обещания, данного в нашей нынешней конституции. Невозможно было, чтобы этот остров, более богатый, более густонаселенный и более развитый морально и материально, чем его сестра Пуэрто-Рико, оставался без преимуществ и свобод, давно внедренных в последней с хорошими результатами; и дух времени, и решение страны постепенно ассимилировать колонии с Метрополией сделали необходимым предоставление обещанных реформ, которые были бы уже установлены, и, несомненно, более полно, если бы ненормальное положение вещей не сосредоточило все внимание правительства на искоренении зла, которое пожирало эту богатую провинцию.

Я не создавал последнюю конституцию; я не принимал участия в ее обсуждении. Теперь это закон, и как таковой я уважаю его и как таковой стараюсь применять. Но в нем было нечто условное, что я считаю опасностью, мотивом недоверия, и я хотел, чтобы оно исчезло. Ничто не гарантирует мне, что нынешнее министерство останется у власти, и я не знаю, сочтет ли то, которое заменит его, подходящий момент для выполнения предписания конституции.

Я желаю мира Испании, и он не будет прочным, пока идет война или беспорядки в самой богатой жемчужине ее короны. Возможно, повстанцы приняли бы обещания менее либеральные и более расплывчатые, чем те, что изложены в этом условии; но даже если бы это было сделано, это было бы лишь краткой отсрочкой, потому что эти свободы суждено получить по причинам, уже указанным, с той разницей, что Испания теперь показывает себя щедрой и великодушной, удовлетворяя справедливые стремления, которые она могла бы отрицать, и чуть позже, вероятно, очень скоро, была бы вынуждена предоставить их, принужденная силой идей и времени.

Более того, она снова и снова обещала вступить на путь ассимиляции, и если бы обещания были более расплывчатыми, даже если бы выполнение этого обещания было начато, эти люди имели бы право сомневаться в нашей доброй воле и проявлять недоверие, к сожалению, оправданное недостатками самой человеческой природы.

Не добавление еще ста тысяч к ста тысячам семей, которые оплакивают своих сыновей, убитых в этой безжалостной войне, и крик мира, который отзовется в сердцах восьмидесяти тысяч матерей, у которых есть сыновья на Кубе, подлежащие призыву, были бы полной эквивалентной платой за долг справедливости».

21 февраля 1878 года кубинское восстание официально закончилось. Кубинцы сложили оружие и сдались испанским войскам. 1 марта телеграммы, сообщающие об этом факте, были встречены кортесами в Испании с величайшим ликованием. На следующий день в Гаване был опубликован королевский указ, объявляющий, что Кубе будет предоставлено такое же обращение, какое было предоставлено Пуэрто-Рико; и многие уступки были номинально сделаны бывшим повстанцам. Кубе было разрешено иметь свое собственное муниципальное правительство и городские советы, и было предоставлено представительство в Кортесах, в то время как второй указ был обнародован в Пуэрто-Принсипе, объявляющий свободу всех рабов, родившихся после принятия меры от 10 февраля 1869 года, при условии, что в течение месяца они явятся к властям для надлежащей юридической процедуры. Испания так часто заявляла, особенно в своих попытках заручиться симпатией правительства Соединенных Штатов, что она немедленно, по окончании войны в ее пользу, объявит об отмене рабства, что теперь она не могла очень хорошо опровергнуть свои заверения. Прокламация в Пуэрто-Принсипе, однако, содержала крайне несправедливое положение о том, что все патриоты, принимавшие участие в революции, не получат компенсации за финансовые потери, понесенные при освобождении их рабов, но что лояльные испанцы будут возмещены. Нетрудно представить, какое впечатление это положение должно было произвести на тех патриотов, которые пожертвовали всем в попытке освободиться от того самого правления, которое теперь навязывало им такой несправедливый закон.

Официальные испанские отчеты приводят следующую таблицу их ежегодных потерь во время Десятилетней войны:

Year    Force in FieldTotalDeaths
1869        35,570        5,504
187047,2429,395
187155,3576,574
187258,7087,780
187352,5005,902
187462,5785,923
187563,2126,361
187678,0998,482
187790,24517,677
187881,7007,500
  81,098

ГЛАВА XVII

Испанское правительство предоставило уступки кубинцам, или то, что на первый взгляд казалось уступками, но в фактическом управлении правительство оставалось практически тем же самым. Власть оставалась в руках военного правительства, во главе которого стоял генерал-капитан, чье название впоследствии было изменено на генерал-губернатор, но чья природа и функции оставались в конечном счете очень мало отличающимися от того, какими они были до революции. Борьба, однако, заставила кубинцев меньше бояться своего тирана. Они продемонстрировали, что способны в течение десяти лет поддерживать вооруженное сопротивление своим угнетателям, которое стоило Испании больших потерь в людях и имуществе и заставило ее правителей пережить много неприятных часов, борясь с досадными проблемами. Те, кто совершил это, уже никогда не будут прежними. Они никогда больше не смогут быть раздавлены под каблуками испанских тиранов таким же безропотным, если не сказать безмолвным образом, который был обычным порядком вещей до революции. Если бы Лопес пришел на Кубу, он нашел бы совсем других людей, чем те, кто не смог сплотиться, чтобы помочь ему, когда в 1851 году он предпринял свои бесплодные попытки освободить остров.

В течение 1878 года на Кубе были организованы две политические партии, и была предпринята попытка создания третьей, предлагаемая конституция которой легла в основу платформы «Автономистов», тогда самой радикальной из всех кубинских политических организаций.

Либеральная партия опровергала свое название, ибо ее платформа была самой консервативной. Она тесно следовала линиям соглашения с Испанией, как это было изложено в Санхонском договоре и переговорах в связи с ним, и стремилась главным образом добиться выполнения обещаний, которые Испания дала в то время, и в которые, по многолетнему опыту, большинство кубинцев мало верило — и это отсутствие веры было небезосновательным. Партия была на самом деле организованным движением за обеспечение выполнения положений договора. Ее платформа предусматривала право собираться и обсуждать политические вопросы, право свободы вероисповедания, снятие ограничений, наложенных на прессу, и право петиций. Она также предусматривала защиту домов и имущества лояльных кубинцев и право на переписку без цензуры или вмешательства со стороны испанских властей. Она выступала за улучшения в уголовном праве, которые сделали бы невозможным дальнейшее совершение преступлений, столь распространенных против личности и имущества тех, кто сочувствовал освобождению Кубы. Она также стремилась добиться допуска креолов к должностям на острове на тех же основаниях, что и граждан испанского происхождения, и, прежде всего, полного разделения военных и гражданских функций правительства. Напомним, что одним из обещаний, якобы данных Испанией, было то, что должен быть гражданский губернатор. Этим она надеялась отменить дискриминацию креолов в управлении их собственной страной. Изменения в налогообложении также занимали свое место в платформе, с идеей добиться снижения высоких экспортных пошлин.

Анализ платформы Союза конституционалистов показывает удивительно мало отличий от платформы либералов. Она также предусматривала право петиций, просила об улучшении методов отправления законов — то есть пресечении извращения этих законов недобросовестными испанскими чиновниками, чтобы они могли использоваться как дубинка против протестующих креолов. Платформа Союза конституционалистов далее выступала за принятие специальных законов для Кубы, которые были бы особенно подходящими для ее нужд, включая защиту различных отраслей промышленности и деятельности, плантаторов и производителей табака, а также отмену чрезмерных экспортных пошлин. Она также стремилась к торговому договору с Соединенными Штатами и отмене рабства в соответствии с законом Морета, с изменениями, которые казались уместными в свете условий на Кубе.

Была сформулирована третья платформа, но она так и не была полностью принята, и партия, которая ее разработала, умерла при рождении, не имея названия. Она взяла быка за рога и выставила свои убеждения напоказ перед Испанией. Вопрос о том, если бы лидеры этого движения продлили жизнь потенциальной партии, выжила бы она долго после активной испанской оппозиции, остается предметом догадок. Эта платформа предусматривала свободную торговлю, свободные банки, свободное судоходство, свободный труд, только муниципальные налоги, быструю и полную отмену рабства, формирование провинциальной милиции и всеобщее избирательное право. Ее условия, должно быть, стали сильным шоком для испанцев.

Кубе было выделено не менее тридцати представителей в испанских Кортесах; но такое представительство было фарсом, ибо те, кто удерживал баланс сил, позаботились о том, чтобы было отправлено так мало креолов в качестве представителей, и чтобы испанцы настолько численно превосходили их, что кубинский голос не значил ничего, и Испания по-прежнему удерживала полную власть. Это было тем более прискорбно и раздражающе, что кубинцы, насколько им это позволялось, посылали в Кортесы людей самого высокого уровня. Среди них, прежде всего, был доктор Рафаэль Монторо, один из самых способных ученых и государственных деятелей в кубинской истории, которому суждено было впоследствии сыграть большую роль в управлении свободной и независимой Республикой Куба.

Само собой разумеется, что такие условия и невыполнение Испанией своих обещаний должны были провоцировать много недовольства, и, как следствие, те, кто научился бунтовать, теперь использовали это средство для выражения своего недовольства. Фактически война никогда не прекращалась, ибо вскоре после подписания договора, как только Испания показала свои карты, Каликсто Гарсия собрал небольшой отряд повстанцев и продолжал беспокоить испанцев партизанской войной, занимая позиции в горных укрытиях, которые были недоступны, кроме как для тех, кто владел ключом к их лабиринтным тропам, и выжидая своего часа самым раздражающим образом, пока не почувствовал, что дела созрели для еще одного широкомасштабного вооруженного восстания.

В августе 1879 года в округах Ольгин и Сантьяго произошло серьезное возобновление военных действий. Повстанцы, как их называли испанцы, состояли в основном из освобожденных чернокожих и находились под руководством трех мулатов: Масео, Бромбета и Гильеамона. Это движение основательно напугало власти, и две тысячи испанских солдат были немедленно отправлены для его подавления. Повстанцы были усилены большим количеством беглых рабов — тех, кто требовал своей свободы и получил отказ. Повстанцы воспользовались беспокойным состоянием страны и стремились обратить общую ситуацию в свою пользу. Они прятались в горах, в густых лесах и в диких местах и спускались везде и всегда, когда могли грабить и жечь без вмешательства испанских войск. Настолько сильно испанские власти боялись возобновления военных действий, что генерал-капитан объявил провинцию Сантьяго на осадном положении. Тем временем повстанцы составили для себя конституцию и продолжали свою деятельность более шести месяцев, терроризируя население, уничтожая имущество и захватывая пленных для выкупа.

ХОСЕ СИЛЬВЕРИО ХОРРИН

Хосе Сильверио Хоррин-и-Брамосио, выдающийся адвокат, литератор и публицист, родился в Гаване 20 июня 1816 года и был одним из учеников Хосе де ла Луса в его знаменитой школе. После путешествий по Соединенным Штатам и Европе он стал одним из лидеров кубинской адвокатуры и занимал несколько судебных и других государственных должностей. Одно время он был сенатором в испанских Кортесах от Камагуэя. Его главный интерес заключался в содействии образовательному и экономическому благосостоянию острова, и по темам, относящимся к этому, он написал ряд важных работ. Он написал биографию Христофора Колумба и другие исторические труды, а также имел большую репутацию оратора. Несколько лет он был лидером Автономистской партии, но позже активно идентифицировал себя с делом независимости. Он дожил до того, чтобы увидеть независимость обеспеченной, если не фактически достигнутой, умерев в Нью-Йорке в 1897 году.

Тем временем генерал Гарсия провел кампанию в окрестностях Сантьяго, что еще больше осложнило положение правительства. Он планировал всеобщее восстание на 15 декабря, ожидая, что его небольшой отряд будет значительно усилен прибытием филибастерских экспедиций из Соединенных Штатов с людьми, оружием и боеприпасами. Но он был разочарован, и правительство ответило массовыми арестами всех лиц, особенно чернокожих, которые находились под малейшим подозрением в сочувствии восстанию. Только в Сантьяго было арестовано триста пятьдесят чернокожих. Повстанцы, несмотря на свою малочисленность, смогли нанести такой большой ущерб имуществу в этой местности, что правительство проголосовало за выделение ста тысяч долларов на помощь Сантьяго и половины этой суммы на ту же цель в Пуэрто-Принсипе.

Общее чувство беспокойства, неопределенности и подозрительности среди креолов усилилось действиями правительства в Мадриде, опубликовавшего 6 апреля 1880 года манифест, требующий ассимиляции кубинского правительства с правительством Испании и обещающего взамен постановления, которые значительно увеличат материальное процветание колонии. Если Испания не выполняла свои обещания Кубе, находящейся в положении протеста, то было предрешено, что действия, предусмотренные манифестом, не приведут к снисходительности в управлении островом, и нетрудно представить, с каким гневом и ужасом знание о том, что такой план вообще мог быть сформулирован, наполнило сердца тех, кто боролся так долго и так доблестно и с такими большими личными жертвами за свободу Кубы. Результатом стало возобновление спорадических восстаний и кипящая суматоха гнева и негодования со стороны креолов.

В апреле 1881 года испанское правительство предприняло попытку уступками утихомирить бурю, которую оно подняло, и 7 апреля была вновь провозглашена конституция 1876 года. Она предоставила кубинцам полные права гражданства, а также права на свободу слова, свободу прессы и собраний, и представительство. Это было немедленно изменено в тот же день принятия обнародованием приказа от 7 января 1879 года, который имел эффект кляпа для прессы, которая была освобождена всего несколько часов назад. Другие предоставленные права, конечно, существовали только на бумаге, и таким образом Испания продолжала свою старую программу глупого вероломства.

В 1882 году произошло событие, которое на время показалось способным втянуть Англию в конфликт. Три кубинских патриота, Масео, Родригес и третий, чье имя не зафиксировано, бежали из-под стражи во время их перевода из одной исправительной колонии в Испании в другую. Они поспешили достичь английской территории и бежали в Гибралтар. Одним из прав, священных для английского правительства, было право убежища. Это испанское правительство решило проигнорировать. Испанский консул уведомил английские власти, что беглецы должны быть возвращены в Испанию, и предложил в качестве метода, который принесет наименьшее количество проблем, чтобы в согласованное время и месте они были отправлены через границу, после чего испанские власти могли бы задержать их без труда, и противоречие было бы счастливо закончено. Из-за некоторого недопонимания со стороны британских чиновников это было сделано. Но конец был еще не скоро. Британское правительство, узнав о случившемся, немедленно потребовало возвращения людей на британскую землю в соответствии с правом убежища. Испанское правительство тщетно исчерпало все свои аргументы. Великобритания стояла твердо, но когда Испания выдала двух беглецов, дело было окончательно закрыто, а судьба третьего была оставлена на милость Испании.

История Кубы с этого времени и до тех пор, пока восстание окончательно не вспыхнуло в войну, в которой с помощью Соединенных Штатов она обрела независимость, была историей мелких преследований и возмездия непрерывными восстаниями, небольшими по характеру, но указывающими на тлеющий огонь. Им часто помогали филибастерские экспедиции, отправляемые Кубинской хунтой в Нью-Йорке.

В 1885 году произошло восстание в провинциях Санта-Клара и Сантьяго, всегда бывших очагом мятежа. Восстание было быстро подавлено, но его лидеры и большое количество других кубинцев, которые находились лишь под подозрением в соучастии, были казнены без суда. Один из лидеров, генерал Видаль, был изгнан с Кубы, но когда он собирался отбыть на Ямайку по договоренности, достигнутой с испанскими властями, он был жестоко убит наемными убийцами.

Тем временем отправление правосудия на Кубе было бы почти смехотворным, если бы не было трагическим. Испанцы открыто практиковали самые вопиющие фальсификации на выборах и всеми известными в коррумпированной политике уловками удерживали креолов от участия в правительстве, которое Испания так гладко им обещала. Одним из интересных методов предотвращения голосования бедняков на Кубе был запрет, согласно закону, принятому 12 декабря 1892 года, для добросовестных граждан осуществлять право голоса, если они не платили сумму в пять долларов в виде налогов. Этот закон применялся как к черным, так и к белым и был запретительным для большинства первых.

Тем временем те кубинцы, которые желали лучшего для своих детей, чем тот кошмар, в котором жили они сами, жаждали образования для своих семей, но по большей части образование было привилегией, принадлежавшей только богатым. Только в 1883 году появились учебные заведения, подобные средним школам. В планы Испании не входило просвещение масс, ибо если автократия должна выжить, слишком много знаний — опасная вещь, которой позволено распространяться среди простого народа.

В 1887 году испанские власти справедливо решили, что казна Испании лишается доходов из-за уклонения от уплаты налогов, и что это делается при попустительстве таможенных чиновников. Поэтому генерал-губернатор приказал захватить таможню испанскими войсками, а причалы и склады были взяты под усиленную охрану. После того как было начато расследование, ряд купцов, чей бизнес заключался в импорте, признались, что вели дела таким образом, который лишал правительство определенных доходов, и попросили разрешения изменить свои записи. Им дали три дня на это. Результатом стало огромное увеличение доходов от таможни. С того времени генерал-губернатор начал строго следить за таможенными делами, в результате чего уклонения от закона стали исключением.

К 1887 году положение в стране стало настолько опасным, что ни один человек не мог проехать и пары миль по сельской местности без охраны. В безопасности не были ни состоятельные плантаторы, ни их имущество. Банды преступников наводнили дороги, укрываясь в лесах и горах, откуда они нападали на путников, грабили, избивали их и брали в заложники ради выкупа. Разбойники действовали настолько дерзко, а их грабежи приняли такие масштабы, что более чем в ста городах и селениях было введено военное положение. Свирепствовали поджоги: плантаторов не только грабили и убивали, но и разоряли их владения, опустошали поля и сжигали постройки. Санитарная обстановка на острове была настолько плохой, что за декабрь 1887 года, а также январь и февраль 1888 года было зарегистрировано две тысячи случаев заболевания оспой. Разумеется, это была лишь малая часть реально существовавших случаев, а те, кто не становился жертвой оспы, подвергались опасности заражения желтой лихорадкой. Казалось, даже сама природа вступила в заговор против несчастного острова: в 1887 году произошло землетрясение, а в следующем году — разрушительный циклон, который пронесся через весь остров, но нанес основной ущерб провинции Санта-Клара. Погибло не менее тысячи человек.

Впрочем, на некоторое время наступило некоторое облегчение. Это произошло, когда согласно тарифу Мак-Кинли 1890 года кубинские товары, особенно сахар, получили более свободный доступ на американские рынки. Пока действовала эта система, на Кубе наблюдался рост материального благосостояния. Но после ее отмены, вызванной сменой политического курса правительства Соединенных Штатов, процветание на Кубе пошло на спад, в то время как недовольство, разочарование и неприязнь быстро нарастали, и непоколебимые, решительные патриоты начали подготовку к новому всеобщему восстанию.

В период между Десятилетней войной и окончательной Войной за независимость сменился ряд генерал-капитанов, различавшихся главным образом степенью своей неприемлемости для кубинского народа и некомпетентностью, с которой они управляли делами острова, тем самым приближая окончательную и неизбежную катастрофу. Мартинес Кампос, движимый самыми благими намерениями, прослужил до конца лета 1883 года. Затем, 28 сентября, его сменил Игнасио Мария дель Кастильо. Его администрация продержалась три года, и в 1886 году ее сменил генерал Эмилио Кальеха-и-Исаси, который в следующем году уступил место Сабе Марину. Очередная смена произошла 13 марта 1889 года, когда в должность вступил Мануэль де Саламанка-и-Негрете. Он прослужил менее года, и 7 февраля 1890 года его сменил генерал Х. Чинчилья. Последнему выпала сомнительная честь иметь самый короткий срок пребывания в должности, ибо 10 июня его сменил генерал Полавьеха. Он прослужил два года, и 31 мая 1892 года его сменил генерал А. Р. Ариас, которого, в свою очередь, 10 августа 1894 года заменил генерал Эмилио Кальеха, вступивший таким образом на свой второй срок. Ему предстояло понести наказание за злодеяния длинной череды своих предшественников и начать пожинать бурю, посеянную Испанией, которая на протяжении четырех веков действовала извращенной и безжалостной рукой.

ГЛАВА XVIII

«Новые времена, — пел великий американский поэт свободы и прогресса, — диктуют новые обязанности»; и эта истина блестяще подтвердилась на Кубе в эпоху, о которой мы пишем в этом томе. В начале XIX века для острова наступили новые времена — величайшие за всю его историю со времени высадки Колумба. Поначалу это осознавалось лишь отчасти, и потребовались многие годы, чтобы полное понимание пришло к широким народным массам. Но еще до того, как это осознание пришло, кубинский народ, еще не осознавая той колоссальной силы, которая действовала внутри него, начал подниматься навстречу новым временам, новой возможности, открывавшейся перед ним, с триумфальной духовной мощью, с которой мало что может сравниться в летописях народов.

ФЕЛИПЕ ПОЭЙ

Один из величайших естествоиспытателей Кубы, Фелипе Поэй, родился в Гаване 26 мая 1799 года, получил образование в семинарии Сан-Карлос и во Франции. Он стал адвокатом в Мадриде, но в 1822 году покинул этот город из-за политической обстановки и вернулся на Кубу, чтобы посвятить себя ихтиологии и энтомологии. Он опубликовал монументальный труд по «Кубинской ихтиологии», а также другие работы: «Кубинские чешуекрылые», «Кубинская минералогия», «География Кубы» и «Естественная история Кубы». В течение многих лет он был профессором зоологии в Гаванском университете и деканом факультета естественных наук. Он скончался в 1891 году.

Писавший об этом самом периоде в своем эссе о Жане Поле Рихтере и ссылаясь на британское господство на море, достигнутое Нельсоном, на господство над землями Европы, завоеванное Наполеоном, и на интеллектуальное первенство, которым тогда наслаждалась Германия — несмотря на то, что она была повержена в прах в войне, — Карлейль заметил, что «Провидение даровало французам империю суши, англичанам — империю моря, а немцам — империю... воздуха!». Это была прекрасная концепция, столь же верная тогда, сколь неверная сегодня. В значимом смысле это проницательное наблюдение применимо и к положению Кубы сто лет назад. Испания удерживала контроль над материальными интересами острова, на море и на суше, но она не могла удержать кубинцев от самоконтроля, что означало неизмеримый прогресс в «воздухе» — то есть в интеллектуальной жизни. Таким образом, интеллектуально, единственным доступным им на тот момент способом, народ острова встретил новые и трансцендентные времена.

Как мы видели, это был период революций и контрреволюций, время перемен по всему миру. Мощный либеральный импульс Французской революции, последовавший за Американской революцией, отнюдь не был уничтожен ослепленным империализмом Наполеона или реакционным движением, которое на некоторое время возобладало после его падения. Он ощущался и преобладал в Северной, Центральной и Южной Америке, от Золотых Ворот до Магелланова пролива, а также на островах Карибского моря и Мексиканского залива. На Кубе, как мы видели, поначалу, по причинам, которые мы также рассматривали ранее, отклика не было. Но совершенно неосознанно кубинский народ принял и прочувствовал этот импульс и ответил на него.

Периоды революций обычно являются периодами интеллектуальной активности, и именно так обстояло дело на Кубе. Хотя в первой четверти века почти не было мыслей о восстании против Испании или о независимости, революционный дух, витавший в воздухе, вдохновлял умы кубинцев не только на активность, но и, в значительной степени, на мысли и стремления к свободе. Действительно, существовало поразительное сходство между Кубой и Тринадцатью колониями в Северной Америке непосредственно перед Революцией в той стране. Напомним, что вплоть до нескольких месяцев, а возможно, даже недель до принятия Декларации независимости в 1776 году, очень немногие американские лидеры помышляли о независимости. Война, которую они начали при Лексингтоне, Конкорде и Банкер-Хилле, не была войной за отделение, а была гражданской войной, призванной лишь обеспечить британским подданным в колониях те же права и привилегии, которыми пользовались британские подданные на Британских островах. Но чуть позже стало ясно, что этого недостаточно и что необходимо добиться полного отделения и независимости. Точно так же некоторые из передовых кубинских умов в то время, о котором мы пишем, и даже в гораздо более поздние годы, склонялись к реформам и автономной свободе под властью испанской короны.

АНТОНИО БАЧИЛЬЕР

Патриот, экономист и литератор, Антонио Бачильер-и-Моралес родился в Гаване 7 июня 1812 года и получил юридическое образование. Он написал несколько томов стихов и пьес, но основное внимание уделял ценным трактатам по истории, промышленности, сельскому хозяйству, экономике, управлению и праву Кубы. Он был одним из ведущих авторитетов и авторов в области кубинской и антильской археологии. Он был профессором философии в Гаванском университете, занимал различные государственные должности и был патриотическим оратором большой силы. Он скончался 10 января 1889 года.

Эти люди с восторгом наблюдали за разгоранием духа свободы на Пиренейском полуострове. Они видели восстание Испании против Жозефа Бонапарта. Они видели, как испанский народ продиктовал своему королю из династии Бурбонов Конституцию 1812 года, которая, если бы она была триумфально претворена в жизнь, ознаменовала бы эпоху в истории прав человека. Они сочувствовали этим событиям, восторгались ими и надеялись на их распространение на Кубу. Только когда они с печалью осознали, что эти вещи, даже если они были завоеваны для Испании, не предназначались для Кубы, и что либеральная Испания была столь же нелиберальна по отношению к Кубе, как и деспотическая Испания, они перешли от автономии к независимости. Тогда интеллектуальная деятельность, которая была направлена на достижения на полуострове, была переключена на интересы острова.

ХОСЕ МАРИЯ ЭРЕДИЯ

Носитель одного из величайших имен в литературе Кубы и Испании, Хосе Мария Эредия, родился в Сантьяго-де-Куба 31 декабря 1803 года и умер в Толуке, Мексика, 7 мая 1839 года. Из-за своей ранней причастности к делу кубинской свободы в организации «Soles y Rayos de Bolivar» он был вынужден бежать в Соединенные Штаты, откуда вскоре отправился в Мексику, где и провел остаток своей жизни, занимая высокие и важные посты. Он был одновременно адвокатом, солдатом, путешественником, лингвистом, дипломатом, журналистом, судьей, историком и поэтом. Его «Ода Ниагаре» сделала его знаменитым в американской литературе. Его общие сочинения обеспечили ему видное место среди великих лирических поэтов мира XIX века.

Самым ярким примером происпанского отношения, о котором мы говорили, а также, возможно, величайшим из всех кубинских поэтов, был Хосе Мария Эредия, которого мир слишком часто считает испанским, а не кубинским гением. Он родился на Кубе в 1803 году в семье родителей, бежавших из Санто-Доминго, чтобы спастись от ярости революции Туссена-Лувертюра. Его отец ранее был главным судьей венесуэльского суда в Каракасе при испанском правительстве и был лоялен Испании, хотя ненавидел ее тиранию и коррупцию и протестовал против них, привив сыну страстную любовь к свободе. Младший Эредия обосновался в городе Матансас как успешный адвокат. Но он уже написал много стихов, главным образом о свободе. Они были посвящены восхвалению Испании и испанских стремлений к свободе, проявившихся в Конституции 1812 года. Действительно, Эредия никогда не выступал против Испании, как бы сурово она с ним ни обращалась. Но стихи, которые он написал, прославляя борьбу жителей полуострова за свободу против Наполеона и Бурбонов, были признаны его соотечественниками в равной степени применимыми к кубинской борьбе против Испании, которая уже назревала, и поэтому они были подхвачены по всему острову в этом смысле и для этой цели. Это обстоятельство, хотя и непреднамеренно с его стороны, вызвало к нему серьезные подозрения; вскоре его обвинили в соучастии в повстанческом движении 1823 года и пожизненно изгнали с Кубы. После короткого визита в Соединенные Штаты он отправился в Мексику, стал государственным чиновником, женился и провел там остаток своей жизни, за исключением нескольких недель в 1836 году, когда испанские власти разрешили ему вновь посетить Кубу, хотя их шпионаж сделал его визит далеко не приятным. Он скончался в 1839 году.

Эредия, которого называли Байроном испанской литературы и которого Испания считает одной из слав своей словесности, известен на Кубе главным образом своими патриотическими стихами и стихами о природе. В Соединенных Штатах, где из-за его изгнания с Кубы его стихи были впервые напечатаны, он известен прежде всего тремя великими произведениями, два из которых были переведены на английский язык Уильямом Калленом Брайантом. Это его «Ода Ниагаре», которая входит в число величайших стихотворений, когда-либо написанных каким-либо поэтом на эту тему; его «Ода урагану» и сонет, адресованный жене. Однако нас сейчас больше всего интересуют его политические и патриотические стихи, и о них можно сказать, что редко стремления народа к свободе выражались с большей страстной красноречивостью. Его первое важное стихотворение «Звезда Кубы», написанное, когда он был еще подростком, выражало готовность умереть, если потребуется, за Кубу, оставив свою голову на эшафоте как символ жестокости Испании. Спустя годы, в изгнании, он обращался к Кубе как к «земле света и красоты» и пророчествовал:

My Cuba! Thou shalt one day rise
From 'neath the despot's hand,
Free as the air beneath thy skies
Or waves which kiss thy strand.
In vain the traitor's noxious plots,
The tyrant's wrath is vain;
Since roll the surges of the sea
Between thy shores and Spain!

ФЕЛИКС ВАРЕЛА

Один из величайших философов и церковных деятелей Кубы, Феликс Варела, родился в Гаване 20 ноября 1788 года, получил образование в Сан-Карлосе и стал священником и учителем. После нескольких лет службы в Сан-Карлосе в качестве профессора философии, в 1823 году он был вынужден бежать в Нью-Йорк как политический изгнанник. В этом городе он провел остаток своей жизни, редактируя несколько периодических изданий, переводя многие работы и много писал на религиозные и философские темы. Он стал настоятелем церкви Преображения Господня, а в 1845 году был избран генеральным викарием Нью-Йорка. Несколько лет спустя он отправился во Флориду по состоянию здоровья и скончался в Сент-Огастине в 1853 году.

Хотя Эредия принимал мало активного участия в физическом восстании Кубы против Испании, его стихи при жизни оказывали мощное влияние, способствуя революции, и это влияние неуклонно возрастало до тех пор, пока, почти шестьдесят лет спустя после его смерти, его пророчество о кубинской свободе не было блестяще исполнено. Он был первым великим голосом кубинской свободы, первым великим пионером в том необычайном интеллектуальном развитии, которое сделало кубинскую историю памятной в XIX веке. Испанский критик Менендес действительно справедливо сказал о нем, что, хотя его политическая активность не была равна активности других заговорщиков против Испании и хотя он не принимал участия в вооруженной борьбе, его интеллектуальное влияние было постоянным и чрезвычайно эффективным, поскольку он превосходил талантами всех своих соотечественников.

Но люди могли немного уступать — если это действительно было так — уникальному гению Эредии, и все же быть примечательными фигурами в интеллектуальном мире. Вполне сопоставимым с Эредией по влиянию, хотя и проявлявшемуся совершенно иначе, был блестящий профессор латыни, философии и естественных наук Гаванского университета Феликс Варела-и-Моралес. Раньше говорили, и не без оснований, что именно он первым научил кубинский народ мыслить как кубинцев. Он был отправлен в Испанию в качестве кубинского депутата на те исторические кортесы, которые собрались в Кадисе в 1823 году и были разогнаны Фердинандом VII из-за их либерализма. Варела был среди их самых заметных членов и был в числе тех, чей арест был приказан реакционными Бурбонами. К счастью, он нашел убежище под британским флагом в Гибралтаре, откуда добрался до Соединенных Штатов. Там, в Филадельфии, он до конца своей жизни издавал еженедельный журнал «El Habanero», который имел широкое, хотя и преимущественно тайное распространение на Кубе, и который оказал неоценимое влияние на поощрение патриотических начинаний. Он скончался во Флориде в 1853 году, и его останки покоились там почти полвека, после чего, по достижении Кубой независимости, они были перенесены на его родину.

ХОСЕ АГУСТИН КАБАЛЬЕРО

Один из величайших церковных деятелей Кубы, отец Хосе Агустин Кабальеро, дядя и наставник Хосе де ла Луса, родился в Гаване в феврале 1771 года и в течение многих лет был директором семинарии Сан-Карлос. Он был ведущим членом Патриотического общества, много писал для прессы, был автором ряда образовательных и исторических трудов и произнес памятную проповедь над останками Колумба, когда они были помещены в собор в Гаване. Он скончался в 1835 году.

Имя, которое мы не склонны ставить ниже любого другого по интеллектуальной значимости и влиянию на Кубе XIX века, — это имя прославленного Хосе де ла Лус-и-Кабальеро, который родился в 1800 году и умер в 1862 году, слишком рано, чтобы увидеть начало той Десятилетней войны, которой его учение мощно способствовало. «Отец кубинской революции» — называли его испанцы, и, возможно, больше, чем кто-либо другой, он заслуживал этого почетного отличия. Именно как педагог молодежи этот великий человек совершил свою великую работу. В сотрясавшем мир революционном 1848 году, после того как О'Доннелл утопил в крови восстания кубинских рабов и когда Нарцисо Лопес только готовился к своим высадкам на остров, Лус-и-Кабальеро открыл на Кубе среднюю школу для мальчиков. Это не была политическая школа; конечно, не подстрекательская, если только истина и добродетель не были подстрекательскими. Сотни кубинских патриотов, включая многих лидеров Десятилетней войны и Войны за независимость, свидетельствовали, что именно его учение сделало их теми агрессивными, решительными, воинствующими патриотами, которыми они были. Тем не менее, все они одинаково настаивали на том, что «Дон Пепе», как они его называли, никогда не был политическим пропагандистом. Он никогда не подстрекал их к восстанию, никогда не настраивал их против Испании. И все же, говорили его испанские критики и враги, он готовил своих учеников к заговорам и к тому, чтобы их казнили на гарроте!

Оба описания его преподавания были верны, и вместе они составляли самое суровое из возможных обвинений испанскому режиму. Сутью его учения была мужественность. Он и его помощники уделяли много внимания обычным академическим дисциплинам, наукам и гуманитарным предметам. Но он постоянно внушал им долг быть мужественными. Это означало, что они должны быть правдивыми, чистыми, решительными против несправедливости, уважать себя и уважать других, как самих себя, и быть готовыми, если потребуется, пожертвовать собой ради долга. Это была высшая и лучшая форма практического этического обучения. Он мог бы, правда, добавить в конце каждой из своих еженедельных бесед с мальчиками слова Патрика Генри: «Если это измена, то извлекайте из этого максимум». Испанцы действительно считали это изменой, и это, безусловно, подстрекало и разжигало восстание против Испании. Но тем хуже для Испании, если такое учение было несовместимо с ее правлением на Кубе.

ДОМИНГО ДЕЛЬ МОНТЕ

Один из величайших покровителей кубинской литературы, Доминго дель Монте, родился в Венесуэле 4 августа 1804 года, был привезен на Кубу в 1810 году и получил образование в Гаванском университете. Он много путешествовал по Америке и Европе, а затем поселился в Гаване, где был секретарем Королевского экономического общества. Он редактировал словарь кубинских провинциализмов и опубликовал том «Американских рифм». Он сделал свой дом местом встреч кубинских литераторов и оказал многим из них неоценимую поддержку и помощь; он также активно содействовал развитию народного образования по всему острову. Он скончался в Мадриде, Испания, в 1853 году.

Важное литературное влияние на Кубе, начиная с последней части XVIII века и достигая своего пика в первой трети XIX века, оказывало общество под названием «Друзья мира», душой которого был Доминго дель Монте. Именно эта организация предоставила Вареле его профессорскую должность в Гаванском университете. Именно она учредила премию за лучшее стихотворение о рождении принцессы, которой предстояло стать Изабеллой II Испанской; премию, которую выиграл шестнадцатилетний юноша. Это был Хосе Антонио Эчеверрия, который впоследствии редактировал литературный журнал под названием «El Plantel», а еще позже стал одним из лидеров борьбы за независимость. Еще одним протеже Дель Монте — ибо он был богатым покровителем литературы в Гаване — был Рамон Велес-и-Эррера, родившийся в 1808 году и умерший в 1886 году. Он посвятил свое внимание главным образом изображению в поэзии жизни, нравов и обычаев простого народа Кубы, и особенно крестьянства. Еще одним был Хосе Хасинто Миланес, родившийся в 1814 году и умерший в 1863 году. Он был выдающимся поэтом «местного колорита» в природе. Никто другой не воплотил кубинские пейзажи в стихах так богато и так совершенно. Но оба эти поэта также писали в защиту кубинской свободы.

Сам Доминго дель Монте писал стихи, но гораздо больше — прозу, и он имел честь быть практически основателем написания политических трактатов и памфлетов — искусства, которое широко практиковалось с мощными результатами. В 1836 году он написал примечательную критику деспотического правления Такона и анализ положения, в котором оказалась Куба при таком правительстве. Это открыло путь для настоящего потока политических трактатов.

ХОСЕ ХАСИНТО МИЛАНЕС

Родившийся в Матансасе 16 августа 1814 года и из-за бедности в основном самоучка, Хосе Хасинто Миланес стал известным лингвистом и изящным поэтом. Большинство его произведений были переведены на немецкий, а некоторые — на английский и французский языки, и он получил международную известность как литератор. В 1843 году его поразили психическое расстройство и ухудшение физического здоровья, и он скончался в 1863 году.

Среди них выделялись сочинения Хосе Антонио Сако, который родился в 1797 году и умер в 1879 году. Он был одновременно соперником и другом Варелы и стал преемником последнего на его профессорской кафедре, когда Варела отправился в Кадис, а затем бежал в Америку. После прибытия Варелы в Соединенные Штаты Сако сформировал с ним литературное и патриотическое партнерство, и вместе они редактировали «Cuban Review», литературный и критический журнал высокого уровня, который привлек международное внимание. Американский историк и литературный критик Джордж Тикнор сказал о нем, что чтение этого журнала произвело на него огромное впечатление количеством литературного таланта, существовавшего на Кубе. «Review», заявил он, намного превосходил все подобное в любой другой испанской или бывшей испанской колонии, и, действительно, «обзор такого духа, разнообразия и силы никогда не предпринимался даже в Мадриде». Конечно, Сако был изгнан Таконом, непосредственной причиной чего стал памфлет, разоблачающий и осуждающий некоторые из наиболее вопиющих зол работорговли. Результатом, однако, стало то, что в изгнании Сако написал одну из самых подробных и исчерпывающих историй рабства, существующих на любом языке, помимо продолжения своих периодических политических трактатов. Его влияние не закончилось с его смертью и тем, что он отложил перо, ибо части его сочинений заметно и эффективно фигурировали в литературной пропаганде, которая сформировала прелюдию к Войне за независимость.

Габриэль де ла Консепсьон Вальдес был еще одним из протеже Дель Монте. Он родился в 1809 году и умер в 1844 году. Его отец был мулатом-парикмахером, а мать — испанской танцовщицей, и самому ему в детстве позволили остаться неграмотным. Работая мастером по изготовлению гребней из черепахового панциря, он научился читать и вскоре развил страсть к книгам. От чтения он перешел к написанию стихов, приняв псевдоним «Пласидо» в честь Пласидо Пуэнтеса, аптекаря из Гаваны, который поощрял его литературные усилия до такой степени, что давал ему ручку, чернила и бумагу, а также стол в своей лавке, за которым он мог сидеть и писать, когда ему хотелось. Вальдес был плодовитым писателем, превосходящим большинство своих современников, и хотя многое из того, что он написал, было посредственным, многие его стихи были высокого достоинства, а некоторые из них заслуживают того, чтобы стоять в ряду лучших в кубинской литературе; действительно, они были бы примечательны в литературе любой страны. Особенно достойны внимания его стихи о работорговле и его обращения к Свободе. Из-за них его обвинили в соучастии в попытке восстания негров. Его поспешно подвергли фарсовому суду, на котором не было представлено никаких реальных доказательств его вины. Действительно, есть веские основания полагать, что он был полностью невиновен. Но его признали виновным и приговорили к смерти; по пути к месту казни он вслух повторял одно из своих стихотворений о свободе.

ХОСЕ МАНУЭЛЬ МЕСТРЕ

Адвокат, философ, журналист и революционер, Хосе Мануэль Местре родился в Гаване в 1832 году. Он был профессором права и философии в университете, пока не ушел в отставку из-за несправедливости правительства по отношению к коллеге. Некоторое время он преподавал в школе Эль-Сальвадор Ла Луса, а как адвокат защищал Абада Торреса, которого обвиняли в попытке убийства архиепископа Сантьяго. Во время Десятилетней войны он находился в Нью-Йорке, был членом кубинской хунты, дипломатическим агентом в Вашингтоне и одним из редакторов «El Nuevo Mundo». После Санхонского договора он вернулся на Кубу и скончался в Гаване в 1886 году.

Следует упомянуть еще трех писателей, заслуживающих внимания и обладающих реальными достоинствами, как членов компании, собранной вокруг Доминго дель Монте. Это были Ансельмо Суарес-и-Ромеро, живший с 1818 по 1878 год, который как мастер изображения кубинской жизни и обычаев в художественной прозе и эссе стоит в ряду лучших кубинских прозаиков; Сирильо Вильяверде, живший с 1812 по 1894 год, который также изображал в романах жизнь и нравы своих соотечественников, много занимаясь, кроме того, африканским рабством; и Рамон де Пальма-и-Ромай, живший с 1812 по 1860 год, который помогал Эчеверрии в редактировании «El Plantel», был искусным автором стихов и драм и, как говорят, был первым коренным кубинским драматургом, чья пьеса была поставлена на сцене. Его работа, удостоенная такой чести, называлась «La Prueba o la Vuelta del Cruzado» (1837). Пальма также написал несколько сильно патриотических стихов, которые вызвали подозрение и враждебность испанских властей, и в результате в 1852 году он был арестован и некоторое время находился в заключении по обвинению в соучастии в революционных движениях того времени. Мы можем считать его последним из ранней школы кубинских писателей, которые были более или менее бессознательно вдохновлены революционной эпохой начала века. Затем пришла новая школа — писателей окончательной и триумфальной революции.

Мы действительно можем рассматривать Хосе Антонио Сако, о котором мы уже упоминали, как одного из писателей и интеллектуальных лидеров окончательной революции. В свои ранние годы он был сторонником реформ в испанском управлении островом, которые сделали бы продолжение союза приемлемым. В 1848 году он написал сильный памфлет против включения Кубы в состав Соединенных Штатов, главным образом на том основании, что таким образом кубинская национальность и индивидуальность кубинского народа будут уничтожены. Три года спустя он снова написал о «Кубинской ситуации и ее решении», в котором указал на необходимость того, чтобы Испания полностью удовлетворила справедливые требования кубинского народа, альтернативой чему было отделение и независимость; и он довольно ясно дал понять, что считает последний путь почти неизбежным.

После этого в течение нескольких лет на Кубе издавалось сравнительно мало политической литературы, но другие области словесности значительно процветали. Примечательный том стихов четырех авторов был опубликован в 1853 году под названием «Cuatro Laudes». Одним из авторов был доктор Рамон Самбрана, врач и ученый высоких достижений, чьи стихи были преимущественно метафизическими, умозрительными и образными. Он был женат на донье Луизе Перес, возможно, самой выдающейся из женщин-поэтов Кубы, к которой он был привлечен чтением ее стихов. Многие критики оценивают ее стихи выше, чем его, и они, безусловно, были более популярны.

ЛУИСА ПЕРЕС ДЕ САМБРАНА

Одна из величайших поэтесс Кубы, Луиса Перес, родилась недалеко от Эль-Кобре в 1837 году и в 1858 году вышла замуж за доктора Рамона Самбрану, выдающегося литератора из Гаваны. Она много писала в юности и опубликовала том стихов в 1856 году. В дополнение к своим стихам она написала «Анжелику и Эстреллу» и другие романы, а также много переводила с французского и итальянского языков. Когда Гертрудис Авельянеда вернулась на Кубу, Луиса Перес была выбрана, чтобы возложить на ее чело золотой лавровый венок.

Вторым из четырех авторов был Хосе Гонсало Рольдан, чьей лучшей работой были стихи нежного чувства. Третий, Рафаэль Мария де Мендиве, посвятил себя почти исключительно стихам меланхолического или, по крайней мере, задумчивого настроения. Он был страстным поклонником и в некоторой степени последователем, если не подражателем Байрона и Мура, многие стихи которых он с большим успехом перевел на испанский язык. Помимо своей поэтической работы, однако, он сотрудничал с Кинтилиано Гарсией в основании и ведении «The Havana Review», достойного двухнедельного литературного журнала. Его карьера на Кубе была прервана в начале Десятилетней войны изгнанием за измену. В то время он был главой школы для мальчиков в Гаване и подозревался властями в прививании своим ученикам запрещенных идей свободы и демократии. Однажды ночью в январе 1869 года, когда среди населения было много возмущения против испанского правительства из-за очень жесткой прокламации, изданной против повстанцев-патриотов, группа кубинских женщин прошла маршем к театру в Гаване, будучи одетой в платья красного, синего и белого цветов, украшенные звездами, что явно представляло цвета революционного кубинского флага. Некоторые из учеников Мендиве присутствовали там, и они аплодировали и приветствовали женщин так энергично, что возникли беспорядки, в ходе которых печально известные испанские добровольцы пролили кровь. За это Мендиве был признан ответственным, арестован и сослан в Испанию сроком на четыре года. Влияние американского поэта Лонгфелло и других литераторов, однако, добилось его освобождения при условии, что он не вернется на Кубу. Соответственно, он отправился в Нью-Йорк и жил там до тех пор, пока всеобщая амнистия после Десятилетней войны не позволила ему вернуться на Кубу. Находясь в Нью-Йорке, он много писал в поддержку восстания и с радостью отправил своего сына в качестве участника злополучной экспедиции «Вирджиниус», написав по этому случаю трогательное стихотворение:

“’Tis well that thou hast done,
Most noble and most right,
To answer honor's call, my son,
For Fatherland to fight.”

Четвертым из четырех поэтов «Cuatro Laudes» был Фелипе Лопес де Бринас, который черпал свои лучшие темы из природы и посвящал свои лучшие стихи жене.

Одним из самых популярных поэтов в период, непосредственно предшествующий Десятилетней войне и во время нее, был Хосе Форнарис, который в своих «Cantos de Siboney» изложил множество легенд о кубинских аборигенах, некоторые из них были реальными преданиями, но большинство — выдуманы им самим. Современником, который пробовал свои силы в подобных темах с почти равным успехом, был Хуан Кристобаль Наполес Фахардо. Другой, Мигель Теурбе де Толон, посвятил себя легендам и балладам не об аборигенах, а о кубинском народе европейского происхождения. Толон был ярым патриотом и по этой причине подвергся изгнанию. Несколько лет он жил в Нью-Йорке, где эффективно работал секретарем Кубинской революционной хунты в этом городе.

Но, пожалуй, превыше всех остальных, поэтом — мы могли бы сказать, Тиртеем — революции был Хоакин Лоренцо Луасес, хотя он не дожил до начала войны, которую сделал так много, чтобы спровоцировать. Луасес, родившийся в 1826 году и умерший в 1867 году, был преданным знатоком греческого языка и брал греческую поэзию за образец. По этой причине многие считали, что его сочинения были несколько академичными и искусственными. Однако в его стихах есть изысканная отделка, не превзойденная ни одним другим кубинским писателем, в то время как многие из них достигают высоты вдохновения, с которой мало кто сравнится. В них, кроме того, был неотразимый призыв к кубинскому патриотизму, который имел огромное влияние на поднятие нации на Десятилетнюю войну. Одной из его самых волнующих лирических поэм была поэма о Греческой войне за независимость под названием «Падение Миссолонги»:

To arms, ye Greeks! Missolonghi falls!
And Ibrahim conquers her soldiers brave.
But the Moslem finds within those walls
Corpses of Greeks, but never one slave!

ХОАКИН ЛОРЕНЦО ЛУАСЕС

Лирический, драматический и патриотический поэт, Хоакин Лоренцо Луасес родился в Гаване в 1826 году и получил образование в университете этого города. Его темы как поэта были в значительной степени темами великих событий дня или истории, такими как падение Миссолонги, смерть Линкольна и прокладка Атлантического кабеля. Многие из его стихов были патриотическими призывами, замаскированными под классические формы. Он скончался в 1867 году.

Этот страстный призыв к патриотам сражаться насмерть против тиранов был адресован грекам, находившимся за тысячи миль, а тиранами, против которых он бушевал, были мусульмане-турки, ненавидимые всеми истинными испанцами; поэтому испанский цензор разрешил свободно публиковать его на Кубе. Но каждый кубинский патриот читал в нем «кубинцы» вместо «греки» и «испанцы» вместо «мусульмане». Луасес был автором ряда достойных драм.

Мы говорили о донье Луизе Перес как о, вероятно, самой выдающейся из кубинских поэтесс. Ее главной соперницей за это отличие была донья Гертрудис Гомес де Авельянеда, женщина настоящего гения. Но она, хотя и родилась в Камагуэе, практически всю свою жизнь была настолько отождествлена с Испанией, что ее обычно считают испанкой, а не кубинкой. Родившись в 1814 году, она отправилась в Испанию со своей матерью в 1836 году и оставалась там до 1860 года. К тому времени она приобрела всемирную известность как поэтесса и драматург, а также как автор прозаических произведений, и по возвращении на Кубу ее публично приветствовали так, как будто она была королевой или императрицей. Несколько месяцев спустя она поспешила обратно в Испанию и провела там остаток своей жизни. Лишь немногие из ее произведений были посвящены кубинским темам, но они указывали на то, что она сохранила в своем добровольном изгнании глубокую любовь к своей родной земле и сочувствие к ней.

Преемником Доминго дель Монте в качестве покровителя кубинской литературы был Николас Аскарате, очень богатый адвокат из Гаваны, сам писатель и оратор большой силы, и пламенный патриот, хотя в целом склонный к реформам и автономии, а не к независимости. Он был лидером того «Информационного комитета», который отправился в Испанию в 1865 году, чтобы представить испанскому министру по делам колоний Кановасу дель Кастильо жалобы и требования Кубы; миссия, которая была совершенно бесплодной, ибо за ней быстро последовало начало Десятилетней войны. Аскарате также основал и вел на свои собственные средства газету в Гаване «La Voz del Siglo», чтобы выступать за реформы и автономию. Но он потерял популярность среди кубинцев, которые к этому времени были почти единодушны в стремлении к независимости, в то время как он не мог добиться расположения испанцев; и в результате он потерял свое влияние, состояние и место в обществе, и закончил свою жизнь в безвестности и бедности.

ГЕРТРУДИС ГОМЕС ДЕ АВЕЛЬЯНЕДА

Хотя большую часть своей жизни она провела за границей, имя Гертрудис Гомес де Авельянеда-и-Артеага всегда должно быть вписано в число слав кубинской литературы и кубинского женства. Она родилась в Камагуэе 23 марта 1814 года и почти буквально «заговорила стихами», поскольку написала элегию на смерть своего отца в возрасте шести лет, а два года спустя написала сказку «Стоглавый великан». В 1836 году она попрощалась с Кубой в памятном сонете и отправилась во Францию, а оттуда в Испанию. Там она писала стихи и драмы, которые поставили ее в первый ряд мировых литературных художников; ее поэтическая драма «Бальтасар» в 1853 году была одним из величайших триумфов того поколения. В 1860 году она вновь посетила Кубу и была публично коронована в театре Такон перед огромным собранием самых выдающихся мужчин и женщин нации. Несколько лет спустя она вернулась в Испанию и скончалась в Севилье 2 февраля 1873 года.

Видным среди поэтов Революции был Хуан Клементе Зенеа, который был мучеником, а также поэтом. Он родился в Баямо в 1832 году, его мать была сестрой уже упомянутого поэта Форнариса. Он был одним из учеников Хосе де ла Лус-и-Кабальеро и еще до окончания школы начал писать патриотические стихи и другие статьи. В возрасте двадцати лет ему пришлось бежать с Кубы, чтобы избежать ареста и судебного преследования за соучастие в некоторых революционных публикациях; после чего он отправился в Нью-Йорк и там продолжил свои революционные сочинения. Некоторые из них были настолько радикальными, что в декабре 1853 года военный суд в Гаване приговорил его к смерти. По амнистии 1855 года он вернулся на Кубу и стал учителем современных языков и автором для прессы, а несколько лет спустя опубликовал том очаровательных стихов. Через десять лет он покинул Кубу, отправившись в Нью-Йорк, а затем в Мексику, и после начала Десятилетней войны присоединился к кубинской хунте в Нью-Йорке и стал редактором ее органа «La Revolucion». В 1870 году испанский министр в Вашингтоне, желая тайно договориться с Сеспедесом, лидером кубинских революционеров, дал Зенеа охранную грамоту, чтобы тот прошел через испанские линии и передал сообщение Сеспедесу. Это поручение было предпринято вопреки советам его друзей. Оно было выполнено благополучно, однако, до тех пор, пока на обратном пути он не собирался выйти за пределы испанской юрисдикции. Тогда он был схвачен по приказу добровольцев и заключен в тюрьму. Испанское правительство в Мадриде телеграфировало приказы генерал-капитану уважать охранную грамоту и немедленно освободить его. Но этот офицер, печально известный граф Вальмаседа, проигнорировал эти приказы, держал Зенеа в тюрьме до смены министерства в Мадриде, а затем, 25 августа 1871 года, предал его смерти. Испанское правительство дезавуировало это чудовищное преступление и выплатило вдове Зенеа компенсацию в размере 25 000 долларов, хотя и не наказало Вальмаседу по заслугам.

Другим учеником Лус-и-Кабальеро и близким другом Зенеа был Энрике Пиньейро, журналист, историк, эссеист и лектор, который, родившись в 1839 году, имел счастье дожить до 1911 года и, таким образом, увидеть триумфальное завершение дела кубинской независимости. Хосе Моралес Лемус, родившийся в 1808 году, основал в Гаване в 1863 году газету «El Siglo», мощного сторонника реформ и автономии. Он отправился вместе с Сако и Аскарате в Информационный комитет в Мадрид, а по возвращении из этой безрезультатной поездки отправился в Вашингтон в качестве первого кубинского министра. Он был посланником Временного правительства кубинцев в Десятилетней войне, и в этом качестве, хотя Кубинская республика не получила официального признания, он участвовал в формулировании плана кубинского урегулирования, который генерал Дэниел Э. Сиклс, как специальный американский посланник, повез в Мадрид, чтобы предложить испанскому правительству. Этот план предусматривал, что Испания должна предоставить Кубе независимость в обмен на крупную компенсацию, которую Куба должна была выплатить под гарантии Соединенных Штатов. Не было уверенности, что кубинский народ одобрил бы этот план. Действительно, вероятно, что они не сделали бы этого. Испанское правительство, однако, не стало его слушать, и от него отказались. Чуть позже, в июне 1870 года, Лемус скончался.

ЭНРИКЕ ПИНЬЕЙРО

Сын университетского профессора литературы и истории, Энрике Пиньейро родился в Гаване в 1839 году и получил образование в школе Эль-Сальвадор Ла Луса. Он стал успешным журналистом, писателем и учителем, а когда началась Десятилетняя война, отправился в Нью-Йорк, где редактировал «La Revolucion» и «El Nuevo Mundo», а также написал несколько примечательных историй и биографий. После войны он на короткое время вернулся на Кубу, затем отправился в Париж и оставался там до своей смерти в 1910 году.

ХОСЕ МОРАЛЕС ЛЕМУС

Ветераном восстания Лопеса и Десятилетней войны был Хосе Моралес Лемус, который родился в Гибаре 2 мая 1808 года и стал успешным адвокатом. Убежденный в порочности рабства, он освободил своих собственных рабов, которые, однако, настояли на том, чтобы добровольно остаться у него на службе. Он участвовал во вторжении Лопеса в 1851 году и в заговоре Пинто в 1855 году, из-за чего был сослан в Соединенные Штаты. В 1866 году он вернулся на Кубу и стал президентом Информационной хунты. С началом Десятилетней войны он отправился в Нью-Йорк, чтобы возглавить там кубинскую хунту, вследствие чего все его имущество на Кубе было конфисковано. В Вашингтоне он искренне, хотя и тщетно, стремился добиться признания кубинской воюющей стороны. Его эффективная патриотическая деятельность продолжалась в Нью-Йорке до дня его смерти, которая наступила 23 июня 1870 года.

Еще один кубинский писатель требует внимания до Войны за независимость; хотя было действительно много других достойных авторов, чьи имена вполне можно было бы вспомнить, если бы составлялась библиография острова. Рафаэль Мерчан родился в 1844 году и был, таким образом, совсем юным, когда начали планировать Десятилетнюю войну; тем не менее, мы должны считать его, возможно, самым выдающимся патриотическим журналистом той борьбы. Именно он предложил название «Трудящиеся» (Laborers), которое поначалу обычно применялось к кубинским революционерам. Напомним, что на Кубе делами руководил «Трудовой комитет», что в Соединенных Штатах во многих городах были созданы общества «Кубинских трудящихся» и что издавались периодические издания под названием «El Laborante». Будучи объявленным вне закона и приговоренным к смерти испанскими властями, он нашел убежище в Нью-Йорке, где редактировал кубинский революционный журнал «La Revolucion». Оттуда несколько лет спустя он отправился в Боготу, Колумбия, чтобы заняться бизнесом, а также продолжить свою литературную карьеру. Ему посчастливилось возобновить свои патриотические сочинения в 1890 году, когда Война за независимость начала маячить на горизонте, и написать в 1895 году и позже несколько памфлетов в поддержку этой борьбы, некоторые из которых оказали большое влияние как в Америке, так и в Великобритании. Он дожил до того, чтобы увидеть Кубинскую республику надежно установленной, и отправиться за границу в качестве ее министра во Франции и Испании в 1902 году. Его служба, однако, была недолгой из-за плохого здоровья, которое вскоре привело его домой умирать.

Было бы приятно и не без пользы более подробно остановиться на этих и других интеллектуальных лидерах кубинского народа. То, что мы сказали, однако, достаточно, чтобы показать, насколько значительно и мастерски развивалась интеллектуальная сторона кубинской жизни в течение века политического напряжения и прерывистой военной борьбы, которая послужила бурным прелюдием к достижению Кубой ее независимого ранга среди народов мира. Это было развитие, удивительно сопоставимое с любым, когда-либо зафиксированным у любого другого народа, и такое, которое блестяще оправдало претензии кубинского народа на достоинство суверенной нации. Более того, это был безошибочный залог приближающейся независимости. В то время как в течение столетия Куба была чисто испанской колонией, ее интеллектуальная жизнь была эмбриональной и инертной. В течение двух столетий, пока она была более или менее объектом международного раздора, она проявляла мало активности. Но в своем четвертом столетии, в эпоху революций и стремлений к независимости, она показала, из какого теста сделаны ее сыновья и дочери. Ее солдаты были доблестны в бою. Ее государственные деятели были мудры в совете. Ее ученые и литераторы привлекли к себе выдающееся внимание в самую блестящую интеллектуальную эпоху человеческой истории и продемонстрировали, что Куба, которая вот-вот должна была появиться, будет в культуре высшей жизни достойным членом сообщества наций.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА

УКАЗАТЕЛЬ к томам с 1 по 4

Абарсуса, сеньор, предлагает реформы для Кубы, IV, 6.

Абреу, Марта и Розалия, патриотизм, IV, 25.

Академия наук, Гавана, изображение, IV, 364.

Адамс, Джон Куинси, формулирует американскую политику в отношении Кубы, II, 258;

портрет, 259;

о кубинской аннексии, 327.

Аглона, принц де, губернатор, II, 363.

Аграмонте, Аристид, в кампании по борьбе с желтой лихорадкой, IV, 172.

Аграмонте, Энрике, в кубинской хунте, IV, 12.

Аграмонте, Эухенио Санчес, очерк и портрет, IV, 362.

Аграмонте, Франсиско, IV, 41.

Agramonte, Ignacio, portrait, facing. III,

258.

Сельское хозяйство, раннее внимание к нему, I, 173, 224;

прогресс, 234;

II, 213;

землевладельцы-абсентеисты, 214;

статистика, 223;

обсуждалось в периодических изданиях, 250;

восстановление после Войны за независимость, IV, 147.

Агуайо, Херонимо де, I, 161.

Aguero, Joaquin de, organizes revolution, III,

72;

final defeat, 87.

Агиар, Луис де, II, 60.

Агьера, Хосе, I, 295.

Агила, Негра, II, 346.

Aguilera, Francisco V., sketch and portrait, III,

173.

Агирре, Хосе Мария, филибастер, IV, 55;

смерть, 85.

Альбемарл, граф, экспедиция против Гаваны, II, 46;

занимает Гавану, 78;

спор с епископом Мореллем, 83.

Алькала, Маркос, I, 310.

Aldama, Miguel de, sketch and portrait, III,

204.

Алеман, Мануэль, французский эмиссар, II, 305.

Алгонкины, I, 7.

Аллен, Роберт, о «Важности Гаваны», II, 81.

Река Альмендарес, использована для водоснабжения, I, 266;

вид на нее, IV, 167.

Альмендарис, Альфонсо Энрике, епископ, I, 277.

Алькиса, Санчо де, губернатор, I, 277.

Альтамарино, губернатор, I, 105;

посмертный суд над Веласкесом, 107;

атакован Гусманами, 109;

смещен, 110.

Альтамирано, Хуан К., епископ, I, 273;

захвачен разбойниками, 274.

Альварадо, Луис де, I, 147.

Альварадо, Педро де, в Мексике, I, 86.

Amadeus, King of Spain, III,

260.

Америка, отношение Кубы к, I, 1;

II, 254. См. Соединенные Штаты.

Американская революция, влияние на Испанию и ее колонии, II, 138.

Американский договор между Великобританией и Испанией, I, 303.

Андреа, Хуан де, II, 9.

Ангуло, Франсиско де, изгнан, I, 193.

Ангуло, Гонсалес Перес де, губернатор, I, 161;

прокламация об эмансипации, 163;

ссора с Гаванским советом, 181;

бегство от Сореса, 186;

конец администрации, 192.

Аннерс, Жан де Лает де, цитируется, I, 353.

Аннексия Кубы Соединенными Штатами, впервые предложена, II, 257, 326;

кампания за, 380;

sought by United States, III,

132,

135;

политика Марси, 141;

Остендский манифест, 142;

усилия Бьюкенена, 143;

не рассматривалась в Войне за независимость, IV, 19.

Антонелли, Хуан Баутиста, инженерные работы на Кубе, I, 261;

создает водоснабжение для Гаваны, 266.

Апестегия, маркиз де, лидер автономистов, IV, 94.

Аподака, Хуан Руис, губернатор, II, 311.

Арана, Мартин де, предупреждает Прадо о приближении британцев, II, 53.

Арана, Мельхиор Сарто де, комендант Ла-Фуэрсы, I, 237.

Арана, Педро де, королевский бухгалтер, I, 238.

Аранда, Эскиваль, I, 279.

Arango, Augustin, murder of, III,

188.

Arango, Napoleon, treason of, III,

226.

Аранго-и-Парреньо, Франсиско, портрет, фронтиспис, том II;

организует Общество прогресса, II, 178;

лидерство на Кубе, 191;

отношение к рабству, 208;

his illustrious career, 305 et seq.

Арангурен, Нестор, революционер, IV, 85;

смерть, 92.

Араос, Хуан, II, 181.

Arias, A. R., Governor, III,

314.

Ариас, Гомес, I, 145.

Ариньон, Вилье, цитируется, II, 26, 94.

Армона, Хосе де, II, 108.

Army, Cuban, organization of, III,

178;

reorganized, 263;

под командованием Хосе Мигеля Гомеса, IV, 301.

Army, Spanish, in Cuba, III,

181,

295.

Аростеги, Мартин де, II, 20.

Аррате, Хосе Мартин Феликс, историк, II, 17, 179.

Арредондо, Николас, губернатор в Сантьяго, II, 165.

Асберт, генерал Эрнесто, дело об амнистии, IV, 326.

Договор «Асьенто» о рабстве, II, 2.

Успения Пресвятой Богородицы, I, 61.

Астор, Джон Джейкоб, помогает Войне за независимость, IV, 14.

Приюты для душевнобольных, II, 317.

Крепость Атарес, изображение, II, 103.

Аткинс, Джон, книга об Антильских островах, II, 36.

Atrocities, committed by Spanish, III,

250;

Cespedes's protest against, 254;

«Книга крови», 284;

Spanish confession of, 286;

война на уничтожение,

295;

политика «концентрации» Вейлера, IV, 85.

Аттвудс-Кей. См. Гуанахани.

Autonomist party, III,

305;

IV, 34;

отношение к Кампосу в Войне за независимость, 59;

кабинет при Бланко, 94;

искренние усилия ради мира, 101;

отчет о работе правительства, 102.

Avellanda, Gertrudis Gomez de, III,

331;

portrait, facing, 332.

Авила, Альфонсо де, I, 154.

Авила, Хуан де, губернатор, I, 151;

женится на богатой вдове, 154;

обвинения против него, 157;

осужден и заключен в тюрьму, 158.

Авила. См. Давила.

Авилес, Педро Менендес де. См. Менендес.

Аяла, Франсиско П. де, I, 291.

Айльон, Лукас В. де, стремится примирить Веласкеса и Кортеса, I, 98.

Аскарата, Хосе Луис, министр юстиции, очерк и портрет, IV, 341.

Azcarate, Nicolas, sketch and portrait, III,

251,

332.

Аскаррага, генерал, премьер-министр Испании, IV, 88.

 

«Барбекю», разыскиваемое Колумбом, I, 18.

Bachiller, Antonio, sketch and portrait, III,

317.

Бэкон, Роберт, помощник государственного секретаря США, вмешивается в революцию, IV, 272.

Баия-Онда, выбрана в качестве военно-морской базы США, IV, 256.

Бальбоа, Васко Нуньес де, I, 55, 91.

Бэнкрофт, Джордж, цитируется, I, 269;

II, 1, 24, 41, 117, 120, 159.

Бандерас, Квинтин, революционер, IV, 34;

рейд, 57;

смерть, 84.

Баракоа, Колумб в, I, 18;

Веласкес в, 60;

изображение, 60;

первая столица Кубы, 61, 168.

Барреда, Бальтасар, I, 201.

Баррейро, Хуан Баутиста, министр образования, IV, 160.

Баррьерес, Мануэль Гарсия, II, 165.

Баррионуэво, Хуан Мальдонадо, губернатор, I, 263.

Барсикур, Хуан Прокопио. См. Санта-Клара, граф.

Баямо, основан Веласкесом, I, 68, 168;

Cuban Republic organized there, III,

157.

Байоа, Педро де, I, 300.

Залив Кортеса, достигнут Колумбом, I, 25.

Пчелы, завезены епископом Мореллем, II, 104;

рост отрасли, 132.

«Морские нищие», совершают набеги на побережье Кубы, I, 208.

Колокола, церковные, спор из-за, II, 82.

Бембрилья, Алонсо, I, 111.

Бенавидес, Хуан де, I, 280.

Берреа, Эстебан С. де, II, 6.

Бетанкур, Педро, гражданский губернатор Матансаса, IV, 179;

лоялен Пальме, 271.

Бетанкур. См. Сиснерос.

«Бимини», остров, I, 139.

Епископы Римско-католической церкви на Кубе, I, 122.

«Черный орел», II, 346.

Black Warrior affair, III,

138.

Бланше, Эмилио, историк, цитируется, II, 9, 15, 24;

об осаде Гаваны, 57, 87.

Бланко, Рамон, губернатор, IV, 88;

проводит реформы, 89;

планирует кубинскую автономию, 93;

о гибели «Мэна», 99;

уходит в отставку, 121.

Блу, Виктор, наблюдения в Сантьяго, IV, 110.

Бобадилья, Ф. де, I, 54.

Бока-де-ла-Яна, I, 18.

«Бохио», разыскиваемое Колумбом, I, 18.

Боливар, Симон, II, 333;

портрет, 334;

«Освободитель», 334 и далее;

влияние на Кубу, 341;

«Солес де Боливар», 341.

Бонель, Хуан Баутиста, II, 133.

"Book of Blood," III,

284.

Борн, Эдвард Гейлорд, цитируется, о рабстве, II, 209;

об испанцах в Америке, 226.

Brinas, Felipe, III,

330.

Британская политика в отношении Испании и Кубы, I, 270;

агрессия на Антильских островах, 293;

работорговля, II, 2;

война 1639 года, 22;

планы в отношении Кубы, 41;

экспедиция против Гаваны, 1762 г., 46;

завоевание Кубы, 78;

возврат Испании, 92. См. Великобритания.

Залив Броа, I, 22.

Брук, генерал Джон Р., принимает испанскую капитуляцию Кубы, IV, 122;

прокламация к кубинскому народу, 145;

ушел в отставку, 157.

Брукс, Генри, революционер, IV, 30.

Буканьеры, происхождение, I, 269.

Буккарелли, Антонио Мария, губернатор, II, 110;

уходит в отставку, 115.

Бьюкенен, Джеймс, об отношениях США с Кубой, II, 263;

III,

135;

посланник в Великобритании, 142;

будучи президентом, стремится к аннексии Кубы США, 143.

Коррида, II, 233.

Бургос, Хуан де, епископ, I, 225.

Burtnett, Spanish spy against Lopez, III,

65.

Бустаманте, Антонио Санчес де, юрист, очерк и портрет, IV, 165.

 

Caballero, José Agustin, sketch and portrait, III,

321.

Кабальо, Доминго, II, 173.

Кабаньяс, оборонительные сооружения, II, 58;

Лавровый ров, изображение, напротив, 58.

Кабальеро, Диего де, I, 111.

Кабесас, епископ, I, 277.

Кабрера, Диего де, I, 206.

Кабрера, Луис, I, 198.

Кабрера, Лоренцо де, губернатор, I, 279;

смещен, 282.

Кабрера, Рафаэль, филибастер, IV, 70.

Кабрера, Раймундо, заговорщик в Нью-Йорке, IV, 334;

предупрежден, 339.

Кадрейта, маркиз де, I, 279.

Кахигаль, Хуан Мануэль де, губернатор, II, 154;

оборона Гаваны, 155;

смещен и заключен в тюрьму, 157.

Кахигаль, Хуан Мануэль, губернатор, II, 313;

успешная администрация, 315.

Кахигаль-де-ла-Вега, Франсиско, защищает Сантьяго, II, 29;

губернатор, 32;

вице-король Мексики, 34.

Кагуаш, кубинский вождь, I, 63.

Кальдерон, Габриэль, епископ, I, 315.

Кальдерон, Гарсия, цитируется, II, 164, 172.

Кальдерон-де-ла-Барка, испанский министр,

on La Verdad, III,

19;

on colonial status, 21;

negotiations with Soulé, 140.

Calhoun, John C., on Cuba, III,

132.

Calleja y Isisi, Emilio, Governor, III,

313;

объявляет военное положение, IV, 30;

уходит в отставку, 35.

Камагуэй. См. Пуэрто-Принсипе, I, 168.

Кэмпбелл, Джон, описание Гаваны, II, 14.

Кампильо, Хосе де, II, 19.

Campos, Martinez de, Governor, III,

296;

прокламации к Кубе, 297, 299;

заключает Санхонский договор и заканчивает Десятилетнюю войну, 299;

в испанском кризисе, IV, 36;

снова губернатор, 37;

создает трочу, 44;

побежден Масео, 46;

конференции с лидерами партий, 59, 63;

смещен, 63.

Кансио, Леопольдо, министр финансов, IV, 161, 320.

Каньясарес, Сантьяго Дж., министр внутренних дел, IV, 48.

Каннинг, Джордж, политика в отношении Кубы, II, 257;

портрет, 258.

Каноэ, кубинского происхождения, I, 10.

Канон, Родриго, I, 111.

Кановас-дель-Кастильо, премьер-министр Испании, IV, 36;

убит, 88.

Мыс Крус, Колумб в, I, 20.

Мыс Майси, I, 4.

Мыс Пальм, I, 17.

Капоте, Доминго Менендес, вице-президент, IV, 90;

государственный секретарь, 146;

председатель Конституционного конвента, 189.

Карахаваль, Лукас, бросает вызов голландцам, I, 290.

Cardenas, Lopez lands at, III,

49.

Карибы, I, 8.

Карильо, Франсиско, филибастер, IV, 55.

Карлтон, сэр Гай, в Гаване, II, 47.

Карранса, Доминго Гонсалес, книга об Антильских островах, II, 37.

Каррасеса, Альфонсо, II, 6.

Карреньо, Франсиско, губернатор, I, 219;

условия при его вступлении в должность, 228;

умер в должности, 229;

работа по восстановлению Гаваны, 231.

Кэрролл, Джеймс, в кампании по борьбе с желтой лихорадкой, IV, 172.

Каса-де-Бенефисенсия, основана, I, 335;

II, 177.

Каса-де-Ресорхиаменто, основана, II, 31.

Касарес, Альфонсо, кодифицирует муниципальные постановления, I, 207.

Кастельянос, Ховельяр, последний испанский губернатор Кубы, IV, 121;

сдает испанский суверенитет, 123.

Кастильо, Деметрио, гражданский губернатор Ориенте, IV, 180.

Castillo, Ignacio Maria del, Governor, III,

314.

Кастильо, Лойнас, революционер, IV, 269.

Кастильо, Педро дель, епископ, I, 226.

Кастро, Эрнандо де, королевский казначей, I, 115.

Кэткарт, лорд, экспедиция на Антильские острова, II, 28.

Собор Гаваны, изображение, напротив I, 36;

начато строительство, I, 310.

Кэт-Айленд. См. Гуанахани.

Кайо, Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос-дель, перенос, I, 319.

Залив Касонес, I, 21.

Семи, кубинское поклонение, I, 55.

Перепись населения Кубы, первая проведена Торре, II, 131;

Лас-Касасом, 176;

рабов, 205;

1775 года, 276;

1791 года, 277;

Гумбольдт о, 277;

1811 года, 280;

1817 года, 281;

1827 года, 283;

1846 года, 283;

1899 года, IV, 154;

1907 года, 287.

Cespedes, Carlos Manuel, III,

157;

портрет, напротив 158;

in Spain, 158;

leads Cuban revolution, 158;

President of Republic, 158;

proclamation, 168;

negotiations with Spain, 187;

removed from office, 275.

Сеспедес, Карлос Мануэль, филибастер, IV, 55.

Сеспедес, Энрике, революционер, IV, 30.

Сервера, адмирал, приводит испанский флот на Кубу, IV, 110;

портрет, 110;

сдается, 114.

Чакон, Хосе Байома, II, 13.

Чакон, Луис, I, 331, 333.

Шалон, сеньор, министр общественных работ, IV, 297.

Торговая палата основана, II, 307.

Карл I, король, I, 74;

осуждает угнетение индейцев, 128.

Чавес, Антонио, губернатор, I, 157;

преследует Авилу, 157;

жестокая политика в отношении туземцев, 159;

спор с королем, 160;

смещен с должности, 161.

Чавес, Хуан Батон де, I, 331.

Чилтон, Джон, описывает Гавану, I, 349.

Chinchilla, José, Governor, III,

314.

Китайцы, колонии в Америке, I, 7;

рабочие, ввезенные на Кубу, II, 295.

Чоррера, ожидалось, что станет местом высадки Дрейка, I, 248.

Река Чоррера, плотина, построенная Антонелли, I, 262.

Христианство, введено на Кубе Охедой, I, 55;

настоятельно рекомендовано королем Фердинандом, 73.

Церковь, Римско-католическая, организована и влиятельна на Кубе, I, 122;

собор перенесен из Баракоа в Сантьяго, 123;

конфликт с гражданской властью, 227;

спор с британцами во время британской оккупации, II, 84;

разделение острова на две епархии, 173;

отношение к Войне за независимость, IV, 26;

спор из-за собственности, 294.

Сьенфуэгос, Хосе, губернатор, II, 311.

Симмаронес, «дикие индейцы», I, 126;

восстание против Де Сото, 148.

Сипанго, Куба отождествлялась с ним Колумбом, I, 5.

Сиснерос, Гаспар Бетанкур, очерк и портрет, II, 379.

Сиснерос, Паскаль Хименес де, II, 110, 127.

Cisneros, Salvador, III,

167;

sketch and portrait, 276;

President of Cuban Republic, 277;

Председатель Совета министров, IV, 48;

в Конституционном конвенте, 190.

Гражданская служба, закон, IV, 325;

соблюдается президентом Менокалем, 325.

Клей, Генри, политика в отношении Кубы, II, 261.

Clayton, John M., U. S. Secretary of State, issues proclamation against filibustering, III,

42.

Кливленд, Сэмюэл, спор из-за церковных колоколов, II, 83.

Кливленд, Гровер, президент Соединенных Штатов, выпускает предупреждение против нарушений нейтралитета, IV, 70;

упоминание Кубы

в послании 1896 года, 79;

его значение, 80.

Герб Кубы, изображение, IV, 251;

значение, 251.

Кобре, медные рудники, I, 173, 259.

Кампания «Петушиные бои и праздность», IV, 291.

Кофе, культивация начата, II, 33, 113.

Чеканка монет, реформирована, II, 142;

статистика, 158.

Кольясо, Энрике, филибастер, IV, 55.

Колома, Антонио Лопес, революционер, IV, 30.

Колумбия, планы в отношении Кубы, II, 262;

III,

134;

attitude toward Cuban revolution, 223.

Колумб, Бартоломео, отозван в Испанию, I, 57.

Колумб, Христофор, портрет, фронтиспис, том I;

первооткрыватель Америки, I;

i;

первая высадка в Америке, 2;

памятник на острове Уотлинг, изображение, 3;

прибытие на Кубу, 11;

вопрос о первом месте высадки, 12;

первые впечатления о Кубе и общение с туземцами, 14;

исследование северного побережья, 16;

конец первого визита, 18;

второй визит, 19;

исследование южного побережья, 21;

в заливе Кортеса, 25;

поворачивает назад от кругосветного плавания, 26;

на острове Пинос, 26;

окончательный отъезд с Кубы, 27;

diary and narrative, 28 et seq.;

смерть и погребение, 33;

гробница в Гаванском соборе, 34;

перенос в Севилью, 36;

перенос из Санто-Доминго в Гавану, II, 181;

эпитафия, 182.

Колумб, Диего, планирует исследование и колонизацию Кубы, I, 57;

пытается выступить посредником между Веласкесом и Кортесом, 97;

заменяет Веласкеса на Суасо, 100;

получает выговор от короля, 100.

Комендадор, касик, I, 55.

Торговля, начата Веласкесом, I, 68;

возникновение корпораций, II, 19;

после британской оккупации, 98;

при Торре, 132;

снижение пошлин, 141;

расширение торговли, 163;

основан Торговый трибунал, 177;

Королевская компания Гаваны, 199;

ограничительные меры, 200;

основана Торговая палата, 307;

commerce with United States, III,

2;

во время американской оккупации, IV, 184;

настоящее время, 358.

Компостела, Диего Э. де, епископ, I, 318;

смерть, 332.

Консепсьон, место высадки Колумба, I, 3.

Концессии, запрещены во время американской оккупации, IV, 153.

Concha, José Gutierrez de la, Governor, III,

62,

290.

Кончильос, королевский секретарь, I, 59.

Конгресс, кубинский, приветствуется генералом Вудом, IV, 246;

выступает против Пальмы, 269;

дружелюбен к Гомесу, 303;

враждебен к Менокалю, 323;

защищает лотерею, 324.

Constitution: Cuban Republic of 1868, III,

157;

1895 года, IV, 47;

призыв к Конституционному конвенту, 185;

заседание конвента, 187;

проект завершен, 192;

основные положения, 193;

комментарии Элиу Рута, 194;

Конвент обсуждает отношения с Соединенными Штатами, 197;

Поправка

Платта, 199;

поправка принята, 203;

text of Constitution, 304 et seq.;

Нация, 205;

кубинцы, 205;

иностранцы, 207;

индивидуальные права, 208;

избирательное право, 211;

приостановка гарантий, 212;

суверенитет, 213;

законодательные органы, 214;

Сенат, 214;

Палата представителей, 216;

Конгресс, 218;

законодательство, 221;

исполнительная власть, 222;

президент, 222;

вице-президент, 225;

государственные секретари, 226;

судебная власть, 227;

Верховный суд, 227;

отправление правосудия, 228;

провинциальные правительства, 229;

провинциальные советы, 230;

провинциальные губернаторы, 231;

муниципальное управление, 233;

муниципальные советы, 233;

мэры, 235;

национальное казначейство, 235;

поправки, 236;

переходные положения, 237;

приложение (поправка Платта), 238.

«Конституционная армия», IV, 268.

Контрерас, Андрес Мансо де, I, 288.

Контрерас, Дамиен, I, 278.

Монастыри, основаны, I, 276;

монахини Санта-Клары, 286.

Коньедо, Хуан де, епископ, II, 35.

Медь, обнаружена близ Сантьяго, I, 173;

богатство рудников, 259;

открыты вновь, II, 13;

exports, III,

3.

Корбалон, Франсиско Р., I, 286.

Кордова-де-Вега, Диего де, губернатор, I, 239.

Кордова, Франсиско Х., экспедиция на Юкатан, I, 84.

Кордова-Понсе-де-Леон, Хосе Фернандес, губернатор, I, 316.

Кореаль, Франсуа, описание Антильских островов, цитируется, I, 355.

Коронадо, Мануэль, дар на самолеты, IV, 352.

Кортесы, испанские, кубинское представительство в, II, 308;

исключены, 351;

lack of representation, III,

3;

after Ten Years' War, 307.

Кортес, Эрнандо, алькальд Сантьяго-де-Куба, I, 72;

отправлен в Мексику королем, 74;

агент Веласкеса, 86;

ранняя карьера, 90;

портрет, 90;

ссора с Веласкесом, 91;

брак, 92;

уполномочен Веласкесом исследовать Мексику, 92;

отплывает в Мексику, 94;

окончательный разрыв с Веласкесом, 96;

объявлен мятежником, 97;

избегает убийства, 99.

Коса, Хуан де ла, географ, I, 6, 53.

Советники, назначены пожизненно, I, 111;

конфликт с прокураторами, 113.

Креолы, происхождение названия, II, 204.

Crittenden, J. J., protests against European intervention in Cuba, III,

129.

Crittenden, William S., with Lopez, III,

96;

captured, 101;

death, 105.

Кромбет, Флор, революционер, IV, 41, 42.

Крукед-Айленд. См. Изабелла.

Краудер, генерал Инок Х., глава Консультативного совета, IV, 284.

Куба: Отношение к Америке, I, 1;

первая высадка Колумба, 3;

отождествлялась с Манги или Китаем, 4;

с Сипанго, 5;

самые ранние карты, 6;

physical history, 7, 37 et seq.;

Columbus's discovery, 11 et seq.;

названа Хуаной, 13;

другие названия, 14;

рассказ Колумба о ней, 28;

геологическая история, 37-42;

топография, 42-51;

климат, 51-52;

первое кругосветное плавание, 54;

колонизация, 54;

Веласкес в Баракоа, 60;

торговля начата, 68;

правительство организовано, 69;

названа Фернандиной, 73;

политика Испании в отношении нее, 175;

медленный экономический прогресс, 215;

земельное законодательство, 232;

испанская дискриминация в отношении нее, 266;

разделена на два округа, 275;

британское описание в 1665 году, 306;

различные отчеты, 346;

поворотный момент в истории, 363;

конец первой эры, 366;

британское завоевание, II, 78;

возврат Испании, 92;

осуществлены большие изменения, 94;

экономическое состояние, 98;

вновь оккупирована Испанией, 102;

не затронута ранними революциями, 165;

влияние революции в Санто-Доминго, 190;

первое предложение об аннексии Соединенными Штатами, 257;

«Всегда верный остров», 268;

зарождение независимости, 268;

censuses, 276 et seq.;

представительство в Кортесах, 308;

«Солес де Боливар», 341;

представители отвергнуты Кортесами, 351;

трансформация народного духа, 383;

independence proclaimed, III,

145;

Republic organized, 157;

Война за независимость, IV, 15;

испанские выборы, проведенные во время войны, 67;

план автономии Бланко, 93;

суверенитет сдан Испанией, 123;

список испанских губернаторов, 123. См. Республика Куба.

Кубинские аборигены;

I, 8;

manners, customs and religion, 8 et seq.;

первое общение Колумба, 15, 24;

обращение священника к Колумбу, 26;

наблюдения Колумба за ними, 29;

враждебные действия, начатые Веласкесом, 61;

подчинены системе репартимьенто, 70;

практическое рабство, 71;

индейцы островов, 125;

симмаронес, 126;

новые законы в их пользу, 129;

усилия Рохаса спасти их, 130;

окончательная гибель, 133;

усилия по реформированию, 153;

угнетение Чавесом, 159;

прокламация Ангуло об эмансипации, 163.

«Куба-накан», I, 5.

«Куба и кубинцы», цитируется, II, 313.

«Куба и ее правительство», цитируется, II, 354.

Куэльяр, Кристобаль де, королевский бухгалтер, I, 59.

Cushing, Caleb, Minister to Spain, III,

291.

Таможня, первая в Гаване, I, 231.

 

Дэди, Майкл Дж., и Ко., контрактный спор, IV, 169.

Давила, Педрариас, I, 140.

Davis, Jefferson, declines to join Lopez, III,

38.

Дель Касаль, Хулиан, очерк и портрет, IV, 6.

Дель Куэта, Хосе А., председатель Верховного суда, портрет, IV, 359.

Дельгадо, Мору, лидер либералов, IV, 267.

Дель Монте, Доминго, очерк, портрет и работы, II, 323.

Дель Монте, Рикардо, очерк и портрет, IV, 2.

Демобилизация кубинской армии, IV, 135.

Десвернине, Пабло, министр финансов, IV, 146.

Диас, Берналь, в Санкти-Спиритусе, I, 72;

в Мексике, 86.

Диас, Мануэль, I, 239.

Диас, Мануэль Лусиано, министр общественных работ, IV, 254.

Diaz, Modeste, III,

263.

Дивино, сеньор, министр юстиции, IV, 297.

Верфь в Гаване, основана, II, 8.

Дольс, Эдуардо, в кабинете автономистов, IV, 96.

Домингес, Фермин В., заместитель министра иностранных дел, IV, 50.

Дорст, Дж. Х., миссия в Пинар-дель-Рио, IV, 107.

Сделка «Драгадо», IV, 310.

Дрейк, сэр Фрэнсис, угрожает Гаване, I, 243;

на Эспаньоле, 246;

оставляет Гавану неатакованной, 252;

отправляется в Виргинию, 255.

Дуани, Хоакин Кастильо, в кубинской хунте, IV, 12;

заместитель министра финансов, 50;

филибастер, 70.

Дюбуа, Карлос, заместитель министра внутренних дел, IV, 50.

Дуэро, Андрес де, I, 93, 115.

Dulce y Garay, Domingo, Governor, III,

190,

194;

decree of confiscation, 209;

recalled, 213.

Дюпюи де Лом, сеньор, испанский посланник в Вашингтоне, IV, 40;

пишет оскорбительное письмо, 98;

отозван, 98.

Дуке, сеньор, министр здравоохранения и благотворительности, IV, 297.

Дуранго, епископ, I, 225.

Враждебные действия голландцев, I, 208, 279;

activities in West Indies, 283 et seq.

 

Землетрясения, в 1765 г., I, 315;

II, 114.

Эчеверрия, Эстебан Б., суперинтендант школ, IV, 162.

Эчеверрия, Хосе, епископ, II, 113.

Echeverria, José Antonio, III,

324.

Эчеверрия, Хуан Мария, губернатор, II, 312.

Образование, отсталое состояние, II, 244;

прогресс во время американской оккупации, IV, 156;

А. Э. Фрай, суперинтендант, 156;

реорганизация системы, 162;

прием учителей Гарвардским университетом, 163;

достижения при президенте Менокале, 357.

Выборы: муниципальных чиновников во время американской оккупации, IV, 180;

закон о регулировании выборов, 180;

результаты, 181;

в Конституционную ассамблею, 186;

генеральных должностных лиц, 240;

результаты, 244;

президентские, 1906 г., 265;

новый закон, 287;

местные выборы во время Второй интервенции, 289;

президентские, 290;

в Конгресс в 1908 г., 303;

президентские, 1912 г., 309;

президентские, 1916 г., оспаривались, 330, результат подтвержден, 341.

Энсисо, Мартин Ф. де, первый испанский писатель об Америке, I, 54.

Эпидемии: гнилостная лихорадка, 1649 г., I, 290;

введение вакцинации, II, 192;

small pox and yellow fever, III,

313;

в Сантьяго, IV, 142;

генерал Вуд применяет теорию доктора Финлея о желтой лихорадке, 171;

успех, 176;

малярия, 177.

Эскудеро, Антонио де, II, 10.

Эспада, Хуан Хосе Диас, портрет, перед II, 272.

Эспаньола. См. Эспаньола.

Эспелета, Хоакин де, губернатор, II, 362.

Эспиноса, Алонсо де Кампос, губернатор, I, 316.

Эсполето, Хосе де, губернатор, II, 169.

Эстенос, чернокожий повстанец, IV, 307.

Эстевес, Луис, министр юстиции, IV, 160;

вице-президент, 245.

Евангелиста. См. Остров Пинос.

Everett, Edward, policy toward Cuba, III,

130.

«Всегда верный остров», II, 268, 304.

Эксквемелин, Александр, писатель и пират, I, 302.

 

«Семейный пакт» Бурбонов, влияние на Кубу, II, 42.

Фелин, Антонио, епископ, II, 172.

Фелс, Корнелиус, разбит испанцами, I, 288.

Фердинанд, король, политика в отношении Кубы, I, 56;

уважение к Веласкесу, 73.

Фердинандина, место высадки Колумба, I, 3;

название Кубы, 73.

Феррара, Орестес, лидер либералов, IV, 260;

революционер, 269;

осуждает фракционную борьбу, 306;

революционный заговорщик в Нью-Йорке, 334;

предупрежден правительством США, I, 239.

Феррер, Хуан де, комендант Ла-Фуэрсы, I, 239.

Фигероа, Васко Поркальо де, I, 72;

лейтенант Де Сото, 142;

возвращается из Флориды в негодовании, 145.

Фигероса, Рохас де, захватывает Тортугу, I, 292.

Filarmonia, riot at ball, III,

119.

Filibustering, proclamation of United States against, III,

42;

after Ten Years' War, 311,

в Войне за независимость, IV, 20;

экспедиции перехвачены, 52;

много успешных экспедиций, 69;

предупреждения, 70.

Изобразительное искусство, II, 240.

Финлей, Карлос Г., теория желтой лихорадки успешно применена при генерале Вуде, IV, 171;

портрет, перед 172.

Fish, Hamilton, U. S. Secretary of State, prevents premature recognition of Cuban Republic, III,

203;

protests against Rodas's decree, 216;

on losses in Ten Years' War, 290;

seeks British support, 292;

states terms of proposed mediation, 293.

Рыбный рынок в Гаване, основатель для пирата, II, 357.

Фиске, Джон, историк, цитируется, I, 270.

Flag, Cuban, first raised, III,

31;

заменяет американца, IV, 249;

фотография, 250;

история и значение, 250.

Флорес и Альдама, Родриго де, губернатор, I, 301.

Флорида, попытка колонизации Понсе де Леоном, I, 139;

экспедиция Де Сото, 145. См. Менендес.

Фонсека, Хуан Родригес де, епископ Севильи, I, 59.

Фонтс-Стерлинг, Эрнесто, министр финансов, IV, 90;

призывает к сопротивлению революции, 270.

Fornaris, José, III,

230.

Лесное хозяйство, внимание, уделенное Монтальво, I, 223;

усилия по предотвращению расточительства, II, 166.

Фойо, сеньор, министр сельского хозяйства, торговли и труда, IV, 297.

Франция, первый враг испанцев на Кубе, I, 177;

«Семейный пакт», II, 42;

interest in Cuban revolution, III,

126.

Франкине, пират, в Сантьяго, I, 310.

Французские беженцы на Кубе, II, 189;

изгнаны, 302.

Французская революция, последствия, II, 184.

Фрейре и Андраде, Фернандо, филибастер,

IV, 70;

переговоры с Пино Геррой, 267.

Фрай, Алексис, суперинтендант школ, IV, 156;

спор с генералом Вудом, 162.

Ла-Фуэрса: фотография, перед I, 146;

строительство начато Де Сото, I, 147;

место трагического бдения доньи Исабель, 147, 179;

спроектирована и построена Санчесом, 194;

работы Менендеса и Риберы, 209;

поиск рабского труда, 211;

плохое строительство, 222;

рекомендации Монтальво, 223;

ссора Лусана и Араны, 237;

практическое завершение, 240;

украшена Кахигалем, II, 33.

 

Гальвано, Антони, историк, цитируется, I, 4.

Гальвес, Бернардо, ищет кубинскую помощь для Пенсаколы, II, 146;

губернатор, 168;

смерть, 170.

Гальвес, Хосе Мария, глава кабинета автономистов, IV, 95.

Гараондо, Хосе, I, 317.

Гарай, Франсиско де, губернатор Ямайки, I, 102.

Garcia, Calixto, portrait, facing III,

268;

President of Cuban Republic, III,

301;

присоединяется к Войне за независимость, IV, 69;

his notable career, 76 et seq.;

соединяется с Шафтером в Сантьяго, 111;

смерть, 241.

Гарсия, Карлос, революционер, IV, 269.

Гарсия, Эсекиель, министр образования, IV, 320.

Гарсия, Маркос, IV, 44.

Garcia, Quintiliano, III,

329.

Гарви, Хосе Н. П., II, 222.

Гастаньета, Антонио, II, 9.

Гельдер, Франсиско, губернатор, I, 292.

Хенер и Ринкон, Мигель, министр юстиции, IV, 161.

Геральдини, Фелипе, I, 310.

Германия, злонамеренный курс в 1898 г., IV, 104;

Куба объявляет войну, 348;

немецкая собственность на Кубе конфискована, 349;

помощь Гомесу, 350.

Гибсон, Хью С., поверенный в делах США, подвергся нападению, IV, 308.

Хирон, Гарсия, губернатор, I, 279.

Годой, капитан, арестован в Сантьяго и казнен, I, 203.

Годой, Мануэль, II, 172.

Goicouria, Domingo, sketch and portrait, III,

234.

Золото, поиски Колумба, I, 19;

поиски Веласкеса, 61;

«Бог испанцев», 62;

ранняя добыча, 81;

ценность рудников, 173.

Гомес, Хосе Антонио, II, 18.

Гомес, Хосе Мигель, гражданский губернатор Санта-Клары, IV, 179;

стремится к президентству, 260, 264;

переходит из Консервативной в Либеральную партию, 265;

соглашение с Сайясом, 265;

начинает революцию, 269;

избран президентом, 290;

становится президентом, 297;

кабинет, 297;

очерк и портрет, 298;

акты его администрации, 301;

обвинен в коррупции, 304;

конфликт с Ассоциацией ветеранов, 304;

ссора с Сайясом, 306;

подавляет восстание чернокожих, 307;

закон об амнистии, 309;

Национальная лотерея, 310;

сделка «Драгадо», 310;

железнодорожная сделка, 310;

оценка его администрации, 311;

двойная измена в 1916 г., 332;

разбит и захвачен, 337;

его приказы о разорении, 337;

получил помощь от Германии, 350.

Гомес, Хуан Гуальберто, революционер, IV, 30;

захвачен и заключен в тюрьму, 52;

повстанец, 269.

Gomez, Maximo, III,

264;

succeeds Gen. Agramonte, 275;

makes Treaty of Zanjon with Campos, 299;

в Войне за независимость, IV, 15;

главнокомандующий, 16, 43;

портрет, перед 44;

планирует великую военную кампанию, 53;

спор с Лакре, 84;

противник американского вторжения, 109;

призывает кубинцев принять американскую оккупацию, 136;

импичмент Национальной ассамблеи проигнорирован, 137;

влияние во время Правительства интервенции, 149;

рассматривался Конституционной ассамблеей, 191;

предложен на пост президента, 240;

отказывается, 241.

Гонсалес, Аурелия Кастильо де, писательница, очерк и портрет, IV, 192.

Гонсалес, Уильям Э., посланник США на Кубе, IV, 335;

наблюдает за восстанием Гомеса, 336.

Горгас, Уильям К., работа по санитарии, IV, 175.

Правительство Кубы: организовано Веласкесом, I, 69;

развито в Сантьяго, 81;

внесены радикальные изменения, 111;

революция в политическом статусе острова, 138;

кодификация указов, 207;

Указы 1542 г., 317;

землевладение, II, 12;

реформы губернатора Гуэмеса, 17;

реорганизация после британской оккупации, 104;

великие реформы Торре, 132;

бюджетные и налоговые реформы, 197;

authority of Captain-General, III,

11;

administrative and judicial functions, 13 et seq.;

military and naval command, 16;

attempted reforms, 63;

concessions after Ten Years' War, 310.

Губернаторы Кубы, испанские, список, IV, 123.

Говин, Антонио, в кабинете автономистов, IV, 95;

очерк и портрет, 95.

Граммон, флибустьер, I, 311.

Гран-Кайко, I, 4.

Остров Гранд-Терк. См. Гуанахани.

Grant, U. S., President of United States, III,

200;

inclined to recognize Cuban Republic, 202;

prevented by his Secretary of State, 203;

comments in messages, 205, 292.

Great Britain, interest in Cuban revolution, III,

125;

protection sought by Spain, 129;

declines cooperation with United States, 294;

requires return of fugitives, 310.

Большая Эксума. См. Фердинандина.

Большая Инагуа, I, 4.

Великая война, Куба вступает, IV, 348;

offers 10,000 troops, 348;

немецкие интриги и пропаганда, 349;

отношение римско-католического духовенства, 349;

корабли конфискованы, 350;

сотрудничество с Продовольственной комиссией, 351;

военная деятельность, 352;

щедрые подписки на займы, 352;

работа Красного Креста, 352;

вдохновляющее руководство сеньоры Менокаль, 353.

Грихальва, Хуан де, I, 65;

экспедиция в Мексику, 66;

называет Мексику Новой Испанией, 97;

несправедливо отозван и дискредитирован, 88.

Остров Гуахаба, I, 18.

Гуама, вождь симарронов, I, 127.

Гуанабакоа основана, II, 21.

Гуанахани, место высадки Колумба, I, 2.

Острова Гуанахес, источник работорговли, I, 83.

Гуантанамо, Колумб в, I, 19;

военно-морская база США, IV, 256.

Гуардия, Кристобаль де ла, министр юстиции, IV, 320.

Гуасо, Грегорио де ла Вега, губернатор, I, 340;

останавливает табачную войну, 341;

предупреждения Великобритании и Франции, 342;

военная деятельность и эффективность, II, 5.

Гуэмес и Оркаситас, Хуан Ф., губернатор, II, 17;

реформы, 17;

конец администрации, 26.

Герра, Амадор, революционер, IV, 30.

Герра, Бенхамин, казначей хунты, IV, 3.

Герро, Пино, начинает восстание, IV, 267, 269;

командующий кубинской армией, 301;

попытка покушения на него, 303.

Guevara, Francisco, III,

265.

Гитерас, Хуан, врач и ученый, очерк и портрет, IV, 321.

Гитерас, Педро Х., цитируется, I, 269;

II, 6;

42;

207.

Гусман, Гонсалес де, миссия от Веласкеса к королю Карлу I, I, 85;

оправдывает Веласкеса, 108;

губернатор Кубы, 110;

женится на богатой невестке, 116;

судебный процесс из-за наследства, 117;

грозное обвинение Вадильо, 120;

апелляции к королю и Совету по делам Индий, 120;

стремится угнетать туземцев, 128;

второй раз губернатор, 137;

создает новые проблемы, 148;

проблемы с французскими каперами, 178.

Гусман, Нуньес де, королевский казначей, I, 109;

смерть и состояние, 115.

Гусман, Сантос, представитель конституционалистов, IV, 59.

 

Гамак, кубинского происхождения, I, 10.

Hanebanilla, falls of, view, facing III,

110.

Арпонвиль, виконт Гюстав, цитируется, II, 189.

Гарвардский университет, принимает кубинских учителей, IV, 163.

Атуэй, кубинский вождь, лидер борьбы против испанцев, I, 62;

смерть, 63.

Гавана: основана Нарваэсом, I, 69;

дом и столица Де Сото, 144;

рост значения, 166;

постоянная резиденция губернатора, 180;

недостаточная оборона, 183;

захвачена Соресом, 186;

защищена Масарьегосом, 194;

морская стена предложена Осорио, 202;

укреплена Менендесом, 209;

«Ключ к Новому Свету», 210;

коммерческий мегаполис Вест-Индии, 216;

основана первая больница, 226;

церковь Сан-Франциско, фотография, перед 226;

строительство во времена Карреньо, 231;

таможня, 231;

угроза со стороны Дрейка, 243;

подготовка к обороне, 250;

официально названа «городом», 262;

герб, 202;

примитивные условия, 264;

первое театральное представление, 264;

столица западного округа, 275;

великий пожар, 277;

атакована Питом Хейном, 280;

описана Джоном Чилтоном, 349;

основана первая верфь, II, 8;

атакована британцами под командованием адмирала

Хозиера, 9;

основан университет, 11;

описана Джоном Кэмпбеллом, 14;

британская экспедиция в 1762 г., 46;

журнал осады, 54;

участие американских войск, 66;

капитуляция, 69;

условия, 71;

британская оккупация, 78;

великие перемены, 94;

описание, 94;

вид с Кабаньи, перед 96;

занята испанцами вновь, 102;

ураган, 115;

улучшения улиц и зданий, 129;

вид Старой Гаваны, перед 130;

уборка улиц и рынок, 169;

бойня перенесена, 194;

покупки, 242;

кафе, 243;

общественные работы Такона, 365;

view of old Presidential Palace, facing III,

14;

вид Прадо, перед IV, 16;

осаждена в Войне за независимость, 62;

вид залива и гавани, перед 98;

старая городская стена, фотография, 122;

вид старых и новых зданий, перед 134;

администрация генерала Ладлоу, 146;

полиция реорганизована, 150;

вид университета, перед 164;

вид нового капитолия, перед 204;

вид дома президента, перед 268;

вид Академии искусств и ремесел, перед 288;

новый железнодорожный вокзал, 311.

Hay, John, epigram on revolutions, IV, 343

Гаити. См. Эспаньола.

Хейн, Пит, голландский налетчик, I, 279.

Henderson, John, on Lopez's expedition, III,

64.

Herald, New York, on Cuban revolution, III,

89.

Эредиа, Хосе Мария, II, 274;

в изгнании, 344;

life and works, III,

318;

портрет, перед 318.

Эрнани, Доминго, II, 170.

Эррера, историк, о первой высадке Колумба, I, 12;

об Атуэе, 62;

описание Вест-Индии, 345.

Эррера, Херонимо Бустаменте де, I, 194.

Эвеа, Аурелио, министр внутренних дел, IV, 320.

Эспаньола, Колумб на, I, 19;

революция на, II, 173;

186;

влияние на Кубу, 189.

Хобсон, Ричмонд П., подвиг в Сантьяго, IV, 110.

Холлебен, доктор фон, посол Германии в Вашингтоне, интриги, IV, 104.

Самоуправление, предложено Испанией, IV, 6;

принято, 8.

Лошади завезены на Кубу, I, 63.

Хозиер, адмирал, атакует Гавану, I, 312;

II, 9.

Больница, первая в Гаване, I, 226;

основана Белен, 318;

Сан-Паула и Сан-Франциско, 195.

«Дом страха», дом губернатора, I, 156.

Гумбольдт, Александр фон, о рабстве, II, 206;

о переписи, 277;

282;

о работорговле, 288.

Ураганы, II, 115, 176, 310.

Уртадо, Лопес, королевский казначей, I, 116;

добивается смещения Чавеса, 162.

 

Ибарра, Карлос, разбивает голландских налетчиков, I, 288.

Инки, I, 7.

Независимость, впервые задумана, II, 268;

326;

первые восстания за, 343;

настроения, подогреваемые работорговлей, 377;

proclaimed by Aguero, III,

72;

proclaimed by Cespedes at Yara, 155;

proposed by United States to Spain, 217;

Война за независимость, IV, 1;

признана Испанией, 119. См. Война за независимость.

Интеллектуальная жизнь Кубы, I, 360;

отсутствие продуктивности в XVI веке, 362;

кубинская отсталость, II, 235;

первый важный прогресс, 273;

great arising and splendid achievements, III,

317.

Восстания. См. Революции и Рабство.

Правительство интервенции: Первое, установлено, IV, 132;

организовано, 145;

кубинский кабинет, 145;

спасает остров от голода, 146;

работы по реабилитации и реформам, 148;

закон о браке, 152;

концессии запрещены, 153;

перепись, 154;

гражданские правительства провинций, 179;

назначены муниципальные выборы, 180;

избирательный закон, 180;

заключительные сделки, 246;

Второе правительство интервенции, 281;

Ч. Э. Магун, губернатор, 281;

Консультативный совет, 284;

проведены выборы, 289, 290;

комиссия по пересмотру законов, 294;

спор о церковной собственности, 294.

Intervention sought by Great Britain and France, III,

128;

Соединенными Штатами, IV, 106.

Ирокезы, I, 7.

Ирвинг, Вашингтон, о месте высадки Колумба, I, 12.

Изабелла, место высадки Колумба, I, 3.

Изабелла, королева, портрет, I, 13.

Исидор Севильский, цитируется, I, 4.

Ислас-де-Арена, I, 11.

Остров Пинос, I, 26;

признан частью Кубы, 224;

статус по поправке Платта, IV, 255.

Итальянские поселенцы на Кубе, I, 169.

Ивонне, чернокожий повстанец, IV, 307.

 

Ямайка, Колумб на, I, 20.

Япония. См. Сипанго.

Харуко, основан, II, 131.

Джефферсон, Томас, об аннексии Кубы, II, 260;

III,

132.

Орден иеронимов, назначен опекуном индейцев, I, 78;

становится их угнетателем, 127.

Иезуиты, спор о, II, 86;

изгнание, 111.

Jordan, Thomas, joins Cuban revolution, III,

211.

Jorrin, José Silverio, portrait, facing III,

308.

Jovellar, Joachim, Governor, III,

273;

proclaims state of siege, 289;

resigns, 290.

Хуана, первое название Кубы, данное Колумбом, I, 13.

Рифы Хуан-Луис, I, 21.

Судебная система, реформы, II, 110;

при Наварро, 142;

при Унсаге, 165;

при Леонарде Вуде, IV, 177.

Junta, Cuban, in United States, III,

91;

Нью-Йорк, IV, 2;

филиалы в других местах, 3;

политика вербовки людей, 19.

Хунта де Фоменто, II, 178.

Juntas of the Laborers, III,

174.

 

Кеппель, генерал. См. Альбемарль.

Ключевые индейцы, I, 125;

экспедиция против, 126.

«Ключ к Новому Свету и оплот Индий», I, 210.

Кинделан, Себастьян де, II, 197, 315.

 

Лакост, Перфекто, министр сельского хозяйства, промышленности и торговли, IV, 160.

Землевладение, II, 12;

землевладельцы-абсентеисты, 214.

Лануса, Гонсалес, министр юстиции, IV, 146;

портрет, 146.

Ларес, Амадор де, I, 93.

Ла Саль, на Кубе, I, 73.

Лас Касас, Бартоломе, апостол Индий, прибытие на Кубу, I, 63;

портрет, 64;

разоблачает Нарваэса, 66;

начинает кампанию против рабства, 75;

миссия в Испанию, 77;

перед Хименесом, 77.

Лас Касас, Луис де, губернатор, II, 175;

портрет, 175;

смерть, 182.

Лассо де ла Вега, Хуан, епископ, II, 17.

Лоутон, генерал Генри У., ведет наступление против испанцев, IV, 112;

военный губернатор Ориенте, 139.

Лазир, лагерь, основан, IV, 172.

Лазир, Джесси У., герой и мученик в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Ледесма, Франсиско Родригес, губернатор, I, 310.

Ли, Фицхью, генеральный консул в Гаване, IV, 72;

отчеты о политике «концентрации» Вейлера, 86;

просит военный корабль для защиты американцев в Гаване, 97;

«Мэн» отправлен, 98;

командует войсками в Гаване, 121.

Lee, Robert Edward, declines to join Lopez, III,

39.

Легран, Педро, вторгается на Кубу, I, 302.

Лейва, Лопес, министр правительства, IV, 297.

Lemus, Jose Morales, III,

333.

Лендиан, Эвелио Родригес, педагог, очерк и портрет, IV, 162.

Liberal Party, III,

306;

триумфальное шествие через революцию, IV, 285;

разногласия, 303;

заговор против выборов, 329.

Займы Свободы, кубинские подписки, IV, 352.

Маячная служба, при Марио Г. Менокале, IV, 168.

Линарес, Томас де, первый ректор Гаванского университета, II, 11.

Линдсей, Форбс, цитируется, II, 217.

Линсхотен, Ян Х. ван, историк, цитируется, I, 351.

Спиртные напитки, запрещены в 1780 г., II, 150.

Literary periodicals: El Habanero, III,

321;

El Plantel, 324;

Cuban Review, 325;

Havana Review, 329.

Литература, II, 245;

ранние работы, 252;

поэты, 274;

great development of activity, III,

315 et seq.

Малая Инагуа, I, 4.

Льоренте, Педро, в Конституционной ассамблее, IV, 188, 190.

Лобера, Хуан де, комендант Ла-Фуэрсы, I, 182;

отчаянная оборона против Сореса, 185.

Лолонуа, пират, I, 296.

Лонг-Айленд. См. Фердинандина.

Lopez, Narciso, sketch and portrait, III,

23;

in Venezuela, 24;

joins the Spanish army, 26;

marries and settles in Cuba, 30;

against the Carlists in Spain, 31;

friend of Valdez, 31;

offices and honors, 33;

plans Cuban revolution, 36;

betrayed and fugitive, 37;

consults Jefferson Davis and Robert E. Lee, 38;

first American expedition, 39;

members of the party, 40;

activity in Southern States, 43;

expedition starts, 45;

proclamation to his men, 46;

lands at Cardenas, 49;

lack of Cuban support, 54;

reembarks, 56;

lands at Key West, 58;

arrested and tried, 60;

second expedition organized, 65;

betrayed, 67;

third expedition, 70;

final expedition organized, 91;

lands in Cuba, 98;

defeated and captured, 112;

death, 114;

results of his works, 116.

Лоренсо, генерал, губернатор в Сантьяго, II, 347.

Lorraine, Sir Lambton, III,

280.

Лос Риос, Х. Б. А. де, I, 310.

Лотерея, Национальная, основана Хосе Мигелем Гомесом, IV, 310.

Луизиана, франко-испанский спор из-за, II, 117;

Ульоа послан с Кубы, чтобы вступить во владение, 118;

О'Рейли послан, 123;

Унсага послан, 126.

Лувертюр, Туссен, II, 186.

Luaces, Joaquin Lorenzo, sketch and portrait, III,

330.

Ладлоу, генерал Уильям, командование и работа в Гаване, IV, 144.

Луго, Педро Бенитес де, губернатор, I, 331.

Луна и Сармьенто, Альваро де, губернатор, I, 290.

Luz y Caballero, José de la, "Father of the Cuban Revolution," III,

322;

great work for patriotic education, 323;

Портрет, фронтиспис, том III.

Лусан, Габриэль де, губернатор, I, 236;

спор о Ла-Фуэрсе, 237;

вражда с Киньонесесом, 241;

объединяется с Киньонесесом для сопротивления Дрейку, 243;

энергичные действия, 246;

срок полномочий продлен, 250;

конец срока, 260.

 

Макака, провинция, I, 20.

Масео, Хосе Антонио, провозглашает Временное правительство, IV, 15;

лидер в Войне за независимость, 41;

командует дивизией Ориенте, 43;

разбивает Кампоса, 46;

планирует великую кампанию, 53;

вторгается в Пинар-дель-Рио, 61;

успешная кампания, 73;

смерть, 74;

портрет, перед 74.

Масео, Хосе, IV, 41;

марширует через Кубу, 76.

Machado, Eduard, treason of, III,

258.

Мачете, использовалось в бою, IV, 57.

Madison, James, on status of Cuba, III,

132.

Мадриага, Хуан Игнасио, II, 59.

Магун, Чарльз Э., временный губернатор, IV, 281;

его администрация, 283;

содействует общественным работам, 286;

проводит перепись, 287;

избирательный закон, 287;

уходит в отставку, 295.

Маи, Николас, губернатор, II, 315.

Почтовая служба учреждена, II, 107;

во время американской оккупации, IV, 168.

«Мэн» отправлен в Гавану, IV, 98;

его уничтожение, 98;

расследование, 100.

Мальдонадо, Диего, I, 146.

Мандевиль, сэр Джон, I, 20.

Мангон, отождествляется с Манги, I, 20.

Manners and Customs, II, 229 et seq.;

балы, 239;

покупки, 242;

отношения между черной и белой расами, 242;

кафе, 243;

раннее общество, 248.

Моноска, Хуан Саэнс, епископ, I, 301.

Манрике, Диего, губернатор, II, 109.

Мансанеда-и-Салинес, Северино де, губернатор, I, 320.

Manzanillo, Declaration of Independence issued, III,

155.

Маравео Понсе де Леон, Гомес де, I, 339.

Марко Поло, I, 4, 20.

Marcy, William L., policy toward Cuba, III,

136.

Мар-де-ла-Нуэстра-Сеньора, I, 18.

Маригуана. См. Гуанахани.

Марин, Сабас, сменяет Кампоса на посту командующего, IV, 63.

Маркхэм, сэр Клементс, о первой высадке Колумба, I, 12.

Marmol, Donato, III,

173,

184.

Маркес, Педро Менендес, I, 206.

Закон о браке, реформирован во время американской оккупации, IV, 152;

споры вокруг него, 153.

Марти, Хосе, портрет, фронтиспис, том IV;

лидер Войны за независимость, IV, 2;

его карьера, 9;

в Нью-Йорке, 11;

организует хунту, 11;

отправляется на Кубу, 15;

смерть, 16;

его военный манифест, 17;

воплощение его идеалов, 355.

Марти, Хосе, военный министр, портрет, IV, 360.

Марти, пират, II, 357.

Мартинес Кампос. См. Кампос.

Мартинес, Дионисио де ла Вега, губернатор, II, 8;

надпись на Ла-Пунта, 14.

Мартинес, Хуан, I, 192.

Мученик, Петр, I, 53.

Масо, Бартоломе, революционер, IV, 34;

упрекает Споторно, 35;

президент Кубинской республики, 43;

вице-президент Совета, 48;

президент республики, 90;

кандидат в вице-президенты, 242;

стремится к президентству, 243.

Mason, James M., U. S. Minister to France, III,

141.

Массе, Э. М., описывает работорговлю, II, 202;

сельская жизнь, 216;

о политике Испании в отношении Кубы, 227;

социальная мораль, 230.

Матансас, основан, I, 321;

значение названия, 321.

Маура, сеньор, предлагает кубинские реформы, IV, 5.

Маккалла, Джон Б., реорганизует полицию Гаваны, IV, 150.

Мак-Кинли, Уильям, президент Соединенных Штатов, послание 1897 года о Кубе, IV, 87;

отклоняет европейское посредничество, 103;

послание о войне, 104.

Маса, Энрике, нападает на Хью С. Гибсона, IV, 308.

Масарьегос, Диего де, губернатор, I, 191;

скандальный моралист, 193;

оборона от каперства, 193;

берет на себя руководство Ла-Фуэрса, 195;

спор с губернатором Флориды, 196;

заменен Сандовалем, 197.

Медина, Фернандо де, I, 111.

Мендес-Капоте, Фернандо, министр здравоохранения, портрет, IV, 360.

Мендьета, Карлос, кандидат в вице-президенты, IV, 328;

мятежники, 338.

Mendive, Rafael Maria de, III,

328.

Мендоса, Мартин де, I, 204.

Менендес, Педро де Авилес, I, 199;

командующий испанским флотом, 200;

столкновение с Осорио, 201;

губернатор Кубы, 205;

борьба с растущим числом врагов, 208;

укрепляет Гавану, 209;

отозван в Испанию, 213;

конфликт с епископом Кастильо, 226.

Менокаль, Анисето Г., портрет, IV, 50.

Менокаль, Марио Г., помощник военного министра, IV, 49;

начальник полиции Гаваны, 144, 150;

ответственный за маячную службу, 168;

кандидат в президенты, 290;

оклеветан либералами, 291;

избран президентом, 312;

биография, 312;

портрет, напротив 312;

вид места рождения, 313;

кабинет министров, 320;

взгляд на потребности Кубы, 321;

первое послание, 322;

конфликт с Конгрессом, 323;

важные реформы, 324;

подавляет восстание, 327;

кандидат на переизбрание, 328;

решительные действия против восстания Гомеса, 335;

отклоняет американскую помощь, 337;

избегает покушения, 339;

переизбрание подтверждено, 341;

милосердие к предателям, 342;

послание о вступлении в Великую войну, 346;

воплощение идеалов Марти, 355;

оценка его администрации, 356;

достижения в области образования, 357;

здравоохранение, 357;

промышленность и торговля, 358;

финансы, 359;

«от Веласкеса до Менокаля», 365.

Менокаль, сеньора, руководство кубинскими женщинами в Красном Кресте и другой работе, IV, 354;

портрет, напротив 352.

Мерседес, Мария де лас, цитируется, II, 174;

о восстании рабов, 368.

Merchan, Rafael, III,

174;

patriotic works, 335.

Мерлен, графиня де. См. Мерседес.

«Мерримак», затоплен у Сантьяго, IV, 111.

Меса, Эрнандо де, первый епископ, I, 122.

Mestre, José Manuel, sketch and portrait, III,

326.

Меса, сеньор, министр народного просвещения и искусств, IV, 297.

Мексика, открыта и исследована с Кубы, I, 87;

замыслы в отношении Кубы, II, 262;

кубинская экспедиция против нее, 346;

warned off by United States, III,

134;

fall of Maximilian, 150.

Milanes, José Jacinto, sketch, portrait and works, III,

324.

Майлз, генерал Нельсон А., готовится к вторжению на Кубу, IV, 111.

Миранда, Франсиско, II, 156;

с Боливаром, 335.

Метисация, II, 204.

Молина, Франсиско, I, 290.

Монашеские ордена, I, 276.

Доктрина Монро, предвосхищена, II, 256;

провозглашена, 328.

Монро, Джеймс, интерес к Кубе, II, 257;

провозглашает Доктрину, 328;

портрет, 329.

Ворота Монсеррат, Гавана, изображение, II, 241.

Монтальво, Габриэль, губернатор, I, 215;

вражда с семьей Рохас, 218;

под следствием и в отставке, 219;

призывает к военно-морской защите Кубы, 220.

Монтальво, Лоренсо, II, 89.

Монтальво, Рафаэль, министр общественных работ, призывает к сопротивлению революционерам, IV, 270.

Монтаньес, Педро Гарсия, I, 292.

Монтаньо. См. Веласкес, Х. М.

Монтес, Гарсия, министр финансов, IV, 254.

Монтесино, Антонио, I, 78.

Монтиэль, Васкес де, командующий флотом, I, 278.

Montoro, Rafael, Representative in Cortes, III,

308;

представитель автономистов, IV, 59;

в кабинете автономистов, 95;

кандидат в вице-президенты, 290;

атакован либералами, 291;

биография, 317;

портрет, напротив 320.

Дело Моралеса, IV, 92.

Моралес, Педро де, командующий в Сантьяго, I, 299.

Мораль, странным образом смешанная с благочестием и пороком, II, 229.

Морелл, Педро Аугустино, епископ, II, 53;

конфликт с Альбемарлем, 83;

в изгнании, 87;

смерть, 113.

Морено, Андрес, министр иностранных дел, IV, 90.

Moret law, abolishing slavery, III,

243.

Морган, Генри, планирует набег на Гавану, I, 297;

дальнейшая карьера, 303.

Замок Морро, Гавана, изображение, напротив I, 180;

место расположения батареи, 180;

башня, построенная Масарьегосом, 196;

укреплен против Дрейка, 249;

спроектирован Антонелли, 261;

осажден британцами, II, 55.

Замок Морро, Сантьяго, построен, I, 289;

изображение, напротив 298.

Мукарас, I, 11.

Мюнстер, географ, I, 6.

Острова Мухерес, I, 84.

Муниве, Андрес де, I, 317.

Мургина-и-Мена, А. М., I, 317.

Музыка, ранние концерты в Гаване, II, 239.

 

Набия, Хуан Альфонсо де, I, 207.

Глобус Нэнси, I, 6.

Замыслы Наполеона в отношении Кубы, II, 203.

Наранхо, вероятное место высадки Колумба, I, 12.

Нарваэс, Панфило де, портрет, I, 63;

прибытие на Кубу, 63;

кампания против туземцев, 65;

исследует остров, 67;

поручение в Испанию, 77;

отправлен в Мексику противостоять Кортесу, 98;

добивается назначения пожизненных советников, 111.

Военно-морские базы США на Кубе, IV, 255.

Наваррете, цитируется, I, 3, 12.

Наварро, Диего Хосе, губернатор, II, 141, 150.

Navy, Spanish, in Cuban waters, III,

182,

225.

Негры, ввезены как рабы, I, 170;

обращение с ними, 171;

рабы и свободные, растущее число, 229. См. Рабство.

New Orleans, anti-Spanish outbreak, III,

126.

Новая Испания. См. Мексика.

Газеты: Gazeta, 1780, II, 157;

Papel Periodico, 179;

246;

публикации в Париже, Мадриде и Нью-Йорке, 354;

El Faro Industrial, III,

18;

Diario de la Marina, 18;

La Verdad, 18;

La Vos de Cuba, 260;

La Vos del Siglo, 232;

La Revolucion, 333;

El Siglo, 334;

El Laborante, 335.

Норманны, американские колонисты, I, 7.

Нугаре, Жан Батист, цитируется, II, 26.

Нуньес, Эмилио, в кубинской хунте, IV, 12;

на войне, 57;

гражданский губернатор Гаваны, 179;

глава Ассоциации ветеранов, 305;

министр сельского хозяйства, 320;

кандидат в вице-президенты, 328;

избрание подтверждено, 341.

Нуньес, Энрике, министр здравоохранения и благотворительности, IV, 320.

 

Окампо, Себастьян де, совершает кругосветное плавание вокруг Кубы, I, 54.

О'Доннелл, Джордж Леопольд, губернатор, II, 365;

грязные интриги его жены, 365.

Оглторп, губернатор Джорджии, враждебен Испании, II, 24, 30.

O'Hara, Theodore, with Lopez, III,

46.

Охеда, Алонсо де, I, 54;

приносит христианство на Кубу, 55.

Олид, Кристобаль де, отправлен в Мексику, I, 88.

Олни, Ричард, госсекретарь США, отношение к Войне за независимость, IV, 71.

Окендо, Антонио де, I, 281.

Орехон-и-Гастон, Франсиско Давила де, губернатор, I, 301, 310.

О'Рейли, Александр, отправлен оккупировать Луизиану, II, 123;

жестокое правление, 125.

Орельяно, Диего де, I, 86.

Орнофай, провинция, I, 20.

Ортис, Бартоломе, алькальд майор, I, 146;

уходит в отставку, 151.

Осорио, Гарсия де Сандоваль, губернатор, I, 197;

конфликт с Менендесом, 199, 201;

в отставке, 205;

под судом, 206.

Осорио, Санчо Пардо, I, 207.

Ostend Manifesto, III,

142.

Овандо, Альфонсо де Касерес, I, 214;

реформирует правовую систему, 233.

Овандо, Николас де, I, 54.

 

Пальма, Томас Эстрада, глава кубинской хунты в Нью-Йорке, IV, 3;

временный президент Кубинской республики, 15;

делегат в целом, 43;

отвергает все, кроме независимости, 71;

кандидат в президенты, 241;

его карьера, 241;

избран президентом, 245;

прибытие на Кубу, 247;

портрет, напротив 248;

принимает передачу власти от генерала Вуда, 248;

кабинет министров, 254;

первое послание, 254;

процветающая администрация, 259;

сначала беспартийный, 264;

вынужден примкнуть к Консервативной партии, 264;

переизбран, 266;

отказывается верить в надвигающееся восстание, 266;

отказывается поддаваться шантажу, 268;

предан Конгрессом, 269;

действует слишком поздно, 270;

ищет американской помощи, 271;

интервью с У. Х. Тафтом, 276;

уходит в отставку с поста президента, 280;

оценка характера и работы, 282;

смерть, 284.

Palma y Romay, Ramon, III,

327.

Парра, Антонио, ученый, II, 252.

Парра, Масо, революционер, IV, 30.

Партии, политические, на Кубе, IV, 59;

происхождение и характеристики консерваторов и либералов, 181, 261.

Pasalodos, Damaso, Secretary to President, IV, 297

Пасамонте, Мигель, интриги против Колумба, I, 58.

Пас, донья де, выходит замуж за Хуана де Авила, I, 154.

Пас, Педро де, I, 109.

Пеньялоса, Диего де, губернатор, II, 31.

Пеньяльвер. См. Пеньялоса.

Пеньяльвер, Луис, епископ Нового Орлеана, II, 179.

"Peninsulars," III,

152.

Пенсакола, поселение, I, 328;

захвачена французами, 342;

отбита испанцами, II, 7;

защищена Гальвесом, 146.

Переда, Гаспар Луис, губернатор, I, 276.

Перес, Диего, отражает каперов, I, 179.

Перес, Перико, революционер, IV, 15, 30, 78.

Perez de Zambrana, Luisa, sketch and portrait, III,

328.

Personal liberty restricted, III,

8.

Peru, good wishes for Cuban revolution, III,

223.

Филипп II, король, признание Кубы, I, 260.

Pieltain, Candido, Governor, III,

275.

Pierce, Franklin, President of United States, policy toward Cuba, III,

136.

Пинья, Северо, министр финансов, IV, 48.

Пинар-дель-Рио, город основан, II, 131;

Масео вторгается в провинцию, IV, 61;

война в ней, 73.

Pineyro, Enrique, III,

333;

эскиз и портрет, 334.

Pinto, Ramon, sketch and portrait, III,

62.

«Пираты Америки», I, 296.

Писарро, Франсиско де, I, 54, 91.

Платт, Орвилл Х., сенатор, об отношениях Соединенных Штатов и Кубы, IV, 198;

поправка к Конституции Кубы, 199;

поправка принята, 203;

текст поправки, 238.

Покок, сэр Джордж, экспедиция против Гаваны, II, 46.

Poey, Felipe, sketch and portrait, III,

315.

Мыс Лукресия, I, 18.

Polavieja, Gen., Governor, III,

314.

Полиция, реорганизована, II, 312;

во время американской оккупации, IV, 150;

учреждены полицейские суды, 171.

Polk, James K., President of the United States, policy toward Cuba, III,

135.

Поло-и-Бернабе, испанский министр в Вашингтоне, IV, 98.

Понсе де Леон, на Кубе, I, 73;

смерть, 139.

Понсе де Леон, из Нью-Йорка, в кубинской хунте, IV, 13.

Папа Римский, усилия по поддержанию мира между Соединенными Штатами и Испанией, IV, 104.

Porro, Cornelio, treason of, III,

257.

Порт-Банес, I, 18.

Порт-Нипе, I, 18.

Порт-Нуэвитас, I, 3.

Португальские поселенцы, I, 168.

Портуондо, Рафаэль, министр иностранных дел, IV, 48;

филибастер, 70.

Прадо-и-Портокассо, Хуан, губернатор, II, 49;

пренебрежение обязанностями, 52;

приговорен к разжалованию, 108.

Прага, Франсиско де, I, 282.

Президентство, первые кандидаты, IV, 240;

избран Томас Эстрада Пальма, 245;

Хосе Мигель Гомес стремится к нему, 260;

кандидаты в 1906 году, 265;

отставка Пальмы, 280;

избран Хосе Мигель Гомес, 290;

четвертая кампания, 312;

избран Марио Г. Менокаль, 312;

пятая кампания, 328;

генерал Менокаль переизбран, 341.

Prim, Gen., Spanish revolutionist, III,

145.

Печать, первая типография на Кубе, II, 245.

Каперы, французы разоряют Кубу, I, 177;

Гавана и Сантьяго атакованы, 178;

Гавана разграблена, 179;

Жак Сорес, 183;

Гавана захвачена, 186;

Сантьяго разграблен, 193;

французские набеги, 220 и далее.

Проктор, Редфилд, сенатор, расследует и докладывает о состоянии Кубы в Войне за независимость, IV, 87.

Прокураторы, назначение, I, 112.

Протекторат, трехсторонний, отвергнут Соединенными Штатами, II, 261;

III,

130,

133.

организованы провинциальные правительства, IV, 179, путаница в них, 292.

Общественные работы, продвигались генералом Вудом, IV, 166;

Магуном, 286.

Пуэрто-Гранде. См. Гуантанамо.

Пуэрто-Принсипе, I, 18, 167.

Пунта, Ла, первое укрепление, I, 203;

усилена против Дрейка, 249;

крепость спроектирована Антонелли, 261;

изображение, IV, 33.

Пунта-Лукресия, I, 3.

Пунта-Серафина, I, 22.

 

Сады Королевы, I, 20.

Керо, Херонимо, I, 277.

Кесада, Гонсало де, секретарь кубинской хунты, IV, 3;

министр в Соединенных Штатах, 275.

Quesada, Manuel, sketch and portrait, III,

167;

proclamation, 169;

death, 262.

Кесо, Хуан де, I, 113.

Килес, Х. М., гражданский губернатор Пинар-дель-Рио, IV, 179.

Киньонес, Диего Эрнандес де, командующий укреплениями в Гаване, I, 240;

вражда с Лусаном, 241;

объединяется с Лусаном для сопротивления Дрейку, 243.

Киньонес, донья Леонора де, I, 117.

 

Раби, Хесус, революционер, IV, 34, 42.

Железные дороги, первые на Кубе, II, 343.

Раха, Висенте, губернатор, I, 337.

Рамирес, Алехандро, эскиз и портрет, II, 311.

Рамирес, Мигель, епископ, сторонник Гусмана, I, 120;

политическая деятельность и алчность, 124.

Рамос, Грегорио, I, 274.

Рансель, Диего, I, 295.

Ресио, Р. Лопес, гражданский губернатор Камагуэя, IV, 180.

Recio, Serafin, III,

86.

Взаимность, обеспечена Рузвельтом для Кубы, IV, 256.

«Реконцентрадос», смертность среди них, IV, 86.

Красный Крест, кубинская деятельность, IV, 353.

Редробан, Педро де, I, 201.

Рид, Уолтер, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Реформисты, испанские, поддерживают политику автономии Бланко, IV, 97.

Реджо, Андреас, II, 32.

Рино, Джордж, в Войне за независимость, IV, 12;

прорыв блокады, 21;

портрет, 21;

служба в Великую войну, 351.

Рентерия, Педро де, партнер Лас Касаса, I, 75;

противник рабства, 76.

Репартимьенто, I, 70.

Republic of Cuba: proclaimed and organized, III,

157;

first representative Assembly, 161;

Constitution of 1868, 164;

first House of Representatives, 176;

Judiciary, 177;

legislation, 177;

army, 178;

fails to secure recognition, 203;

Government reorganized, 275;

after Treaty of Zanjon, 301;

реорганизована в Войне за независимость, IV, 15;

Масо избран президентом, 43;

конвенты Яра и Нахаса, 47;

Конституция принята, 47;

правительство реорганизовано, Сиснерос президент, 48;

столица в Лас-Тунас, 56;

переезжает в Кубитас, 72;

осуществляет функции правительства, 72;

реорганизована в 1897 году, 90;

после эвакуации острова испанцами, 134;

распущена, 135;

созван Конституционный конвент, 185;

Конституция завершена, 192;

отношения с Соединенными Штатами, 195;

поправка Платта, 203;

вступает в Великую войну, 346.

Революции: подъем духа, II, 268;

в Южной Америке, 333;

«Солес де Боливар», 341;

попытки восстания, 344;

«Черный орел», 346;

plans of Lopez, III,

36;

Lopez's first invasion, 49;

Aguero's insurrection, 72;

comments of New York Herald, 89;

Lopez's last expedition, 91;

results of his work, 116;

European interest, 125;

начало Десятилетней войны, 155;

end of Ten Years' War, 299;

insurrection renewed, 308, 318;

Война за независимость, IV, 1;

братья Сарториус, 4;

конец Войны за независимость, 116;

восстание против президента Пальмы, 266;

ультиматум, 278;

правительство свергнуто, 280;

восстание негров, 307;

заговор против президента Менокаля, 327;

великое предательство Хосе Мигеля Гомеса, 332;

Гомес захвачен, 337;

предупреждения от правительства Соединенных Штатов, 338;

революции осуждены Соединенными Штатами, 343.

Революционная партия, кубинская, IV, 1, 11.

Rey, Juan F. G., III,

40.

Рианьо-и-Гамбоа, Франсиско, губернатор, I, 287.

Рибера, Диего де, I, 206;

работы над Ла-Фуэрса, 209.

Рикафорт, Мариано, губернатор, II, 347.

Рикла, Конде де, губернатор, II, 102;

в отставке, 109.

Рио-де-ла-Луна, I, 16.

Рио-де-Марес, I, 16.

Рива-Мартис, I, 279.

Ривера, Хуан Руис, филибастер, IV, 70;

сменяет Масео, 79.

Ривера, Руис, министр сельского хозяйства, торговли и промышленности, IV, 160.

Роа, вражда с Вильялобосом, I, 323.

Rodas, Caballero de, Governor, III,

213;

emancipation decree, 242.

Родни, сэр Джордж, экспедиция в Вест-Индию, II, 153.

Родригес, Алехандро, подавляет восстание, IV, 266.

Родригес, Лауреано, в кабинете автономистов, IV, 95.

Рохас, Альфонсо де, I, 181.

Рохас, Гомес де, изгнан, I, 193;

губернатор Ла-Фуэрса, 217;

отстраивает Сантьяго, 258.

Рохас, Эрнандо де, экспедиция во Флориду, I, 196.

Рохас, Хуан Баутиста де, королевский казначей, I, 218.

Рохас, Хуан де, помощь леди Изабель де Сото, I, 145;

командующий в Гаване, 183.

Рохас, Мануэль де, губернатор, I, 105;

принимает политику «Куба для кубинцев», 106;

второе губернаторство, 121;

отношения с индейцами, 126;

благородные начинания сорваны, 130;

уходит в отставку, 135;

уникальная дань уважения от короля, 135.

Рольдан, Франсиско Домингес, министр народного просвещения, эскиз и портрет, IV, 357.

Roldan, José Gonzalo, III,

328.

Ролофф, Карлос, революционер, IV, 45;

военный министр, 48;

филибастер, 70.

Романо-Кей, I, 18.

Ромай, Томас, вводит вакцинацию, II, 192;

портрет, напротив 192.

Ронкали, Федерико, губернатор, II, 366;

об испанских интересах на Кубе, 381.

Рузвельт, Теодор, на холме Сан-Хуан, IV, 113;

портрет, 113;

президент Соединенных Штатов, об отношениях с Кубой, 245;

оценка работы генерала Вуда на Кубе, 251;

борьба с Конгрессом за кубинскую взаимность, 256;

стремится помочь президенту Пальме против революционеров, 275;

письмо Кесаде, 275.

Рут, Элиу, военный министр, о Конституции Кубы, IV, 194;

об отношениях Кубы с Соединенными Штатами, 197;

объясняет поправку Платта, 201.

Роуэн, А. С., посланник в Ориенте, IV, 107.

Рубалькава, Мануэль Хусто, II, 274.

Рубенс, Горацио, юрисконсульт кубинской хунты, IV, 3.

Рубиос, Паласиос, I, 78.

Руис, Хоакин, шпион, IV, 91;

смерть, 92. См. Арангурен.

Руис, Хуан Фернандес, филибастер, IV, 70.

Рум-Кей. См. Консепсьон.

Сельская гвардия, организована генералом Вудом, IV, 144;

эффективность, 301.

Рюйш, географ, I, 6.

 

Сааведра, Хуан Эскиро, I, 278.

Сабиналь-Кей, I, 18.

Сако, Хосе Антонио, пионер независимости, II, 378;

портрет, напротив 378;

literary and patriotic work, III,

325,

327.

Сагаста, Пракседес, испанский премьер-министр, предлагает кубинские реформы, IV, 6;

в отставке, 36.

Сент-Огастин, экспедиция против, I, 332.

Сен-Мери, М. де, поиски гробницы Колумба, I, 34.

Саламанка, Хуан де, губернатор, I, 295;

содействует промышленности, 300.

Salamanca y Negrete, Manuel, Governor, III,

314.

Зарплаты, некоторые ранние, I, 263.

Салас, Индаласио, IV, 21.

Саласар. См. Сомеруэлос.

Сальседо, епископ, конфликт с губернатором Техадой, I, 262.

Мыс Сама, I, 4.

Самана. См. Гуанахани.

Сэмпсон, Уильям Т., адмирал, в испано-американской войне, IV, 110;

в Сантьяго, 114;

портрет, 115.

Санчес, Бартоломе, составляет планы для Ла-

Фуэрса, I, 194;

начинает строительство, 195;

вражда с Масарьегосом, 197.

Санчес, Бернабе, II, 345.

Санкти-Спиритус, основан Веласкесом, I, 68, 168.

Сандоваль, Гарсия Осорио, губернатор, I, 197. См. Осорио.

Санитария, предпринята Гуэмесом, II, 18;

вакцинация введена доктором Ромаем, 192;

bad conditions, III,

313;

генерал Вуд в Сантьяго, IV, 142;

достижения при президенте Менокале, 357.

Сангильи, Хулио, пал, возглавляя революцию, IV, 29, 55.

Сангильи, Мануэль, в Конституционном конвенте, IV, 190.

Сторожевая башня Сан-Ласаро, изображение, I, 155;

укреплена против Дрейка, 248.

Сан-Сальвадор. См. Гуанахани.

Санта-Клара, граф де, губернатор, II, 194, 300.

Санта-Крус-дель-Сур, I, 20.

Санта-Крус, Франсиско, I, 111.

Сантьяго-де-Куба, Колумб в, I, 19;

основан Веласкесом, 68;

вторая столица острова, 69;

центр аффинажа золота, 80;

местонахождение собора, 123;

состояние во времена Ангуло, 166;

разграблен каперами, 193;

укреплен Менендесом, 203;

совершено нападение и разрушен французами, 256;

восстановлен Гомесом де Рохасом, 258;

столица Восточного округа, 275;

построен замок Морро, 289;

захвачен британцами, 299;

атакован Франкине, 310;

атакован адмиралом Верноном, II, 29;

литературная деятельность, 169;

проведены значительные улучшения, 180;

сражения поблизости в ходе Войны за независимость, IV, 112;

морское сражение, 114;

администрация генерала Вуда, 135;

большая работа по санитарному благоустройству, 142.

Сантьяго, битва при, IV, 114.

Santiago, sunset scene, facing III,

280.

Сантильян, Диего, губернатор, I, 205.

Санто-Доминго, епархия. См. Эспаньола.

Санудо, Луис, губернатор, I, 336.

Сармьенто, Диего де, епископ, создает проблемы, I, 149, 152.

Saunders, Romulus M., sounds Spain on purchase of Cuba, III,

135.

Сарториус, Мануэль и Рикардо, революционеры, IV, 4.

Савин, Альбер, о британских планах в отношении Кубы, II, 40.

Шлей, Уинфилд С., адмирал, в Испано-американской войне, IV, 110;

портрет, 110;

в Сантьяго, 114.

Глобус Шенера, I, 5.

Школы, отсталое состояние, II, 174, 244, 312. См. Образование.

Шафтер, У. Р., генерал, вводит американскую армию на Кубу, IV, 111.

Судостроение в Гаване, II, 8, 33, 113, 300.

Sickles, Daniel E., Minister to Spain, offers mediation, III,

217.

Сильва, Мануэль, министр внутренних дел, IV, 90.

Восстание рабов, II, 13;

III,

234, et seq.

Рабство, началось при системе репартимьенто, I, 70;

не санкционировано королем, 82;

начало работорговли, 83;

рост и регулирование, 170;

репрессивная политика Испании, 266;

«Асьенто», II, 2;

значительный рост

торговли, 22;

грубые злоупотребления, 202;

описаны Массе, 202;

перепись рабов, 204;

зарождение движения за эмансипацию, 206;

права рабов определены королем, 210;

африканская торговля запрещена, 285;

перепись негров, 286;

ранние записи о торговле, 288;

Гумбольдт о ней, 288;

statistics of trade, 289 et seq.;

семейные отношения рабов, 292;

опасности системы осуждаются, 320;

официальное соучастие в незаконной торговле, 366;

восстание рабов, 367;

inhuman suppression by government, 374 et seq.;

эмансипация в результате революции 1868 года, 159;

Соединенные Штаты призывают Испанию отменить рабство, 242;

декреты Родаса, 242;

закон Морета, 243.

Смит, Калеб, публикует книгу об Антильских островах, II, 37.

Контрабанда, II, 133.

«Sociedad de Amigos», II, 169.

«Sociedad Patriotica», II, 166.

«Sociedad Patriotica y Economica», II, 178.

Общество прогресса, II, 78.

Солано, Хосе де, морской командующий, II, 147.

«Soles de Bolivar», II, 341;

попытки подавления, 343.

Солорсано, Хуан дель Ойя, I, 337;

II, 10.

Сомеруэлос, маркиз де, губернатор, II, 196, 301.

Сорес, Жак, французский налетчик, II, 183;

атакует Гавану, 184;

захватывает город, 186.

Сото, Антонио де, I, 292.

Сото, Диего де, I, 109, 217.

Сото, Эрнандо де, губернатор и аделантадо, I, 140;

портрет, 140;

прибытие на Кубу, 141;

поездка по острову, 142;

делает Гавану своим домом, 144;

в основном заинтересован во Флориде, 144;

отплывает во Флориду, 145;

его судьба на Миссисипи, 147;

проблемы с индейцами, 148.

Сото, донья Исабель де, I, 141;

ее бдение в Ла-Фуэрса, 147;

смерть, 149.

Сото, Луис де, I, 141.

Soulé, Pierre, Minister to Spain, III,

137;

Indiscretions, 138;

Ostend Manifesto, 142.

Компания Южных морей, II, 21, 201.

Испания: фискальная политика в отношении Кубы, I, 175;

войны с Францией, 177;

дискриминация в отношении Кубы, 266, 267;

протесты против Компании Южных морей, II, 22;

курс в Американской революции, 143;

война с Великобританией, 151;

отношение к Америке, 159;

мир с Великобританией, 162;

ограничительные законы, 224;

политика при Годое, 265;

упадок могущества, 273;

пытается заложить Кубу Великобритании в обмен на заем, 330;

protests to United States against Lopez's expedition, III,

59;

seeks British protection, 129;

refuses to sell Cuba, 135;

revolution against Bourbon dynasty, 145 et seq.;

rejects suggestion of American mediation in Cuba, 219;

seeks American mediation, 293;

стремится задобрить Кубу, IV, 5;

кризис из-за кубинских дел, 35;

отношение к Войне за независимость, 40;

рассматривает автономию, 71;

кабинетный кризис 1897 года, 88;

предлагает совместное расследование катастрофы «Мэна», 100;

в состоянии войны с Соединенными Штатами, 106;

заключает Парижский мирный договор, отказываясь от Кубы, 118.

Испано-американская война: причины, IV, 105;

объявлена, 106;

блокада кубинского побережья, 110;

высадка американской армии на Кубе, 111;

боевые действия под Сантьяго, 112;

форт в Эль-Каней, фото, 112;

Сан-Хуан-Хилл, битва, 113;

Сан-Хуан-Хилл, фото памятника, 114;

морское сражение при Сантьяго, 115;

мирные переговоры, 116;

«Дерево мира», фото, 116;

мирный договор, 118.

Испанская литература в XVI веке, I, 360.

Споторно, Хуан Баутиста, ищет мира, получил выговор от Масо, IV, 35.

Стейнхарт, Фрэнк, американский консул, советует президенту Пальме просить об американской помощи, IV, 271;

переписка с Государственным департаментом, 272.

Животноводство, раннее внимание, I, 173, 224;

развитие, 220.

Стоукс, У. Э. Д., помогает Войне за независимость, IV, 14.

Students, murder of by Volunteers, III,

260.

Suarez y Romero, Anselmo, III,

326.

Сахар, промышленность начата при Веласкесе, I, 175, 224;

рост промышленности, 265;

примитивные методы, II, 222;

growth, III,

3;

значительное развитие при президенте Менокале, IV, 358.

«Suma de Geografia» Энсисо, I, 54.

Сумана, Диего де, I, 111.

 

Такон, Мигель, губернатор, II, 347;

деспотическая ярость, 348;

конфликт с Лоренсо, 349;

общественные работы, 355;

рыбный рынок, 357;

мелодраматическое отправление правосудия, 359.

Тафт, Уильям Г., военный министр Соединенных Штатов, вмешивается в революцию, IV, 272;

прибывает в Гавану, 275;

ведет переговоры с президентом Пальмой и революционерами, 276;

портрет, 276;

передает ультиматум революционеров президенту Пальме, 279;

принимает отставку президента Пальмы, 280;

милует революционеров, 280;

неудачная политика, 283.

Таино, антильское племя, I, 8.

Тамайо, Диего, государственный секретарь, IV, 159;

министр правительства, 254.

Тамайо, Родриго де, I, 126.

Тариф, после британской оккупации, II, 106;

снижение, 141;

oppressive duties. III,

5;

при американской оккупации, IV, 183.

Налогообложение, восстание против, II, 197;

«реформы», 342;

oppressive burdens, III,

6;

increase in Ten Years' War, 207;

evasion of, 312;

при американской интервенции, IV, 151.

Тейлор, Хэннис, американский посланник в Мадриде, IV, 33.

Техада, Хуан де, губернатор, I, 261;

великие дела для Кубы, 262;

уходит в отставку, 263.

Тенеса, д-р Франсиско, протомедико, I, 336.

Ten Years' War, III,

155 et seq.;

first battles, 184;

aid from United States, 211;

offers of American mediation, 217;

rejected, 219;

campaigns of destruction, 222;

losses reported, 290;

end in Treaty of Zanjon, 299;

losses, 304.

Терри, Эмилио, министр сельского хозяйства, IV, 254.

Театры, первое представление на Кубе, I, 264;

первый построенный театр, II, 130, 236.

Трэшер, Дж. С., о переписи, II, 283.

Тинес-и-Фуэртес, Хуан Антонио, губернатор, II, 31.

Табак, раннее использование, I, 9;

поощрение культуры, 300;

монополия, 334;

«Табачная война», 338;

последствия монополии, II, 221.

Тобар, Нуньес, I, 141, 143.

Tolon, Miguel de, III,

330.

Тольтеки, I, 7.

Томайо, Эстебан, революционер, IV, 34.

Торкемада, Гарсия де, I, 239;

расследует деятельность Лусана, 241.

Торре, маркиз де ла, губернатор, II, 127;

работа для Гаваны, 129;

смерть, 133.

Торрес Айяла, Лауреано де, губернатор, I, 334;

повторно назначен, 337.

Торрес, Гаспар де, губернатор, I, 234;

конфликт с семьей Рохас, 235;

бежит, 235.

Торрес, Родриго де, морской командующий, II, 34.

Торриенте, Косимо де ла, министр правительства, IV, 320.

Тосканелли, I, 4.

Парижский мирный договор, IV, 118.

Трес Паласиос, Фелипе Хосе де, епископ, II, 174.

Tribune, New York, describes revolutionary leaders, III,

173.

Тринидад, основан Веласкесом, I, 68, 168;

великий пожар, II, 177.

Троча, начата Кампосом, IV, 44;

Вейлера, 73.

Тронкосо, Бернардо, губернатор, II, 168.

Тернбулл, Дэвид, британский консул, II, 364;

соучастие в восстании рабов, 372.

 

Убите, Хуан де, епископ, I, 123.

Ульоа, Антонио де, послан принять во владение Луизиану, II, 118;

произвол, 120.

Union Constitutionalists, III,

306.

Соединенные Штаты, ранние отношения с Кубой, II, 254;

первое предложение об аннексии, 257;

политика Джона Куинси Адамса, 258;

политика Джефферсона, 260;

политика Клея, 261;

представления Колумбии и Мексике, 262;

политика Бьюкенена, 263;

Доктрина Монро, 328;

консулы не допущены на Кубу, 330;

политика Ван Бюрена, 331;

growth of commerce with Cuba, III,

22;

President Taylor's proclamation against filibustering, 41;

course toward Lopez, 60;

attitude toward Cuban revolutionists, 123;

division of sentiment between North and South, 124;

policy of Edward Everett, 130;

overtures for purchase of Cuba, 135;

end of Civil War, 151;

new policy toward Cuba, 151;

recognition denied to revolution, 172;

aid and sympathy given secretly, 195;

Cuban appeals for recognition, 200;

recognition denied, 203;

protests against Rodas's decrees, 216;

offers of mediation, 217;

rejected by Spain, 219;

increasing interest and sympathy with revolutionists, 273;

warning to Spanish Government, 291;

effect of reciprocity upon Cuba, 313;

отношение к Войне за независимость, IV, 27, 70;

Конгресс выступает за признание, 70;

предложение добрых услуг, 71;

послание президента Кливленда 1896 года, 79;

ассигнования на помощь жертвам политики «концентрации», 86;

послание президента Мак-Кинли 1897 года, 87;

сенсация из-за гибели «Мэна», 99;

объявление войны Испании, 106;

Парижский мирный договор, 118;

установление первого правительства интервенции, 132;

отношения с Республикой Куба, 195;

сохранение протектората, 196;

поправка Платта, 199;

интриги, сеющие раздор, 200;

военно-морские базы на Кубе, 255;

взаимность, 256;

вторая интервенция, 281;

предупреждение Хосе Мигелю Гомесу, 305;

требует урегулирования претензий, 308;

нападение на поверенного в делах, 308;

надзор за кубинским законодательством, 326;

предупреждение революционерам, 339;

отношение к революции Гомеса, 343.

Гаванский университет, основан, II, 11.

Унсага, Луис де, губернатор, II, 157.

Уррутия, историк, цитируется, I, 300.

Уррутия, Санчо де, I, 111.

Утрехтский мир, I, 326;

начало новой эры, II, 1.

Уснага, Луис де, послан управлять Луизианой, II, 126;

реформы, 165.

 

Вака, Кабеса де, I, 140.

Вадильо, Хуан, отказывается расследовать деятельность Гусмана, I, 118;

временный губернатор, 119;

грозное обвинение Гусмана, 120;

уходит в отставку после хорошей работы, 121;

столкновение с епископом Рамиресом, 124.

Вальдес, историк, цитируется, II, 175.

Valdes, Gabriel de la Conception, III,

325.

Вальдес, Херонимо, епископ, I, 335.

Вальдес, Педро де, губернатор, I, 202, 272;

уходит в отставку, 276.

Вальдес, Херонимо, губернатор, II, 364.

Вальдуэса, маркиз де, I, 281.

Вальенте, Хосе Пабло, II, 170, 180.

Вальенте, Хуан Баутиста, губернатор Сантьяго, II, 180.

Вальисо, Диего, I, 277.

Valmaseda, Count, Governor, proclamation against revolution, III,

171,

270;

recalled for barbarities, 273.

Ван Бюрен, Мартин, о Соединенных Штатах и Кубе, II, 331.

Вандеваль, Николас К., I, 331, 333.

Varela, Felix, sketch and portrait, III,

320;

works, 321.

Варнхаген, Ф. А. де, цитируется, I, 2.

Varona, Bernabe de, sketch and portrait, III,

178.

Варона, Хосе Энрике, министр финансов, IV, 159;

вице-президент, 312;

биография, 316;

портрет, напротив 316.

Варона, Пепе Херес, начальник секретной службы, IV, 268.

Васкес, Хуан, I, 330.

Ведадо, вид, IV, 176.

Вега, Педро Герра де ла, I, 243;

просит беглецов помочь в обороне против Дрейка, 248.

Веласко, Франсиско де Агеро, II, 345.

Веласко, Луис Висенте, защитник Морро против британцев, II, 58;

выдающаяся доблесть, 61;

смерть, 67.

Velasquez, Antonio, errand to Spain, I, 77

Веласкес, Бернардино, I, 115.

Веласкес, Диего, первый губернатор Кубы, I, 59;

портрет, 59;

колонизирует Кубу, 60;

враждебность с туземцами, 61, исследует остров, 67;

женитьба и утрата, 68;

основывает различные города, 68;

зарождает кубинскую торговлю, 68;

организует правительство, 69;

пользуется расположением короля Фердинанда, 73;

назначен аделантадо, 74;

стремится править Юкатаном и Мексикой, 85;

отзывает Грихальву, 88;

ссорится с Кортесом, 91;

посылает Кортеса исследовать Мексику, 92, 94;

пытается перехватить и отозвать Кортеса, 97;

посылает Нарваэса в Мексику, 98;

отстранен от должности Диего Колумбом, 100;

восстановлен королем, 102;

смерть и эпитафия, 103;

посмертное судебное разбирательство Альтамарино, 107;

признан виновным и осужден, 108.

Веласкес, Хуан Монтаньо, губернатор, I, 293.

Велес Гарсия, государственный секретарь, IV, 297.

Velez y Herrera, Ramon, III,

324.

Венегас, Франсиско, губернатор, I, 278.

Вернон, Эдвард, адмирал, экспедиция в Дарьен, II, 27;

вторжение на Кубу, 29.

Виамонте, Битриан, губернатор, I, 286.

Виана-и-Инохоса, Диего де, губернатор, I, 317.

Заем Победы, кубинские подписки, IV, 353.

Вилья-Клара, основана, I, 321.

Вильяфана, попытки убить Кортеса, I, 99.

Вильяфана, Анхело де, губернатор Флориды, спор с Масарьегосом, I, 196.

Вильяльба-и-Толедо, Диего де, губернатор, I, 290.

Вильялобос, губернатор, вражда с Роа, I, 323.

Вильялон, Хосе Рамон, в кубинской хунте, IV, 13;

министр общественных работ, 160, 330.

Парк Вильялон, сцена в, IV, 247.

Вильянуэва, граф де, II, 342.

Вильяпандо, Бернардино де, епископ, I, 225.

Вильярин, Педро Альварес де, губернатор, I, 333.

Villaverde, Cirillo, III,

327.

Вильяверде, Хуан де, губернатор Сантьяго, I, 276.

Вильегас, Диас де, министр финансов, IV, 297;

уходит в отставку, 302.

Вильюэндас, Энрике, в Конституционном конвенте, IV, 188;

секретарь, 189.

Virginius, capture of, III,

277;

butchery of officers and crew, 278 et seq.;

British intervention, 280;

list of passengers, 281;

diplomatic negotiations over, 283.

Вивес, Франсиско, губернатор, II, 317;

деспотизм, 317;

экспедиция против Мексики, 346.

Виюри, Луис, II, 197.

Volunteers, organized, III,

152;

murder Arango, 188;

have Dulce recalled, 213;

cause murder of Zenea, 252;

increased activities, 260;

murder of students, 261.

 

Война за независимость, IV, i, 8;

обстоятельства начала, 9;

финансы, 14;

провозглашена Республика Куба, 15;

отношение кубинского народа, 22;

фактическое начало, 29;

провозглашено военное положение, 30;

испанские силы на Кубе, 31;

прибытие и политика Мартинеса Кампоса, 38;

Гомес и Масео начинают великую кампанию, 53;

испанцы разбиты и получили подкрепление, 55;

кампания опустошения, 60;

весь остров вовлечен, 61;

падение Кампоса, 63;

Вейлер в командовании, 66;

разрушения с обеих сторон, 68;

потери, 90;

вступление Соединенных Штатов, 107;

отношение кубинцев к американской интервенции, 108;

конец войны, 116.

Остров Уотлинг. См. Гуанахани.

Воск, развитие промышленности, II, 132.

Webster, Daniel, negotiations with Spain, III,

126.

Вейлер-и-Николау, Валериано, губернатор, IV, 65;

портрет, 66;

суровый декрет, 66;

завоевывает Пинар-дель-Рио, 83;

политика «концентрации», 85;

отозван, 88.

Уилер, ген. Джозеф, в Сантьяго, IV, 113, 115.

White, Col. G. W., with Lopez, III,

40.

Уитни, Генри, посланник к Гомесу, IV, 107.

Уильямс, Рамон О., консул Соединенных Штатов в Гаване, IV, 32;

действует от имени американцев на Кубе, 72;

выступает против отправки «Мэна» в Гавану, 100.

Виттемейер, майор, докладывает о революции Гомеса правительству в Вашингтоне, IV, 336;

предлагает президенту Менокалу помощь Соединенных Штатов, 337.

Вуд, генерал Леонард, на Сан-Хуан-Хилл, IV, 113;

военный губернатор Сантьяго, 135;

его предыдущая карьера, 140;

уникальная ответственность и власть, 141;

борьба с эпидемией, 142;

организует сельскую гвардию, 144;

портрет, напротив 158;

военный губернатор Кубы, 158;

хорошо принят кубинцами, 158;

оценка «La Lucha», 158;

его кабинет, 159;

комментарии о его назначениях, 160;

реорганизация школьной системы, 161;

содействует общественным работам, 166;

спор о контракте Дади, 171;

применяет теорию Финлея о желтой лихорадке с большим успехом, 171;

реформа юриспруденции, 177;

организует провинциальные правительства, 179;

проводит муниципальные выборы, 180;

промульгирует закон о выборах, 181;

созывает Конституционный конвент, 185;

объявляет всеобщие выборы, 240;

его комментарии о выборах, 245;

объявляет об окончании американской оккупации, 246;

передает управление Кубой

кубинцам, 249;

оценка его работы президентом Рузвельтом, 251;

вид одной из его горных дорог, напротив 358.

Вудфорд, Стюарт Л., посланник Соединенных Штатов в Испании, IV, 103;

представляет ультиматум и отбывает, 106.

 

Залив Хагуа, I, 21.

Хименес, кардинал и регент, дает Лас Касасу аудиенцию по поводу Кубы, I, 77.

 

Яньес, Адольфо Саэнс, министр сельского хозяйства и общественных работ, IV, 146.

Желтая лихорадка, первое нашествие, II, 51;

теория д-ра Финлея, примененная генералом Вудом, IV, 171;

болезнь ликвидирована на острове, 176.

Йеро, Эдуардо, министр народного просвещения, IV, 254.

Инестроса, Хуан де, I, 207.

Иньигес, Бернардино, I, 111.

Юкатан, острова — источник работорговли, I, 83;

исследован Кордовой, 84.

Yznaga, Jose Sanchez, III,

37.

 

Сальдо, Карлос, государственный секретарь, IV, 254.

Zambrana, Ramon, III,

328.

Zanjon, Treaty of, III,

299.

Полуостров Сапата, посещен Колумбом, I, 22.

Саррага, Хулиан, филибастер, IV, 70.

Сайяс, Альфредо, секретарь Конституционного конвента, IV, 189;

соглашение с Хосе Мигелем Гомесом, 265;

представитель революционеров против президента Пальмы, 277;

избран вице-президентом, 290;

становится вице-президентом, 297;

очерк и портрет, 300;

ссора с Гомесом, 306;

кандидат в президенты, 328;

намеки на революцию, 330.

Сайяс, Франсиско, вице-губернатор, I, 205;

уходит в отставку, 206.

Сайяс, Франсиско, в кабинете автономистов, IV, 95.

Сайяс, Хуан Б., убит в бою, IV, 78.

Сайяс, Линкольн де, в кубинской хунте, IV, 12;

суперинтендант школ, 162.

Zenea, Juan Clemente, sketch and portrait, III,

252;

murdered, 253;

his works, 332.

Секера-и-Аранго, Мануэль, II, 274.

Зипангу. См. Сипанго.

Суасо, Альфонсо де, назначен вторым губернатором Кубы, I, 100;

уволен королем, 102.

The following typographical errors were corrected by the etext transcriber:
whereupon Castanada=>whereupon Castenada
General Caballere de Rodas=>General Caballero de Rodas
He had taken an active part in the revolution upon its inception=>He had taken an active part in the resolution upon its inception
wtih which to support their movement=>with which to support their movement
deserted and, approaching the Spanish=>deserted, and approaching the Spanish
their govermnents and to have interviews=>their governments and to have interviews
Talon was an intense patriot=>Tolon was an intense patriot
quantiy of provisions=>quantity of provisions

 The Project Gutenberg eBook of The History of Cuba, Vol. III, by Willis Fletcher Johnson.

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back