Etext transcriber's note:

Многие изображения можно увидеть в увеличенном размере, щелкнув по ним.

Очевидные опечатки были исправлены; оригинальная орфография, включая варианты написания имен, сохранена.

Указатель, приведенный в конце этой электронной книги (который включает тома с 1 по 4), находится в конце четвертого тома «Истории Кубы». Он предоставлен здесь для удобства читателя.

ФРАНСИСКО ДЕ АРАНГО

Одно из самых благородных имен в кубинской истории более чем столетней давности — это имя Франсиско де Аранго-и-Парреньо, адвоката, экономиста и государственного деятеля. Он происходил из знатного рода и родился в Гаване 22 мая 1765 года. Среди великих людей своего времени на Кубе, которых было немало, он был одним из самых выдающихся, что в полной мере подтверждает подробный рассказ о его трудах и достижениях в главах этой «Истории». Он работал над реформированием экономической системы острова, развитием сельского хозяйства на просвещенной основе, расширением народного образования и содействием торговле. Он настоятельно призывал короля Карла III принять планы по предотвращению пагубного влияния Французской революции при сохранении ее положительных результатов; он также подал пример в вопросах образования, основав важную школу. Признанный и почитаемый во всем мире за свой характер, таланты и достижения, он скончался 21 марта 1837 года.

ИСТОРИЯ КУБЫ

УИЛЛИСА ФЛЕТЧЕРА ДЖОНСОНА, магистр гуманитарных наук, доктор гуманитарных наук. Автор книг «Век экспансии», «Четыре века Панамского канала», «Внешние связи Америки». Почетный профессор истории внешних связей Америки в Нью-Йоркском университете.

С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ. ТОМ ВТОРОЙ

НЬЮ-ЙОРК. B. F. BUCK & COMPANY, Inc. 156 Пятая авеню. 1920

Авторское право, 1920 г., CENTURY HISTORY CO. ——— Все права защищены.

ЗАРЕГИСТРИРОВАНО В ЗАЛЕ КАНЦЕЛЯРСКИХ ТОВАРОВ (STATIONERS HALL), ЛОНДОН, АНГЛИЯ.

ОТПЕЧАТАНО В США.

CONTENTS

  PAGE
CHAPTER I—1
 Entering a New Era—The Freedom of the Seas—Progress of the
Slave Trade—Clandestine Commercial Operations and Political
Intrigues—The Genius of Governor Guazo—Attacking the

British and French—Close of a Notable Administration—Shipyards
at Havana—Havana Threatened by the British—Rivalries
in Cuban Politics—Foundation of the University of Cuba—Change
in Land Tenure—Copper Mining—Insurrections of the
Slaves—Glimpses of Social Life in Cuba. 
CHAPTER II—18
 The Administration of Guemez—Introduction of Reforms—Sanitation—Economic
and Fiscal Reforms—Monopolies in Trade—Further
Fortifications—Controversies Over the Slave Trade—Disputes
with Great Britain—Declaration of War—Conflicts in
Florida—Two British Expeditions—Admiral Vernon in the West
Indies—Attack upon Santiago—The War in Florida—Governorship
of Cagigal—Peace of Aix-la-Chapelle—Accession of Charles III—British
Plans for the Conquest of Spanish America—Some
Interesting Literature. 
CHAPTER III—41
 Some European Alliances—A Period of Peace for Spain—Reasons
for the British Attacks upon Cuba—The Family Pact Between
France and Spain—Spain's Break with Great Britain—Declaration
of War by George III—Havana Chosen as the Point
of Attack—The Albemarle-Pococke Expedition—Preparations at
Martinique—The Advance upon Havana. 
CHAPTER IV—53
 First Appearance of Yellow Fever in Cuba—Preparations to Resist
the British Attack—Divided Counsels—Arrival of the British
Fleet—Consternation of the Inhabitants—Velasco Chosen
as Commander of the Defense of Havana—Beginning of the Attack—Heroism
of the Spanish Commander—British Accounts of
the Fighting—Raids and Counter-Raids—British Reinforcements
from the American Colonies—British Tributes to Spanish Valor—Surrender
of the City—The Articles of Capitulation. 
CHAPTER V—80
 British Occupation of Havana—Attitude of the Cubans Toward
the British Conquerors—Departure of the Spanish Forces—British
Views of the Conquest of Cuba—A Controversy Over
Church Bells—Difficulties with the Spanish Clergy—Character of
Lord Albemarle's Administration—Troubles Over Taxation—Plots
Against British Rule—Corruption in Colonial Government—Political
Disturbances in England—The Making of Peace—Restoration
of Cuba to Spain. 
CHAPTER VI—96
 Far-Reaching Effects of British Rule in Cuba—A French Picture
of Life in Havana—A British Tribute to the City—Character
of the People—Economic Changes in the Island—The Commerce
of Havana—Defenses of the City—Not an Impregnable
Fortress. 
CHAPTER VII—104
 Departure of the British and Re-entry of the Spanish—The
New Spanish Governor—Antagonisms Between British and Spanish—A
Period of Reconstruction—Reclassification of Revenues—Military
Reorganization of Havana—New Provincial Administration—Establishment
of a Mail Service—End of a Noteworthy
Administration—Reform in Police Regulations—Expulsion of
Religious Orders—Suppressing Contraband Trading—Destruction
by Earthquakes—A Disastrous Hurricane—An Administration
Void of Complaints. 
CHAPTER VIII—119
 An Era of Peace in Cuba—Tribulations in Spanish Louisiana—Spain
Still Lagging Behind Other Colonial Powers—Fear of a
Republic—O'Reilly's Expedition from Cuba to Louisiana—His
Success—Effects of His Severity—The Tragic Prelude to Spanish
Rule—Louisiana an Appanage of Cuba. 
CHAPTER IX—129
 Administration of the Marquis de la Torre—One of Cuba's Best
Governors—Cleansing and Paving the Streets of Havana—New
Public Buildings—Harbor Improvements—The First Theatre—Trinidad,
Santiago and Puerto Principe also Renovated—Founding
of Pinar del Rio and Other Towns—Reforms in Government—Havana
a Beautiful and Prosperous City—Turgot's Warning
to Spain Unheeded—Interest in the North American Revolution—Tariff
Reform—The Currency—Jurisprudence. 
CHAPTER X—145
 Rise of the United States—Spanish Interests Involved—Negotiations
Over Florida—Alliance Between France and Spain—Cuba's
Intense Interest in the War Against Great Britain—Disaster
to an Expedition from Havana—Operations at Mobile—Cuban
Reconquest of Pensacola and Florida—An Early Prohibition
Decree. 
CHAPTER XI—153
 An Ill-Managed Armada—Neutrality Violated in Warfare upon
Commerce—An Orgy of Privateering—Rodney's Exploits—Cagigal's
Expedition to the Bahamas—Rodney's Menace to Havana—The
First Newspaper in Havana—Negotiating for General
Peace—Spanish Chagrin at American Independence—More
Liberal Trade Laws for Cuba—Insurrection in Peru—Peace and
Prosperity in Cuba—Wasteful Forestry—Visit of an English
Prince—Improvements and Reforms in Havana—Foundation of
the Sociedad de Amigos—Reign of Charles IV—Godoy, "Prince
of the Peace"—Ecclesiastical Changes in Cuba—Economic Ills—Administration
of Las Casas—A New Census—Disastrous Hurricane—The
Society of Progress—Advance in Commerce, Agriculture,
Literature and Education—Work of Francisco de Arango—The
Tomb of Columbus. 
CHAPTER XII—186
 Influence of the French Revolution in Spain—Toussaint Louverture—Cession
of Santo Domingo to France—The Peace of
Basle—Panic and Chaos in Spain—Advantages Gained by Cuba—A
Civic Awakening in the Island—Dr. Romay's Introduction
of Vaccination—Defense Against the Slave Revolt of Santo
Domingo—The Work of Santa Clara—British Capture of Trinidad—Fears
for the Safety of Cuba—Administration of Someruelos—Founding
of the Intendencia—Expansion of Commerce—The
Slave Trade—Extent and Conditions of Slavery—Rise of
the Emancipation Movement—Importance of Negro Labor to
Cuba. 
CHAPTER XIII—215
 The Land Problem in Cuba—Lands Withheld from the Real
Workers—Indolence Induced by Lack of Opportunity—Manners
and Customs of the Cuban People at the End of the
Eighteenth Century—Lawyers and Land Titles—Prices of Land—Live
Stock, Sugar and Tobacco—Primitive Sugar Factories—Progress
of Agriculture—Obstacles to Economic Progress—Restrictions
upon Commerce and Travel. 
CHAPTER XIV—231
 Conditions Accompanying the Rise of Wealth—Strange Mixture
of Immorality and Religion—Seclusion of Cuban Women—Amusements
and Entertainments—The Bull Ring—The Cock
Pit—The Beginning of Literary Activity and Intellectual Life—The
Drama in Cuba—Musical Culture—Dancing—Architecture—Home
Life—Backward State of Education—Printing and
Publishing—Suggestive Articles in the Press—The Beginning of
Cuban Literature. 
CHAPTER XV—256
 Rise of Relations Between Cuba and the United States—Early
Interest of the United States in Cuba—Action of Congress
in 1811—"The Ever Faithful Isle"—First Overtures for Annexation—George
Canning and British Policy Toward Cuba—Policy
of John Quincy Adams—Utterances of Jefferson and Clay—American
Attitude Toward British and French Designs—Mexico
and Colombia Restrained from Conquest. 
CHAPTER XVI—267
 Spain in Her Decline—The Napoleonic Wars—The Constitution
of 1812—Revolt of Spain's South and Central American
Colonies—Cuba the "Ever Faithful Isle"—Reasons for Her Loyalty
to Spain—Origin of the Cuban Spirit of Independence—An
Age of Intellectual Activity—The Rise of Cuban Literature and
Scholarship—Refugees in Cuba. 
CHAPTER XVII—278
 The First Cuban Census—The Second Census and Humboldt's
Comments Thereon—Distribution of the Population by Races—Effects
of the Slave Trade on Population—The Census of 1817—Subsequent
Enumerations—Discrepancies in Statistics—Character
of the Negroes of Cuba—The Birth Rate. 
CHAPTER XVIII—290
 Early Records of the Slave Trade—Participation by the Portuguese,
French and British—Statistics of Slave Importations—Illegality
No Bar—Relations Between Masters and Slaves—Efforts
to Ameliorate the Conditions of Slaves—Introduction of
Chinese Labor—Free Negroes—Religious Training of Slaves—Punishments
of Slaves—Fear of Servile Insurrections. 
CHAPTER XIX—302
 The Administration of Santa Clara—Someruelos—Great Fire
in Havana—Architectural Progress—Fear of Invasion—A French
Fiasco—Hostility to Napoleon—Loyalty to an Unworthy King—Napoleon's
Designs upon Cuba—The Aleman Episode—Arango
and the Chamber of Commerce—Conflict with Godoy—Arango in
the Cortes—Arbitrary Administration of Cienfuegos—Opposition
to Street Lighting—Political Changes—Cagigal's Diplomatic Administration—Mahy
the Reactionary. 
CHAPTER XX—319
 Good and Bad Deeds of Vives—A Royal Decree that Proved
a Boomerang—Dangers of the Slave Trade Perceived—Apprehension
of Intervention by Other Powers—A Subtle Appeal for
Patriotic Organization—Progress of the Spirit of Independence. 
CHAPTER XXI—328
 British Designs upon Cuba—Cuban Negotiations with the
United States—The Mission of Morales—Annexation Sentiment—Attitude
of the United States Government—Issuance of the Monroe
Doctrine—Its Effect in Europe and America—United States
Consuls to Cuba Rejected—Cuba Offered to England in Pawn—American
Objections to the Scheme—Increase of American Interest
in Cuba. 
CHAPTER XXII—335
 An Era of Revolution—Career of Simon Bolivar—His Observation
of the French Revolution—Liberation of Venezuela—Miranda
and His Work—Bolivar in Exile—Final Success of the Liberator—Influence
of His Career upon Cuba. 
CHAPTER XXIII—343
 The "Soles de Bolivar" in Cuba—Administration of Villanueva—Oppression
of the People—Vain Attempts to Suppress Patriotic
Societies—Conspiracies for Freedom—Early Martyrs to
Patriotism—The Black Eagle—Trouble with Mexico—The
Tyranny of Tacon—His Conflict with Lorenzo—Victims of Spanish
Despotism—Cuban Deputies Excluded from the Cortes—Manipulation
of the Police—Propaganda of Freedom by Cubans
in Exile—Tacon's Public Works—Dealing with Pirates and
Smugglers—Origin of the Havana Fish Market—Tacon as the
Champion of Virtue in Distress—End of a Bad Reign. 
CHAPTER XXIV—366
 Beginning of Slave Insurrections—David Turnbull's Pernicious
Activities—O'Donnell the Despot—Roncali the Ridiculous—Causes
of Slave Unrest—Story of One Uprising—Vacillating
Course of the Government—Systematic Propaganda Among the
Slaves—Some Serious Outbreaks—Savage Methods of Repression—A
Reign of Torture and Slaughter—White Victims as Well as
Black—An Appalling Record—Saco's Advocacy of Independence—Some
Advocates of Annexation to the United States—Spain's
Determination to Hold Cuba Fast. 
CHAPTER XXV—385
 Review of an Era in Cuban History—Progress in Inverse Order
from International to National Interests—Alienation from Spain—Contrasts
Between Cuba and Other Colonies, Spanish and English—Unconscious
Preparation for Independent Statehood—Cuban
Interest in the World and the World's Interest in Cuba—On the
Verge of a New Era—The Promise of Cuban Nationality. 
Index to volumes 1 thru 4

ИЛЛЮСТРАЦИИ

FULL PAGE PLATES:
Francisco de ArangoFrontispiece
 FACING

PAGE
Laurel Ditch, Cabanas Fortress58
Havana, from Cabanas96
In Old Havana130
Tomas Romay192
Juan José Diaz Espada272
José Antonio Saco378
 
TEXT EMBELLISHMENTS:
 PAGE
Old Espada Cemetery, Havana52
Atares Fortress, 1763103
Don Luis de las Casas175
A Volante, Old-Time Pleasure Carriage238
Monserrate Gate, Havana244
George Canning258
John Quincy Adams259
Alejandro Ramirez311
James Monroe329
Simon Bolivar334
Gaspar Betancourt Cisneros380

ИСТОРИЯ КУБЫ

ГЛАВА I

Когда 11 апреля 1713 года был подписан Утрехтский мир, испанские колонии в Америке почувствовали, что вступают в новую эру — эру мира, беспрепятственного роста и процветания. Они не осознавали, пока первая радость от установления мира не улеглась, что этот договор содержал семена будущих войн, которые неизбежно должны были быть ускорены мощным духом коммерческого соперничества, пробудившимся в европейских нациях и пугающе затмевающим справедливость и праведность их политики. Потеряв европейские владения, население Испании настолько серьезно сократилось, что оно стало совершенно несоразмерным площади ее заморских владений. Хотя королю из династии Бурбонов больше нечего было опасаться со стороны Франции, поскольку даже ее пираты заметно сократили свои операции против испанских колоний в Америке, у него появился соперник и враг в лице Англии, чьей мощи у него были основания опасаться. Ибо все морские и торговые соглашения договора благоприятствовали Англии.

Джордж Бэнкрофт справедливо характеризует дух того периода во втором томе своей «Истории Соединенных Штатов», когда он пишет (глава XXXV, стр. 388):

«Мир вступил в период меркантильных привилегий. Вместо установления равной справедливости Англия искала коммерческих преимуществ; и, поскольку меркантильная система была отождествлена с колониальной системой великих морских держав Европы, политический интерес, который один мог разжечь всеобщую войну, следовало искать в колониях. До сих пор колонии были подчинены европейской политике; отныне вопрос о торговле на наших границах, о территории на наших рубежах вовлекал интерес, который мог поднять мир на вооруженную борьбу. Около двух столетий преобладали религиозные войны; теперь готовились войны за коммерческие преимущества. Интересы торговли, с узкой точки зрения привилегий и прибыли, регулировали дипломатию, направляли законодательство и организовывали революции».

Касательно спорной проблемы свободы морей, обсуждавшейся тогда так же горячо и широко, как и в настоящее время, Бэнкрофт в той же главе (стр. 389) сказал следующее:

«Тори-министерству королевы Анны принадлежит честь включения в мирные договоры принципа, который, если бы не Англия, в том поколении остался бы без защитника. Но истина, однажды извлеченная, никогда не умирает. Спускаясь сквозь время, она может передаваться от государства к государству, от монархии к республике; но ее свет никогда не гаснет и никогда не позволяет упасть на землю. Великая истина, если ни одна существующая нация не возьмет на себя ее охрану, обладает силой — таков Божий промысел — вызвать нацию к бытию и жить той жизнью, которую она дарует».

Великий принцип, впервые сформулированный выдающимся голландским историком и государственным деятелем Гуго Гроцием, был затронут в Утрехтском мире в пассаже, гласящем: «Свободные корабли также дают свободу товарам». Значение контрабанды было строго определено; право нации блокировать порты другой страны было жестко ограничено. Что касается прав моряков, то они защищались флагом, под которым они плавали.

Но какая бы заслуга ни принадлежала Англии за отстаивание этого принципа, она была омрачена эксплуатацией монополии, созданной специальным соглашением того же договора. «Асьенто», установившее эту позорнейшую торговлю неграми-рабами, должно было иметь катастрофические последствия — политические, экономические и расовые — для американских колоний, будь то британские, французские или испанские. Это соглашение было специально потребовано британскими представителями и одобрено Людовиком XIV, который видел в его принятии не только преимущество для Англии, но и справедливо надеялся, что его собственные колонии в Мексиканском заливе извлекут из него выгоду. Оно было сформулировано просто следующим образом:

«Ее Британское Величество предложила и обязалась через лиц, которых она назначит, ввозить в Вест-Индию Америки, принадлежащую его Католическому Величеству, в течение тридцати лет сто сорок четыре тысячи негров, из расчета четыре тысячи восемьсот в каждый из указанных тридцати лет».

Пошлина на четыре тысячи из этих негров должна была составлять тридцать три и одну треть песо. Но асьентисты имели право ввозить сверх этого числа столько, сколько им было нужно, по более низкой ставке — шестнадцать и две трети песо за голову. Однако ни один француз, испанец или любое лицо другой национальности не могло ввозить негра-раба в Испанскую Америку.

Эта торговля «живым товаром» была должным образом организована и осуществлялась акционерной компанией, которая обещала огромные прибыли. Король Филипп V, остро нуждавшийся в деньгах для реализации всех своих планов по восстановлению королевства, ожидал больших доходов от таких вложений и купил четверть акций. Королева Анна была владелицей другой четверти, а остальная часть была продана среди ее лояльных подданных. Таким образом, монархи этих двух королевств стали ведущими работорговцами в мире, и согласно положениям соглашения «ее Британское Величество» получила несколько сомнительную честь быть для испанских колоний в Мексиканском заливе, на Атлантике и вдоль побережий Тихого океана эксклюзивным работорговцем.

Ни одна торговля не требовала таких малых капиталовложений, как работорговля. Безделушки, украшения и неликвидные остатки товаров любого рода, включая списанное оружие, обменивались на африканском побережье на человеческие грузы; те, будучи набитыми в суда, пересекали моря и по прибытии в Новый Свет продавались колонистам, которым требовалась дешевая рабочая сила и еще более дешевое обслуживание. Спекулятивная лихорадка, в которой было немало авантюризма, казалось, охватила Англию и ввела людей в заблуждение видениями богатства, которое можно было приобрести путем завоевания испанских владений от Флориды на юг, включая Мексику и Перу. Дикие планы колонизации обещали открыть «Голконды» на полях сахарного тростника и табака, а также в шахтах, хранящих неоценимые сокровища золота и серебра. Для реализации этих планов требовался труд негров. Даже в Вест-Индии он приветствовался, особенно теми поселениями, которые занимались выращиванием сахарного тростника.

То, что «Асьенто» открыло дверь для всех видов тайных коммерческих операций, а также для коварных политических интриг, вскоре стало очевидным. Агенты «Асьенто» имели право входить в любой испанский порт в Америке и оттуда отправлять других агентов во внутренние поселения; они имели право создавать склады для своих припасов, защищенные от обыска, если только доказательства мошеннических операций, то есть контрабандного ввоза, не были неоспоримыми. Они могли ежегодно отправлять корабль водоизмещением пятьсот тонн с грузом товаров в Вест-Индию и, не уплачивая никакой пошлины, продавать эти товары на ежегодной ярмарке. В обратный путь этому кораблю разрешалось перевозить продукты страны, включая золото и серебро, непосредственно в Европу. Асьентисты призывали американские колонии снабжать их припасами на небольших судах. Теперь было известно, что такие суда особенно благоприятствовали контрабандной торговле. Следовательно, британская торговля неграми-рабами косвенно использовалась для поощрения контрабанды и, таким образом, подрыва испанской торговли.

Оценить масштабы контрабандной торговли, непосредственно связанной с лазейками, которые предоставляло «Асьенто», было невозможно. Ямайка, оплот британской мощи в Вест-Индии и вечный очаг политических и коммерческих интриг против испанских соседей, стала ульем контрабандной деятельности. В местах, ранее использовавшихся как базы операций флибустьеров, велась оживленная торговля контрабандными товарами. Опасность для законной торговли в Вест-Индии и с ней стала настолько велика, что кубинские власти были вынуждены к концу правления губернатора Гуасо принять решительные меры в борьбе с такими правонарушителями. Д. Бенито Мансано, Андрес Гонсалес и другие моряки и солдаты с опытом и известной доблестью были отправлены против них и произвели важные захваты на этой службе. Губернатор был уполномочен организовать «куадрильос» (патрули) таможенных чиновников и оснастить таможенные катера, которые следили за всеми судами, обнаруженными без надлежащих таможенных документов или которые не зарегистрировали свои грузы в соответствии с законами острова, и нападали на них. Контрабандисты представали перед судом и приговаривались к различным наказаниям, начиная от конфискации имущества, каторжных работ и тюремного заключения до смертной казни.

Реорганизация военных сил губернатором Гуасо стала доказательством его необычайной дальновидности и исполнительной власти. Он сформировал батальон пехоты, состоящий из семи рот по сто человек, а также две другие роты: одну артиллерийскую, другую легкой кавалерии, которая позже была преобразована в конных драгун. Еще две роты по семьдесят человек каждая были добавлены несколько лет спустя по приказу короля. Для размещения этих войск губернатор Гуасо приказал построить «растрилье» (ворота частокола), которые позже стали частью крепости, и казармы, проходящие вдоль южной части.

Губернатор Гуасо был человеком действия и предприимчивости, помимо того, что был наделен немалым военным гением. Ни разу за время своего правления он не впал в ту пассивную позицию, которая в значительной степени была ответственна за медленные темпы прогресса испанских колоний. Одной из его первых целей было нанести примерное наказание морским разбойникам, которые делали небезопасными побережья испанских островных колоний и серьезно мешали торговле в Мексиканском заливе. Ополчение Гаваны в предыдущих случаях, когда его призывали на службу на море, доказывало свою состоятельность и проявляло столько храбрости и упорства в выполнении своих задач, что он питал неограниченное доверие к его способности выполнить работу, которую он планировал. Он провел консультации с губернатором Флориды, и они договорились о согласованных действиях против английской колонии Сент-Джордж в Каролинах. Он объявил, что намерен выбить пиратов с острова Багамы под названием Нью-Провиденс, который некоторое время был заселен британцами. Для этой цели он снарядил четырнадцать легких судов, десять биландеров (небольшие одномачтовые корабли, один из них с четырнадцатью орудиями), два бригантина (двухмачтовые суда с прямыми парусами) и другие суда поменьше с боеприпасами и достаточными запасами. Затем он собрал отряд из тысячи добровольцев, ста ветеранов-солдат и нескольких видных жителей города, которым он доверил командование некоторыми кораблями. Главой экспедиции он назначил Д. Альфонсо Каррасесу, надежного чиновника, а своим помощником — Д. Эстебана Северино де Берреа, уроженца Гаваны и старейшего капитана белого ополчения.

История этого предприятия, как ее излагает Гитерас, дает несколько иную версию борьбы между французами и испанцами за обладание Пенсаколой, чем та, что содержится в предыдущей главе. Согласно Гитерасу, армада, организованная в Гаване и поставленная под командование Каррасесы, отплыла 4 июля 1719 года. Но она едва покинула гавань, как заметила два французских военных корабля. Они шли из Пенсаколы, которую французы только что захватили, и имели на борту в качестве пленных губернатора и весь гарнизон. Каррасеса ни на мгновение не потерял своего спокойного самообладания при этом неожиданном интермеццо. Он остановил французов, когда те повернули, чтобы бежать, и они, в свою очередь, были захвачены. Со спасенными испанцами из Пенсаколы он вернулся в Гавану, считая эту легкую победу счастливым предзнаменованием для экспедиции, в которую он отправился. Но губернатор Гуасо убедил его, что отвоевание Пенсаколы имеет первостепенное значение. Каррасеса уступил аргументам Гуасо и мольбам губернатора оплота Флориды и приступил к своей новой задаче. Ему удалось вернуть Пенсаколу и восстановить испанского губернатора с его гарнизоном. Об окончательном поражении экспедиции Гитерас ничего не говорит.

Каррасеса тоже был человеком неутомимой деятельности и не почивал на лаврах своей победы над французами. Он совершил несколько экспедиций к портам Масакра, Мобил и другим местам, опустошая рисовые поля и сахарные плантации. Он захватил ряд транспортов, перевозивших армейские продовольственные запасы, а также взял в плен многих негров, которые были привезены компанией, занимавшейся работорговлей. Настолько воодушевлен он был своими успехами, что планировал еще одну атаку на Масакру, которая защищалась четырьмя батареями, установленными на побережье, и имела гарнизон из около двух тысяч французов и канадцев. Но он понял, что его силы численно значительно уступают, и отказался от осуществления этого предприятия. Он довольствовался тем, что обратил свое внимание на улучшение укреплений Пенсаколы и построил форт на мысе Сигуэнса для защиты канала. Занимаясь этой работой, он был застигнут врасплох прибытием французской эскадры под командованием графа де Шаммелена. Всего было шесть судов, хорошо оснащенных артиллерией, значительно превосходящей по качеству испанскую. Последовал ожесточенный и упорный бой, в котором добровольцы из Гаваны отличились своей доблестью, но французскому адмиралу удалось форсировать проход Сигуэнса и принудить Каррасесу к сдаче. Пенсакола во второй раз пала в руки французов, которые, однако, отдали должное кубинцам за необычайную храбрость и заявили, что, если бы не их меньшая численность и худшее оснащение их кораблей и войск, они никогда не были бы побеждены. Такова история боев за Пенсаколу, как ее излагает испанский историк Гитерас.

Правление губернатора Гуасо охватило один из самых важных периодов в истории Кубы. Одним из его последних актов было провозглашение в Гаване в марте 1724 года восшествия на престол Испании короля Луиса I, после того как его отец, король Филипп V, отрекся от престола. Но король Луис умер 31 августа, и король Филипп V вновь взял в руки скипетр. В следующем месяце губернатор Гуасо ушел в отставку, и 29 сентября его сменил бригадир Д. Дионисио Мартинес де ла Вега. Одним из первых актов губернатора Мартинеса было увеличение гарнизона до двухсот пятидесяти человек. По указу двора он также руководил строительством арсенала, который должен был внести большой вклад в улучшение довольно плохо оснащенного флота. Чтобы эффективно продолжать политику своего предшественника по преследованию контрабандистских банд, число которых пугающе множилось на острове и вокруг него, губернатор Мартинес предложил министру финансов строительство судостроительного завода для выпуска судов, специально предназначенных для этой цели. Он получил согласие министра, и в течение короткого времени план был реализован.

Эта верфь для строительства судов, предназначенных прежде всего для таможенной службы, была сначала возведена между фортом Ла-Фуэрса и Ла-Контадурия (офис бухгалтера или аудитора казначейства), потому что это место предлагало большие удобства для спуска судов прямо со скал на воду. Но как только превосходство кораблей, построенных в Гаване, над теми, что производились в Испании, стало очевидным благодаря отличному качеству используемой древесины, было немедленно решено расширить верфь, и она была перенесена в крайнюю южную часть города, где заняла пространство в одну четверть лиги, рядом со стенами с бастионами и контрфорсами, что добавило ей много прочности и красоты. Там в течение нескольких лет строились все виды судов, от таможенных катеров до военных кораблей, предназначенных для усиления Армады. Со временем завод выпустил большое количество судов. Согласно Вальдесу, между 1724 и 1796 годами было построено сорок девять кораблей, двадцать две фрегата, семь пакетботов, девять бригантинов, четырнадцать шхун, четыре «гангилес» (баржи, используемые в каботажной торговле, лихтеры) и четыре «понтонес» (понтоны или грязевые баржи, плоскодонные лодки, снабженные шкивами и приспособлениями для очистки гаваней); всего сто девять судов.

Эта верфь и укрепления, которые постоянно улучшались, оказались неоценимыми в 1726 году, когда произошел разрыв между Испанией и Англией и британский флот появился на Антильских островах. Король Филипп V был настолько встревожен новостями об опасности британского вторжения, угрожавшего Кубе, что немедленно приказал Д. Грегорио Гуасо, которому тем временем было поручено высшее военное управление Антильскими островами и Центральной Америкой, принять меры безопасности. Гуасо, соответственно, отправил эскадру Д. Антонио Гастаньеты с отрядом из тысячи человек для помощи в обороне Кубы. Историки Алькасар и Бланше сообщают, что Д. Гуасо сам сопровождал эскадру, заболел по прибытии в Гавану и умер в том же месяце. Но Вальдес записывает, что он умер 13 августа того же года в своем родном городе Осуна. Однако, по-видимому, его преемником был назначен Д. Хуан де Андреа, маршал Вильяэрмосы.

Принятые меры предосторожности были хорошо вознаграждены. 27 апреля 1727 года английская эскадра под командованием адмирала Хозье показалась на горизонте и приблизилась к входу в гавань Гаваны. Но население настолько эффективно подготовило оборону города, что атака британцев провалилась. Помимо того, что адмирал увидел себя побежденным врагом, он с ужасом обнаружил, что его экипажи были выкошены лихорадкой. Гастаньета в то время находился в Веракрусе, и Мартинес в одиночку одержал победу над британскими силами, которые после месячной блокады были вынуждены отступить. Адмирал Хозье был настолько подавлен своей неудачей и потерей своих людей, что вскоре после этого сам скончался от горя.

Следующие два года губернаторства Д. Мартинеса были бурными из-за раздоров соперников и их фракций. Непосредственной причиной этих прискорбных беспорядков был Ойо Солорсано, губернатор Сантьяго-де-Куба. Некоторое время назад он принимал видное участие в извлечении сокровищ, потерянных в Эль-Пальмар-де-Аис. Против него было выдвинуто обвинение в том, что он присвоил определенную часть этих сокровищ, он был отстранен от должности, и против него было начато разбирательство. Дело находилось на рассмотрении, когда обвиняемый, пользовавшийся большой популярностью у народа, внезапно, без ведома генерал-капитана или Доминиканской аудиенсии, занял правительственный офис, в котором ранее исполнял свои служебные функции. Власти были возмущены и отправили жалобу его Величеству в Мадрид. Когда через несколько месяцев пришел ответ, он приказывал немедленно отстранить его от должности, аннулировал его прежнее назначение и требовал, чтобы его отправили в Мадрид. Главнокомандующий предпринял шаги для его смещения, но муниципальное правительство заявило, что дело не может быть продолжено, пока ожидается апелляция. Губернатор Мартинес также медлил с исполнением королевского указа, чтобы узнать, какое решение примет аюнтамьенто Гаваны. Но последний был благосклонен к Ойо Солорсано, помня о неоспоримых услугах, которые он оказал городу.

Обе стороны упорно придерживались своих мнений, и юристы также не могли быть переубеждены никакими аргументами. Внезапно в гавани Сантьяго-де-Куба появились несколько галеонов под командованием начальника эскадры Барлавенте, действовавшего по приказу фра Д. Антонио де Эскудеро. Они должны были арестовать губернатора и его сторонников и доставить их в качестве заключенных в Веракрус на флагманском корабле. Верный своему характеру и прошлому, Солорсано храбро защищался и с помощью своих приверженцев сумел ускользнуть от преследователей и бежать в сельскую местность. Посетив места, где жили многие его друзья, он рискнул отправиться в Пуэрто-Принсипе, жители которого были настолько лояльными его сторонниками, что решили защищать его с оружием в руках. Отряд войск был отправлен из Гаваны и окружил дом, в котором остановился Солорсано. Им удалось подавить мятежные демонстрации в его пользу и схватить его. В кандалах и цепях он был доставлен в Эль-Морро и заключен в тюрьму. Хотя он был явно жертвой ошибочных амбиций, суд, рассматривавший его дело, приговорил его к смертной казни.

В то время как эти неприятные события волновали официальные круги острова, народ увидел в 1728 году исполнение одного из самых горячих желаний амбициозной молодежи Кубы. Это было основание университета. До сих пор молодым людям, желавшим получить высшее и особенно научное образование, приходилось посещать университеты Мексики, Санто-Доминго или Севильи. С открытием этого учебного заведения в метрополии острова, Гаване, интеллектуальная жизнь получила сильный импульс. Заслуга в получении разрешения на открытие этого университета принадлежит доминиканскому ордену, который в основном способствовал развитию образования в Латинской Америке и особенно в Вест-Индии. Университет был открыт в монастыре Гаваны в силу буллы, изданной Папой Иннокентием XIII, и в соответствии с королевским указом от 14 марта 1732 года. Событие было отмечено блестящим украшением и иллюминацией главных улиц и зданий города, праздничными собраниями и банкетами, а также торжественными и официальными церемониями в самом здании.

Первым ректором университета был фра Томас де Линарес. Согласно обычаю того времени и страны, ректор, вице-ректор и помощники выбирались из духовенства. Учебная программа включала курсы грамматики, риторики, математики, философии, теологии, канонического права, юриспруденции и медицины. Но кажется странным, что в течение ряда лет не удавалось найти профессора, который занял бы кафедру математики. Преобладала перипатетическая система. После двух лет существования университет получил такое сердечное одобрение от короля, что королевским указом от 27 июня 1734 года ему были предоставлены те же концессии и прерогативы, что и университету Алькала. В 1733 году Куба потеряла своего самого почитаемого и любимого духовного лидера, епископа Вальдеса, который скончался 29 марта. Он остался в памяти многих последующих поколений не только благодаря множеству приходов, которые он основал в небольших городах и сельских районах, и семинарии Сан-Баулие-эль-Магне, которую он создал, но и благодаря своим многочисленным личным добродетелям, которые снискали ему любовь народа.

Важное нововведение было сделано в этот период в отношении землевладения. Аюнтамьенто или муниципальные корпорации начали сдавать земли в аренду, то есть предоставлять их в узуфрукт для выпаса скота, свиноводам, для работы или в качестве земельных участков. Лицо, получающее такой грант, платило «пропиос» (поместьям или землям, принадлежащим городу или гражданской корпорации) шесть дукатов ежегодно за первое, четыре за второе и два за остальные. Землемер Д. Луис де ла Пенья решил выделить участок земли в радиусе двух лиг асьендам, которые выращивали крупный рогатый скот, называемый «атос», и свиноводам, «кордос» или «корролес» (загоны, в которых содержится скот). Но была такая нехватка точности в определении границ земель, охваченных этими концессиями, что одна накладывалась на другую и вызывала бесчисленные ожесточенные судебные процессы. Злоупотребления, совершаемые корпорацией, участвующей в этих земельных сделках, в конечном итоге заставили короля лишить эти органы права сдавать земли в аренду. Этот важный королевский указ, согласно историку Песуэле, датирован 1727 годом, согласно Ла Торре — 1729 годом.

Медные рудники Кубы, которые во второй половине XVII века были полностью заброшены, но были вновь открыты в 1705 году под руководством Д. Сабастьяна де Арансибии и Д. Франсиско Дельгадо, снова разочаровали тех, кто был заинтересован в этих инвестициях, и, принося мало прибыли, были закрыты. Результат был очень катастрофическим для людей, которые были заняты на рудниках. Ибо, оказавшись без работы, они начали вести своего рода разгульный образ жизни, что вызывало беспорядки и волнения. В 1731 году губернатор Сантьяго-де-Куба Д. Педро Хименес решил положить конец этому безделью и без предупреждения принудил их к тяжелому труду. Это вызвало возмущение и бунт рабочих. После значительных трудностей мягкие увещевания каноника Моррелла из Санта-Крус возымели действие и преуспели в усмирении людей, которые взялись за другую работу.

В других частях острова примерно в это время происходили восстания рабов, которые требовали применения силы и приводили к немалому кровопролитию, прежде чем их удавалось подавить. Одно из таких восстаний на плантации Киебра-Аче и некоторые на других соседних асьендах привели к основанию Санта-Мария-дель-Росарио. Именно Д. Хосе Байона Чакон, Конде де Каса-Байона, задумал идею о том, что присутствие белого населения в сердце мятежного района может помочь держать негров в покорности. Он попросил разрешения короля основать город на земле указанной плантации и загона Хиарако, которые были его собственностью, и попросил о пожаловании поместных прав, гражданской и уголовной юрисдикции, то есть права назначать алькальдов (обычных судей), восемь олдерменов и столько других чиновников суда, сколько было необходимо. Король Филипп, помня об услугах, которые Д. Байона Чакон оказал острову, удовлетворил эту просьбу в 1732 году, и Д. Байона или Конде (граф) Каса-Байона поселил тридцать семей на этом месте, которое с тех пор стало называться Санта-Мария-дель-Росарио.

Последние годы губернаторства Д. Мартинеса не были потревожены раздорами ни изнутри, ни снаружи, и Куба процветала в течение этого короткого периода мира и спокойствия. Но он не обманывал себя, воображая, что Куба находится в безопасности от дальнейших потрясений, будь то ее внутренние условия или ее отношения с врагами. Подобно своим предшественникам, он продолжал укреплять фортификации, что подтверждается надписью на воротах Ла-Пунта, которая гласит:

Reinando en Espana Don Felipe V. El Animoso y Siendo Gobernador y Captan General de Esta Plaza E Isla de Cuba El Brigadier Don Dionisio Martinez de la Vega, se Hiciron Estas Bovedas, Almacenes, Terraplenes, Y Muralla Hasta San Telmo; Se Acabo La Murella Y Baluartes Desde El Angel Hasta El Colateral De La Puerta de Tierra Y Desde El Anguilo De la Tonaza Hasta El Otro Colatoral; Se Puso En Estado y con Respeto La Artilleria; Se Hizo La Caldaza, Y En El Real Artillero Navios De Guerra Y Tres Paquebotos, Con Otras Obras Menores; Y Lo Gueda Continua do Por Marzo de 1731 Con 220 Esclavos De S. M. Que Con Su Arbotrio Ha Puesto En Las Reales Fabrica.

(В то время как король Филипп V Храбрый правил в Испании, а бригадир Дон Дионисио Мартинес де ла Вега был губернатором этого места и острова Куба, были построены три свода, склады, террасы и стена до Сан-Тельмо; были закончены стена и бастионы от Эль-Анхель до Колатераль ворот Тьерра, и от угла Тенайо до другого колатераля; была приведена в хорошее состояние артиллерия; была построена большая дорога, и были построены на королевской верфи военные корабли и три пакетбота, а также малые суда; и это было продолжено в марте 1730 года с 200 рабами его Величества, который соизволил поместить их в королевские мастерские.)

Отчеты иностранцев, которые путешествовали по Вест-Индии и посещали Кубу в этот период, дают представление о городах и жизни в них, что является интересным чтением. Джон Кэмпбелл, автор книг «Испанская империя в Америке» и «Краткая история Испанской Америки», опубликованных в Лондоне в 1747 году, говорит в последней книге в описании Гаваны:

«Здания красивые, но невысокие, построены из камня и производят очень хорошее впечатление, хотя говорят, что они скудно обставлены. Есть одиннадцать церквей и монастырей и две красивые больницы. Церкви богаты и великолепны; та, что посвящена Св. Кларе, имеет семь алтарей, все украшенные серебром большой ценности; а прилегающий монастырь содержит сто монахинь с их слугами, все одетые в синее. Это не, как некоторые сообщали, резиденция епископа, хотя епископ обычно там проживает. Но собор находится в Сантьяго, и доход этого прелата составляет не менее пятидесяти тысяч песо в год. Авторы чрезвычайно расходятся во мнениях относительно числа жителей в этом городе. Испанский писатель, который был там в 1700 году и который имел основания быть хорошо знакомым с этим местом, оценил их в двадцать шесть тысяч, и мы можем вполне предположить, что с тех пор они увеличились. Они более вежливые и общительные люди, чем жители любого из портов на континенте, и в последнее время подражают французам как в своей одежде, так и в своих манерах».

Испанский историк Эмилио Бланше также рисует картину жизни в Гаване примерно в это время. Всегда склонные выражать свои чувства радости или печали довольно демонстративным образом, каждое национальное событие некоторой важности давало повод для празднеств, которые длились иногда несколько дней, а в одном случае почти целый месяц. Этот необычайный пример кубинского восторга от великих публичных празднований произошел в 1735 году в Вильякларе. Недавние победы Испании в Италии и восшествие Карлоса на неаполитанский престол праздновались в этом городе с первого по двадцать второе февраля. Конечно, национальный вид спорта — коррида — занимал значительное место в программе этого месяца празднеств; но были также конные состязания, военные игры, процессии и кавалькады, и впервые в кубинской истории — драматические представления. Помимо таких необычных случаев, как празднование победы, многочисленные церковные праздники также поощряли любовь народа к более или менее церемониальным зрелищам и торжественным публичным функциям. Глаза людей любили пировать на процессиях пешком или верхом, которые происходили в различные дни святых, особенно в дни Св. Иоанна, Св. Петра, Св. Иакова и Св. Анны.

Британский писатель, процитированный выше, был прав, говоря, что кубинцы подражали примеру и следовали моделям французов в одежде того периода. Ибо Бланше дает описание одежды кубинских женщин того времени, которое вызывает перед читателем видения сложных костюмов, неотделимых от периода Людовика XIV. Испанский историк довольно подробно останавливается на роскошных платьях богатых женщин Кубы. Были платья с длинными, волочащимися шлейфами, материал которых был в основном тяжелый парчовый шелк, переплетенный нитями золота или серебра, отделанный тафтой небесно-голубого или малинового цвета. Другой материал был отделан золотыми или серебряными тесьмами. Пояс, обычно из розовой тафты, соединял талию с юбкой. Волосы были украшены большой серебряной или золотой булавкой, которая удерживала складки богато отделанной мантильи, также либо из парчи, либо из какой-то более легкой ткани, грациозно спадающей назад на плечи. Нижнее белье было из шелковой тафты, все эти материалы были в цветочек или клетку и переплетены золотыми нитями. Бархат также использовался при изготовлении жилетов и жакетов. Плащи, накидки и рединготы были либо из камлота или барокана, либо из какой-то другой тонкой ткани. Розовый был любимым цветом. Кружева и вышивки использовались в одежде как мужчин, так и женщин. Ни один кавалер не обходился без жабо. Использование пудры для лица и волос было довольно обычным делом, и пудреный парик был так же необходим для костюма кавалера, как и туфли с пряжками.

ГЛАВА II

Когда губернатор Мартинес де ла Вега был повышен до должности президента и генерал-капитана Панамы, на его место, в качестве тридцать шестого губернатора Кубы, был назначен фельдмаршал Д. Хуан Франсиско Гуэмес-и-Оркаситас, уроженец Овьедо и сын барона де Гуэмеса. Вальдес отмечает, что во время его правления родился его сын Д. Хуан, который, по-видимому, также активно участвовал в общественной жизни. Гуэмес был губернатором Кубы достаточно долго, чтобы занять видное место в хрониках острова. Он вступил в должность 18 марта 1734 года и оставался на посту до 28 апреля 1746 года. Гуэмес приступил к политическому и военному управлению одновременно с францисканским падре Д. Хуаном Лассо де ла Вега, который принял духовное руководство народом в качестве преемника епископа Вальдеса. Во время его губернаторства был организован муниципалитет Гаваны, и Сантьяго-де-Куба впервые был подчинен его власти, Гавана стала фактически столицей острова и одним из самых важных городов Испанской Америки. В этой гражданской корпорации очень видным членом был хабанеро Д. Хосе Мартин Феликс де Аррате, который написал ценную историю Гаваны под названием «Ключ к Новому Свету, предкрепость Вест-Индии, описательная Гавана: Новости о ее основании, росте и состоянии».

Губернатор Гуэмес ввел некоторые меры реформ, которые были направлены на то, чтобы успокоить недовольство, вызванное предыдущими злоупотреблениями муниципальной властью. Одной из них было жесткое исполнение королевского указа, который запрещал аюнтамьенто торговать землей. Он также улучшил функционирование первичных судов, называемых «Justicias ordinarias»; ибо много беспорядка было вызвано тем, что их решения редко исполнялись оперативно. Он объединил их с «tenentes a guerra», военными лейтенантами, чей авторитет, скорее всего, уважался. Один из них, капитан ополчения Д. Хосе Антонио Гомес, был отправлен на соляные промыслы Пунта-Икакос и Кайо-Саль, где царила большая путаница, чтобы регулировать производство соли и обеспечить эффективное функционирование организации, занимающейся этим. Позже он стал известен как знаменитый «герильеро», гражданское лицо, участвующее в партизанской войне, и его в народе фамильярно называли Пепе Антонио.

Во время этого правления была проделана очень важная работа по санитарии. Гуэмесу удалось добиться тщательной очистки гавани; срочными призывами к жителям он добился удаления с улиц всех препятствий для движения и настаивал на их регулярной очистке. Можно справедливо сказать, что если уровень общественного здравоохранения на Кубе был повышен в этот период, то это, несомненно, произошло благодаря его усилиям. Он также не был равнодушен к вымогательству, практикуемому в отношении более бедных жителей недобросовестными домовладельцами и лавочниками, один из его указов по этому поводу регулировал цены, по которым продукты должны были продаваться бакалейщиками, и, таким образом, обеспечивал надлежащее и достаточное снабжение этими предметами первой необходимости населения, которое в противном случае было бы недоедающим. Он также был первым губернатором Кубы, который обратил внимание на леса острова и обуздал операции воров, которые их разоряли. Конечно, такие меры неизбежно должны были вызвать недовольство тех элементов, которые ранее извлекали выгоду из свободы, с которой они могли вести свою торговлю, не считаясь с человеческой справедливостью и общественным благосостоянием; и хотя правление Гуэмеса было периодом большого материального процветания для народа, он не избежал участи, постигшей так многих его предшественников, — стать мишенью для клеветнических обвинений. Но правительство извлекло выгоду из предыдущего опыта такого характера, случай с маркизом де Каса-Торресом еще помнился; оно больше не было склонно так охотно прислушиваться к обвинениям, выдвигаемым против губернаторов, и не обращало внимания на попытки его врагов дискредитировать Гуэмеса в Мадриде.

Колониальным правительством в то время руководил Д. Хосе дель Кампильо, чиновник с большими знаниями и проницательностью, обладавший широким опытом в экономических и финансовых делах. Многие из улучшений, которые были введены в Испании министром Ори, теперь благодаря усилиям Д. Кампильо применялись к колониям в Америке. Среди этих ценных нововведений были регулирование доходов, снижение импортных и экспортных пошлин и распределение «realenzes» или королевских вотчин. Но не менее важным было создание королевских комиссий для изучения состояния, ресурсов и нужд провинций, а также для организации промышленности и торговли на прочной и справедливой основе.

С другой стороны, нельзя отрицать, что мощные влияния работали над тем, чтобы обеспечить привилегии частным корпорациям, что в некоторой степени угрожало свести на нет то, чего достигли эти комиссии. Организация, которая возникла в Гаване в 1740 году под названием «Real Compania de Comercio» под покровительством Девы дель Росарио, была такой корпорацией, и кажется сомнительным, не перевешивали ли привилегии, которыми она пользовалась, и прибыль, которая от них проистекала, те преимущества, которые были обещаны колонии. Компании была предоставлена общая монополия, включая исключительное право на экспорт табака и сахара; она имела право на импорт предметов потребления на остров без уплаты таможенной пошлины на товары, ввозимые во внутренние районы. Конечно, она, со своей стороны, обязалась оказывать обществу определенные услуги, которые не следует недооценивать. Она должна была строить на своих верфях военные и торговые суда; снабжать военные корабли, стоящие на якоре в гавани, провизией для их экипажей; предоставлять десять вооруженных судов для преследования контрабанды; и для транспортировки продуктов страны в порт Кадис; привозить из Испании боеприпасы, необходимые на Кубе; снабжать гарнизон Флориды; и поставлять предметы снаряжения для флота на наветренной стороне.

Сам генерал-капитан получил должность «Juez conservador» (судья-консерватор). Первым президентом компании был Д. Мартин де Аростеги. Организаторы сначала рассчитывали на капитал в один миллион песо, но он едва превышал девятьсот тысяч. Каждая акция оценивалась в пятьсот дуро (долларов), и требовалось восемь акций, чтобы дать владельцу право голоса на общих собраниях. Сначала было всего пять директоров, но постепенно их число сократилось до двух. Некоторые историки тепло отзывались о работе компании, среди них Аррате, который, как и многие другие, был озабочен экономическими интересами и коммерческим прогрессом общества. Но нет сомнения, что в конечном итоге она не принесла тех результатов, которые ожидались. За двадцать лет своего существования Куба не получила никакой ощутимой выгоды. Импорт товаров из Испании составлял не более трех судов ежегодно. Экспорт составлял менее двадцати одной тысячи арроб сахара (вес в двадцать пять фунтов по шестнадцать унций каждый).

Губернатор Гуэмес не был забывчив к опасностям, вечно угрожающим безопасности и миру острова. Он внес большие улучшения в батареи Эль-Морро; он приказал снести части городских стен, которые тянулись от Ла-Тенасе до Паулы, и перестроить их из лучшего материала; он приказал укрепить стены на внутренней стороне, чтобы они могли оказать большее сопротивление в случае нападения врагов. Ко всем этим улучшениям граждане Гаваны внесли щедрый вклад; они предоставили десять тысяч «пеонов» (дневных рабочих) и столько же вьючных животных для выполнения работы. Гуэмес также построил фабрики в приходе Эль-Хагуэй на другой стороне залива и основал первый пороховой склад на побережье. Во время последней части его правления, в 1743 году, город Гуанабакоа получил свою хартию. Следующий год, 1744, памятен в истории Кубы как год, когда была организована первая почтовая служба. Таким образом, губернаторство Д. Гуэмеса оказалось для острова периодом большого гражданского и материального прогресса и процветания. Мир, которым он наслаждался в первые годы, однако, позже был серьезно нарушен.

Ибо еще к концу правления Д. Мартинеса де ла Вега на политическом горизонте Европы появились тучи, которые начали отбрасывать свои тени на колонии. Работорговля, санкционированная знаменитым соглашением «Асьенто», породила все более серьезную напряженность между правительствами Англии и Испании. Чтобы выполнить ту часть Утрехтского мира, которая касалась ввоза негров-рабов в Испанскую Америку, британское правительство поощряло создание компании, «Compania de la Mar del Sud», или Компании Южных морей, которая должна была действовать в качестве агента асьентистов. Она состояла из людей, владевших крупным национальным долгом Великобритании, и получила грант на исключительную торговлю в Южных морях. Но поскольку Испания владела значительной частью побережья в той части мира и до сих пор пользовалась монополией на свою торговлю, Компания Южных морей не получала никакой выгоды от этого гранта, если только коммерческая активность Испанской Америки не могла быть парализована. Работорговля с ее тайными возможностями для контрабанды предлагала Компании Южных морей возможности подорвать испанскую торговлю. Работорговцы, как называли суда, перевозившие рабов, будучи защищенными паспортами, выданными их подрядчиками, не замедлили вступить в контакт с теми элементами в испанских колониях, которые ставили свою личную выгоду выше своего долга перед страной, под защитой которой они жили, и не имели трудностей с доставкой грузов различных товаров, пока они выгружали свой человеческий груз. Более того, они никогда не возвращались в Европу с балластом, а везли соответствующий большой груз вест-индских товаров, которые они сбывали в европейских портах.

Испания неоднократно подавала жалобы на эти скандально нечестные операции на побережьях Испанской Америки, но Великобритания тогда не была в настроении заниматься проблемами международной этики. Огромные прибыли, которые торговля неграми-рабами принесла инвесторам в это предприятие, затмили их чувство чести. Сама королева Анна в речи перед парламентом хвасталась тем, что обеспечила британцам новый рынок для рабов в Испанской Америке. Значительная часть населения Ямайки жила исключительно на прибыли от этого трафика между испано-американскими гаванями. За судном, которое британцы согласно «Асьенто» могли ежегодно отправлять в Портобелло, вскоре следовал на некотором расстоянии флот меньших кораблей, которые приближались к гавани ночью и заменяли груз, который был выгружен днем. Часто работорговцы взывали к человеческим чувствам чиновников в испано-американских портах и историями о кораблекрушении и повреждениях, полученных в ураганах, побуждали их отказаться от обычного досмотра каждого иностранного судна. Эффектом этих маневров стало полное исчезновение испанской торговли. В то время как тоннаж флота Кадиса ранее достигал шестнадцати тысяч, в начале XVIII века он сократился до двух тысяч.

Однако требования Испании не были услышаны. Великобритания, охваченная в то время безумной жаждой наживы, была опьянена огромными прибылями, которые она извлекала из операций в Вест-Индии и других частях Испанской Америки. Она не только стремилась продолжать их, но и пыталась спровоцировать войну между двумя странами. Как отмечает Гитерас, и как выражает те же мысли Бэнкрофт во втором томе своей «Истории Соединенных Штатов», война, которая была на грани развязывания, велась вовсе не из-за права рубить кампешевое дерево в заливе Гондурас, не из-за разногласий между королем Испании и Компанией Южных морей и не из-за спорных границ Флориды. Все эти вопросы можно было легко урегулировать. Единственной целью и задачей было принудить Испанию отказаться от своего права досматривать или проверять подозрительные торговые суда, курсировавшие в Антильских водах, чтобы Великобритания могла расширить свои коварные операции.

После долгих обсуждений с обеих сторон был составлен и подписан документ, в котором взаимные претензии по поводу ущерба, понесенного в заморской торговле, были сбалансированы и урегулированы. Король Испании потребовал от Компании Южных морей шестьдесят восемь тысяч фунтов стерлингов в качестве своей доли от их прибыли в работорговле; с другой стороны, он выплатил британским купцам девяносто пять тысяч фунтов в качестве компенсации за убытки, вызванные необоснованными захватами судов. Вопрос относительно границ Флориды также был решен; было достигнуто соглашение, что обе нации сохранят за собой земли, находившиеся тогда в их владении, до тех пор, пока должным образом назначенная комиссия не определит точные границы, что означало, что Великобритания сохранит юрисдикцию над территорией до устья реки Сент-Мэрис.

Обсуждение этого соглашения в британском парламенте не добавило славы Соединенному Королевству. Уолпол высказался в пользу его принятия, заявив: «Министру не требуется больших способностей, чтобы проводить политику, делающую войну неизбежной. Но сколько министров знали искусство избегать войны, заключая безопасный и почетный мир?» Герцог Ньюкасл, не отличавшийся большим умом, выступил против этой меры. Уильям Питт, Палтни и другие встали на его сторону. Оппозиция в конечном итоге одержала верх. Бэнкрофт так отзывается об этом позорном завершении конференции, призванной найти справедливое решение крайне сложной международной проблемы:

«В недобрый для себя час, в счастливый для Америки, Англия 23 октября 1739 года объявила войну Испании. Если признать правомерность европейской колониальной системы, то это объявление было ее бессмысленным нарушением ради сиюминутных эгоистических целей; однако, пытаясь открыть порты Испанской Америки для торгового предпринимательства своего народа, она начала войну против колониальной монополии, которая не могла закончиться до тех пор, пока американские колонии — как ее собственные, так и испанские — не обретут независимость».

Еще до этого официального разрыва между двумя странами британцы стали виновны в действиях, нарушавших испанскую территорию.

Испанские историки не слишком много говорят о трудностях между Флоридой и недавно спланированной британской колонией Джорджия. Но спор о границе Флориды перерос в вооруженный конфликт, в котором кубинские силы помогали силам Сент-Огастина. Оглторп, основатель Джорджии, в 1736 году попытался отстоять британские права на территорию, ранее заявленную испанцами, и противодействие последних по мере того, как британцы приближались все ближе, было легко объяснимо. Оглторп отправил гонцов в Сент-Огастин и, заявив реку Сент-Джонс южной границей британской колонии, построил форт Джордж для защиты британской границы. Гонцы некоторое время удерживались в Сент-Огастине в качестве пленников, но в конечном итоге были освобождены. Спор был временно урегулирован путем переговоров. Но хотя британцы оставили форт Джордж, они сохранили форт Сент-Эндрюс в устье реки Сент-Мэрис, что неизбежно должно было стать постоянным источником раздражения для испанцев. Два года спустя, согласно Бланше, враждебные действия британских кораблей наблюдались в кубинских водах. Он упоминает коммодора Брауна, которому благодаря эффективной обороне, подготовленной Гуэмесом, было помешано высадиться в Бакуранао, Баия-Онда и других местах. С началом войны Гуэмесу было поручено обеспечить aprovionamento, то есть снабжение острова, и гарантировать его безопасность. Он получил эффективную помощь от некоторых своих каперов, среди которых были дон Хосе Кордеро и дон Педро Гарайкочеа, которые доблестно сражались с некоторыми британскими судами и добились преимуществ над британскими флотами под командованием адмиралов Бермона и Оглторпа. Дон Хосе Урриаса также одержал несколько побед над британцами со своими тремя кораблями, типа тех, что в то время назывались гипускоано. Он потопил одно британское судно, захватил другое и благополучно встал на якорь со своей добычей в гавани Сан-Хуан-де-Пуэрто-Рико.

Британская «партия войны» извлекла выгоду из новостей об этих столкновениях. В Лондон были отправлены преувеличенные сообщения о жестокости, применяемой к британским пленным. Власти не постеснялись призвать в качестве свидетелей жертв таких бесчинств людей, чьим словам в другое время не поверили бы. Бэнкрофт приводит случай с печально известным контрабандистом по имени Дженкинс, который обвинил врага в том, что ему отрезали одно ухо, и Палтни, чтобы ускорить решение вопроса, воскликнул в парламенте: «Нам не нужны союзники, чтобы добиться справедливости; история Дженкинса поднимет добровольцев».

Не только политики и всегда готовые к услугам памфлетисты возвысили свой голос в поддержку «дела», но даже поэты присоединились к этому недостойному хору. Александр Поуп писал в своей обычной язвительной манере:

"And own the Spaniard did the waggish thing
Who cropped our ears, and sent them to the king";

и даже Сэмюэл Джонсон разразился криком:

"Has Heaven reserved, in pity to the poor,
No pathless waste or undiscovered shore,
No secret island in the boundless main,
No peaceful desert yet unclaimed by Spain?"

Так было подготовлено настроение момента в толпе, а психология масс сделала остальное, как это всегда бывает в подобных кризисах.

Примерно в это время произошел инцидент, в котором Гуэмес проявил свой характер как человек, независимо от своей официальной должности. Именно историк Бланше записал этот замечательный пример благородного великодушия. По-видимому, британский фрегат «Элизабет» под командованием капитана Эдвардса, попав в ужасный шторм у берегов Кубы и находясь под угрозой неминуемого кораблекрушения, искал защиты в гавани. Согласно законам войны, капитан сдался в качестве военнопленного. Но Гуэмес, исполнявший обязанности генерал-капитана, отказался воспользоваться его несчастьем и не только позволил судну встать на килевание и принять столь необходимые припасы, но и дал капитану Эдвардсу письма с охранной грамотой, позволявшие ему продолжить путь до Бермудских островов. Соперники и враги Гуэмеса, которые ранее пытались подавать на него жалобы в Совет по делам Индий, возобновили свои интриги и козни, направленные на то, чтобы лишить его доброго имени, которым он пользовался как на Кубе, так и в Мадриде, и обвинили его во всевозможных проступках и злоупотреблениях. Но им не удалось разрушить его карьеру. Он был произведен в генерал-лейтенанты, а при уходе с поста губернатора получил ранг и титул графа де Ревильяхихедо и был назначен вице-королем Новой Испании. Он скончался в Мадриде в должности главнокомандующего армией в преклонном возрасте восьмидесяти шести лет.

Какими бы великими ни были заслуги дона Гуэмеса-и-Оркаситаса перед Кубой, противоречивые слухи, порочащие его характер, должны были иметь под собой некоторые основания. Возможно, впечатление, которое губернатор произвел на французского путешественника, посетившего Гавану в это время и находившегося на борту судна, доставившего его в Мексику, может добавить несколько штрихов к его портрету. М. Вилье д'Ариньон цитируется в книге Пьера Жана Батиста Нугаре «Интересные путешествия» следующим образом:

«Дон Хуан Оркасита был назначен на этот важный пост благодаря суммам, которые он щедро тратил при дворе в Мадриде. Можно сказать, что он купил его. Огромное состояние, которое он нажил за время своего губернаторства, вскоре позволило ему обратить взор к более высокой цели. Все зависело от взносов. Поэтому за короткое время он накопил значительные суммы, которые из простого гражданского лица возвели его в высший ранг, к которому могла стремиться амбиция. Мы увидим, что он придерживался той же тактики в Мексике и извлек еще большую выгоду, поскольку страна была богаче. Оркасита был человеком высокого роста, довольно красивым, но посредственного ума, и не имел никаких амбиций, кроме как к наживе. Таким был вице-король, назначенный в Мексику, куда его репутация опередила его. Ибо жители вскоре стали насмехаться над ним и распространили это нелестное прозвище, которое звучит лучше по-испански, чем по-французски: 'Non es Conde, ni Marquis, Juan es', что означает, что он не граф и не маркиз, а просто 'Хуан'. На самом деле он не был человеком благородного происхождения и всем, что имел, был обязан своим деньгам».

Тем временем приготовления Великобритании к войне привели к отправке в Испанскую Америку двух флотов. Одному из них, под командованием Эдварда Вернона, было приказано совершить нападение на Чагрес, к востоку от перешейка Дарьен; другой, значительно меньший, под командованием коммодора Ансона, должен был начать операции в Тихом океане. Но череда несчастных случаев сделала невозможным для него сотрудничество с Верноном, как того ожидали. Он столкнулся с ужасными штормами, которые вывели из строя и рассеяли его корабли один за другим, и после многих романтических приключений, описанных участником экспедиции в весьма читабельной книге, он вернулся в Англию с единственным судном, но богато нагруженным добычей, приобретенной пиратским способом. Эдвард Вернон, чей опыт также был записан в томе, содержащем интересные подробности его экспедиции, прибыл в Портобелло в ноябре 1739 года. Под его командованием было шесть военных кораблей и хорошо оснащенные силы обученных людей, и двадцать второго числа того же месяца он начал атаку. Гарнизон был настолько мал и плохо подготовлен, что он вынудил его капитулировать уже на следующий день. Британцы потеряли в этом сражении всего семь человек и оказались хозяевами места. Вернон демонтировал укрепления и вернулся на Ямайку с добычей в десять тысяч песо. Ожидая соединения с Ансоном, он отправился к Чагресу в начале января, сумел принудить и этот порт к сдаче и, разрушив его, вернулся на Ямайку и отдыхал после своей легко одержанной победы, которую партия, противостоящая Уолполу, праздновала в Лондоне как самый героический подвиг.

Величайшая вооруженная сила, которую когда-либо видели в водах Вест-Индии, тем временем отплыла из Англии, чтобы присоединиться к экспедиции Вернона. Она состояла не только из британских войск, но была усилена новобранцами из колоний к северу от Каролины. Ее командующим был лорд Кэткарт, который, когда они остановились, чтобы набрать пресной воды на Доминике, тяжело заболел злокачественной лихорадкой и скончался. Его смерть стала катастрофическим ударом для британцев, поскольку она разрушила единство командования, которое необходимо для успеха военных операций. Преемником Кэткарта стал Вентворт, которому не только не хватало опыта и твердости, но который был политическим противником импульсивного, раздражительного Вернона. Таким образом, предприятие с самого начала казалось обреченным на провал из-за соперничества и раздоров лидеров. Флот под их командованием состоял из двадцати девяти линейных кораблей, восьмидесяти меньших судов с экипажем из пятнадцати тысяч моряков и сухопутных сил из двенадцати тысяч человек.

Экспедиция отплыла с Ямайки, не договорившись о каком-либо определенном плане атаки. Гавана была ближайшим пунктом, на который следовало направить операции, и, кроме того, ее завоевание дало бы Великобритании господство над заливом. Но адмирал Вернон видел все только в свете своих собственных преимуществ и решил отправиться на поиски французской и испанской эскадр, не потрудившись узнать, не покинули ли они уже свои позиции. Наконец был созван военный совет, и было решено совершить нападение на башню Картахены. Эскадра появилась перед городом четвертого марта и после двадцатидвухдневной осады сумела захватить форт Бокачика у входа в гавань. Адмирал Вентворт затем предпринял приготовления к взятию форта Сан-Ласаре, который доминировал над городом. Он планировал атаковать его силами двух тысяч человек, но половина из них, неверно поняв его указания, осталась в лагере. Эскадра также не смогла прийти ему на помощь вовремя, и после полного поражения он был вынужден отступить. Прежде чем британцы успели оправиться от последствий этой катастрофы, вызванной главным образом отсутствием слаженного сотрудничества между их командирами, начался сезон дождей. Вместе с ним пришла обычная эпидемия тропической лихорадки, которая тревожно проредила силы британцев. Блокада была на время снята, и выжившие участники экспедиции вернулись на Ямайку.

Адмирал Вернон возобновил план в июле 1741 года и прибыл в залив Гуантанамо на побережье Кубы с силами в три тысячи человек и около тысячи негров. Он высадился, а затем двинулся к Сантьяго с целью взятия этого города. Там губернатор полковник Франсиско Кахигаль подготовил ему неожиданно горячий прием. Он разделил своих людей на небольшие отряды обученных войск, ополчения и вооруженных жителей и встал во главе их. Его пример и забота, с которой он рассчитал оборону, внушили людям волю к победе, и они с азартом бросились в бой с захватчиками. Ни на минуту не прекращая своих яростных атак на британцев, силы адмирала Вернона были прорежены в бесконечной серии атак и контратак. Климат также был против британцев, и они были вынуждены отступить. Вернон покинул остров с остатками своих людей и бросил большие запасы провизии и боеприпасов, которые губернатор Кахигаль присвоил под восторженные возгласы храбрых граждан.

Так закончилась, согласно отчетам Гитераса и других испанских историков, британская экспедиция, которая начиналась с намерением завоевать не только испанскую Вест-Индию, но также Мексику и Перу. Британское высокомерие и жадность получили заслуженный урок. Флот отступил к Ямайке к концу ноября. Когда был проведен обзор состояния как военно-морских, так и сухопутных сил, выяснилось, что британцы потеряли около двадцати тысяч человек. Все то время, пока происходили эти бои, торговля с испанскими колониями по необходимости была приостановлена. Ввоз негров прекратился. Контрабанда значительно сократилась. Испанские каперы подстерегали и перехватывали британские торговые суда, чьи грузы триумфально доставлялись в испанские порты. Великобритания, напротив, не завоевала ни одного испанского владения, а ущерб, нанесенный ее торговле, был гораздо больше того, который понесла Испанская Америка.

Тем временем неустрашимый Оглторп в очередной раз решил бросить вызов испанскому соседу во Флориде и, поощряемый британскими властями, двинулся на Сент-Огастин. У него было шестьсот регулярных войск, четыреста ополченцев из Каролины и двести индейцев, и он отправился в свою экспедицию в январе 1740 года. Но гарнизон старого города под командованием способного Монтеако был готов и также получил подкрепление. Пять недель длилась осада; войска Оглторпа потеряли терпение и мужество, неудача смотрела им в лицо. Когда они пригрозили оставить его, он отступил, даже не будучи преследуемым врагом. После этой провокации испанские власти почувствовали себя вынужденными принять ответные меры и решили вторгнуться в Джорджию. Большой флот с войсками с Кубы присоединился к силам флоридского поселения. Они прибыли в устье реки Сент-Мэрис, где Оглторп построил форт Уильям, в первые дни июля. Но Оглторпу удалось удержать это место, хотя его силы были вынуждены отступить. Испанцы завладели их брошенными лагерями, но седьмого июля, когда они пытались продвинуться к городу по дороге, которая огибала болото с одной стороны и густой лес из кустарникового дуба с другой, они были застигнуты врасплох Оглторпом, и последовавший бой был настолько ожесточенным и привел к таким большим потерям, что это место с тех пор известно как Кровавое болото. Была предпринята еще одна атака на форт Уильям, но, будучи снова отбитыми, испанские силы отступили, бросив некоторое количество боеприпасов.

Когда Гуэмес с Кубы был повышен до вице-короля Новой Испании, его сменил фельдмаршал дон Хуан Антонио Тинес-и-Фуэртес, который вступил в должность двадцать второго апреля 1746 года, но скончался двадцать первого июля того же года. Несмотря на очень короткий срок службы, его помнят, согласно Вальдесу, как первого губернатора, которому пришло в голову сделать что-то для заключения и возможного исправления распутных женщин. Говорят, что он основал для этой цели Casa de Resorgimento, который, по-видимому, был одновременно приютом и исправительной школой. Его временно заменил полковник дон Диего де Пеньялоса. Относительно имени и точной даты его временного управления, по-видимому, существует некоторая путаница: некоторые историки помещают его сразу после Мартинеса де ла Веги. Вальдес говорит, что он был Tenente-Rey в 1738 году, принял функции временного губернатора после смерти Фуэнтеса, а по прибытии вновь назначенного губернатора был отправлен в Веракрус в качестве бригадного генерала. Бланше также называет его Пеньялоса; но Алькасар дает его имя как Пеньяльвер. Как бы то ни было, Пеньялоса или Пеньяльвер пользовался во время своего короткого правления привилегией провозгласить восшествие Фердинанда VI на престол Испании.

Король Филипп V, которого так неохотно втянули в войну с Англией, прожил недолго после того, как победа при Сантьяго временно сдержала замыслы Великобритании. Он скончался девятого июля 1746 года, и его корона перешла к его сыну Фердинанду, любезному и добродетельному принцу. Король Фердинанд VI также был склонен следовать мирной политике. Он быстро урегулировал иностранные вопросы, требовавшие внимания в то время, и старался изо всех сил установить и поддерживать дружественные отношения со всеми иностранными державами. Он стремился к сохранению испанского нейтралитета в европейских войнах того периода, будучи глубоко озабоченным развитием национального богатства. Блестящие празднества, с которыми Куба отмечала коронацию Фердинанда, доказали любовь, которую его подданные даже в Испанской Америке питали к нему еще до того, как он взошел на престол.

После коротких администраций Фуэнтеса и Пеньялосы в Мадриде был назначен новый губернатор, и выбор пал на дона Франсиско Кахигаля де ла Вегу, рыцаря ордена Сантьяго. Храбрый защитник своего города от нападения адмирала Вернона с тех пор снискал расположение своего народа другими столь же похвальными подвигами. При содействии своих доблестных моряков Регио Эспинелы и дона Висенсо Лопеса он отразил немало агрессивных маневров британского флота в кубинских водах, вплоть до подписания Ахенского мира. Кахигаль был личностью совсем другого калибра, чем Гуэмес. В то время как последний был необычайно открытым и искренним для человека на официальной должности, Кахигаль был наделен мягкостью манер, скрывавшей его острую проницательность. После поражения адмирала Вернона он был произведен в фельдмаршалы и, безусловно, был подходящим человеком для своего места.

Его инаугурация состоялась девятого июня 1747 года, и с того дня Кахигаль приступил к своим обязанностям с энергией и настойчивостью, которые характеризовали его предыдущую карьеру. Серьезно озабоченный обороной Гаваны, он завершил строительство батареи Ла-Пастора, которое было начато задолго до него, и по его настоятельной просьбе король приказал построить цитадель на склоне горы Ла-Кабанья. Он также перевел флот Барловенто (наветренной стороны) из порта Веракрус в порт Гаваны. Деятельность судостроительного завода Гаваны была замечательной во время его правления. За тринадцать лет его губернаторства он выпустил семь линейных кораблей, один фрегат, один бриг и один пакетбот и обеспечил постоянной работой большое количество рабочих. Кахигаль улучшил форт Ла-Фуэрса, построив приемный зал со стороны моря, который был окружен рядом балконов. Интерьер был роскошно украшен медальонами и гербами в барельефе. Он проявлял большой интерес к работе Торговой компании, которая была организована во время правления Гуэмеса; ее капитал в то время составлял девятьсот тысяч песо, с акциями по сто песо каждая, и в 1760 году был объявлен дивиденд в тридцать процентов на каждую акцию.

До того, как известие о подписании Ахенского мира стало известно в Америке, двенадцатого октября 1747 года, в лиге от Гаваны, произошло серьезное столкновение между британским и испанским флотами. С каждой стороны было по шесть судов, испанскими командовал генерал Андреас Реджио, британскими — адмирал Ноулз. Испанцы открыли огонь в три часа дня, и завязался яростный бой, который длился полных шесть часов. Силы обеих сторон понесли тяжелые потери, исчисляемые примерно в тысячу человек с каждой стороны, и когда стрельба прекратилась, ни одна из них не могла претендовать на решительную победу. Британский флот отступил, а испанский вернулся в Гавану.

Эффективное управление делами острова во время правления Гуэмеса и Кахигаля значительно стимулировало инициативу и предприимчивость кубинцев. Первые кофейные деревья были высажены на плантации в провинции Ваха доном Хосе Хелабертом. Дистиллировались бренди и другие спиртные напитки. Поскольку арсенал Веракруса был перенесен в Гавану, в военных кругах наблюдалась большая активность, и дон Родриго де Торрес был назначен первым командующим военно-морским флотом Кубы.

Королю Фердинанду VI удалось за тринадцать лет своего правления удержаться от участия в общей европейской войне 1756 года, в которой Англия и Пруссия выступили против Австрии, Франции, России, Швеции и Польши. Он был намерен укреплять ресурсы королевства, истощенные войнами, которые вели его предшественники, и посвятил свое внимание развитию сельского хозяйства, промышленности и торговли Испании. Ему повезло с выбором умной жены и двух министров, на мудрые советы которых он всегда мог положиться. Маркиз де Энсенада, который поднялся от крестьянина до банкира, финансиста и, наконец, министра морского флота, войны и финансов, поначалу пользовался неограниченным доверием государя и народа, но позже впал в немилость, потому что было обнаружено, что он отдал секретные приказы в Вест-Индию атаковать британскую колонию по добыче кампешевого дерева на Москитовом берегу. Другой советник Фердинанда VI, дон Хосе де Карвахаль, был человеком совсем другого склада, наделенным здравым смыслом, рассудительностью, чистым нравом и столь же справедливым, сколь и неподкупным. Но Фердинанд скончался, не оставив прямого наследника престола, в 1759 году, и его брат, дон Карл III, стал его преемником.

Торжественное провозглашение короля Карла III в городах Кубы было одним из последних актов администрации губернатора Кахигаля. В 1760 году он был повышен до должности вице-короля Мексики и оставил дела управления на попечение Tenente-Rey, королевского лейтенанта, дона Педро Алонсо. Во время этого временного правительства была возведена новая караульня у ворот Тьерра, что увековечено в следующей надписи:

Reynando La Magesdad de Carlos III Y Siendo Gobernador Y Capitan General de Esta Ciudad E Isla El Coronel D. Pedro Alonso Se Construyo Esta Garita. Ano de 1760.

В правление Его Величества Карла III и когда полковник дон Педро Алонсо был губернатором и главнокомандующим этого города и острова, была построена эта караульня. В 1760 году.

Во время этой администрации скончался достопочтенный кубинский прелат дон Хуан де Кониедо, который в качестве духовного наставника отдельных лиц и советника видных чиновников завоевал любовь и уважение населения, как и епископ Компостела, а позже популярный епископ Вальдес. Заслуги Кониедо перед Кубой в интересах религии, благотворительности и образования были неоценимы. Он был особенно связан с ростом Вилья-Клары, где в 1712 году основал бесплатную школу для детей обоих полов и сам взял на себя ведение занятий. До того как он открыл эту школу, люди не знали абсолютно ничего, кроме христианского вероучения и основ чтения и письма.

Пропаганда британской «партии войны», выступавшей за завоевание Испанской Америки, тем временем продолжалась без перерыва. Когда в нации однажды пробуждается жадность к приобретению территорий, ее трудно унять. Она привлекает к делу все ранги и профессии, использует все средства, отвечают ли они критериям международной справедливости и человеческой этики или нет. Искусство, литература, наука запрягаются в ее службу. Нет необходимости напоминать о недавнем примере национальной ментальности и морали, сбившихся с пути из-за неправильно примененных амбиций. Высказывания Поупа и Джонсона были мягкими по сравнению с гимнами ненависти после объявления мировой войны, все еще свежими в нашей памяти.

Но у этой литературной деятельности была и другая сторона. Она не всегда взывала к эмоциям и разжигала чувства. Она также носила поучительный характер. Подобно тому, как голландцы в то время, когда их внимание было приковано к испанским владениям в Америке, писали книгу за книгой, описывая желанные острова и побережья континента, которые, как предполагалось, обладали неисчерпаемыми богатствами, так и британцы в течение восемнадцатого века внезапно прониклись интересом к Испанской Америке, что привело к появлению журнальных статей, памфлетов и книг, посвященных этим землям. То, что эта литература с ее бесконечными описаниями портов и продуктов предназначалась для использования моряками, отправляющимися по законным или незаконным делам, было очевидно. Все эти авторы не преминули отметить, что Гавана была самым богатым городом в Америке, что в ней были великолепные церкви и общественные здания и что улицы были узкими, но чистыми. Но их главной заботой было описание точного местоположения каждого залива и каждой гавани: Матансас, Нипе, Пуэрто-дель-Принсипе, Сантьяго, Баракоа, Гуантанамо и т. д., а их следующей заботой было остановиться на различных продуктах страны, таких как табак, сахар и другие.

Одной из самых любопытных книг такого рода было «Путешествие в Гвинею, Бразилию и Вест-Индию», опубликованное в Лондоне в 1735 году. Ее автором был Джон Аткинс, хирург Королевского флота, и, хотя она содержала отчет о совершенной им поездке, она очень ясно обнаруживала интерес к торговле посещенных стран и возможностям, которые они предлагали, что, будучи естественным для делового человека, было весьма удивительным для члена медицинской братии. Уделив значительное место продуктам этих южных земель, ураганам и т. д., он также подробно рассуждает о работорговле и дает интересные glimpses того, как она велась. «Чтобы ускорить дело», — говорит он, — «задобрите торговцев бренди», и продолжает: «Потакание нелепым настроениям и жестам торгующих негров — немалая уловка для успеха. Если вы выглядите странно и скупитесь на свои порции, вы пугаете его. Самбо ушел, он никогда не хочет иметь дело с сухими губами, и поскольку расходы составляют английские спиртные напитки по два шиллинга за галлон, привезенные отчасти для этой цели, хорошее настроение, в которое они приходят, оказывается учтенным при продаже товаров». Говоря о Кубе, он называет ее очень приятным и процветающим островом, где испанцы строят и улучшают для потомства, не мечтая, как английские плантаторы, о каких-либо других домах. Но он не преминул добавить: «Они делают лучший сахар в мире».

Другая публикация, нацеленная более непосредственно на моряков и купцов Великобритании, принадлежит некоему Калебу Смиту, названному на титульном листе изобретателем «Нового морского квадранта». Она была напечатана в 1740 году и представляла собой перевод описания побережий, гаваней и морских портов испанской Вест-Индии, сделанного Доминго Гонсалесом Каррансой. В любопытном предисловии он говорит:

«Оригинал был доставлен в Англию сочувствующим пленником, который был в Гаване, где он добыл его в рукописи и представил его редактору как свидетельство своей дружбы и уважения»,

а посвящение адресовано «купцам Великобритании, командирам кораблей и другим, кто пожелал подписаться на этот трактат».

Так ум людей постоянно стимулировался смотреть за Атлантику в поисках земель и морей, которые ждали, чтобы быть завоеванными британской доблестью; и поражение Вернона в Сантьяго едва ли было замечено. Тем временем между европейскими державами шли переговоры, и конвенция их представителей собралась в Ахене, чтобы урегулировать определенные споры и подписать мирный договор. Англия и Испания с одной стороны, и Англия и Франция с другой, не выиграли от восьми лет взаимных сражений ничего, кроме огромного государственного долга. Как и на других конференциях по установлению мира во всем мире, много говорилось, а после всего было сделано мало. Ибо, когда документ, известный с тех пор как Ахенский мир, был подписан в 1748 году, он оставил некоторые из самых мучительных проблем нерешенными. Среди них была граница Флориды и право испанских кораблей досматривать британские суда, подозреваемые в контрабанде. Соглашение об асьенто, которое оказалось столь прибыльным, было продлено еще на четыре года. В свете более поздних событий договор оказался лишь временной мерой и не предотвратил вспышку новых военных действий между Великобританией и Испанией, когда чернила, которыми был подписан договор, едва успели высохнуть на этом документе.

ГЛАВА III

Союзы между державами Европы в середине семнадцатого века и неудовлетворительные решения некоторых из самых мучительных спорных вопросов породили состояние беспокойства и напряженности во всем мире, которое ловкие переговоры и захватывающие фехтовальные поединки европейской дипломатии не смогли ослабить, и последствия которого Кубе было суждено ощутить. Несмотря на свою островную изоляцию, Великобритания была тесно связана с интригами, которые плелись при дворах континента и рано или поздно должны были вовлечь Европу в новый кровавый конфликт. С одной стороны, она вступила в союз с Австрией, подкупая даже некоторые южногерманские княжества, чтобы обеспечить избрание Иосифа II на трон Священной Римской империи, а с другой стороны — с Россией, которая тогда была новичком, еще не заинтересованным жизненно в поставленных на карту вопросах. Оба союзника не выполнили своего обещания; Австрия отвернулась, чтобы вступить в конфедерацию с Францией, в то время как Россия переходила из одного лагеря в другой. Растущее влияние Пруссии при Фридрихе II долгое время наблюдалось с недоверием непосредственными соседями, но к этому времени даже те, чьи территории казались защищенными от его алчной агрессивности, были пробуждены к осознанию опасности, которую это предвещало.

Когда Саксония и некоторые другие германские государства, Австрия, Венгрия, Швеция, Россия и Франция объединились, чтобы сдержать амбициозные замыслы пруссака, Великобритания, Ганновер, Гессен-Кассель и Брауншвейг стали союзниками Фридриха. Испания с удивительной твердостью решила остаться в стороне от общей войны, которая вспыхнула в 1756 году и, продлившись до 1763 года, вошла в историю как Семилетняя война. Даже когда Питт, который был союзником Фридриха Прусского, предложил условный возврат Гибралтара и отказ от британских поселений на Москитовом берегу и в заливе Гондурас, Фердинанд VI решительно отказался участвовать.

Благодаря этой мудрой политике невмешательства этот король обеспечил Испании период мира, который принес с собой процветание, которого ей долго не хватало. Страна оправилась от потерь, вызванных предыдущими войнами, и когда Карл III сменил своего отца, он обнаружил в казне пятнадцать миллионов долларов. Он тоже был полон решимости сохранить мир, но упорное сопротивление Великобритании любому справедливому урегулированию спорного вопроса между двумя странами и постоянное нарушение международной справедливости ее моряками было трудно терпеть и сильно испытывало терпение народа. Бэнкрофт говорит в своей истории Соединенных Штатов (том III, стр. 264):

«Реституция торговых судов, которые англичане захватили до войны, была справедливо потребована. Они находились в океане под всякой гарантией безопасности; они были собственностью частных граждан, которые ничего не знали и не могли знать о дипломатических спорах двух стран. Захват был неоправданным по всяким соображениям справедливости и публичного права. «Пушка», — сказал Питт, — «решила вопрос в нашу пользу; и в отсутствие трибунала это решение является приговором».

Здесь уместно обратить внимание на литературу, вызванную колониальными амбициями Британии. Альбер Савин, французский писатель, во время испано-американской войны написал интересную статью в парижском «Revue Brittanique» (1898, том III, стр. 167 и сл.) под названием «Англичане на острове Куба в восемнадцатом веке», в которой он ссылается на «Историю Ямайки» Ганса Слоана, опубликованную в 1740 году и переведенную на французский язык в 1751 году. Этот писатель очень ясно показал важность Кубы, говоря, что ни одно судно не могло отправиться на континент, не минуя этот остров, что Гавана была общим местом сбора флота и что для того, чтобы британцы стали действительно владыками морей, окружающих их, не нужно было ничего, кроме Гаваны. Савин, обсуждая замыслы Британии в отношении Гаваны, продолжал:

«Причиной их нападения на Кубу была, как видно, коммерческая и военная важность острова, который в ту эпоху считался необходимой остановкой, пунктом сбора для судов, идущих из Испании в Америку и из Америки в Испанию. Быть хозяином Кубы, думали они, значило быть хозяином пути, по которому следовали испанские галеоны. Эта роль порта снабжения и ремонта повреждений, полученных в море, сделала Гавану с середины шестнадцатого века важным арсеналом и верфью, где постоянно строились огромные корабли, предназначенные для плавания в Испанию или Южную Америку. С 1747 по 1760 год они оснастили семь линейных кораблей, фрегат, бригантину и пакетбот. Суда, которые бок о бок с нашим флотом при Трафальгаре сражались с судами Нельсона, почти все вышли с верфей Гаваны, которые использовали отличную древесину острова, торговля которой несколько уменьшилась в нашем столетии».

Записки и депеши, которыми обменивались Франция и Испания с одной стороны и Британия с другой, доказывают, как две первые медленно принуждались к союзу против последней. Пятнадцатого мая Франция представила меморандум с просьбой, чтобы Англия не оказывала помощи королю Пруссии, и одновременно был представлен документ от Испании с требованием компенсации за захват судов, права на рыбную ловлю у Ньюфаундленда и отказа от поселений в заливе Гондурас. Двадцать девятого числа Англия потребовала Канаду, рыболовные промыслы, предоставив французам ограниченную концессию, вряд ли пригодную к использованию, сокращение Дюнкерка, половину нейтральных островов; Сенегал и Горе, что было равносильно монополии на работорговлю; Менорку; свободу оказывать помощь королю Пруссии; и британское господство в Ост-Индии. Пятнадцатого августа французский министр Шуазель заключил с Испанией то, что называлось семейным пактом, сплотив всех Бурбонов, чтобы сдержать высокомерие Британии. В тот же день было достигнуто специальное соглашение между Францией и Испанией, уполномочивающее последнюю, если мир между Францией и Англией не будет заключен до первого мая 1762 года, объявить войну Англии.

Гитерас в своей «Истории острова Куба» изложил положение Испании в то время и ее отношения с Францией, которые привели к знаменитому союзу, известному как Семейный пакт. Он справедливо говорит, что общие интересы нации требовали от Карла III продолжения строгого нейтралитета, которого придерживался его брат в этой войне; ибо благодаря этому нейтралитету торговля и общее благосостояние Испании получили большие выгоды. Но личные мотивы негодования против Англии и уважения и благодарности к Людовику XV преобладали в его сознании над серьезными государственными соображениями и выгодами для его подданных, и объемная переписка, которую он вел с королем Франции, заставила его глубоко разделить унижение главной ветви своей семьи под триумфом британского оружия. Эти чувства и другие мотивы в конечном итоге породили договор, который был заключен между двумя государями пятнадцатого августа 1761 года и который был оборонительным и наступательным союзом двух стран с целью создания между ними прочных и долговечных связей для взаимной защиты их интересов и тем самым обеспечения на прочной основе внутреннего процветания двух королевств и преобладания дома Бурбонов среди государей Европы.

Было решено впредь считать общим врагом любое правительство, которое объявит войну любому из двух королевств, и взаимно гарантировать владения, которыми они обладали по заключении войны, в которую оказалась вовлечена Франция; оказывать друг другу помощь на море и на суше и не слушать и не вступать в какие-либо соглашения с врагами обеих корон, если это не сделано по общему согласию. Как в мирное, так и в военное время они должны были учитывать общие интересы двух наций, компенсировать свои потери и делить свои соответствующие приобретения и действовать так, как если бы два народа были одним, предоставляя подданным обоих королевств в их европейских владениях пользование теми же привилегиями, что и их собственным подданным; и, наконец, допускать к участию в этом договоре только те страны, которыми правили государи из дома Бурбонов.

Поскольку Испания была вынуждена этим договором порвать с Великобританией, они ждали только прибытия галеонов из Южной Америки, чтобы обеспечить безопасность своей торговли и территории, а также своих отдаленных владений. Тогда настал бы момент объявить о завершении этого союза и начать военные действия против общего врага. Но каким-то образом Британия предвосхитила замыслы Испании, ибо французы с их характерным нетерпением разгласили секрет в своих сообщениях иностранным дворам, и последовала оживленная переписка между странами, вскоре готовыми выступить друг против друга в войне, которой Карл III так ревностно хотел избежать. Но у испанского короля и его кабинета не было сомнений в том, что британская политика была направлена исключительно на завоевание, что Британия не признавала иного закона, кроме возвеличения своей власти на суше и своего всеобщего деспотизма в океане. Не мог сомневаться и любой беспристрастный наблюдатель в том, что Британия давно бросала алчные взгляды на испанские владения в Америке и долгое время давала Испании достаточный повод для недовольства. Дерзость ее каперов и пиратов в их нападениях на Вест-Индию не была забыта; колонии особенно имели основания помнить многочисленные и преступные бесчинства, которым они подвергались со стороны людей, открыто или тайно нарушавших договоры, которые были заключены и приняты двумя нациями для взаимной защиты их торговых судов в море. Снисходительность Британии в обращении с самым печально известным пиратом из всех, негодяем Морганом, которому она позволила поселиться под защитой своего флага на Ямайке, подняться до социального положения, быть назначенным на важные государственные должности и которого ее король в конечном итоге выделил, пожаловав ему рыцарское звание, всегда воспринималась как акты вызова.

В быстром обмене нотами в период, когда разрыв между двумя державами становился с каждым днем все ближе, мягкость дипломатического языка иногда отбрасывалась ради довольно прямого разговора. Когда Британия предложила некоторые правила привилегий британцев на рубку кампешевого дерева в Кампече, король Испании через своего министра Уолла ответил в депеше:

«Эвакуация поселения по добыче кампешевого дерева предлагается, если его католическое величество обеспечит англичанам кампешевое дерево! Тот, кто признается, что вошел в чужой дом, чтобы захватить его драгоценности, говорит: «Я выйду из вашего дома, если вы сначала дадите мне то, что я пришел захватить!»

Это резкое сравнение привело Питта в ярость, и он решил принять еще более жесткие меры, чтобы унизить Испанию и сокрушить ее мощь в Америке. Но тем временем партия в парламенте, которая постоянно противостояла ему, преуспела в своей пропаганде против него, и он был вынужден уйти в отставку. Однако чувства накалились слишком сильно, враждебность с обеих сторон приняла такие масштабы, что война была неизбежна. Британцы были более чем когда-либо полны решимости продолжать свои приобретения в Америке, невзирая на Францию и Испанию; а испанцы были единодушны в своей ненависти к агрессору.

1762 год открылся для держав, вовлеченных в этот конфликт, объявлением войны Испании королем Георгом III четвертого января. За этим последовало шестнадцатого числа того же месяца объявление войны Британии королем Карлом III. Таким образом, жребий был брошен, и оба правительства сразу же приступили к обширным приготовлениям к военным и морским действиям. Удача, казалось, благоприятствовала британцам; ибо Джордж Родни, одаренный морской офицер, который должен был отличиться во время войны между Британией и ее колониями своими дерзкими и успешными операциями против французского и испанского флотов в водах Вест-Индии, находился в то время по соседству с тем местом, где должны были развернуться действия. Он с флотом из шестнадцати линейных кораблей и тринадцати фрегатов, перевозивших армию из двенадцати тысяч человек под командованием Монктона, прибыл на Мартинику и осадил колонию, которую Франция больше всего ценила среди своих островных владений в Америке. Через пять недель она была вынуждена сдаться. Ряд других островов последовал за ней, пока все внешние Карибские острова от Сан-Доминго в сторону континента Южной Америки не оказались во владении британцев.

Естественно, внимание британского правительства было немедленно приковано к Гаване. Поскольку это был самый важный военный пост Новой Испании, его завоевание обещало закрыть проход в океан для испанских кораблей, вывозящих из Америки ее неисчерпаемые сокровища исключительно для обогащения короны Испании. Это также означало открытие этого и других портов испанской Вест-Индии для британского судоходства, и, наконец, это должно было стать лишь началом операций, которые в конечном итоге должны были включать завоевание других владений Испании в той части мира. Честь создания проекта была отдана адмиралу Ноулзу, который представил свой план герцогу Камберлендскому; но хотя последний рекомендовал его министерству, план вторжения, который был одновременно представлен лордом Ансоном, главой Адмиралтейства, и который был почти идентичен плану Ноулза, был тем, который в конечном итоге был принят. Чтобы отвлечь внимание врага от истинного объекта экспедиции, был пущен слух, что силы предназначены для Санто-Доминго, что казалось вполне правдоподобным, поскольку этот остров был ближе к Мартинике, чем к Кубе, и одна его половина принадлежала Франции, а другая — Испании. «Лондон Газетт» от девятого января подтвердила это заявление объявлением о том, что английская армия направляется на Антильские острова.

Георг III поручил герцогу Камберлендскому задачу выбора начальников, которые должны были быть поставлены во главе предприятия, и его выбор пал на следующих: генерал-лейтенант Кеппель, граф Албемарл, — главнокомандующий сухопутными силами, и адмирал сэр Джордж Покок — для командования эскадрой. Последний и дивизия из четырех тысяч человек собрались в Портсмуте, и были отданы приказы генералу Монктону держать силы, которые отправились на завоевание Мартиники и Гваделупы, готовыми к прибытию адмирала Покока. Властям на Ямайке и в британских колониях Северной Америки было приказано подготовить две дивизии, первую из двух тысяч человек, вторую из четырех тысяч. Британское командование поставило все на внезапную атаку. Страх, что информация о разрыве между двумя странами могла достичь Кубы, вызвал немалое беспокойство у лорда Албемарла и адмирала Покока. Экспедиция едва избежала столкновения с эскадрой М. де Бленака, который покинул Брест на помощь Мартинике с семью судами и четырьмя фрегатами и достаточными силами, чтобы спасти эту колонию, если бы он прибыл вовремя. К сожалению, он появился в поле зрения Мартиники только после сдачи форта Рояль, и, услышав, что остров находится во владении британцев, он изменил свой курс и повернул к мысу Франс, оставив проход свободным для адмирала Покока и его флота.

По прибытии на Мартинику лорд Албемарл принял командование всеми силами, собранными на острове, и обнаружил, что его армия насчитывает двенадцать тысяч человек. Он разделил их на пять бригад и, помимо них, сформировал два отряда: один из четырех рот легкой пехоты, доставленных из Англии, и один батальон гренадеров под командованием полковника Гая Карлтона, а два других батальона гренадеров подчинил Уильяму Хау. Он также приказал закупить на Мартинике и других островах четыре тысячи негров, которые были включены в состав роты вместе с шестью тысячами негров с Ямайки. Когда все эти приготовления были завершены, силы, которым предстояло участвовать в осаде Гаваны, перешли под командование следующих военачальников:

Лорд Албемарл, главнокомандующий.

Генерал-лейтенант Джордж Огастес Элиот, второй начальник.

Фельдмаршалы: Джон Лафанфиль и достопочтенный Уильям Кеппел.

Бригадиры: Уильям Хавиленд, Фрэнсис Грант, Джон Рид, Эндрю лорд Ролло и Хант Уолш.

Генерал-адъютант: достопочтенный полковник Уильям Хау; второй — подполковник Дадли Акленд.

Генерал-квартирмейстер: полковник Гай Карлтон; заместитель — майор Невинсон Пул.

Секретарь главнокомандующего: подполковник Джон Хейл.

Главный инженер: подполковник Патрик Маккеллар.

Глава Военно-медицинского совета и медицинского корпуса: сэр Клифтон Уинтрингем; заместитель — Ричард Ханк, а также штат из трех врачей, четырех хирургов, четырех аптекарей и сорока четырех санитаров.

Месяц ушел на уточнение деталей этого тщательно разработанного плана. Наконец, шестого мая адмирал Покок вышел с Мартиники в направлении Пасо-де-ла-Мано, где восьмого числа к нему присоединилось соединение капитана Херви, блокировавшее эскадру адмирала де Бленака у мыса Франс; семнадцатого числа они прибыли к мысу Николас, а двадцать третьего встретились с ямайским флотом под командованием сэра Джеймса Дугласа. Британские военно-морские силы, включая эти два соединения и то, что позже прибыло из Северной Америки, состояли из пятидесяти трех военных кораблей различных типов с экипажем в десять тысяч восемьсот человек, а также большого количества транспортных судов, среди которых было двести судов, перевозивших провизию, госпитальное имущество, боеприпасы и т. д. Когда порядок проведения экспедиции был окончательно определен, флот, которому было приказано участвовать в осаде Гаваны, состоял из следующих кораблей:

Флагман «Намюр» с пятьюдесятью пушками; «Кембридж» с восемьюдесятью; «Вэлиант», «Каллоден», «Темерер», «Дрэгон», «Кентавр» и «Дублин» с семьюдесятью четырьмя; «Мальборо» и «Темпл» с семьюдесятью; «Оксфорд» и «Девоншир» с шестьюдесятью шестью; «Бель-Иль», «Эдгар», «Альсид», «Хэмптон-Корт» и «Стерлинг Касл» с шестьюдесятью четырьмя; «Пембрук», «Риппон», «Ноттингем», «Дифенс» и «Интрепид» с шестьюдесятью; «Центурион», «Депфорд», «Сазерленд» и «Хэмпшир» с пятьюдесятью; фрегаты «Пензанс», «Дувр» и «Энтерпрайз» с сорока; «Ричмонд» и «Аларм» с тридцатью двумя; «Эхо», «Лизард», «Трент», «Цербер» и «Борей» с двадцатью восемью; «Меркурий» с двадцатью четырьмя; «Роуз», «Портмаон», «Форви» и «Глазго» с двадцатью; «Бонетта», «Сигнет» и «Мерл» с шестнадцатью; шхуна «Поркьюпайн» с шестнадцатью; «Барбадос», «Вайпер», «Порт-Ройял», «Лерчер» и «Феррет» с четырнадцатью, а также бомбардирские суда «Тандер», «Гренада» и «Базилиск», каждое по восемь пушек.

Таковы были, по словам Гитераса, внушительные масштабы приготовлений, предпринятых Британией для нападения на Гавану. Мало что известно о соответствующих мерах, принятых ее противниками. Франция была слишком истощена, чтобы позволить себе большие расходы денег или людей. Испания проявляла странное равнодушие. Возможность нападения на Гавану обсуждалась в Мадриде, но испанского министра Гримальди невозможно было убедить в том, что оно может увенчаться успехом. Куба также мало подозревала, что ее ждет. Новым губернатором, назначенным на место Кахигаля, когда последний был повышен до вице-короля Мексики, стал фельдмаршал дон Хуан Прадо-и-Портокассо. До заключения Семейного пакта, в марте 1760 года, король Карл III предупредил Прадо об угрожающей позиции Британии и о возможности разрыва отношений. Он рассчитывал, что тот реорганизует остров с военной точки зрения. Тем не менее Прадо не отплыл на Кубу сразу после назначения, а задержался еще на шесть месяцев в Испании, а по прибытии на остров потратил еще месяц на визит к своему другу Мадриаге, губернатору Сантьяго. Он прибыл в Гавану только в январе 1761 года. Вальдес указывает июль как месяц его вступления в должность, что кажется маловероятным.

ГЛАВА IV

Приняв губернаторство, Прадо немедленно приступил к строительству казарм для подкрепления драгун, которые должны были быть присланы из Испании, и для этой цели нанял шестьдесят каторжников из Веракруса. Он также начал работы по укреплению Кабаньяса под руководством превосходного инженера Франсуа Рибо де Тиргаля. Но вторая партия каторжников в июне привезла в Гавану «vomito negro» — желтую лихорадку, которую Сиам подарил Мексике в 1713 году и которая до сих пор была неизвестна на Кубе. Поскольку врачи не были знакомы с этой ужасной болезнью, все средства оказались бесполезными. В течение трех месяцев от болезни скончалось тысяча восемьсот человек из гарнизона и флота. Больницы были переполнены больными, а работы на важных общественных объектах были приостановлены. Инженер Тиргаль был одним из первых заболевших. Его сменил брат Бальтазар, но он сам был болен и имел столь недостаточную и неадекватную помощь, что был сильно ограничен в своей работе. Поскольку возникли новые трудности с вегерос, или табаководами, Прадо созвал хунту, которая согласилась установить порядок обработки, количество и сорта табака, которые Генеральная фабрика должна была получать от плантаторов.

THE OLD ESPADA CEMETERY, HAVANA, 1750

Так был потрачен впустую весь 1761 год, в то время как признаки надвигающегося конфликта множились, а опасность грозного вторжения становилась все ближе. Шестнадцатого января была объявлена война, и только двадцать шестого февраля новость дошла до Прадо, поскольку судно, перевозившее депеши испанского правительства, было захвачено тендером «Дублина». Он немедленно созвал заседание совета и запросил тысячу ветеранов, чтобы восполнить потери, которые понесли войска из-за эпидемии. Он также потребовал предоставить ему четыре тысячи зарядов пороха. Армия, которую он мог собрать в случае вторжения, в то время насчитывала не более четырех тысяч шестисот человек. Однако Прадо невозможно было вывести из странной апатии, которая овладела им и заставила его вновь погрузиться в праздность креольской жизни. Ему казалось невозможным осознать, что кто-то осмелится попытаться сделать то, на что не решались ни Хоссье, ни Вернон, ни Ноулз. М. де Бленак, командовавший французским флотом, отвечавшим за защиту Санто-Доминго, и друг Прадо Мадриага были столь же беспечны. Если бы первый пришел к соглашению с командиром королевских испанских транспортных судов, они могли бы застать британцев врасплох в Багамском проливе и предотвратить катастрофу.

Двадцать первого мая деловой человек из Сантьяго, Мартин де Арана, который был по делам в Кингстоне и в своей патриотической тревоге заметил вооружение и припасы, которые там собирались, прибыл в Гавану, чтобы проинформировать правительство. Неохотно губернатор Прадо согласился на встречу с этим человеком, который преодолел морское путешествие и терпел лишения, чтобы спасти свою страну от угрожающего нападения. Позиция населения, как только новость распространилась, была похвальной. Сахарозаводчики пообещали своим неграм свободу, если они присоединятся к войскам обороны, а духовенство принялось поднимать дух народа на борьбу. Епископ Педро Агустино Морель де Санта-Крус проделал замечательную работу. Во время экспедиции Эдварда Вернона он верхом объехал всю страну и побуждал людей сопротивляться захватчикам. Любимый своими прихожанами, которых он вдохновлял своим рвением, он в течение двадцати лет проповедовал священную войну против врагов своей родной земли. Его щедрость и самоотречение не знали границ. Слово такого человека в такой момент имело вес, и люди были готовы идти на любые жертвы; но человек во главе правительства, казалось, не осознавал серьезности ситуации и не сделал ничего эффективного для подготовки обороны города. Прадо председательствовал на заседаниях Военной хунты, которая не могла перейти от слов к делу и тратила время в жарких дискуссиях. Этот Военный совет состоял из «маркиза» Королевских транспортных судов, почетного морского интенданта дона Хуана Монтальво, полковника дель Рио дона Алехандро Арройо, инженера дона Бальтасара Рико и капитанов судов, стоявших на якоре в бухте. Позже к нему присоединились генерал-лейтенант дон Хосе Мансо де Веласко, бывший вице-король Перу, фельдмаршал дон Диего Табарес, экс-губернатор Картахены, и генерал-лейтенант граф де Суперанда, посещавший в то время Гавану. Совет не прислушался к предупреждению дона Мартина де Араны, торговца из Сантьяго, так же как и губернатор Прадо.

Тем временем британский флот приближался через Багамский пролив, имея ясную цель, твердую волю и решимость завоевать. Интересным документом об этом событии является «Подлинный журнал осады Гаваны, составленный офицером. Напечатано в Лондоне, 1762 г. Перепечатано в Дублине Болтоном Грирсоном, печатником Его Величества». Автором этой записи об экспедиции, очевидно, был человек здравого суждения, и она проникнута редким чувством справедливости как по отношению к британцам, так и к испанцам. Испанские источники, в том числе Бланше, указывают количество линейных кораблей во флоте как двадцать шесть, пятнадцать фрегатов и бесконечное множество судов меньшего размера, а также около двадцати тысяч комбатантов. Автор журнала сообщает о девятнадцати линейных кораблях, около восемнадцати фрегатах, шлюпах и других судах, а также о ста пятидесяти транспортных судах с десятью тысячами солдат. Командующим флотом был сэр Джордж Покок, рыцарь Бани, адмирал «синей» эскадры и т. д., а командующим войсками — генерал-лейтенант граф Албемарл. Свидетель пишет, что они покинули мыс Николас к северо-западу от Эспаньолы двадцать седьмого мая и прошли семью соединениями через старый Багамский пролив — «предприятие, значительно превосходящее все, что мы знаем в наши времена или о чем читали в прошлом, поскольку немногие корабли решаются проходить этим путем в любое время, тем более такой флот, лишенный лоцманов, которые обладали бы хоть какими-то знаниями о нем, и почти не имеющий достоверной информации о проходе». Он продолжает, что «фрегаты, суда меньшего размера и даже шлюпки с больших кораблей были отправлены вперед и распределены по обоим берегам с такими подходящими и хорошо приспособленными сигналами для дня и ночи, что это не только примирило всех с опасностями и риском столь опасного предприятия, но и почти гарантировало наш успех. Мы часто видели рифы или мели с обеих сторон».

В первых числах июня некоторые британские корабли вступили в бой и захватили испанский фрегат с двадцатью четырьмя пушками и судно меньшего размера с восемнадцатью пушками, бриг и шхуну, которые десятью днями ранее вышли из Гаваны за лесом. Через экипажи этих судов британцы узнали, что на момент их отплытия жители Гаваны еще не были проинформированы об объявлении войны. Пятого июня флот вышел из пролива, а на следующий день оказался у Пуэрто-де-Террара, примерно в тридцати шести милях на наветренной стороне от Гаваны. Полковник Карлтон и полковник Хау отправились на разведку побережья для высадки. Осада замка Морро была поручена коммодору Кеппелу. «Адмирал сам отправился с остальной частью флота к гавани, чтобы блокировать корабли противника, и, чтобы более эффективно отвлечь внимание врага в ту сторону, взял с собой все провиантские суда, склады и транспорты, войска с которых накануне были переведены на те военные корабли, что были назначены для обеспечения высадки». К рассвету войска были в баркасах и других лодках, и капитан Херви дал сигнал к высадке на песчаный пляж между Боконао и Кохимаром. Противник возвел небольшие брустверы возле старой башни, контролирующей устье Боконао, и попытался обороняться, но был быстро рассеян огнем двух кораблей, стоявших на якоре близко к берегу. В три часа дня армия была на берегу и начала продвигаться к Морро, находившемуся в пяти милях, по дороге, слева от которой был густой лес, а справа — море. Десять пушек старого каменного форта Кохимар были вскоре подавлены «Дрэгоном», стоявшим неподалеку. В двух с половиной милях от Морро британцы расположились на ночлег под проливным дождем, не выпуская оружия из рук.

В то время как британцы продолжали наступление на Гавану, власти кубинской метрополии совещались на заседаниях Военной хунты, а губернатор все еще не был убежден в серьезности намерений британцев, на этот раз решивших не останавливаться, пока Гавана не окажется в их руках. Вальдес сообщает, что такое положение дел сохранялось до тех пор, пока шестого июня на наветренной стороне не появилось около двухсот пятидесяти судов. Все, кроме губернатора Прадо, были убеждены, что они пришли готовыми к бою. Он же полагал, что это флотилия, прибывшая с Ямайки для разгрузки своего груза. Тем не менее в то утро он отправился к Морро, чтобы наблюдать за передвижениями армады. Он обнаружил гарнизон под ружьем по приказу королевского лейтенанта дона Дионисио Солера. Очень раздосадованный тем, что он считал преувеличенным страхом и подозрительностью, он отменил приказ и велел солдатам вернуться в казармы. Однако в тот же день после обеда из Морро пришло сообщение, что флот прибыл и готовится к высадке войск.

ЛАВРОВЫЙ РОВ, КРЕПОСТЬ КАБАНЬЯС

Крепость Кабаньяс стоит рядом с замком Морро, на восточной стороне входа в гавань Гаваны, и наряду с Морро и Ла-Пунта на западном мысе считается одним из исторических укреплений столицы. Как и замок Морро, она использовалась испанцами в качестве тюрьмы, а Лавровый ров под ее сухопутными стенами стал местом мученичества многих кубинских патриотов. Здесь бесчисленное множество мужчин и юношей в годы борьбы Кубы за свободу выстраивались для расстрела, пока массивная стена не была густо изрыта следами пуль, выпущенных не во врагов, а в друзей Кубы.

Можно представить себе ужас жителей, когда внезапно начали звонить колокола и греметь пушки. Люди выбегали из своих домов. Некоторые были вооружены, но большая часть не имела оружия и поспешила в Сала-Реаль, где хранилось полторы тысячи ружей вместе с несколькими старыми карабинами, мечами, штыками и другим оружием, в основном неисправным и слишком старым, чтобы быть полезным. Их быстро раздали людям. Собрался военный совет. Присутствовали губернатор, королевский лейтенант, генерал флота, маркиз Королевских транспортных судов, комиссар дон Лоренцо Монтальво и почетные гости: главнокомандующий граф де Суперанда и фельдмаршал дон Диего Табарес. Было решено поручить полковнику дону Карлосу Каро задачу противодействовать высадке противника в Кохимаре и Боконао и собрать в этом пункте кавалерию этого места, несколько рот пехоты, ополченцев и улан — всего около трех тысяч человек. Ла-Кабаньяс был быстро обеспечен артиллерией. Но тем временем противник, согласно свидетельству журнала британского офицера, уже высадил войска и преодолел сопротивление именно тех мест, на поддержку которых были посланы эти силы!

Военная оборона Гаваны, как описывает ее Бланше, представляла собой печальное зрелище. Она состояла из восьмисот десяти кавалеристов, трех тысяч пятисот пехотинцев, трехсот артиллеристов, девяти тысяч морских пехотинцев и четырнадцати тысяч ополченцев. Вооружение этих войск было недостаточным по количеству и низким по качеству. В порту стояли на якоре двенадцать судов. Вход был защищен Морро с четырнадцатью пушками, батареей Досе-Апостолес с двенадцатью орудиями, батареей Дивина-Пастора с четырнадцатью орудиями и фортом Ла-Пунта. В городе находились двадцать две пушки Ла-Фуэрса, резиденции генерал-капитана и хранилища королевской казны. Состояние стен было неудовлетворительным. Над городом возвышались укрепленные высоты, которые, однако, были очень доступны. Нетрудно представить состояние людей, когда в город пришла весть о падении Кохимара и Боконао. Когда на следующий день генерал Элиот разбил дона Луиса Расаве и взял Гуанабакоа, полковник Каро, который был немногим более чем зрителем, отступил в Гавану. Население охватила паника.

Затем военный совет доверил оборону Морро дону Луису Висенте Веласко, уроженцу Вилья-де-Ноха в Сантандере и командиру судна «Ла Рейна». У Чорреры и Кабаньяса спешно были возведены оборонительные сооружения. Всем жителям, не способным носить оружие, было рекомендовано покинуть город. Вскоре процессия женщин, детей и членов религиозных орденов обоих полов, с коляской какой-нибудь богатой семьи здесь и там, потянулась по дорогам, расходящимся от города к пригородам и более отдаленным асьендам, под защитой отряда войск. Это была душераздирающая картина — видеть эти толпы, бредущие пешком в жестокий зной тропического солнца по дорогам, почти непроходимым из-за недавних дождей. Многие погибли от тягот этого исхода. Другие были онемевшими от ужаса, осознавая, что могут никогда больше не увидеть своих отцов, братьев и мужей. Третьи давали волю своим чувствам громкими рыданиями. Примерно в то время, когда происходила эта эвакуация, были подожжены пригороды за городскими стенами, и невыразимым было горе бесчисленных несчастных семей, которые перед лицом иностранного вторжения видели, как их дома превращаются в пепел.

Часть британского флота была замечена в это время плывущей к подветренной части острова с явным намерением совершить еще одну высадку. Население было ошеломлено. Некоторые мужчины бросились защищать свои дома и своих женщин, но большинство было настолько подавлено обрушившейся на них бедой, что их воля, казалось, была парализована, и они безмолвно ждали удара. На следующий день начались работы по укреплению Ла-Кабаньяса в таком открытом месте на окраине города, что винтовочные пули могли долетать до Пласа-де-лос-Армас. Также было начато строительство траншеи. Она должна была вместить сто пушек, но после того, как было установлено девять или десять, военный совет изменил свой план, приказал разрушить траншею и убрать артиллерию. Это было сделано в ночь на девятое июня, а некоторые дома на холме были подожжены. Люди были встревожены этой удивительной процедурой и начали не только ворчать, но и говорить об измене.

Поскольку британский флот угрожал порту, три судна — «Нептун», «Европа» и «Азия» — были сосредоточены в канале у входа. С огромными железными балками, перекрывавшими его, и артиллерией гавани они действовали как форты, обеспечивая ее безопасность. Казалось, что эти береговые батареи могут предотвратить высадку любого вражеского судна. Но военный совет решил улучшить эту меру и постановил затопить «Нептун» и «Европу», во время поспешного исполнения которого утонули два матроса. Все еще стремясь к тому, что казалось улучшением, два дня спустя затопили и «Азию». Британцы, полагая, что порт закрыт, встали на якорь вдоль побережья, высадили пять тысяч человек и, разбив сухопутные силы, вошли в канал, не встретив серьезных препятствий. Но испанские власти продолжали совершать новые ошибки. Назначив офицеров флота командирами сухопутных сил, они, естественно, вызвали возмущение армии, воспринявшей это как оскорбление. Задача мобилизации войск была поручена дону Хуану Игнасио де Мадриаге; оборона Эль-Морро была отдана дону Луису Висенте де Веласко, чьим вторым лицом был дон Бартоломе Монтес, а оборона Ла-Пунта — дону Мануэлю Брисеньо, которого вскоре сменил дон Фернандо де Лортия. Почти все армейские посты были заняты офицерами флота. Причины этих мер, которые казались совершенно бессмысленными ввиду критической ситуации, горячо обсуждались, и некоторые злые языки утверждали, что целью этого странного распоряжения было помешать флоту совершить побег.

Десятого июня британское соединение двинулось от подветренной части форта Чоррера, недалеко от порта, с целью высадки войск. Они встретили большее сопротивление, чем имели основания ожидать, ибо обороне здесь помогал верный исполнитель дон Луис де Агиар, назначенный полковником ополчения. Весь день его люди сражались храбро; они состояли из белых и негров. Они ожидали поставок пороха и боеприпасов от чиновника из Гваделупы, но тот по ошибке доставил их в Ла-Калету. Наконец, их запасы иссякли, и, подчиняясь приказу старшего офицера, Агиар отвел свои войска с небольшими потерями. Затем британцы численностью около трех тысяч человек продвинулись до холма Сан-Лазаро, где вырыли траншеи и подготовили новый лагерь. Они также заняли и укрепили высоту пещер, называемую Таганана, где установили три пушки и две большие мортиры. С двумя судами, вооруженными бомбами, в небольшой бухте, огонь, который они вели, помогал лагерю на наветренной стороне, где были сосредоточены главные силы. Затем они приступили к возведению батарей на высоте Ла-Кабаньяс и поначалу сильно досаждали во время работы Агиару, Чакону и партизану Пепе Антонио, которые собрали силы в этом пункте. Отряд ополчения под командованием капитана дона Педро де Моралеса был послан им на подкрепление, но на следующий день он был застигнут врасплох британцами, которые таким образом завладели этим важным местом.

Тем временем британская экспедиция начала сильно страдать от непрекращающихся дождей, чередующихся с чрезмерной жарой. Их работа замедлялась как погодой, так и физическим состоянием их сил, которые начали страдать от климата и усталости. Сопротивление кубинцев возрастало по мере приближения врага. В последние дни июня полковник дон Алехандро де Арройо высадил отряд из шестисот человек у батареи Пастора. Одновременно морской лейтенант дон Франсиско де Корраль разместил триста человек у Норно-де-Барба. План состоял в том, чтобы вывести из строя артиллерию противника. Но, сколь похвальным ни было честолюбие командиров, их способность к достижению цели не соответствовала ему. Их силы также были прискорбно уступающими по численности британским. Капитан пехоты флота дон Мануэль де Фриас был взят в плен, триста его солдат были убиты и сорок человек ранены. Силы полковника Арройо также понесли тяжелые потери, особенно гренадеры Аррахона.

Совет, состоявшийся в Эль-Морро, привел к избранию командирами дона Луиса Висенте де Веласко своим главой и начальником. Никто не был более способен или достоин занять эту ответственную должность. Неутомимый в своих усилиях по защите крепости, Веласко решительно и умело пытался сорвать замыслы врага. Но силы противника превосходили его, и опасность росла с каждым днем. Несмотря на большие потери своих сил, британцы продвигались вперед и окружили Веласко непрерывным огнем. С портом, закрытым для кубинской эскадры, они могли свободно размещать свои пушки по мере продвижения. Дождь из пуль, бомб и гранат был непрерывным, и разрушение бастионов было неизбежным. Гарнизон, казалось, был обречен. Командир заявил, что удержать позицию без помощи из лагеря будет невозможно, но, пока стены постепенно разрушались врагом, он не решился на хорошо организованную вылазку. Первого июля Эль-Морро был атакован батареями, которые британцы установили на Эль-Кабаньясе, и огнем трех судов, среди которых были «Кембридж» и «Дрэгон». Доблесть Веласко вдохновляла его войска, до смешного малочисленные по сравнению с британскими. После семи часов самого жаркого огня «Кембридж» и «Дрэгон» были так сильно повреждены, что были вынуждены отступить. Британцы потеряли триста человек, среди них капитана Густри с «Кембриджа». Столь яростным было сопротивление, оказанное Веласко и немногими пушками, находившимися в его распоряжении, что британский лагерь, который обрушивал дождь бомб на Эль-Морро, наконец прекратил огонь. Так что честь этого дня принадлежала испанскому командиру.

В этот момент интересно вернуться к журналу британского офицера, принимавшего участие в этой памятной осаде Гаваны. Сообщив под датой третьего июля, что их большая батарея загорелась, он продолжает на следующий день:

«Теперь выяснилось, что Морро — это более крепкий орешек, а испанцы — более решительны, чем предполагалось вначале. Наши люди устали от жары и тяжелого труда, а нехватка воды поблизости была ощутимым бедствием, и разочарование от того, что Морро не был взят так быстро, как они надеялись вначале, помогло подавить дух слабых и малодушных; но мы обнаружили, что каждая нужда была облегчена и с лихвой восполнена вниманием адмирала, который не только поставлял все, что можно было попросить, но и своей собственной проницательностью предвидел и своими мерами предосторожности обеспечивал все, что нам могло понадобиться».

В последующие дни британцы, по-видимому, сильно страдали от климата. Автор журнала записывает, что люди в целом «валятся с ног от лихорадок и дизентерии, но немногие от них умирают». Адмирал Кеппел был сильно ослаблен болезнью и усталостью, но эта обескураживающая запись сразу же сменяется более бодрой заметкой от 8 и 9 июля:

«Каждый проявлял усердие на своем посту, и это давало новые надежды нашему предприятию, несмотря на печальную картину бесконечного числа больных и опасения приближающегося сезона ураганов».

Британцы начали осознавать провал морской попытки взять Эль-Морро. Они попытались укрепиться в гавани и разбили лагерь на подветренном берегу на склоне Аростеги, том самом, на котором располагался Эль-Принсипе. С этой точки они предпринимали много маневров, но всегда были отброшены. Несмотря на эти временные и локальные успехи, кубинские власти теперь полностью осознали, что их положение почти безнадежно, и разработали различные меры, чтобы остановить продвижение врага. Магистраты дон Луис де Агиар и дон Лауреано Чакон были назначены полковниками ополчения. Они решили остановить набеги и атаки из этого лагеря, и дон Агиар обосновался в Ороне и попытался выбить врага из различных пунктов, в которые они проникли. Его предприятие было успешным, что доказало количество взятых пленных. Вражеские силы в Таганане, однако, причинили много вреда, и он решил атаковать их в ночь на восемнадцатое июля. Его войска состояли из крестьян и негров-рабов и сражались настолько эффективно, что он смог отправить в крепость восемнадцать пленных, включая офицера, и много трофеев. Губернатор был настолько воодушевлен этим успехом, что даровал свободу ста четырем неграм-рабам, принимавшим в нем участие.

Британский офицер в своем журнале упоминает в записях этих дней о тяжелых потерях, понесенных британцами, но больше останавливается на опустошениях, вызванных болезнями. Список больных увеличивался, караулы приходилось сокращать. Необходимость иметь запас свежего мяса для больных и выздоравливающих сильно беспокоила их. Они рассчитывали получить его из Сантьяго и Бехукаля, где были богатые плантации и пастбища, а также монастырь, обещавший богатую добычу. Но дон Лауреано Чакон предвосхитил их движения в этом направлении. Он сосредоточил некоторые войска в четырех лье к подветренной стороне от Вахая и тем самым не только сдержал их продвижение, но и своим упорным сопротивлением ослабил их силы.

Многие из мелких операций, предпринятых против британцев кубинцами, проводились добровольческими силами, набранными ветеранами-бойцами, которые не были связаны с регулярной армией, и их способ ведения войны был того типа, который называют партизанской войной. Тем не менее они работали активно и эффективно, и если бы им не мешали и не сдерживали приказы регулярных войск, они могли бы достичь гораздо большего. Лейтенант Диего Руис погиб в таком предприятии. Другой знаменитый партизан, доблестный боец, известный как Пепе Антонио, завоевал уважение всей армии своей храбростью. Он собрал отряд из трехсот человек и планировал амбициозный штурм врага, когда его вызвали с докладом к полковнику Каро, командовавшему лагерем в Хесус-дель-Монте и Сан-Хуане. Полковник Каро, который не отличился во время осады никакими выдающимися достижениями, не только сурово осудил Пепе Антонио, но и уволил его. Доблестный патриот, герой многих дерзких подвигов, был настолько опечален этой несправедливостью, что умер через пять дней.

Среди этих побочных действий великой осады экспедиция под руководством полковника Гутьерреса имела несколько успешных столкновений с британцами. Дон Луис де Агиар и дон Лауреано Чакон, которые собрали под своим командованием храбрых юношей из сельской местности, также были неутомимы в своих усилиях ослабить британцев. Они не давали им установить кордон и перерезать связь с фортом и сами могли беспрепятственно обеспечивать провизию и припасы, необходимые для продолжения своих операций. Менее удачной была атака на Кабаньяс, предпринятая доном Хуаном Бенито Луханом с тысячей ополченцев из внутренних районов острова. На рассвете двадцать второго июля, согласно британскому офицеру, испанцы в Эль-Морро, получив подкрепление в тысячу двести человек из города, яростно атаковали британцев. Но бригадир Карлтон направил против них столь яростный огонь, что их силы были сброшены в воду. Он описывает их как состоявшие в основном из ополченцев, некоторых моряков, мулатов и негров. Они потеряли четыреста человек убитыми, многих ранеными и семьдесят пленными. Последовала сильная канонада, во время которой Карлтон был ранен.

Пока британские войска стояли лагерем от Ла-Кабаньяса до Кохимара, они совершали много грабительских набегов в окрестностях, распространяя свои вторжения до Сан-Мигеля и Санта-Мария-дель-Росарио. Они не только грабили церкви ради их сокровищ, но и частные поместья, и забирали все, что могли унести. Они приблизились к Эль-Морро со стороны бастиона Пинья, и отряд из сорока-пятидесяти человек под прикрытием скал вел непрерывный ружейный огонь. Гарнизон форта, который неуклонно сокращался из-за дождя из бомб и гранат, хотел совершить вылазку в открытую местность, надеясь там получить подкрепление. Оставаться в Эль-Морро становилось все опаснее, потому что враг подкопал крепость. Дон Луис де Веласко, сломленный напряжением и переутомлением, получил удар в плечо, который временно вывел его из строя. Его адъютант Монтес был также ранен, и их заменили дон Франсиско Медина и дон Мануэль де Кордова. Во время их отсутствия ничего не было сделано, ибо крестьяне, как бы они ни любили Веласко, неохотно сражались и, возможно, умирали под командованием другого. Монтес вернулся на третий день, назначенный подполковником, и, объединившись с доном Хуаном Бенито Луханом, который командовал тысячей человек из Тьеррадентро и некоторыми цветными войсками из форта, попытался совершить вылазку. Но британцы на высотах набросились на кубинцев и одолели их. Потери с обеих сторон были, однако, так велики, что врагу пришлось просить о перемирии, чтобы похоронить своих мертвых. Как говорили британцы, испанцы были доблестны, но у них не было головы. Если бы во главе их стоял человек дальновидный и если бы единство командования было обеспечено в самом начале, катастрофы можно было бы избежать.

Британские силы в это время начали мучительно страдать от нехватки воды и отсутствия свежей провизии. Пять тысяч человек, и среди них большая часть офицеров, были не в состоянии нести службу. Но прибытие североамериканских войск под конвоем «Интрепида» с шестьюдесятью четырьмя пушками возродило дух экспедиции. Североамериканцы потеряли корабль с сорока пушками и шесть транспортов в старом Багамском проливе, но люди были спасены и расположились лагерем на берегу, и британский адмирал послал за ними фрегаты. Одна тысяча четыреста человек под командованием бригадира Бертона усилили полковника Хау на западной стороне. Кубинская оборона также была воодушевлена в эти дни, ибо Веласко, который был ранен шестнадцатого июля и вместе со вторым лицом, Монтесом, вынужден был искать медицинской помощи в городе, вернулся на свой пост в Эль-Морро двадцать четвертого числа. Во время осады испанские суда, за исключением фрегата «Перла», который был потоплен врагом, были удивительно пассивны. Критический и решающий момент осады наступил тринадцатого июля, когда в два часа дня британцы взорвали свои мины. Через пролом они быстро вошли и захватили батарею Сан-Николас. Хотя гарнизон был настолько напуган, что немало солдат бежало, оставшиеся оказали храброе сопротивление захватчикам. Дон Фернандо Паррайо и тринадцать человек при поддержке двух пушек сражались героически, в то время как британские силы хлынули в порт. Британский офицер отдает должное кубинским командирам, которые отчаянно пытались спасти честь своей страны. Он пишет:

«Маркиз де Гонсалес, командир военного корабля и т. д., второй в командовании форта, пал храбро, пытаясь воодушевить и сплотить своих людей. Дон Луис де Веласко, также капитан военного корабля «Рейна», вскоре после этого разделил ту же участь, пытаясь защитить знамя форта, вокруг которого он соорудил бруствер и собрал около 100 человек, которые вскоре бежали и оставили его наедине с тем ударом, который он, казалось, приглашал и ждал; ибо, получив пулю в грудь, он упал, предлагая свою шпагу завоевателям. Последовало замешательство и испуг, а также большая резня; ибо около 400 врагов пали от меча; столько же было взято в плен, которым солдаты великодушно даровали пощаду, хотя и не были обязаны правилами войны. Английские знамена вскоре развевались над фортом, что было встречено громкими криками всей ликующей армии и флота. Последовало перемирие, и дон Луис де Веласко (еще не умерший) по своей просьбе был отправлен испустить дух в Гавану, где он скончался через день, оставив после себя имя и характер, которые по праву заслуживали восхищения и уважения со стороны его противников, как и уважения и любви со стороны его союзников».

Историк Бланше также сообщает, что британцы проявили должное почтение к мертвому лидеру и что по этой причине военные действия были приостановлены на следующий день. Они получили подкрепление войск из Нью-Йорка второго августа; но по пути они столкнулись с тремя французскими военными кораблями и несколькими фрегатами, которые захватили пять или шесть транспортов с примерно пятьюстами человек. Их силы были опустошены климатом и лишениями. Британский свидетель пишет, что завершение строительства батарей на Кабаньясе стоило жизни многим бедным матросам, которые были обязаны день и ночь наполнять суда водой для работающих людей. Некоторые военные корабли были отправлены с транспортами в Мариэль, ибо нехватка людей делала небезопасным их дальнейшее пребывание на этом самом открытом и пугающем побережье, где испанцы, как и жители Вест-Индии, выражали свое удивление и страх, видя, как такой флот так долго стоит в такой сезон.

Когда британцы вошли в Эль-Морро, они обнаружили только сто две бронзовые пушки различных калибров, двести железных пушек, девять бронзовых мортир, две железные мортиры, четыре тысячи сто пятьдесят семь ружей, пятьсот ручных гранат, четыреста семьдесят пустых гранат различного качества, семнадцать тысяч четыреста четыре пушечных ядра, тридцать квинталов ружейных пуль, сто двадцать пять тысяч патронов и пятьсот квинталов пороха. Скорбь от необходимости сдать Эль-Морро была велика. При поддержке судна «Акилон» быстрый огонь из Ла-Пунта и бастионов этого места быстро разрушил форт. Кубинские суда отступили вглубь бухты, опасаясь бомб из Ла-Кабаньяса. Командиры по той же причине искали убежища в госпитале Св. Исидора, который располагался в точке, наиболее удаленной от огня. Тем не менее решимость продолжать сопротивление захватчикам преобладала, и на возвышенности Сото, где находился форт Атарес, была сформирована батарея, а укрепления продолжали усиливать везде, где это было возможно.

Батареи британцев были завершены десятого августа, и лорд Албемарл потребовал сдачи города. Но губернатор Прадо полагался на подкрепления, обещанные ему губернатором Сантьяго-де-Куба, и надеялся также на возможное прибытие французской эскадры, поэтому он отказался. Народ также был против сдачи, ибо за последние шесть дней они получили подкрепления с нескольких сторон: двести двенадцать ружей и боеприпасы из города Куба, еще пятьсот из Хагуа и тысячу пятьсот в самый последний день. Однако яростный огонь, который британцы открыли по Гаване на рассвете одиннадцатого августа, побудил командующего кубинскими силами оставить последнюю надежду. Около полудня испанцы прекратили огонь, и в три часа дня повсюду появились флаги перемирия. Губернатор послал сообщение, что Гавана готова капитулировать.

Согласно журналу британского офицера, победители овладели городом и портом Гавана на следующий день; они также стали владельцами девяти линейных кораблей с семьюдесятью четырьмя и шестьюдесятью четырьмя пушками, двух очень больших на стапелях, почти завершенных, около двадцати пяти груженых торговых судов; почти трех миллионов долларов, принадлежащих королю и Королевской компании; около шестисот пушек и огромных складов имущества и товаров всех видов. Он продолжает:

«Но самым приятным в то время было то, что это обеспечило нас свежей провизией, отдыхом и укрытием для многих тысяч бедных больных несчастных, которые были у нас в лагере и госпитальных судах, все они погибали от нехватки питания, когда их болезни уже отступили. Наш батальон настолько слаб, что у нас нет и ста пятидесяти человек, пригодных к службе. Мне сказали, что флот в плохом состоянии. Наши потери убитыми и ранеными очень ничтожны по сравнению с потерями врага. Их потери составляют более шести тысяч убитых и умерших от ран с тех пор, а также от болезней».

На следующий день губернатор приказал сдать все оружие как военным формированиям, так и частным лицам, а мэр дон Антонио Рамирес де Эстенес был уполномочен согласовать статьи капитуляции.

Статьи капитуляции

СТАТЬЯ I

Гарнизон выйдет через Пуэрта-де-Тьерра двадцать восьмого числа текущего месяца, если до этого не прибудет достаточная помощь для снятия осады, со всеми воинскими почестями, солдаты с оружием, поднятыми флагами, шестью полевыми пушками, а полки также вывезут военные ящики с их содержимым, а кроме того, шесть карет губернатора.

СТАТЬЯ II

Указанному гарнизону будет разрешено вывезти из города весь багаж и деньги и перевезти их в другое место на острове.

СТАТЬЯ III

Экипажи судов порта, служившие на суше, при отбытии должны пользоваться теми же почестями, что и гарнизон, и быть возвращены на свои суда. Они могут отплыть в любое другое место испанского владычества при условии, что во время своего путешествия до прибытия в пункт назначения они не будут атаковать ни одно судно Его Британского Величества, его союзников или любое судно его подданных.

СТАТЬЯ IV

На всю артиллерию, оружие, боеприпасы и провизию, принадлежащие Его Католическому Величеству, за исключением тех, что непосредственно относятся к указанному флоту, должна быть составлена точная опись с помощью четырех подданных короля Испании, которые будут назначены губернатором, и четырех подданных Его Британского Величества, выбранных Его Превосходительством графом Албемарлом, которые возьмут все под свою опеку, пока оба суверена не договорятся об ином.

СТАТЬЯ V

В эту капитуляцию должны быть включены Его Превосходительство граф де Суперанда, генерал-лейтенант армий Его Католического Величества и бывший вице-король Перу, а также дон Диего Табарес, фельдмаршал тех же королевских армий и бывший губернатор Картахены, которые случайно оказались в этом городе по пути в Испанию, вместе со своими семьями. Они должны быть оставлены во владении своим багажом, и их отплытие в Испанию должно быть облегчено.

СТАТЬЯ VI

Католическая апостольская римская религия должна поддерживаться и сохраняться, как и прежде, при Его Католическом Величестве, и не должно чиниться ни малейшего препятствия в публичных актах в отношении обрядов, совершаемых в церквях, и соблюдения религиозных праздников, и все священники, монастыри, больницы, общества, университеты, колледжи должны оставаться в свободном пользовании своими привилегиями и правами, касающимися их имущества, доходов и обстановки, которыми они пользовались ранее.

СТАТЬЯ VII

Епископ Кубы должен также сохранять свои права, привилегии и прерогативы, которые требуются для руководства и духовного окормления верующих католической религии, или назначения священников и церковных служителей, необходимых для этого, и осуществлять свою привычную юрисдикцию. (Примечание: Согласовано с оговоркой, что назначение священников и других служащих подлежит одобрению губернатора Его Британского Величества, присланного в это место.)

СТАТЬЯ VIII

В монастырях и женских обителях должно соблюдаться внутреннее управление, преобладавшее до сих пор, с подчинением их законным начальникам согласно уставам конкретных учреждений. («Согласовано».)

СТАТЬЯ IX

Средства, находящиеся в городе и принадлежащие Его Католическому Величеству, должны быть погружены на суда флота, которые окажутся в порту, для отправки в Испанию, равно как и весь табак, принадлежащий Его Католическому Величеству; что даже в военное время тому же суверену должно быть разрешено покупать табак с острова в районе, подвластном королю Великобритании, по текущим ценам и перевозить его в Испанию на собственных иностранных судах. («Отказано».)

СТАТЬЯ X

Принимая во внимание тот факт, что этот порт так удобно расположен для тех, кто плавает в этих частях Америки, будь то испанцы или англичане, он должен быть доступен для подданных Его Католического Величества как нейтральный порт, и им должно быть разрешено свободно входить и выходить, брать продовольствие, которое им требуется, и ремонтировать свои суда, оплачивая все по текущим ценам, и что они не могут быть оскорблены или потревожены в своем судоходстве кораблями Его Британского Величества, ни кораблями его подданных и союзников, от мыса Селоче на побережье Кампече и Св. Антония на западе, и от пролива Ла-Тортуга до этого порта, и оттуда до 33-й параллели северной широты, пока их два Величества не договорятся об ином. («Отказано».)

СТАТЬЯ XI

Все постоянные жители города и его окрестностей сохраняют право свободного пользования и владения своими государственными должностями и службами, а также своими денежными средствами и иным имуществом, т. е. предметами домашнего обихода любого происхождения, качества или состояния, без обязательства делать взносы на иных условиях, нежели те, что были установлены Его Католическим Величеством. (Принято, и им будет позволено продолжать пользоваться своим имуществом до тех пор, пока их поведение не даст повода для отказа им в этом.)

СТАТЬЯ XII

Они же должны сохранить и иметь гарантии прав и привилегий, которыми пользовались до сих пор, и ими будут управлять от имени Его Британского Величества на тех же условиях, что и при испанском господстве, назначая своих судей и агентов правосудия в соответствии с обычаями и традициями. (Ответ дан в предыдущей статье.)

СТАТЬЯ XIII

Тому из вышеупомянутых жителей, кто не желает оставаться в этом городе, разрешается свободно вывезти свое имущество и богатство наиболее удобным для него способом, продать их или оставить под управлением, и уехать с ними во владения Его Католического Величества, которые он может выбрать, предоставив им срок в четыре года и выделив купленные или зафрахтованные суда для перевозки, с паспортами и необходимой защитой безопасности, а также правом вооружать их для крейсерства против мавров и турок, с прямым условием не использовать их против подданных Его Британского Величества или его союзников, и не подвергаться с их стороны дурному обращению или притеснениям. (Ответ: Жителям будет разрешено продавать и вывозить свое имущество в любое место испанских владений на судах у их побережья, для чего им будут выданы паспорта; при этом подразумевается, что чиновники, имеющие имущество на острове, будут пользоваться теми же льготами, что и другие жители.)

СТАТЬЯ XIV

Их ни в коей мере не будут притеснять за то, что они, верные своему долгу, взялись за оружие и зачислили свое ополчение для войны; английским войскам также не будет позволено заниматься грабежом или иными злоупотреблениями, и, напротив, они будут в полной мере пользоваться другими правами, изъятиями и прерогативами, как и другие подданные Его Британского Величества; семьи, покинувшие город из-за нынешнего вторжения, могут вернуться без каких-либо препятствий или трудностей из сельской местности в город со всеми своими припасами и средствами; при этом подразумевается, что ни те, ни другие не будут стеснены размещением войск в своих домах, за исключением случаев постоя, как это было принято при испанском господстве. (Ответ: Принято, за исключением того, что в случае необходимости расквартирования войск это должно быть оставлено на усмотрение губернатора. Все рабы Короля будут переданы лицам, которые будут назначены для их принятия.)

СТАТЬЯ XV

Владельцам товаров, находящихся в этом городе и принадлежащих купцам из Кадиса, в которых заинтересованы все нации Европы, должно быть предоставлено содействие для свободного отъезда с ними, чтобы переправить их вместе с протоколами, не подвергаясь оскорблениям во время путешествия.

СТАТЬЯ XVI

Министрам, отвечающим за управление и распределение казны или любые другие дела Его Католического Величества, должно быть оставлено право свободного пользования всеми документами, находящимися под их охраной, с правом пересылать или вывозить их в Испанию для сохранности; то же самое относится и к Королевской компании, учрежденной в этом городе, и ее клеркам. Все государственные бумаги будут переданы для проверки секретарям Адмирала и будут возвращены министрам Его Католического Величества, если только они не будут признаны необходимыми для управления островом.

СТАТЬЯ XVII

Государственные архивы остаются во власти министров, на попечении которых они находятся, без допущения малейших нарушений в отношении этих бумаг и содержащихся в них документов, из-за серьезного ущерба, который может возникнуть в результате этого для прав общества и частных лиц. (Ответ дан в предыдущих статьях.)

СТАТЬЯ XVIII

С офицерами и солдатами, находящимися в госпиталях, следует обращаться так же, как и с гарнизоном, и после выздоровления им следует помочь в получении вьючных животных или судов для их транспортировки туда, где находится остальная часть гарнизона, а также всего необходимого для их безопасности и пропитания во время путешествия; среди прочего, им должны быть предоставлены провизия и медикаменты, запрашиваемые директорами и хирургами указанных госпиталей. (Принято: губернатор имеет компетентных комиссаров, чтобы обеспечить их провизией, хирургами и необходимыми медикаментами за счет Его Католического Величества.)

СТАТЬЯ XIX

Пленные с обеих сторон, захваченные другой стороной с шестого июня, когда английский флот появился перед этим портом, должны быть взаимно возвращены без какого-либо выкупа в течение двух месяцев. (Эта статья не может быть заключена до тех пор, пока не будут возвращены британские пленные.)

СТАТЬЯ XX

После подписания статей этой капитуляции и предоставления заложников обеими сторонами ворота Тьерра будут переданы войскам Его Британского Величества для размещения там караула вместе с другим, предоставленным гарнизоном города, до тех пор, пока не будет проведена эвакуация, а Его Превосходительство граф Альбемарль направит несколько солдат для охраны церквей, монастырей, домов генералов и других должностных лиц. (Принято.)

СТАТЬЯ XXI

Губернатору и командующему флотом разрешается отправлять Его Католическому Величеству и другим сторонам информацию на судах, для которых должны быть выданы паспорта на плавание. (Поскольку войска должны быть отправлены в Испанию, информация бесполезна.)

СТАТЬЯ XXII

В знак признания энергичной обороны, оказанной фортом Ла-Пунта, он должен быть включен в эту капитуляцию, его гарнизон должен пользоваться теми же почестями, что и гарнизон крепости, и он должен выйти через один из наиболее подходящих проломов, сделанных в валах. (Принято.)

СТАТЬЯ XXIII

Настоящая капитуляция должна соблюдаться пунктуально и буквально. (Принято.)

Штаб-квартира в Гаване, 12 августа 1762 г.

(Подписано) Г. Покок, Альбемарль, Маркиз Королевского флота, Хуан де Прадо.

То, что содержится в этих статьях в отношении эскадры, ее офицеров, экипажа и гарнизонов, было сделано при моем участии, и я предлагаю их как их генерал-команданте, в соответствии с тем, что было согласовано на вчерашней хунте.

Гавана, 12 августа 1762 г. — Маркиз Королевских транспортных судов.

Мы согласны с этими статьями, которые являются верной копией оригиналов, согласно переводу с английского на испанский, выполненному Д. Мигелем Брито, государственным переводчиком этого города для Его Католического Величества.

Гавана, 12 августа 1762 г. — Маркиз Королевских транспортных судов — Хуан де Прадо.

ГЛАВА V

С торжественным подписанием вышеизложенных статей капитуляции двенадцатого августа 1762 года началась оккупация Гаваны британцами, которые, таким образом, казалось, достигли цели своих алчных стремлений. Это был великий день для них; это был день траура для кубинцев.

Хотя эти статьи капитуляции сами по себе не были несправедливыми, ничем существенным не отличаясь от тех, что обычно навязывались победителями побежденным, жителям Гаваны было трудно подчиниться всем этим предписаниям, исходящим от иностранной власти. История дает обильные доказательства того, что сравнительно легко завоевать страну численным превосходством или искусной стратегией, но бесконечно труднее завоевать сердца ее народа. Испанский историк Алькасар записывает случай, относящийся к истории захвата Гаваны, который иллюстрирует этот момент.

Как только британцы стали хозяевами города, лорд Альбемарль созвал чрезвычайное собрание, на котором заявил муниципальному совету (аюнтамьенто), что, будучи хозяевами города силой оружия короля Англии Георга III, они должны настаивать на послушании и верности ему как суверену. Алькальд Д. Педро Санта-Крус немедленно встал, чтобы сказать, что подданные Дона Карла III Испанского не могут, не совершив клятвопреступления, присягнуть на верность любому другому монарху. Он добавил: «Капитуляция обязывает нас к пассивному послушанию. Рассчитывайте на это, но никогда — на нашу бесчестность». Похоже, что эти благородные слова нашли отклик в сердце британского командующего, который с тех пор позволил людям самим выбирать, приносить присягу или нет.

Эта история симптоматична для отношения населения Кубы к завоевателям. Когда наступило утро тринадцатого августа 1762 года, британцы владели городом и портом Гавана, а также территорией на сто восемьдесят миль к востоку и всем тем участком земли на западе, который завершает остров с той стороны. Они без сопротивления заняли Манагуас, Бехукаль, Сантьяго, Мариэль и Матансас. Командующий фортом Сан-Северино в Матансасе Д. Фелипе Гарсия Солис накопил большое количество провизии и припасов всех видов ввиду возможного нападения. Но когда он услышал о капитуляции Гаваны, он взорвал форт и отступил с частью гарнизона в Сантьяго. Губернатор этого города Д. Лоренцо Мариага был признан властью, которой должны подчиняться люди в той части острова, которая не была занята британцами. Возможно, британцы оценили настроения населения; возможно, они чувствовали, что их силы слишком ослаблены тяготами осады. Они не предпринимали попыток дальнейшего расширения своего завоевания.

Согласно соглашению между адмиралом Джорджем Пококом и лордом Альбемарлем с одной стороны и маркизом Королевских транспортных судов и Д. Хуаном де Прадо с другой стороны, испанский гарнизон должен был отступить с воинскими почестями; артиллерийское оружие и боеприпасы должны были быть переданы британцам; испанские войска должны были быть отправлены обратно на британских транспортных судах; но британцы должны были уважать католическую религию, ее служителей и церкви, госпитали и колледжи; население не должно было быть потревожено в осуществлении привычных занятий и служб; а законы Испании должны были оставаться в силе. Тринадцатого августа ворота Тьерра были открыты для британцев, и на следующий день они вошли с двумя артиллерийскими орудиями и установили свои флаги на фортах. На следующий день им были переданы испанские суда: «Тигре», «Рейна», «Соберано», «Инфанте», «Акилон», «Америка», «Конкистадор», «Сан-Антонио» и «Сан-Дженеро». Многие торговые суда в бухте также были захвачены. Стоимость их добычи оценивалась в четырнадцать миллионов песо. Но, согласно Вальдесу, их потери за первые двадцать четыре дня осады составили семь тысяч человек, некоторые погибли в бою, некоторые дезертировали, но большая часть стала жертвами кубинского климата. Поэтому, несмотря на подкрепления из Ямайки и Северной Америки, у них было только три тысячи человек пехоты, когда Гавана была взята.

Отход испанских войск был запланирован на двадцать четвертое августа. Британцы подготовили для них три транспортных судна, которые тридцатого числа вышли через ворота Ла-Пунта. На одном из них находился губернатор со своей семьей. По прибытии в Мадрид он предстал перед военным советом, который за отсутствие предусмотрительности и энергии при подготовке обороны Гаваны приговорил его к изгнанию. Но король заменил приговор на пожизненное заключение. Британские командиры, больше не нужные в Гаване, измученные усталостью и ослабленные климатом, также поспешили уехать. Бригадир Бертон вернулся в Северную Америку, адмирал Кеппел — на Ямайку, Покок — в Англию. Он столкнулся с ужасными бурями, потерял один линейный корабль и двенадцать транспортных судов. Но приветствие, которое он получил по прибытии в Англию, было самым восторженным. Хотя парламент был разделен по вопросу расширения британских завоеваний в Испанской Америке, все еще оставалась партия, представляющая коммерческие интересы, с которой приходилось считаться.

С необычной для того времени быстротой вскоре после захвата Гаваны была опубликована книга, в которой был намечен курс, которому следует следовать, чтобы пожинать плоды торговли в Южных морях, которая до сих пор находилась в руках французов и испанцев. Она называлась «Великое значение Гаваны», изложенное в «Эссе о природе и методах ведения торговли в Южных морях и Вест-Индии, Робертом Алленом, эсквайром, который прожил несколько лет в Королевстве Перу, Лондон, напечатано для Дж. Хинксмана на Патерностер-Роу и Д. Уилсона на Стрэнде, в 1762 году. Посвящено достопочтенному Томасу Харли, эсквайру, члену парламента и купцу из Лондона». Автор начинает со ссылки на старую традицию, согласно которой принц Уэльский совершил экспедицию к побережью Мексики в 1190 году и умер там. На этой традиции и утверждении, что мексиканский язык изобилует валлийскими словами, он, по-видимому, основывает право британского приоритета на Испанскую Америку.

Мистер Аллен был, очевидно, очень обеспокоен деятельностью французов в водах Вест-Индии. Он говорит: «Что касается работорговли, то слишком хорошо известно, что французы сейчас связаны контрактом с испанским асьенто на поставку им четырех или пяти тысяч негров ежегодно, и большая прибыль и преимущества, которые они извлекают из этой торговли, побудили их ежегодно отправлять много сильных кораблей к побережью Африки, которые не только захватили многие наши собственные корабли у этого побережья, но и разрушили несколько наших многочисленных фортов и поселений, а также основали несколько новых своих собственных, все это часто представлялось как в правительственных, так и в законодательных органах Британии, но эффективного примирительного средства до сих пор не принято». Он продолжает, что канал испанской торговли сильно изменился со времен Ямайки, «и французы, нация, которую мы меньше всего подозревали в торговле, в последние годы захватили большую часть ее для себя». Он пытается побудить британцев к необходимости вернуть испанский рынок в Америке, который медленно ускользал от них, решительным призывом к Его Величеству поощрять такую торговлю путем продажи товаров по ценам ниже французских. После приведения списка товаров и изделий, подходящих для этой торговли, он добавляет постскриптум:

«Если королева Анна при Утрехтском мире получила такую ценную отрасль торговли, как контракт асьенто, только благодаря успехам герцога Мальборо, который согласно условиям составлял два миллиона акций ежегодно, но был вдвое увеличен по этому контракту другими товарами (хотя и был уступлен по Ахенскому миру вместе с нашим правом на кампешевое дерево), насколько больше мы должны настаивать на ценных условиях после взятия Кубы, ключа к торговле в Южных морях?»

В то время как британский народ, как и все люди, поддающиеся массовому внушению, предавался ликованию и празднованию, а политики в парламенте и других местах — спорам по техническим вопросам, деловой мир Лондона и крупных промышленных и производственных центров страны обдумывал инвестиции в вест-индскую торговлю и подсчитывал прибыль, которую можно было получить таким образом. В конце концов, человеческая природа везде очень похожа. То, что британцы как победители также не отличались от других завоевателей силой оружия и требовали реквизиций, и даже без каких-либо формальностей и церемоний присваивали сокровища, которыми стоило завладеть, очевидно из многих данных в хрониках тех дней. Были захвачены не только королевские сундуки, но и имущество частных корпораций и отдельных лиц. Некоторые документы, касающиеся «права колоколов», были представлены и представляют собой интересный материал для чтения. Подполковник Сэмюэл Кливеленд, артиллерийский командующий острова, направил следующее сообщение епископу сеньору Д. Педро Агустино Мореллю де Санта-Крус и другим священникам:

«Согласно правилам и обычаям войны, соблюдаемым всеми официальными командующими артиллерией во всех европейских странах, когда осажденный город сдается по капитуляции:

«Я приказываю, чтобы город Гавана и соседние города, где располагалась армия, отчитались обо всех колоколах, найденных во всех церквях, монастырях и обителях, а также на сахарных плантациях, и о других металлах, подобных колоколам, чтобы указанный пункт был приведен в исполнение.

"Havana, 19 August, 1762.

"Samuel Cleaveland,

"Lieutenant-Colonel of Artillery."

Епископ направил письмо с запросом относительно этого «Derecho de companes» лорду Альбемарлю и получил ответ, что военный обычай хорошо известен, что начальники артиллерии получают вознаграждение от любого осажденного и захваченного города, и что подполковник настаивает на выполнении своего требования, добавив, однако, что оно не будет несоразмерным. Кливеленду предложили тысячу песо вместо желанных колоколов, но британцы сочли эту сумму слишком маленькой, и епископ получил еще одно письмо от лорда Альбемарля, в котором говорилось:

«Светлейший сэр:

«Компенсация, предложенная Командующему артиллерией Его Британского Величества за колокола города, настолько мала, что вынуждает меня выразить свое возмущение. Чтобы урегулировать этот вопрос, я заявляю, что Ваше Преподобие может дать указанному чиновнику за все церкви десять тысяч песо, и я надеюсь, что это письмо заслужит вашего немедленного внимания.

«Ваш покорный слуга, Альбемарль».

"Havana, 27 August, 1762."

Епископ пытался получить требуемую сумму за счет милостыни и сборов среди своих прихожан. Но на собрании тридцать первого августа выяснилось, что сбор составил всего сто песо и четыре реала, что вместе с предыдущей тысячей песо даже близко не приближалось к требуемой сумме. Об этом было сообщено британскому генералу с замечанием, что собрать больше будет невозможно. Это сообщение не получило ответа, и Командующий артиллерией пришел просить о передаче колоколов, хотя это должно было произойти только четвертого сентября. Он не получил колокола, так как десять тысяч песо были собраны путем займа, и деньги были выплачены Кливеленду шестого числа того же месяца.

Трудности между британскими властями и испанским духовенством со временем возрастали. Двадцатого августа состоялось собрание хунты священников и прелатов, на котором обсуждалось требование британского генерал-лейтенанта, местного губернатора города, о предоставлении церкви, в которой должно было быть введено англиканское богослужение. Епископ решил немедленно отправить сообщение указанному губернатору, объяснив ему, что это требование не содержится в статьях капитуляции, и если у Его Превосходительства есть какие-то другие основания для оправдания своего требования, он должен сообщить об этом. В ответ епископ получил тридцатого августа следующее письмо:

«Гавана, 30 августа 1762 г.

«Преподобный сэр:

«Я желаю и прошу, чтобы Ваше Преподобие предоставили британским войскам церковь для их богослужения, или чтобы с католиками была достигнута договоренность о таких часах утром или вечером, в которые они не используют свою церковь.

«Я прошу в то же время предоставить мне отчет обо всех церквях, монастырях, обителях любого вероисповедания, которые входят в юрисдикцию епископа Кубы, а также о настоятелях и государственных служащих, связанных с ними.

«С глубоким уважением и т. д., Альбемарль».

В длинном письме от второго сентября 1762 года епископ ответил, что он должен проконсультироваться с правительством своего испанского Величества, и кратко уклонился от выполнения требования. После этого он получил язвительное сообщение от Альбемарля, в котором говорилось:

«Сэр:

«Я получил ваше очень большое письмо, но оно не является ответом на мое. Я не припомню, чтобы читал особую капитуляцию, заключенную с Церковью, но я уверен, что нет такой, которая могла бы исключить подданных Его Британского Величества из их публичного богослужения в церквях; и по этой причине, если вы не выделите мне церковь, я возьму ту, которая мне больше подходит, и, пожалуйста, помните, что все церковные служащие или сановники должны получить мое одобрение, а также что вам лучше выполнить мое требование и перестать писать такие длинные послания.

«Альбемарль».

«Гавана, 4 сентября 1762 г.»

После консультации с другими прелатами епископ сообщил Альбемарлю, что, раз он так решил, пусть выбирает любую церковь, которая ему больше нравится. Альбемарль выбрал церковь Сан-Франциско. Но он настаивал на своих других требованиях, как видно из следующего письма от 25 сентября:

«Некоторое время назад я просил список всех церковных бенефициев (с которыми связан приход), находящихся в вашем распоряжении; и еще раз я повторяю свое желание, чтобы это было выполнено без потери времени.

«Я узнал, что иезуитский колледж принял в свой орден английского офицера, уволенного с Королевской службы из-за его дурного поведения; я с трудом могу поверить, что такое могло быть сделано без моего разрешения. Этот орден имеет плохую репутацию даже в Испании, а в Португалии и Франции они были изгнаны. Если они не полностью находятся под вашей юрисдикцией, пришлите мне их ректора и т. д.

«Альбемарль».

Епископ ответил, что история о приеме дискредитированного англичанина в иезуитскую семинарию совершенно не соответствует действительности, поскольку власти этого колледжа не могли никого принимать, так как это особая привилегия провинциала, проживающего в Мексике. Несколько забавный случай этих споров между британскими властями и испанским духовенством Гаваны записан в следующем письме епископа от двадцать второго октября. В нем говорится:

«Ваше Превосходительство:

«Вчера между 4 и 5 часами дня ко мне от вашего имени зашел человек, чьего имени и национальности я не знаю. Все, что я знаю, это то, что он говорит по-испански, хотя и с иностранным акцентом, и носит золотые серьги, как принято у женщин. Он обратился ко мне на «Usted». Я сообщил ему в разговоре, что, обращаясь ко мне, он должен использовать более достойный титул. Он ответил, что всегда будет использовать «Usted». Тогда мне пришло в голову, что это упрямство может быть оправдано его более высоким рангом. Я спросил его, и он сказал, что у него нет иного ранга, кроме как метателя бомб от имени Его Величества. Он продолжал в своей манере говорить со мной громким голосом, и поскольку во всем своем поведении он проявлял недостаток уважения, должного моему достоинству, я считаю справедливым, чтобы это было исправлено и чтобы ваше превосходительство дали мне удовлетворение».

Лорд Альбемарль, по-видимому, не обратил внимания на это письмо. Но в тот же день епископ получил еще один срочный приказ, в котором лорд Альбемарль, как губернатор и генерал-капитан острова, настаивал на своем требовании получить список всех церковных орденов и бенефициев, чтобы знать и быть «компетентным судьей» лиц, назначенных епископом, и иметь возможность дать согласие на их назначение. Епископ в своем ответе сослался на свое предыдущее письмо, заявив, что губернатор не может ни до, ни после назначения быть компетентным судьей назначаемых лиц, поскольку церковнослужители, согласно всем правам, были освобождены от протестов со стороны мирян, и их привилегии были неприкосновенны.

Согласно историку Бланше, епископ Морелль был в конце концов сослан во Флориду за отказ подчиниться определенным приказам, отданным британскими властями.

Хотя нельзя сказать, что Альбемарль правил с той тиранией, которая характеризовала немецких губернаторов оккупированных территорий в недавней войне, ему не удалось завоевать народ. Те жители Гаваны, которые могли покинуть город, переехали в сельскую местность или в такие города, как Вилья-Клара. Крестьяне из окрестностей, которые вели выгодную торговлю с городом садовыми и молочными продуктами, птицей, дичью и т. д., предпочитали отказаться от этой прибыли, чем идти на рынок и позволять британцам покупать то, что вырастила их земля и возделали их руки. Дух народа был единодушен в ненависти к врагам-завоевателям. Их невоздержанность, их обычаи и даже их язык раздражали их. Столкновения, заканчивавшиеся кровопролитием, становились все более многочисленными со временем. Любой акт насилия против британцев сурово наказывался, и немало кубинских «повстанцев» было казнено; атмосфера Гаваны вскоре была заряжена невидимыми минами, которые могла взорвать любая искра.

Выполняя приказы британского правительства, Альбемарль должен был взыскать выплату определенных сумм с населения, включая духовенство и религиозные организации, и столкнулся с большими трудностями при исполнении этих приказов. С другой стороны, нельзя отрицать, что чувства населения намеренно ущемлялись, особенно пренебрежением британских властей к учреждениям, поддерживаемым духовенством. Так, волна негодования захлестнула город, когда нищих и больных выгнали из монастыря Сан-Хуан-де-Диос, который был превращен в госпиталь для британцев. Без вознаграждения они заняли почти треть зданий, облагаемых церковным налогом; они превратили частные резиденции в тюрьмы; они захватили товары и средства, принадлежавшие Real Compania de Comercio, и когда на них заявили как на частную собственность, они были возвращены только после уплаты ста семидесяти пяти песо. По мере роста напряженности среди населения участились преступления, совершенные из чувства мести. М. Савин, французский писатель, упомянутый ранее, сообщает, что гуахиро из гор отравили молоко, поставляемое гарнизону. Кубинский «повстанец», сбежавший из тюрьмы, ходил по той части острова, которая не была занята британцами, и проповедовал «священную войну» против захватчиков острова. Условия были таковы, что Гавана могла в любой момент стать сценой новой Сицилийской вечерни.

Именно в это время комиссар Д. Лоренцо де Монтальво писал военному министру в Мадрид от восемнадцатого октября 1762 года:

«Чрезвычайная смертность британских войск привела их к тому состоянию, которое Ваше Превосходительство увидит из прилагаемых бумаг. Если бы в этот момент прибыло восемь или десять судов с двумя или тремя тысячами человек для высадки, не прошло бы и сорока восьми часов, как они бы капитулировали».

Действительно, в незанятой части Кубы существовало движение за сбор сил, чтобы выступить против Гаваны и освободить ее от британских завоевателей. Отряд герильерос был готов к действиям под командованием бесстрашного Агияра. Он только ждал подкрепления, обещанного ему губернатором Мариагой из Сантьяго, у которого было триста пятьдесят человек с двумя тысячами пятьюстами ружьями, собранными в Ягуасе и Вилья-Кларе. Но он медлил в Ягуасе, и предполагалось, что он боится потерять свою позицию, если британцы решат выступить против Сантьяго. Мариага, однако, был связан с Агияром, Д. Лоренцо Монтальво, Д. Николасом Рапуа, Д. Педро Кальво де ла Пуэрта, Д. Агустином де Карденасом и другими видными гражданами и патриотами Кубы пактом о том, чтобы отвоевать Гавану в подходящий момент, и действия могли быть отложены только из-за слухов о том, что мир вот-вот будет подписан.

В самой Испании чувства были накалены. Провинции Мурсия, Гранада, Арагон, Валенсия и Каталония направили обращение к королю Карлу III с просьбой защитить колонии. В нем, среди прочего, говорилось:

«Сэр:

«Сейчас момент высоко держать славу нации; давайте унизим под вашим покровительством амбициозную Англию, которая в своем безумии не предлагает ничего меньшего, чем разорение всей Европы. Поскольку ее единственная цель — торговля, то есть грязная нажива, она ведет прискорбную войну против воинственной нации, которая не знает низости и не имеет иных чувств, кроме любви к своему королю и своей стране. Деньги могут понадобиться в Лондоне, как когда-то в Карфагене; но добродетели, постоянства и героизма нам никогда не будет недоставать, как они никогда не подводили древних римлян».

Но нет никаких записей о том, что это обращение вызвало что-либо, кроме признательного ответа от правительства в Мадриде. Ибо дипломатический и политический мир Испании, как и Великобритании, был действительно занят рассмотрением урегулирования испано-британской проблемы.

Тем не менее, были испанцы, которые даже в то трудное время должны были смотреть на положение вещей беспристрастно, ибо историк Песуэла отдает британцам должное за умеренность и примирительную тенденцию их политики во время оккупации. Он отмечает, что они существенно не изменили общий режим города и даже не внесли никаких радикальных изменений в муниципальное управление. Завладев городом, Альбемарль назначил гражданским вице-губернатором олдермена Д. Себастьяна Пеньяльвера, видного юриста; его заместителем (супленте) — альфереса реаля или главного знаменосца Д. Гонсале Окендо, а гражданским судьей — Д. Педро Кальво де ла Пуэрта, верховного констебля и землевладельца, высоко ценимого своими согражданами. Эти три чиновника своей мудростью, бескорыстием и беспристрастностью облегчили бремя иностранного ига.

И Альбемарль, и Кеппел вскоре осознали некоторые из величайших зол колониального управления, среди них коррупцию в судах низшей инстанции и поразительный объем взяточничества, происходящего даже в высших департаментах правительства. Они пытались пресечь злоупотребления юристов и в указе от четвертого ноября 1762 года запретили делать подарки или подношения любого рода главному губернатору и низшим властям, рассматривая такую практику как средство поощрения нечестности. Однако отношение подавляющего большинства было и оставалось враждебным к британцам, и требовалось все благоразумие и такт таких людей, как Окендо, Пеньяльвер и Пуэрта, чтобы избежать конфликтов между гражданами и иностранными властями. Не следует забывать и интенданта Монтальво, чьи услуги высоко ценились Альбемарлем.

В британском парламенте в то время царило смятение. Граф Бьют, друг и советник Георга III, не заботился о дальнейшем расширении колониальных владений Британии в Америке, говоря, что гораздо важнее «привести в порядок старые колонии, чем основывать новые». Другие выступали за возвращение Гаваны Испании в обмен на Пуэрто-Рико и Флориду. Двадцать шестого октября 1762 года британский король выразил свое одобрение последнего предложения и призвал дипломатов, занимающихся обсуждением этого вопроса, поскорее составить проект договора. Он писал Бедфорду, как цитирует Бэнкрофт в своей «Истории Соединенных Штатов», том III, стр. 298:

«Лучшей депешей, которую я могу получить от вас, будут подписанные прелиминарии. Пусть Провидение, из сострадания к человеческим страданиям, даст вам средства для выполнения этой великой и благородной работы».

Условия, предложенные французам, согласно тому же источнику, были суровыми и даже унизительными, и Шуазель, как сообщается, сказал:

«Но что мы можем сделать? Англичане яростно властны; они пьяны успехом; и, к сожалению, мы не в состоянии умерить их гордыню».

Прелиминарии мира, который должен был принести определенную стабильность колониям в Америке и окончательно урегулировать претензии трех наций, которые три столетия боролись за господство в Новом Свете, были подписаны третьего ноября 1762 года. Они содержали следующие условия: Англия должна была получить Флориды и некоторые острова в Вест-Индии, но отказаться от Гаваны; она должна была получить Луизиану до Миссисипи, но без острова Новый Орлеан; она также должна была получить всю Канаду, Акадию, Кейп-Бретон и его независимые острова, Ньюфаундленд, за исключением доли Франции в рыболовстве, с двумя островами Сен-Пьер и Микелон в качестве убежища для их рыбаков. В Африке Англия должна была получить Сенегал, что обеспечило ей монополию на работорговлю. В Ост-Индии Франция также вернула только то, чем владела на первое января 1749 года, остальное отошло к Англии, обеспечив ее господство над этой территорией. Франция, с другой стороны, чтобы возместить Испании потерю Флориды, уступила Испании Новый Орлеан и всю Луизиану к западу от Миссисипи. Нет сомнений, что Франция оказалась в худшем положении при этом урегулировании; но, как сказал ее министр Шуазель, она была в то время беспомощна. В Англии, которая этим урегулированием заложила основы своего великого могущества, была продемонстрирована большая пышность ораторского искусства. Король, как сообщалось, сказал:

«Англия никогда прежде не подписывала такого мира, и, я полагаю, ни одна другая держава в Европе».

Гранвиль, тогда на смертном одре, воскликнул:

«Страна никогда не видела столь славной войны или столь почетного мира», и Бьют, побужденный защищать его от некоторых оппонентов в парламенте, произнес эти слова, значимые для высокого мнения, которое он имел о себе и любых услугах, которые он оказал Англии как фаворит короля:

«Я не желаю лучшей эпитафии на своей могиле, чем то, что я был его автором».

Излишне говорить, что эффект этого документа на Испанию был совершенно иного характера. Ибо он практически навсегда пресек ее амбиции по поддержанию господства в мире, на который ее первооткрыватели и исследователи когда-то претендовали под ее знаменами. Куба, конечно, радовалась перспективе реституции Гаваны. Лорд Альбемарль, страдая от напряжения осады и климата, не меньше, чем от осознания того, что он никогда не сможет примирить кубинцев с признанием своей власти, уехал в начале 1762 года, и сэр Уильям Кеппел занял его пост. Мир был ратифицирован в Париже десятого февраля 1763 года, и люди начали с нетерпением ждать прибытия нового губернатора из Мадрида и высадки британцев. Несмотря на тяжелую ситуацию, которую они пережили во время правления врага, они не бездействовали, а планировали много улучшений и реформ, которые обещали себе осуществить, как только британское господство закончится. Они также научились ценить преимущества свободной торговли; ибо во время британской оккупации в гавань вошло не менее девятисот торговых судов, и было высажено немало грузов негров.

ГЛАВА VI

Изменения, которые претерпел остров за это время, были далеко идущими. Британская оккупация установила прямой контакт с миром за пределами Испании, что неизбежно расширило узкопровинциальный взгляд жителей колонии. Ибо дворяне, которым в ранние дни колонии были пожалованы большие участки земли, никогда не проживали там постоянно, а приезжали лишь на короткое время, чтобы занять свою зимнюю резиденцию в Гаване, и на другой короткий сезон, чтобы показать себя во всем своем старосветском аристократическом великолепии на своих асьендах. Подавляющее большинство людей, потомки авантюристов и бедных иммигрантов периода первопроходцев, приобрели привычки сельских жителей, настолько поглощенных своими полями, своим скотом и ежедневными трудами, необходимыми для того, чтобы сделать эти владения прибыльными, что они потеряли всякое желание искать стимулирующее влияние городской жизни. Сами города, Гавана не исключение, имели провинциальный вид и мало привлекали иностранного путешественника, который не приезжал туда исключительно по делам. Тем не менее, они оставили приятное воспоминание у многих случайных посетителей. Француз, который провел некоторое время в Гаване около 1745 года, записал свои впечатления, которые вместе с другими письмами и мемуарами о путешествиях были отредактированы Пьером Жаном Батистом Нугаре и опубликованы в Париже в 1783 году под названием: «Voyages interessans dans differentes Colonies francaises, espagnoles, anglaises, etc.». В этих воспоминаниях о Гаване, примерно за двадцать лет до британской оккупации, он рисует картину города, которую интересно сравнить с тем, что другие писатели говорят о Гаване 1762 года. Он пишет:

ГАВАНА, ВИД С КАБАНЬЯС

«Прекрасна по расположению» действительно кубинская столица, используется ли она как точка, с которой можно обозревать море и сушу, или сама рассматривается с какой-либо соседней или далекой высоты. Этот вид с территории большой крепости Кабанья показывает центральную часть города с четко различимыми примечательными общественными зданиями, а ближе — воды внутренней гавани, где в 1898 году произошла памятная и загадочная трагедия «Мэна».

«Это очень просторный город, достаточно хорошо построенный и один из наиболее укрепленных в Америке. По размеру он примерно сравним с Ла-Рошелью, но гораздо более населен. Он украшен большим количеством общественных зданий, церквей, монастырей, и вы обычно видите там больше негров-рабов, чем в любом другом городе испанского владычества. Его гавань, в частности, одна из самых больших и красивых в Америке, и там строят военные корабли, для строительства которых король Испании использует огромное количество рабочих, арсенал и огромную мастерскую. У католического короля принято платить тысячу пиастров за пушку; так что судно с восемью пушками обходится ему в восемь тысяч пиастров. На доках всегда стоят пять или шесть судов одновременно; это компания под названием Бискайская компания, которая занимается этим делом. Гавана довольно правильна по планировке; улицы проложены по линии, хотя некоторые из них не абсолютно прямые; все дома двух- или трехэтажные, построены из камня и имеют балконы, в основном деревянные; нижняя часть большинства домов террасообразная, как в европейской Испании, и в целом они производят достойное впечатление.

«Город защищен многочисленным гарнизоном из около четырех тысяч регулярных войск, чрезвычайно хорошо содержащихся, что делает Гавану неприступной в стране, где нельзя атаковать, кроме как значительными силами. Город, который является одним из наиболее хорошо расположенных, кажется овальным; вход в ее порт выгодно защищен различными фортами, из которых один, первый, называется Морро или порт входа; второй находится напротив; третий был возведен со стороны города; он настолько велик, что кажется скорее цитаделью, чем фортом. Есть, кроме того, перед главной частью города, перед дворцом губернатора, который великолепен, батарея больших пушек значительного калибра; так что можно сказать, что Гавана — лучше всего защищенное из всех мест в Америке, суда, которые хотят войти, вынуждены проходить так близко к фортам, что их было бы легко потопить.

«Обычаи испанцев здесь примерно такие же, как в Испании, отличаясь от других колоний нации, где откровенность, праведность и честность, кажется, были изгнаны. Гаванцы довольно откровенны, чрезвычайно веселы, более чем подобает обычной испанской серьезности, что, вероятно, связано с большим количеством иностранцев, которые приезжают туда со всех сторон. Климат довольно хороший; пол очень красив и пользуется гораздо большей свободой, чем в остальной Испанской Америке.

«Вооруженные крейсеры содержатся, чтобы держать иностранцев подальше от побережья, что не предотвращает все мошеннические операции, в которых часто участвует комендант. Тем не менее жизнь приятна для богатых, все в Гаване в изобилии; и жители гораздо опрятнее одеты, чем где-либо еще. Здесь не пьют ничего, кроме цистерновой воды, гораздо лучшей, чем из единственного фонтана, который находится в центре большой площади и который служит только как поилка для животных. Вы видите в Гаване много прогулочных кресел, большинство из которых арендуются, что придает городу вид, напоминающий европейские города».

Сколь бы признательным ни казалось это описание, автором которого был М. Ср. Вилье д'Ариньон, Гавана времен британцев вызывает еще более признательный язык у испанских историков Кубы. Они много останавливаются на красоте ее расположения и самого города, говоря:

Улицы были не широкими и не хорошо выровненными, особенно те, что шли с севера на юг, что заставляло город быть таким большим в длину; более трех тысяч домов занимали пространство в девятьсот саженей в длину и пятьсот в ширину; они были из тесаного камня, изящной формы и в целом производили очень красивое впечатление. Красоте города способствовали одиннадцать церквей и монастырей и два больших госпиталя; церкви были богатыми и великолепными, особенно церкви Реколетос, Санта-Клара, Сан-Агустино и Сан-Хуан-де-Диос. Их интерьер был украшен алтарями, лампами и канделябрами из золота и серебра изысканного вкуса. Было три главных площади: Пласа-де-Армас, которая до сих пор сохраняет свое название, окруженная домами с единообразным фасадом с митрополичьей церковью. Великолепный вид этой площади придавал замок Ла-Фуэрса, где проживали генерал-капитаны, и пирамида, окруженная тремя роскошными пятилистными хлопковыми деревьями, посаженными там в память о традиции, что первая месса и городское собрание проводились в тени крепкого дерева такого рода; площадь Сан-Франциско, украшенная двумя фонтанами, считалась лучшим местом в городе, и на ней находились дома аюнтамьенто и общественная тюрьма, чей двухэтажный фасад с арочным входом контрастировал со строгой архитектурой монастыря, в честь которого названа площадь; и была еще одна, новая площадь, потому что она была открыта после первой, с фонтаном в центре и вся окруженная портиками для удобства публики, служащая также рыночной площадью, где жители, согласно Аррате, обеспечивали себя «в изобилии» всем, что хотели.

Местные писатели также останавливаются на хороших манерах гаванцев, называя их самыми вежливыми и общительными людьми Испанской Америки, очень склонными к подражанию французским обычаям и манерам, которые тогда были в моде при испанском дворе в Мадриде, как в их одежде и разговорах, так и в обстановке их домов и хорошем столе, который они накрывали для своих гостей. Эти описания Кубы и кубинской жизни хорошо согласуются с описаниями иностранцев, цитируемыми автором, и указывают на прогресс, достигнутый островом, и особенно Гаваной, в шестом и седьмом десятилетиях века.

Экономические условия острова претерпели большие изменения в течение шестого десятилетия века. До этого времени большинство людей занимались сельским хозяйством и вели более или менее простую, деревенскую жизнь. Продукты ее почвы потреблялись на месте. Ее шахты были заброшены, потому что золото и серебро, которые были обнаружены в ранний период истории Кубы и которые вызывали зависть других стран, были недостаточны по количеству, чтобы оправдать труд, необходимый для их разработки. С увеличением числа негров-рабов возможности эксплуатации всех богатых природных ресурсов острова умножились. Среди продуктов, которые вышли на первый план, был сахар. Не потребляемый обычно, он стоил сорок три цента за фунт. Джон Аткинс, британский хирург и автор той интересной книги о путешествиях по Испанской Америке, упомянутой в предыдущей главе, объявил сахар Кубы лучшим в мире; и он действительно так считался на рынке. Он вскоре стал одним из самых важных предметов торговли Кубы. Дешевый труд поощрял предприятия, которые испанцы были бы физически не в состоянии осуществить.

Торговля Гаваны в эту эпоху значительно возросла, и большая ее часть приходилась на порты самого острова. Помимо снабжения товарами городов внутренних районов и побережья, Гавана экспортировала огромное количество шкур, высоко ценившихся за свое превосходное качество, а также сахар, табак и другие товары. Торговля велась судами, зарегистрированными в Кадисе и на Канарских островах, а также судами испанских купцов, которым было разрешено торговать с испано-американским континентом. Особым почетом пользовались те, кто возвращался в Испанию из Картахены, Порто-Бельо и Веракруса и заходил в Гавану, чтобы пополнить запасы провизии и воды, а также воспользоваться преимуществом выхода с конвоем, который в сентябре возвращался на полуостров с галеонами, груженными богатствами Перу и Чили, и флотом, перевозившим сокровища Новой Испании. Это периодическое скопление большого количества торговых и военных судов в Гаване породило обычай проведения ярмарок, во время которых город оживлялся. Ведь они не только способствовали торговым сделкам, но и служили развлечением для моряков и других лиц, ожидавших отплытия конвоя. В то время был издан приказ, запрещавший под страхом смерти любому лицу, принадлежащему к эскадре, оставаться на берегу на ночь, и все должны были возвращаться на борт по пушечному выстрелу. Провизия тогда, как сообщал в свое время М. д'Ариньон, стоила очень дорого. Монополия, осуществлявшаяся компанией, необоснованно повысила стоимость жизни. Мука, привозимая иностранными контрабандистами по пять или шесть пиастров за бочонок, в его время продавалась по тридцать пять и более! Помимо обычной дневной платы наемным рабочим, каждому рабу-чернорабочему мужского пола доплачивали четыре песо в день, а каждой женщине — два песо.

Описание обороны города во время британского вторжения позволяет предположить, что сдача врагу, возможно, не была целиком и полностью виной медлительности и безразличия кубинского губернатора, как утверждали в то время некоторые ревностные патриоты. Вход в порт находился в восточной части и был защищен мощной крепостью Эль-Морро, расположенной на возвышающейся скале неправильной, несколько треугольной формы, в стенах и бастионах которой было установлено сорок пушек. Ее также защищала батарея Досе-Апостолес, названная так из-за дюжины установленных на ней пушек, расположенная в сторону внутренней части порта в нижней части бастиона Морро, которая выходила на юго-восток и находилась почти на уровне моря. Там также находилась Дивина-Пастора с четырнадцатью пушками, на уровне моря, в точке немного выше предыдущей, обращенной к воротам Ла-Пунта. К западу, у того же входа в порт, примерно в двухстах ярдах от него, с четырьмя бастионами, хорошо оснащенными артиллерией, находилась Ла-Фуэрса с двадцатью двумя пушками. Хотя она была построена не так прочно, как другие, она служила складом для сокровищ короля, а также резиденцией губернатора. Между этими крепостями вдоль залива был возведен ряд других бастионов, хорошо снабженных артиллерией. Стены от Ла-Пунта до арсенала были защищены бастионами с парапетами и рвом. От первых до вторых ворот находилась значительная территория, превращенная в то время в сады и пастбища, покрытая пальметтами. Перед Пунта-де-Тьерра находился равелин.

Тем не менее эти укрепления имели серьезные недостатки расположения, поскольку город, как и форты, доминировал над многими легкодоступными холмами. К востоку от порта находилась Кабанья, где позже была построена цитадель, господствующая над значительной частью Эль-Морро и северо-восточной частью города. К западу от города находился пригород под названием Гваделупа, церковь которого располагалась на возвышенности в полумиле от ворот Тьерра и на одном уровне с ними, являясь самой высокой из всех укреплений в том направлении. С северной стороны этой возвышенности можно было фланкировать ворота Пунта, а с юго-востока — контролировать верфь. Занья-реаль, или королевский ров, в северной части спускался недалеко от Пунта-де-Тьерра, а затем впадал в верфь, где его вода использовалась для работы мельницы. В полумиле от упомянутой церкви находился мост Чавес, построенный над ручьем, впадающим в залив, который служил для соединения центральной дороги острова с дорогой на Баракоа; а от моста до Лазарето был участок в две мили с промежуточным холмом. Ров между этими двумя точками мог легко перерезать сообщение Гаваны с остальной частью острова. Из этого подробного описания видно, что, несмотря на внушительное впечатление, которое укрепления производили на иностранцев, Гавана отнюдь не была неприступной крепостью во время британского вторжения, что было выявлено на суде над губернатором Прадо. Но какой бы ни была причина капитуляции перед британцами, период их оккупации в конечном итоге принес пользу Кубе, поскольку открыл глаза правительству на нужды острова и подготовил новую эру — политическую, социальную и экономическую.

ГЛАВА VII

Согласно условиям договора, подписанного в Версале 10 февраля 1763 года, Великобритания должна была вернуть Испании город и территорию Гаваны в том состоянии, в котором британцы их нашли, а Испания должна была предоставить британцам срок в восемнадцать месяцев, чтобы те, кто обосновался на острове, могли обеспечить свои интересы, передав свою собственность. Для управления политическими и военными делами Кубы и выполнения этих условий был назначен новый губернатор в лице генерал-лейтенанта графа де Рикла, родственника знаменитого министра Аранды. Рикла прибыл в Гавану 13 июня и готовился приступить к своим обязанностям, в то время как британские власти готовились завершить свои дела и отплыть. Испанская любовь к праздничным демонстрациям радости, должно быть, достигла апогея в день, когда адмирал Кеппел торжественно и официально передал Гавану Теньенте-Рей, королевскому лейтенанту, который принял под свое командование все военные посты. Это было 6 июля 1763 года, с тех пор запомнившееся как славный день, когда Куба была избавлена от британского ига. Новый губернатор въехал через одни из железных ворот города в открытой карете под восторженные возгласы населения. В тот же день британские власти отплыли, и в городе началось празднование этого события, которое длилось девять дней. Испанские флаги развевались на каждой крыше, дома были ими украшены, двери были убраны зеленью, а когда наступал вечер, в каждом окне сияли огни, и на каждом углу улицы запускались ракеты, превращая тропическую ночь в день.

КРЕПОСТЬ АТАРЕС — (ПОСТРОЕНА В 1763 Г.)

Новый губернатор был человеком редкого характера и был наделен королевским правительством большей властью, чем кто-либо из его предшественников. Он получал жалованье в размере восемнадцати тысяч песо в год. Перед ним стояла задача реорганизации и реконструкции. Ему было поручено и от него ожидалось начало новой эры в управлении колонией, применение самых разумных средств для предотвращения ошибок, совершенных его предшественниками, и обеспечение быстрого и эффективного соблюдения принципов колониальной политики, которых требовало время. Он также должен был отремонтировать все укрепления и оборонительные сооружения острова, восстановить все, что было разрушено, и добавить к ним все необходимое как можно быстрее, чтобы они могли выдержать любой возможный внезапный удар со стороны любого врага. Реконструкция Морро и арсенала, разрушенных британцами, а также возведение фортов Кабанья и Атарес были поручены способным инженерам Д. Сильвестро Абарке и Д. Агостино Краме, которые позже составили план форта Пуэрто-Принсипе, предназначенного для защиты этого места и предотвращения любой высадки со стороны Ла-Чорреры. Записи того периода показывают, что на эти укрепления было потрачено шесть миллионов песо. Были также построены новые больницы и другие общественные здания. Работе значительно способствовало количество негров, пополнивших население со времени британского господства в городе. Большая активность в строительной отрасли стимулировала обращение золота и придала новый импульс всей деловой жизни.

То, что антагонизм между испанцами и британцами не ограничивался Гаваной, пережившей британскую оккупацию, доказывается притоком иммигрантов из Флориды, когда эта провинция была уступлена Англии. Не желая жить под британским владычеством, многие французские и испанские семьи из этой колонии покинули свои старые дома ради новых на Кубе. Большое их число поселилось в Матансасе и его окрестностях, на земле, принадлежавшей знаменитому маркизу Хустису де Санта-Анна. Его щедрость в безвозмездной передаче этой земли снискала ему любовь этих иммигрантов. Их любовь к местам, откуда они прибыли, побудила их дать городам, в которых они обосновались, названия, напоминавшие о старом доме, как доказывает Сан-Агустин-де-ла-Нуэва-Флорида. Как только враг ушел, жители Гаваны, удалившиеся во внутренние районы острова, вернулись в город и возобновили свои занятия. Епископ Морелл, который был изгнан британцами во Флориду, также вернулся. Он привез с собой пчелу белого воска, которая со временем стала новым источником богатства для острова.

Это был период реконструкции и перестройки, в течение которого не только возобновлялись и укреплялись старые деловые отношения, но и предпринимались многие новые шаги для обеспечения благополучия общества. Те слои населения, которые были особенно обеспокоены честным и эффективным управлением делами, во время британской оккупации узнали о некоторых злоупотреблениях, которые ускользали от их внимания или к которым они настолько привыкли, что не предпринимали никаких усилий, чтобы их пресечь. На острове всегда ходили слухи о коррупции в том или ином ведомстве. Время от времени мошенничавшего чиновника судили и осуждали, но подавляющее большинство этих нечестных чиновников избегали суда. Частая смена губернаторов с неизбежными периодами временного управления давала недобросовестным людям широкие возможности набивать карманы за счет правительства. Нельзя также сомневаться в том, что губернаторы, присылаемые испанским двором, были наделены более широкими полномочиями, чем это было выгодно для колонии. Ибо они обладали не только почти абсолютной политической властью, но и руководили экономическими делами колонии.

Губернаторы Кубы в прежние времена имели полномочия распоряжаться доходами и по согласованию с муниципальными советами обычно избирали делегатов для выполнения этих обязанностей. В 1551 году они начали выполнять эти функции как министры de capa y espada, что буквально означает «плаща и шпаги». Их было двое на острове; они имели место и голос в городских корпорациях и считались королевскими чиновниками. Они контролировали работу аудитора и казначея и вместе с губернатором были судьями по делам о контрабанде. Позже были назначены теньенте (лейтенанты), по одному для каждой из следующих общин: Баямо, Пуэрто-Принсипе, Тринидад, Матансас, Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос, Санкти-Спиритус и Гуанабакоа, и двое для Сантьяго-де-Куба. Новые министры Трибунала де Куэнтас (Казначейства) были временно наделены полномочиями, и весь департамент, до того находившийся в ведении королевских чиновников, был реорганизован и управлялся по новой системе вновь назначенным интендантом. Вероятно, именно ему принадлежит заслуга в новой классификации ставок доходов, которая выглядела следующим образом:

(1)Duties on imports and exports,
(2)of the fleet,
(3)of the armadilla,
(4)of the royal Fifths (i.e. a duty of 20% on prizes, etc., paid to the Spanish government),
(5)the duty on anchoring,
(6)the duty on frucanga, i.e. beverages made of water

and molasses, which at a later time, when the use of wine,

beer, etc., became more general, went into oblivion.

Эти пошлины составляли от двадцати одного до двух с половиной процентов в зависимости от товаров, времени и места их происхождения. Существовали также двухпроцентные пошлины на импорт, на плоды страны, доставляемые в Гавану на небольших судах; на золото и медь с рудников Хагуас, Ольгин и т. д., а также существовало так называемое «экстраординарио дель Морро», которое заключалось во взимании четырех песо с каждого судна, отправляемого в Испанию и на американский континент. Обеспечение соблюдения этих таможенных правил было возложено на упомянутого выше интенданта, которому в октябре 1764 года было предоставлено право использовать специальное здание для офисов этого департамента.

Для военной реорганизации Гаваны был назначен маршал сеньор граф Д. Александр О'Рейли, который в качестве генерального инспектора посвятил себя организации линейных войск и ополчения и получил существенную помощь в своей работе от Агиара. О'Рейли удалось привести ветеранские войска и ополчение острова в хорошее состояние. Изучая город, разделяя его на районы, называя улицы — простые требования, которые, по словам Вальдеса, к тому позднему времени еще не были установлены в Гаване, — О'Рейли узнал, что один только город может выставить батальон дисциплинированного ополчения из белых людей. Организовав два таких батальона в Гаване и Гуанабакоа, он понял, что этих сил недостаточно для защиты столицы, и сформировал еще два батальона, состоящих из цветных людей. Когда при изучении списков или реестров налогоплательщиков он обнаружил, что из-за бедности, а также невежества большинства людей он не может продолжать систему призыва, не включая женатых и другие категории, он решил прибегнуть к воинской повинности.

В 1764 году королевским указом была создана военная и провинциальная администрация для Кубы по образцу полуостровных. Д. Мигель де Альтавилья возглавил ее в феврале 1765 года. Он учредил в Гаване бухгалтерскую (аудиторскую) контору, казначейство и таможни в различных пунктах, подчиненные департаменту. Эта организация требовала большого количества сотрудников и увеличивала расходы на управление. Жалованье чиновников составляло один миллион двести тысяч песо, тогда как до 1761 года оно составляло всего четыреста пятьдесят тысяч песо в год. Поскольку мексиканский помощник директора никогда не прибывал вовремя, чтобы помочь со счетами, Королевская асьенда, как ее называли, не была синекурой. Доходы за короткое время выросли до одного миллиона двухсот пятидесяти тысяч песо, но было ли это связано с высокими пошлинами или с мудрым управлением интенданции, неясно.

Предварительная попытка создания почтовой службы во время предыдущей администрации была предпринята в 1765 году, когда налоговый администратор Д. Хосе де Армона наладил внутреннюю и внешнюю почтовую службу острова. Было установлено, что каждые две недели из Гаваны в Сантьяго-де-Куба отправлялась почта с заходом в Вилья-Клару, Санкти-Спиритус, Пуэрто-Принсипе и Баямо. Согласно королевскому указу 1718 года, ежегодно в Испанию должно было отправляться восемь «ависо» или судов по сто тонн, перевозивших письма из Филиппин и Америки, четыре из которых останавливались в Гаване для пополнения провизии и припасов. Эти «ависо» (почтовые суда, легкие суда для перевозки депеш) отплывали в начале января, конце марта, середине июня и первых числах ноября. Большинство писем в то время перевозилось контрабандистами. Армоне удалось наладить еженедельное почтовое сообщение между упомянутыми выше городами, а также нанять почтальонов для перевозки почтовых мешков в Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос, Тринидад и другие города, не включенные в другую линию. Каждый месяц, кроме сентября, из Гаваны в Испанию отплывало судно «Ла-Корунья» с почтой Кубы и Испанской Америки. Работа Армоны была выдающейся перед лицом огромных трудностей, которые ему приходилось преодолевать как в отношении нехватки достаточных средств, так и в отношении отсутствия эффективных и надежных чиновников. Когда он ушел из департамента, почтовая служба Кубы пришла в упадок, и даже линия, установленная между Гаваной и другими городами острова, сократила свою работу до одной почты в месяц.

Тем временем трагедия осады Гаваны обсуждалась в Испании перед трибуналом, которому было поручено расследование поведения людей, находившихся тогда во главе правительства в Гаване и предположительно ответственных за ее поражение от британцев. После многих месяцев утомительных совещаний Военный совет, согласно Алькасару, приговорил бывшего губернатора Прадо к понижению в звании и изгнанию, графа де Суперанду и Тавареса — аналогично, а полковника инженерных войск Рико — к десяти годам отстранения от должности. Теньенте-Рей Солер, полковники Каро и Арройо и артиллерийский командир Крель де ла Ос отделались строгими выговорами. Так опустился занавес над эпилогом трагедии той осады.

Спустя два года, в течение которых он управлял делами правительства с большой проницательностью и провел много ценных реформ, граф де Рикла попросил разрешения уйти со своего поста и вернуться в Испанию. Двор принял его отставку и назначил своим преемником фельдмаршала Д. Диего Манрике, который принял управление правительством 30 июня 1765 года. Но он почти сразу же заболел желтой лихорадкой и умер 13 июля, через несколько дней после своего вступления в должность. Муниципалитет Гаваны настоятельно просил Риклу возобновить обязанности губернатора, но он твердо отказался и отплыл в Испанию. Возможно, были причины для его решения не продолжать службу, которые не упоминаются Вальдесом и Алькасаром. Ибо Бланше отмечает, что граф де Рикла, хотя и был человеком действия и эффективности, кажется, в присуждении привилегий и назначении наказаний вел себя не совсем подобающим образом. Рикла описывается как человек небольшого роста, с серьезными, но не неприятными манерами. Он умер в 1780 году в должности военного министра Испании.

В часовне Кабаньи есть памятник его заслугам в проведении обширных работ по укреплению Гаваны, где на плите находится следующая надпись:

«Во время правления в Испании Его Католического Величества сеньора Д. Карла III и правления на этом острове графа де Рикла, гранда Испании и генерал-лейтенанта королевских армий, в 1763 году был начат этот форт Сан-Карлос, форт Атарес в Лома-де-Сота, а также восстановление и расширение Эль-Морро. Работы по этому форту были продолжены, а работы по Эль-Морро и Атаресу были завершены во время правления генерал-лейтенанта королевской армии сеньора байлио Д. Антонио Марии Буккарелли и т. д.»

Временное губернаторство Теньенте-де-Рей, королевского лейтенанта Д. Паскаля Хименеса де Сиснероса, длилось с 13 июля 1765 года по 19 марта 1766 года. Он добросовестно старался продолжать править в духе своего предшественника и выполнять инструкции, данные ему Риклой перед отъездом в Испанию. В то время произошли некоторые беспорядки, вызванные табаководами и солдатами. Первые начали возражать против продажи всего своего урожая фабрике. Последние были недовольны из-за нерегулярности, с которой им выплачивали жалованье.

Новым губернатором, назначенным мадридским двором для Кубы, стал фельдмаршал сеньор байлио Д. Антонио Мария Буккарелли, уроженец Севильи. Он вступил в должность 19 марта 1766 года и был явно полон решимости продолжать и, если возможно, улучшить многие реформы и усовершенствования, введенные Риклой. Среди них были определенные полицейские правила, направленные на обеспечение безопасности жителей, а также порядка и чистоты на улицах. Он также решил покончить со злоупотреблениями адвокатуры, положив конец вымогательствам, практикуемым недобросовестными юристами в отношении невежественных клиентов. Этот решительно новый отход от любого прецедента был изложен в прокламации о хорошем управлении, которую он опубликовал, по словам Вальдеса, 7-го, а по словам Алькасара — 12 апреля 1766 года. В этом памятном обращении к народу он объявил, что будет ежедневно уделять два часа приему жалобщиков; на этом приеме должны были присутствовать адвокаты и клерки, чтобы записывать показания и давать советы, а вынесенные там решения должны были подписываться без промедления, за исключением праздничных дней. Благодаря этим устным аудиенциям ему удалось разрешить многие дела до того, как они попадали в обычные суды, тем самым защищая людей от эксплуатации многочисленными чиновниками, прикрепленными к судам низшей инстанции, и избегая дорогостоящих судебных процессов. Эта новая реформа в судебном департаменте острова особенно принесла пользу рабам, чьи права он стремился защитить и обеспечить. Чрезвычайная осмотрительность, с которой он выполнял эту функцию своей должности, сохраняя достоинство и любезность в самых трудных ситуациях, снискала ему любовь народа.

Самой трудной задачей, стоявшей перед ним и требовавшей необычайной осмотрительности и такта, было выполнение королевского указа об изгнании некоторых религиозных орденов, против которых в Европе были приняты решительные меры. Движение началось в Португалии в 1759 году, когда иезуиты были изгнаны из этой страны. Два года спустя общество было распущено, а его члены изгнаны из Франции. Затем оппозиция им дала о себе знать в Испании. Король Карл III всегда был их ревностным защитником, но внезапно выступил против них после любопытной революции «сомбреро и манта» в Мадриде в 1766 году. Его фаворит, маркиз Скуилачи, неаполитанец, пытался внедрить в городе различные реформы, среди которых — очистка улиц, находившихся в невыразимом состоянии грязи, регулирование цен на продукты питания и установка системы освещения. Простые и разумные, как казалось, эти нововведения встретили яростное сопротивление со стороны определенных слоев населения. Эта оппозиция была раздута в открытый бунт другим указом, который он издал. Он был направлен против огромных сомбреро и объемных мант (плащей-накидок), которые предпочитали носить лица, легко скрывавшие свою личность и носившие опасное оружие, игравшее мрачную роль в многочисленных убийствах, шокировавших власти. Организованный бунт против этих мер произошел в Мадриде и привел к значительному кровопролитию. Короля заставили поверить, что иезуиты были главными агентами этого восстания, и в полночь 17 февраля 1767 года Карл III подписал указ, предписывающий их немедленное изгнание из Испании. В этом указе, исполнение которого было поручено графу Аранде, король в качестве причины этого шага назвал необходимость поддерживать среди своих подданных порядок, послушание, спокойствие и справедливость. В то же время он приказал передать временную собственность общества иезуитов в испанских владениях в казну. Приказ был исполнен с оперативностью и спокойствием, заслуживающими особого комментария. В тот же день всем судьям, губернаторам, регентам и вице-королям было отправлено секретное послание, сопровождаемое циркулярным письмом, в котором говорилось, что послание, содержащее королевские инструкции, подлежащие исполнению каждым, не должно быть вскрыто до 1 апреля. Этих чиновников, кроме того, предупредили не сообщать содержание послания никому, и если общественность каким-то образом узнает об этом, виновные должны были рассматриваться как нарушившие секрет и виновные в противодействии приказам государя. Эта мера была настолько эффективно выполнена, что падре ордена были застигнуты врасплох и быстро отправлены из страны без малейшего беспорядка. В день этого изгнания король прикрепил «прагматику» на дверях дворца и общественных зданий на главных улицах, в которой, среди прочего, говорилось, что отдельным священникам будет выдаваться семьдесят два песо в год на средства к существованию, а братьям-мирянам — шестьдесят пять, что их пенсии будут выплачиваться из имущества Общества и что во всей монархии запрещено принимать любого члена Общества в частности, или допускать их в любую общину, или любой суд или трибунал, или ходатайствовать от их имени. Также было запрещено писать или влиять на умы людей за или против этой прагматики или вступать в любую переписку с членами изгнанного ордена. Этот королевский указ был приведен в исполнение во всех колониях Испанской Америки, и на Кубе именно Буккарелли заслужил признание за такт, проявленный при выполнении этой чрезвычайно трудной обязанности. Доходы от имущества Общества, которые перешли к государству, были направлены Буккарелли на финансирование трех профессорских кафедр в университете: двух по праву и одной по математике. Решение короля не встретило открытого сопротивления среди жителей, хотя коллегия иезуитов, с тех пор называемая Семинарио-де-Сан-Карлос, и их церковь, фактически собор, были центром интереса общества Гаваны, и считалось, что высокочтимый и любимый сеньор Д. Педро Агостине Морелл был ответственен за приход ордена в Гавану. Сеньор Морелл умер 29 декабря 1769 года, и его на посту епископа сменил Д. Хосе Эчеверрия.

Губернатор Буккарелли предпринял энергичные усилия по искоренению контрабандной торговли на острове. Он также пытался продвигать культуру кофе на Кубе, которая до сих пор давала так мало, что ее не хватало даже для внутреннего потребления. Его Величество предоставил в то время продление таможенных льгот на пять лет. Новый шаг для улучшения морского департамента был предпринят в 1766 году, когда Апостадеро был создан как военная и военно-морская станция. На должность руководителя этого ведомства был назначен Д. Хуан Антонио де ла Колина, который во время осады Гаваны в 1762 году приказал затопить три судна с целью закрыть британцам вход в порт. Колина был наделен теми же полномочиями, которыми обладал в Испании генерал-капитан военно-морского департамента. На верфи Гаваны в это время строились суда различных размеров и назначения, среди них «Сантисима-Тринидад», судно со ста двенадцатью пушками, и три меньших, но отличных корабля. «Сантисима-Тринидад» была суждена несколько лет спустя погибнуть в битве при Трафальгаре.

Два великих бедствия вызвали много страданий и потерь жизней и имущества во время правления Буккарелли. В июле и августе 1766 года землетрясения разрушили значительную часть Сантьяго-де-Куба. По оценкам, погибло более ста человек. Среди них был губернатор, маркиз де Каса-Кагигаль, которого извлекли из руин его резиденции. Катастрофа потребовала таких огромных средств для облегчения страданий и лишений, вызванных этой катастрофой, что Королевская казна была вынуждена задержать выплату жалованья чиновникам острова. Гражданское население щедро жертвовало в фонды помощи, собранные в главных городах острова. Сам губернатор Буккарелли направил пожертвования двумстам заключенным и двум инженерам, которые пострадали при исполнении своих обязанностей.

Потери и горе, вызванные этим бедствием, едва были возмещены и смягчены, когда другое бедствие потребовало сочувствия и активной помощи со стороны тех, кого оно пощадило. Это был страшный ураган, который пронесся над Гаваной 15 октября 1768 года и оставил город в состоянии запустения. Суда в гавани были сорваны с якорей и дрейфовали в море, взбаламученном бурей; деревья в садах были вырваны с корнем, поля выглядели так, будто их перепахали. Здания были снесены со своих фундаментов и перенесены в отдаленные места. Было трудно оценить ущерб, нанесенный городу и его окрестностям. Снова прозвучал призыв о помощи, на который охотно откликнулись. Для помощи пострадавшим большая сумма поступила из доходов от недавно конфискованного имущества иезуитов, которые, по оценке экспертов, составляли несколько миллионов песо.

Буккарелли был назначен вице-королем Мексики и ушел в отставку 4 августа 1771 года. Он оказался достойным преемником высокочтимого графа Риклы и оставил после себя отличную репутацию. О нем говорили, что ему ни разу не изменила та политическая благоразумность, которая всегда должна направлять действия чиновника на таком ответственном посту, каким было губернаторство Кубы. Его хвалили за осторожные расследования юридических злоупотреблений и разумное урегулирование дел, некоторые из которых сорок лет занимали время судов и наполняли карманы жадных адвокатов. Сообщалось, что в самых раздражающих обстоятельствах он всегда сохранял свой любезный нрав и никогда не терял самообладания, какой бы сильной ни была провокация. В целом, его считали человеком редкого благородства характера, и Куба неохотно расставалась с ним. Он был одним из немногих губернаторов, на которого никогда не поступало никаких жалоб. Это подтвердил министр Индий, тогдашний байлио рыцарь Хулиан де Арриага, который по приказу Его Величества написал ему, что ко двору не поступило ни малейшей жалобы на его правление.

ГЛАВА VIII

В то время как Куба наслаждалась миром и процветанием, которые последовали за ее возвращением Испании, Луизиана, которая по Парижскому мирному договору была уступлена Испании Людовиком XV Французским в качестве компенсации за Флориду и управление которой было присоединено к управлению Кубой, переживала самый мучительный период тревоги. Ибо это соглашение, которое передавало французских жителей Луизианы Испании, было нарушением того права человека, которое именно в это время начинало зарождаться в пробуждающемся политическом сознании человечества, и должно было стать источником серьезных конфликтов между французами Луизианы и властями, которые пришли установить на ее земле правление короля Испании.

Бэнкрофт дает интересный отчет о произошедших событиях. Он пишет в своей «Истории Соединенных Штатов» (том IV, стр. 122):

«Парижский договор оставил две европейские державы единственными суверенами континента Северной Америки. Испания, приняв Луизиану без колебаний, потеряла Францию как свой оплот и взяла на себя новые расходы и опасности, чтобы удержать территорию от Англии. Ее жители любили землю своих предков; по всем законам природы и человеческой свободы они имели право протестовать против передачи своей верности».

Дух, который в конечном итоге нашел выражение в формуле: «никакого правительства без согласия управляемых», пробудился в людях североамериканского континента. Как только до Луизианы дошли новости о том, что территория должна быть передана под власть испанского короля, был издан призыв к собранию, и каждый приход в колонии направил представителей, чтобы выразить свой протест и обсудить меры по предотвращению осуществления этой передачи. Под руководством Лафреньера народ единогласно решил обратиться с петицией к королю Франции, умоляя его не бросать их под иностранное правление. Лояльность, с которой колония до сих пор придерживалась королей материнской страны, казалось, требовала исправления той несправедливости, которая вот-вот должна была быть им причинена.

Богатейший купец Нового Орлеана Жан Миле отправился в Париж в качестве представителя колонии. Он встретился с Бьенвилем, первопроходцем-основателем города, который пользовался в то время репутацией «американского Парижа», и восьмидесятилетний старик предложил свою помощь в попытке обратиться к французскому министру Шуазелю. Но Шуазель не дал им никакой надежды. Его ответ был краток: «Этого не может быть; Франция не может нести бремя поддержки ненадежного существования колонии». 10 июля 1765 года бригадир Д. Антонио де Ульоа, назначенный губернатором Кубы Буккарелли для принятия во владение территории, уступленной Испании, отправил письмо из Гаваны в высший совет колонии в Новом Орлеане, объявляя, что у него есть приказы принять этот город во владение для католического короля. Но французские власти не спустили флаг Франции, и акадийские изгнанники продолжали прибывать в колонию с севера. Ульоа наконец отплыл из Гаваны и 5 марта 1766 года прибыл в залив.

Сами стихии природы, казалось, сговорились придать мрачность его прибытию. Ужасная гроза и сильный ливень были особенностью высадки. Его сопровождали несколько гражданских чиновников, три монаха-капуцина и восемьдесят солдат. Люди, возмущенные тем, что их заставляют подчиниться иностранному правлению, встретили его холодно и угрюмо. Он привез с собой приказы выкупить семь миллионов ливров французских бумажных денег, которые были тяжелым бременем для населения численностью не более шести тысяч душ. Он сразу увидел, что население не желает отказываться от своей национальности и менять свою верность с Франции на Испанию. Он узнал, что французский гарнизон категорически отказывается служить под началом испанских командиров. Поэтому он был вынужден оставить правительство, которым должен был управлять с помощью испанских чиновников, которых он привез с собой, в руках бывших французских функционеров.

Когда в сентябре того же года Ульоа ввел указ, заставляющий французские суда, имеющие специальные разрешения, принимать бумажную валюту в оплату за свои грузы по неразумному тарифу, купцы колонии решительно запротестовали. Они твердо заявили:

«Расширение и свобода торговли, отнюдь не вредя государствам и колониям, являются их силой и опорой».

Слухи, циркулировавшие о беспорядках, вызванных этим конфликтом между французским населением и испанскими властями, напугали владельцев торговых судов, которые имели обыкновение торговать с колонией, и торговля с ними на время была почти приостановлена. Указ был отменен, и Ульоа удалился из Нового Орлеана в Бализ. Ему пришлось довольствоваться установлением испанского правления в этом месте и напротив Натчеза на реке Ибервиль. Возможно, человек с другим характером смог бы примирить колонистов с иностранным режимом. Но Ульоа не обладал теми любезными качествами, которые характеризовали губернатора Кубы Буккарелли. Ему пришлось узнать, как и лорду Албемарлу во время его короткого управления Гаваной, что нелегкая задача — покорить сердца людей и привлечь их на сторону правления иностранных властей.

Согласно Бэнкрофту, это раздражающее положение дел продолжалось более двух лет. Он пишет (стр. 123):

«Но произвольное и страстное поведение Ульоа, обесценивание валюты с перспективой ее почти полной потери, споры относительно расходов, понесенных после уступки 1762 года, прерывание торговли, придирчивый указ, сделавший частной монополией торговлю с индейцами, неопределенность юрисдикции и верности — все это волновало колонию от края до края. Было предложено сделать из Нового Орлеана республику, подобную Амстердаму или Венеции, с законодательным органом из сорока человек и единым исполнительным органом. Люди из сельских приходов массово стекались в город; присоединялись к жителям Нового Орлеана; и сформировали многочисленное собрание, в котором выделялись Лафреньер, Джон Миле, Джозеф Миле и адвокат Дусе. «Почему, — говорили они, — два суверена должны заключать соглашения, которые не могут привести ни к чему, кроме наших страданий, без выгоды для кого-либо из них?» 25 октября они приняли обращение к высшему совету, написанное Лафреньером и Карессом, в котором изложили свои обиды; и в своей петиции о правах они требовали свободы торговли с портами Франции и Америки и изгнания Ульоа из колонии».

Это обращение было подписано более чем пятьюстами лицами, и на заседании совета на следующий же день оно, вопреки предупреждениям Обри, было принято. Волнение людей, когда они услышали эту добрую весть, было неописуемым. Французские цвета появились на общественной площади, и ветераны-первопроходцы колонии, женщины и дети толпились вокруг, чтобы поцеловать заветный флаг столь любимой материнской страны. Девятьсот человек сгрудились вокруг флагштока, когда его собирались поднять, стремясь приложить руку к тому, что было для них священным действием, и мужчины, женщины и дети начали кричать: «Vive le roi de France! Nul autre que lui pour nous!» Эта шумная демонстрация показала Ульоа волю народа; и когда они приступили к выборам своих городских чиновников, он отказался от попытки установления испанского правления в Луизиане. Он отплыл в Гавану и через своих представителей отправил известие об этих событиях в Испанию. Тот инцидент был настолько значимым для духа времени, что Дю Шателе писал Шуазелю:

«Успех жителей Нового Орлеана в изгнании испанцев — хороший пример для английских колоний; пусть они примутся следовать ему».

Ибо именно в это время британские колонии Америки вступали в борьбу за освобождение от ограничений торговли, символизируемых законом о гербовом сборе, и атмосфера на континенте была пропитана революцией. В то время как государственные деятели Франции и даже некоторые в Англии были склонны предоставить большую свободу торговли, Испания все еще отставала. Она веками была поборником протекционистской системы, и хотя это не прибавило ей богатства, а наоборот, помогло обеднить ее, она не желала отступать от освященной веками политики. Гримальди, испанский министр, так изложил позицию, которую Испания должна была занять в этом вопросе:

«Кроме того, положение и сила стран, занятых американцами, вызывают справедливую тревогу за богатые испанские владения на их границах. Их интервенты уже ввезли свое зерно и рис в наши колонии. Если бы это было узаконено и распространено на другие объекты, это увеличило бы процветание соседа, который и так слишком грозен. Более того, этот сосед, если бы он отделился от метрополии, принял бы республиканскую форму правления; а республика — это правительство, опасное своей мудростью, последовательностью и твердостью мер, которые оно приняло бы для осуществления таких проектов завоеваний, которые оно естественно сформировало бы».

Этот страх перед республикой в Луизиане преследовал короля Испании и его кабинет, и после обсуждения вопроса о возвращении ее Франции было почти единогласно решено, что Луизиана необходима «как житница для Гаваны и Пуэрто-Рико, мера предосторожности против французской контрабандной торговли и барьер, чтобы сдерживать английские посягательства». Герцог Альба сказал в духе, верном своему тезке двухвековой давности:

«Мир, и особенно Америка, должны видеть, что король может и будет подавлять даже намерение проявить неуважение».

Масонес де Лима выразился кратко:

«Если бы Франция вернула Луизиану, она присоединила бы ее к английским колониям или установила бы ее независимость».

Министр де Аранда начал осторожно:

«Республика в Луизиане была бы независима от европейских держав, которые все культивировали бы ее дружбу и поддерживали бы ее существование. Она увеличила бы свое население, расширила бы свои границы и выросла бы в богатое, процветающее и свободное государство, контрастирующее с нашими истощенными провинциями».

Он продолжал в том же духе, подробно останавливаясь на последствиях, которые такой пример мог повлечь за собой, и советовал держать Новый Орлеан в такой незначительности, чтобы не провоцировать нападение.

Дебаты во французском кабинете носили совсем иной характер. Дю Шателе, как цитирует Бэнкрофт (стр. 151), заявил:

«Испания никогда не сможет извлечь выгоду из Луизианы. Она не хочет и не может принять эффективные меры для ее колонизации и культуры. У нее недостаточно жителей, чтобы обеспечить эмигрантов; а религиозные и политические принципы ее правительства всегда будут отпугивать иностранцев и даже французов. Под испанским владычеством обширная территория, уступленная Францией Испании на берегах Миссисипи, вскоре превратится в пустыню.

«Расходы на колонии требуются только торговлей; и торговля Луизианы, под гнетом испанских запретительных законов, с каждым днем будет становиться все более и более ничтожной. Испания тогда совершит отличную сделку, если предоставит свободу жителям Луизианы и позволит им сформироваться в республику. Ничто так не удержит их от попадания под английское правление, как то, что они будут дорожить защитой Испании и сладостью независимости».

Но у короля Испании не было иных мыслей, кроме как поддерживать испанские традиции, и, приняв совет герцога де Альбы, он решил подавить восстание в Луизиане. Он выбрал своим инструментом графа Александра О'Рейли, который отправился на Кубу с де Риклой и реорганизовал армию и ополчение острова. Буккарелли был проинформирован о королевском решении и помог О'Рейли снарядить экспедицию, которая должна была позволить ему обеспечить соблюдение испанского правления и искоренить все следы республиканских настроений во французской колонии. Жители Нового Орлеана тем временем еще раз отправили петицию во Францию в попытке заручиться сочувствием и помощью материнской страны в их стремлении остаться французскими гражданами. Они также отправили призыв к британцам в Пенсаколе, но губернатор не был склонен оскорблять какие-либо державы, с которыми его король находился в мире. Настолько велик был страх луизианцев перед тем, что их заставят склониться перед испанским правлением, что они всерьез говорили о том, чтобы сжечь Новый Орлеан, чем отдать его ненавистным иностранным властям.

О'Рейли отплыл из Гаваны с эскадрой из двадцати четырех судов, имея на борту три тысячи хорошо обученных солдат. Он прибыл в Бализ в конце июля. Некоторое время в городе царила паника. Обри пытался успокоить людей и советовал им подчиниться и довериться милосердию короля Испании. Комитет из трех человек — Лафреньер как представитель совета, Маркиз от колонистов и Миле от купцов — представились в Бализе, чтобы засвидетельствовать свое почтение испанскому генералу и взывать к его милосердию. О'Рейли угостил их обедом, и они ушли, будучи уверенными в полной амнистии. 8 августа испанская эскадра встала на якорь перед самим городом, и власти приняли владение от имени Его Величества Карла III Испанского. Испанские цвета заменили французские, и казалось, что с этой церемонией и установлением испанских чиновников в различных департаментах правительства колонии миссия О'Рейли была завершена. Но еще предстояло наказать мятежников, которые осмелились бросить вызов власти испанского короля и поклялись в неизменной верности суверену Франции. Получив от Обри, который, казалось, предал своих соотечественников, список тех, кто принимал участие в недавнем восстании и подготовил фундамент республики с протектором и выборным советом из сорока человек, О'Рейли 21 августа пригласил к себе домой самых видных граждан и попросил представителей народного совета по одному проходить в его личные апартаменты. В своей доверчивой невинности они приняли это приглашение как знак отличия, но были горько разочарованы, когда О'Рейли вошел с Обри и тремя испанскими офицерами и арестовал их от имени Его Величества короля Испании.

Согласно Бэнкрофту, два месяца ушло на сбор доказательств против этих людей. Защита утверждала, что их нельзя судить и осуждать испанскими чиновниками за действия, совершенные до надлежащего установления испанского правления в колонии. Граждане просили времени, чтобы отправить петицию испанскому суверену. Но все попытки отвлечь О'Рейли от его цели — в ускоренном порядке наказать людей, которые осмелились бросить вызов Ульоа как представителю Испании, — были тщетны. Двенадцать богатейших людей колонии должны были увидеть конфискацию своих поместий; из этих средств оплачивались офицеры, участвовавшие в суде. Шестеро других были приговорены к различным срокам тюремного заключения, от шести лет до пожизненного. Пятеро, наиболее заметных в восстании — Лафреньер, Маркиз, Миле, Каресс и Нойо — были приговорены к смертной казни. Согласно Бэнкрофту, они были расстреляны в присутствии войск и народа 25 октября 1769 года. Согласно испанским историкам, они были повешены.

Какова бы ни была судьба этих французских поборников пробудившегося желания свободы, последствия жестокости О'Рейли ощущались далеко за пределами все еще плохо определенных границ колонии. Хотя сообщалось, что король Испании выразил свое одобрение ускоренной процедуре О'Рейли, даже в Испании раздавались голоса, осуждающие ее. На Луизиану опустился траур. Деловая жизнь на время была парализована. Торговля пришла в абсолютный застой. В сельских приходах колонии испанская власть была принята с угрюмым молчанием. Многие богатые семьи, давно связанные с историей колонии, покинули свои дома и эмигрировали в другие части континента. Правительство колонии было реорганизовано по образцу всех испанских колоний. Ограничения, наложенные на торговлю, лишили людей всякой инициативы и предприимчивости, которыми они обладали. Наступил период стагнации, резко контрастирующий с активностью и оживлением, которые ранее царили в городе, который претендовал и, как сообщали путешественники того времени, был довольно хорошо начат на пути к тому, чтобы стать Парижем Америки. Это было неблагоприятное начало для испанского режима в Луизиане. Но преемник О'Рейли, Д. Луис де Уснага, исправил ошибку своего предшественника, проявив столько осмотрительности и осуществляя свою власть с такой мягкостью, что постепенно сумел примирить часть населения с испанским правлением. Только семьи жертв, заплативших своей жизнью за верность Франции, оставались непримиримыми врагами Испании, пока колония оставалась под ее властью. Обри, который сразу после трагедии 25 октября отплыл во Францию, потерпел кораблекрушение во время своего путешествия и погиб. Шестеро человек, которые были заключены в темницы Гаваны, согласно Бэнкрофту, позже были освобождены с помощью Франции.

Этот трагический пролог к испанскому правлению в Луизиане, имеющий мало общего с Кубой, с которой эта колония была лишь слабо связана в административном отношении, стал предвестником новой эпохи, занимавшейся на горизонте Нового Света. Создание небольшой республики в устье Миссисипи было сорвано. Однако создание более великой республики на континенте, под защитой которой Куба окажется спустя несколько столетий, уже в то время приближалось к своему завершению.

ГЛАВА IX

В то время как новое испанское владение, присоединенное к Кубе в силу Утрехтского мира — Луизиана, — проходило через болезненный этап перехода, который всегда следует за передачей нации, принадлежащей к определенной расе, говорящей на определенном языке и лелеющей обычаи, глубоко укоренившиеся в национальном сознании, под власть другой нации, иной расы, говорящей на другом языке и придерживающейся совершенно иных обычаев, Куба наслаждалась периодом мира, процветания и прогресса. Когда Букарелли был назначен вице-королем Мексики, Д. Паскуаль Хименес де Сиснерос вновь принял на себя высшую власть в качестве временного губернатора острова. Но в ноябре 1771 года прибыл назначенный из Испании новый губернатор, генерал-капитан Д. Фелипе Фонс де Виела, маркиз де ла Торре. Он был доблестным солдатом, который в войнах Испании с Италией и Португалией отличился своим поведением и способностями и достиг своего высокого звания ценой собственной крови. Он был уроженцем Сарагосы, рыцарем военного ордена Сантьяго и пожизненным олдерменом, или префектом-губернатором своего родного города. Он прибыл на Кубу с репутацией исключительно достойного чиновника и за пять лет своего управления не только оправдал, но и значительно превзошел надежды, которые его прибытие пробудило у населения колонии. Он вступил в должность восемнадцатого ноября 1771 года.

Маркиз де ла Торре был, без сомнения, одним из самых эффективных и успешных губернаторов, которые когда-либо были у Кубы. Гавана в то время росла по численности населения и размерам, вступая в новую эру своего экономического развития, во многом благодаря дальновидности короля Карла III, который предоставил ей освобождение от определенных налогов. Однако город так сильно пострадал в предыдущие времена — сначала от постоянных волнений, вызванных страхом перед вторжением пиратов, затем от осады и, наконец, от урагана 1768 года, — что ему был нужен человек с ясной целью и сильной волей, чтобы внедрить многие новшества, которые он ввел, дабы сделать это место достойным того, чтобы быть метрополией богатейшего островного владения Испании в Америке. В то время как Рикла и Букарелли, вступив в свои губернаторские должности сразу после оккупации Гаваны британцами, по необходимости посвящали большую часть своей энергии обеспечению безопасности города от повторения событий 1762 года и поэтому были в первую очередь озабочены укреплениями и военной реорганизацией, ла Торре смог направить свое внимание на улучшения, которые способствовали повышению уровня общественного здравоохранения и проложили путь к культуре, которая, несмотря на богатство населения, все еще находилась в зачаточном состоянии. Прибыв из Испании Карла III, который за свое долгое мирное правление сделал так много для культурного прогресса своей страны, внедрив меры по санитарии и другие улучшения, неизвестные его предшественникам, ла Торре стремился сделать Гавану достойной сравнения с крупными городами метрополии.

В СТАРОЙ ГАВАНЕ

Гавана — это одновременно один из старейших и один из новейших великих городов западного мира, а архитектура ее улиц демонстрирует образцы работы пяти столетий. Эта сцена, показывающая боковую стену величественного собора, типична для старых частей города с их сравнительно узкими улицами и характерными испанскими домами.

Кажется почти невероятным, что в Гаване до этого времени не было надлежащих мостовых; что в ней не было общественных прогулочных мест, подобных тем, которыми обладал любой европейский город, значительно уступающий ей по размеру и населению; что улицы были обезображены неприглядными и антисанитарными пристройками и что даже правительственные здания были возведены без особого внимания к внешнему виду, не говоря уже о красоте. Более того, почти невероятно, что город, население которого принадлежало к расе, породившей одних из величайших драматургов мира, Кальдерона и Лопе де Вегу, после нескольких столетий существования еще не построил театра, предоставляющего жителям полезные развлечения, где они могли бы наслаждаться произведениями своих великих поэтов и на время представления возвыситься над чисто материальными заботами своей повседневной жизни. Именно в таком состоянии ла Торре нашел Гавану, и он немедленно приступил к изучению самых насущных потребностей города и к тому, чтобы как можно быстрее поднять его до высокого уровня, который он намеревался установить.

Первой задачей, потребовавшей его внимания, было улучшение улиц. Когда план по их мощению был близок к реализации, выяснилось, что для этой цели недостаточно булыжника. Поэтому подрядчикам пришлось использовать пропитанную дегтем древесину, которая оказалась чрезвычайно долговечной, мало подверженной влиянию атмосферных условий и имела лишь один недостаток — очень скользкую поверхность в сезон дождей. Следующим шагом на пути к превращению Гаваны из деревни в город с чистотой и достоинством стала ликвидация уродливых и антисанитарных пристроек — мера, которая показалась консервативным элементам населения настолько радикальной и революционной, что встретила немалое сопротивление. Затем ла Торре обдумал планы общественных прогулочных мест, и были заложены Паула и Аламеда-Нуэва, за которыми последовали Молл внутри города и Нуэва-Прадо за городскими стенами. Велик был восторг жителей, которые постепенно начали осознавать преимущества и удовольствия, которые можно было извлечь из этих попыток улучшения и украшения их города. Среди постановлений, обеспечивающих здоровье, красоту и безопасность города, было одно, запрещавшее крыть дома гуано, что долгое время было источником опасных пожаров, помимо антисанитарных особенностей и того, что это было бельмом на глазу. Как бы скромно ни казались эти требования читателям двадцатого века, ла Торре стоило немалых усилий их осуществить. Но благодаря его энергии, настойчивости и исполнительной власти улицы Гаваны с их аккуратными мостовыми и общественные прогулочные места с гравийными дорожками не только улучшили внешний вид города, но и стимулировали дремлющее эстетическое чувство жителей к пониманию гражданской красоты.

Следующим шагом, предпринятым ла Торре для улучшения Гаваны, стало возведение более подходящих общественных зданий, особенно одного для самого губернатора и для аюнтамьенто, которое, как ни странно, должно было находиться под одной крышей с городской тюрьмой. По его приказу были перестроены семь старых казарм для солдат и возведена новая для ветеранов. Было построено большое количество мостов: мост через проход Санта-Фе над рекой Кохимар, мост Лас-Вегас на дороге Санта-Мария-дель-Росарио; мост Арройо-Ондо под подветренной стороной этого города; Энрикес, Каррильо и другие. Все эти мосты имели гербы и надписи на своих опорах и со своими многочисленными арками представляли собой прекрасное зрелище. Гавань была тщательно углублена с помощью двенадцати понтонов и барж, укомплектованных экипажем из пресидиариос (преступников, приговоренных к каторжным работам) и рабов. Были построены пристани Карпинети, Кабанья и Маримилена. Наконец, был возведен первый театр, который по-своему был таким же важным дополнением к культурной жизни города, как и основание университета некоторое время назад. Ибо богатая и интеллектуально амбициозная часть населения остро ощущала нехватку достойных развлечений, и немало людей совершали ежегодное паломничество в Мадрид, чтобы насладиться сезоном драмы и музыки и оставаться в курсе прогресса искусств. Стоимость всех общественных зданий и реконструкций была оценена Д. Симоном де Айялой в двести четырнадцать тысяч восемьсот семьдесят три с половиной реала; в свете более поздних дней это очень небольшая сумма по сравнению с количеством и важностью построенных зданий.

Усилия ла Торре отнюдь не ограничивались улучшением столицы. Тринидад, Сантьяго и Пуэрто-Принсипе в значительной степени выиграли от искреннего стремления к улучшению, которое побудило губернатора ла Торре предпринять эти многочисленные работы. Он сыграл важную роль в основании городов Харуко и Нуэва-Филипина, который позже был назван Пинар-дель-Рио. Он вдохнул новую жизнь во все города, которые посетил во время своего управления, и превратил колонию в одну из самых богатых и красивых, применив для ее улучшения самые передовые идеи в городском управлении, известные в его время. Из переписи, которую приказал провести ла Торре, следует, что на острове было триста тридцать девять корралес, или четко определенных ферм, семь тысяч восемьсот четырнадцать ферм для разведения лошадей, эстансий для выпаса скота и вегас для выращивания табака, а также четыреста семьдесят восемь сахарных плантаций. Было двадцать девять тысяч пятьсот восемьдесят касас (зданий, частных или общественных), девяносто церквей и пятьдесят две приходские часовни. Население острова насчитывало сто семьдесят две тысячи жителей; из них девяносто шесть тысяч четыреста тридцать были белыми, сорок пять тысяч шестьсот тридцать три — рабами; в Гаване — семьдесят пять тысяч; в Сантьяго — девятнадцать тысяч; в Баямо — двенадцать тысяч; в Санта-Кларе — восемь тысяч двести; в Санкти-Спиритусе — восемь тысяч; в Гуанабакоа — семь тысяч девятьсот; в Тринидаде — пять тысяч шестьсот; в Матансасе — три тысячи двести и в Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос — три тысячи.

Реформы, которые ла Торре ввел в самом правительстве, были также примечательны. В прокламации, опубликованной четвертого апреля 1772 года, он повторил постановления, изданные его предшественниками для обеспечения порядка и спокойствия в общинах; но он добавил некоторые важные новшества. Он избавил народ от эксплуатации, которой тот подвергался со стороны ежегодно назначаемых визитадорес де партидо (партийных судей), чьи юридические злоупотребления были источником больших обид для граждан, и обязал членов низших судов проживать в своих соответствующих округах. Торговля после своего кратковременного расширения во время британского владычества снова начала страдать от ограничений, наложенных правительством Испании. Но около 1771 года она возродилась, так как экспортные пошлины на сахар, мед, тростниковую водку, шкуры и воск были снижены, а хлопок можно было экспортировать беспошлинно. Чтобы стимулировать восковую промышленность, рост которой был удивительно быстрым и значительно увеличил богатство острова, ла Торре опубликовал в форме декрета меры по ее защите и поощрению. Среди них он запретил вырубку деревьев, на которых были ульи. В 1770 году в Веракрус было экспортировано более пяти арроб воска. В конце того же года Куба экспортировала в Испанию и различные пункты Америки двенадцать тысяч пятьсот сорок шесть, а в следующем году — двадцать одну тысячу сто восемьдесят семь арроб. Генерал-капитан был уполномочен в определенных случаях импортировать продовольствие из-за границы. Но контрабанда процветала, как и прежде. Губернатор Торре начал активную кампанию против контрабандистов и стал причиной того, что они понесли тяжелые убытки; но он не смог искоренить это зло. Это было в основном связано с высокомерием и произволом губернатора Д. Антонио Аянса де Уреты, который покровительствовал контрабандистам, ведшим оживленную торговлю в восточной части острова с Ямайкой и иностранными Антильскими островами.

Как бы генерал ла Торре ни снискал расположение граждан своим мягким нравом, а также здравым суждением и безупречной честностью, ему не удалось избежать неприятных столкновений с другими чиновниками. Одно из них произошло с комендантом Апостадеро, или военно-морской станции, Д. Хуаном Баутистой Бонелем, которому принадлежит заслуга обогащения верфи некоторыми великолепными сооружениями. Спор между ними касался некоторых гражданских лиц, которые были замешаны в деле против лиц, принадлежащих к военно-морскому флоту, и которых ла Торре просил передать в свою юрисдикцию. Другая неприятность была вызвана противоречивыми приказами, отданными ла Торре и генерал-комендантом армии. Последний открыл новые ворота, которые вели до пригорода Хесус-Мария в окрестностях арсенала, и, как говорили, губернатор приказал закрыть ворота Ла-Тенаса, потому что комендант возражал против того, чтобы они вели в этот пригород и, таким образом, проходили через арсенал. Но на жалобы, которые были поданы в Мадрид Уретой, а также другими джентльменами, вызвавшими эти разногласия, его Величество всегда поддерживал сторону ла Торре и отклонял обвинения. Губернатор ла Торре ушел в отставку двенадцатого июня 1776 года и умер в Мадриде в чине генерал-лейтенанта шестого июля 1784 года. Его срок управления был первым, во время которого доходы превысили миллион песо, что предвещало эру процветания для Кубы.

То, что губернатор Торре оставил Гавану более здоровым и красивым городом для жизни, чем она была раньше, — это достижение, которое занимает особое место среди тех администраций, которые были особенно озабочены благополучием населения. Посетители Кубы, заметившие разницу между Гаваной 1745 года и 1762 года, были бы еще больше впечатлены обликом города после того, как Торре оставил на нем печать своих улучшений. Жители начали гордиться столицей острова; возник гражданский дух, который начал теснее сплачивать жителей узами интересов, которые, наконец, начали превосходить те, что были связаны с их чисто материальным благополучием. Посетители, прибывавшие из старых центров европейской культуры, ранее отмечали отсутствие в колониях мест, где мужчины и женщины могли бы собираться для общения и интеллектуальных развлечений. Французский посетитель, процитированный в предыдущей главе, после своего визита на Кубу и Санто-Доминго писал довольно уныло:

"Жизнь здесь не предлагает никаких привлекательных сторон для того, кто не занимается торговлей. Предоставленный самому себе, не находишь отдыха, если жил во Франции и играл там определенную роль. Не стоит ожидать театров, ни кафе, ни общественных прогулочных мест, и еще меньше — обществ. Не знаешь, как провести время, и это настоящее раздражение для человека досуга. Карнавал, особенно там, где есть французы, предлагает единственную возможность в некоторой степени изгнать сухость развлечений в этих странах — и что за развлечения! Никогда бы не пришло в голову искать их, если бы не был так далеко от Европы. Жители в комфортных условиях приходят в город, вы играете в карты в каком-нибудь доме, в других вы обильно пьете, и в большинстве вам скучно. У страны едва ли больше привлекательности для того, у кого нет резиденции; но, помимо сдержанности, которая здесь отброшена, вы можете, по крайней мере, насладиться утренней и вечерней прогулкой; и если вам посчастливится встретить какого-нибудь богатого жителя высшего класса, вы можете в редких случаях оказаться в приятной компании. Но есть части страны, где соседи едва ли навещают друг друга раз в год."

Это истинный взгляд на жизнь в колониях до британской оккупации. Если бы выдающийся иностранец, сделавший эти наблюдения, приехал на Кубу после управления ла Торре, он нашел бы театр и прогулочные места, и, возможно, даже кафе, которых ему раньше не хватало. Ибо процветание, которое наступило для острова после того, как король Карл III начал ослаблять необоснованные ограничения на ее торговлю и судоходство, принесло с собой для более обеспеченных классов тот досуг, который требует более высоких форм общественной жизни и ведет к пониманию таких развлечений, как музыкальное и драматическое искусство. Театр Гаваны стал местом встречи кубинских интеллектуалов и центром, из которого начали исходить скромные зачатки кубинской культуры, которая столетие спустя породит поэтов, занявших место рядом с поэтами метрополии. С более тесными торговыми связями и растущими возможностями для путешествий даже жители страны, живущие на своих асьендах прекрасной семейной жизнью, но склонные к определенной замкнутости, постепенно выходили из своей изоляции и, пользуясь прогрессом своих городских соседей, были стимулированы к участию в предприятиях, которые несколько десятилетий назад они бы отвергли. Постоянно растущее общение со Старым Светом, приводившее их в соприкосновение с современной мыслью, было еще одной закваской, которая начала действовать в умах кубинцев и поощрять деятельность и интересы, считавшиеся совершенно выходящими за рамки народа, чьими главными занятиями на протяжении нескольких столетий было сельское хозяйство. Так Куба вступила в свой первый период прогресса.

Это в немалой степени было обусловлено миром и процветанием Испании во время долгого правления короля Карла III. Ибо заморские колонии европейских держав были так тесно связаны с метрополиями и зависели от них, что их здоровый прогресс, как правило, указывал на здоровые политические и экономические условия последних. Если в это время и были какие-то волнения и тревоги при дворах и в дипломатических кругах Европы, то это было связано с событиями, которые происходили в Северной Америке и начинали расшатывать основы старого порядка. Девятнадцатого апреля 1775 года был произведен первый выстрел в борьбе, в которую вступили тринадцать британских колоний, чтобы обеспечить себе свободу от невыносимых ограничений, наложенных на них Британией. Этот выстрел прозвучал как сигнал тревоги, который был услышан во всем мире и вызвал трепет в миллионах сердец. Дух, который диктовал труды французских энциклопедистов и действовал как закваска свободы в миллионах умов, воплотился в британских колонистах и требовал завершения своих конечных целей. Монархи и министры собирались на торжественные конференции и серьезно обсуждали возможные последствия действий, предпринятых мятежниками против британского господства.

Испания и Франция, разделяющие с Британией колониальные владения в Америке, были глубоко обеспокоены. Они были союзниками в недавней войне против Британии и все еще зависели друг от друга в плане взаимных советов и утешения. У короля Франции Людовика XVI, автократа, если таковой когда-либо существовал, был отличный министр финансов Тюрго, человек необычайной дальновидности, либеральных суждений и редких административных способностей. После того как Верженн, министр иностранных дел, выступавший за эмансипацию Америки, направил королю осторожно сформулированный отчет о ситуации, Тюрго попросили высказать свое мнение, и он сделал это в меморандуме, который очень кратко излагал позицию как Франции, так и Испании и содержал следующие значимые отрывки:

"Ежегодные расходы на колонии в мирное время, огромные затраты на их защиту в военное время приводят к выводу, что для нас выгоднее предоставить им полную независимость, не дожидаясь момента, когда события заставят нас отказаться от них. Этот взгляд еще недавно был бы высмеян как парадокс и отвергнут с негодованием. В настоящее время мы можем быть менее возмущены им, и, возможно, не будет без пользы подготовить утешение для неизбежных событий. Мудра и счастлива будет та нация, которая первой сумеет приспособиться к новым обстоятельствам и согласится видеть в своих колониях союзников, а не подданных. Когда полное отделение Америки излечит европейские нации от ревности в торговле, среди людей станет на одну великую причину войны меньше, и очень трудно не желать события, которое должно совершить это благо для человеческого рода. В наших колониях мы сэкономим многие миллионы, и если мы приобретем свободу торговли и судоходства со всем северным континентом, мы будем с лихвой вознаграждены."

"Позиция Испании в отношении ее американских владений будет более затруднительной. К несчастью, у нее меньше возможностей, чем у любой другой державы, сойти с пути, по которому она следовала два столетия, и приспособиться к новому порядку вещей. До сих пор она направляла свою политику на поддержание многочисленных запретов, которыми она затрудняла свою торговлю. Она не сделала никаких приготовлений, чтобы заменить империю над своими американскими провинциями братской связью, основанной на идентичности происхождения, языка и нравов, без противостояния интересов; чтобы предложить им свободу как дар, вместо того чтобы уступать ее силе. Ничто не более достойно мудрости короля Испании и его совета, чем с настоящего времени обратить свое внимание на возможность этого вынужденного отделения и на меры, которые должны быть приняты для подготовки к нему."

Увы! Предостережение Тюрго не было принято во внимание правительством Испании, и целое столетие должно было пройти и многие жизни должны были быть принесены в жертву, прежде чем испанские колонии в Америке обрели свою независимость! И французский, и испанский короли были против того, чтобы принимать чью-либо сторону в войне, которую Британия вела со своими колониями; но они были вполне готовы тайно помогать этим колониям, зная, что их успех означает ослабление британской мощи! Бэнкрофт сообщает в своей «Истории Соединенных Штатов» (том V, стр. 321):

"После года колебаний и сопротивления король Франции в начале мая сообщил королю Испании, что он решил под именем торгового дома выделить миллион французских ливров, около двухсот тысяч долларов, на удовлетворение нужд американцев."

Его примеру последовал король Испании, который несколько недель спустя, без ведома кого-либо из своих советников, кроме Гримальди, прислал чек еще на миллион ливров в качестве своего вклада!

Таков был эффект первого выстрела, произведенного в борьбе за американскую независимость. Когда известие об официальном провозглашении этой независимости четвертого июля 1776 года достигло Парижа и Мадрида, худшие опасения сторонников старого режима и самые возвышенные мечты поборников нового политического идеала осуществились. Но ни Франция, ни Испания не осмелились открыто принять сторону против Британии, имея обе веские причины избегать вовлечения в новые войны. Как намекал Тюрго в своем послании, Испания была гораздо более непосредственно заинтересована в шаге, предпринятом британскими колониями, и возможных последствиях, которые он мог иметь для ее собственных владений. Поэтому Франция решила ничего не предпринимать без согласия Испании. Снова Бэнкрофт дает наиболее ясное изложение экономического положения Испании и ее причин для избежания разрыва с Британией. Он пишет в своей «Истории Соединенных Штатов» (том V, стр. 535):

"Равная Великобритании по числу своих жителей, значительно превосходящая этот остров по размерам своей внутренней территории и колоний, она не любила признавать или осознавать свою неполноценность в богатстве и мощи. Ее колонии не приносили ей богатства, ибо их торговля, которая вскоре должна была быть расширена до семи портов, затем до двенадцати, а затем почти до всех, все еще ограничивалась Кадисом; ежегодный экспорт в испанскую Америку до сих пор не достигал четырех миллионов долларов в стоимости, а импорт был меньше экспорта. Кампоманес настаивал через прессу на отмене ограничений на торговлю; но в то время заблуждение о торговой монополии крепко держало министров. Серьезная борьба с Португалией имела своей целью оккупацию обоих берегов реки Ла-Платы, чтобы могучий поток мог быть закрыт для всего мира, кроме Кадиса. Как необходимое следствие, испанское судоходство не получило развития; и хотя король строил линейные корабли и фрегаты, у него не могло быть эффективного флота из-за отсутствия надлежащих питомников моряков. Военное министерство находилось в руках праздного начальника, так что его дела перешли к О'Рейли, чей характер известен нам по его карьере в Луизиане и чье высокомерие и суровость были отвратительны испанской нации. Доход королевства не достигал двадцати одного миллиона долларов, и существовала печально известная нехватка честности в управлении финансами. В таком состоянии своего флота, армии и казны как она могла вести войну с Англией?"

Никто не осознавал эти факты лучше, чем король Карл III. Его новые министры, Д. Хосе Моньино, граф де Флорида-Бланка, сменивший Гримальди, и Гальвес, министр по делам Индий, согласились с сувереном; и когда Артур Ли, эмиссар новой республики, появился в Европе и искал аудиенции у властей в Мадриде, он был задержан в Бургосе для переговоров с Гримальди, который тогда направлялся в свою родную Италию. Ли нашел мало ободрения и удовлетворения в этом интервью; ему сказали, что американцы найдут в Новом Орлеане три тысячи бочонков пороха и некоторый запас одежды, и что Испания, возможно, пришлет им груз товаров из Бильбао, но его настоятельно просили поспешить обратно в Париж. Флорида-Бланка также весьма решительно выразил свою неприязнь к новой республике и, как сообщалось, сказал, "что независимость Америки будет худшим примером для других колоний и сделает американцев во всех отношениях худшими соседями, которые только могли быть у испанских колоний". Таким образом, постоянный страх, что близость независимого государства может пробудить дух независимости в ее собственных колониях, определил политику Испании по отношению к Войне за американскую независимость.

Тем не менее ее колонии в Америке доставляли Испании мало хлопот в то время, будучи довольными своей судьбой и решая проблему своего существования настолько, насколько позволяла их лояльность испанским институтам. Куба, в частности, была в то время поглощена тем, чтобы соответствовать высоким стандартам, установленным для нее тремя отличными губернаторами, которые последовали за британским господством: Риклой, Букарелли и ла Торре. Их преемником стал фельдмаршал Д. Диего Хосе Наварро, уроженец Бадахоса. Он вступил в должность двенадцатого июля 1777 года, в то время, когда война, ведущаяся между Британией и ее американскими колониями, создала атмосферу опасений и вновь приблизила возможность конфликта со старым врагом. Повторные протесты ее экономических экспертов против торговых ограничений побудили правительство Испании издать королевскую "Ordenanza para el libre comercio con las colonias" (Ордонанс о свободной торговле с колониями) — декрет, ставший результатом постоянных усилий министра по делам Индий Д. Хосе де Гальвеса, чей опыт в колониях придал его голосу достаточный вес, чтобы убедить его Величество в неотложной необходимости этой реформы. В течение двух с половиной столетий Испания торговала с Америкой только через порты Кадиса и Севильи; этот ордонанс открыл все порты полуострова для сообщения со всеми портами испанской Америки.

В то же время было приказано сократить пошлины и разрешить импорт иностранных товаров, хотя они всегда должны были перевозиться на испанских судах. Эти пошлины отныне составляли три процента на испанские продукты и семь процентов на иностранные продукты. Когда стоимость товаров была больше их объема, взималась пошлина, называемая estranjeria (иностранная пошлина). В результате этой реформы доходы Кубы, которые в 1764 году составляли не более трехсот шестнадцати тысяч песо, в 1777 году выросли до одного миллиона двадцати семи тысяч двухсот тринадцати песо. Контрабанда, которая была одним из худших зол, с которыми кубинским властям приходилось бороться в течение двух столетий, заметно пошла на убыль и вскоре ограничилась предметами роскоши. В то же время королевским указом была также предписана унификация чеканки монет, и макукино, монета с обрезанными краями, была заменена серебряной с рубчатым краем. Все эти реформы были встречены народом с безграничным энтузиазмом. Во всех частях острова жители спонтанно выражали свою радость блестящими празднествами и проявлением ораторского искусства, которое провозглашало начало новой эры для Кубы.

Как и Букарелли, губернатор Наварро был сильно обеспокоен юридическими злоупотреблениями, которые долгое время существовали в судах. Адвокатура состояла из многих людей, которые с коварной хитростью разжигали и затягивали бесчисленные судебные процессы. Их махинации не только нарушали чувство справедливости, но и прямо позорили их профессию и судебное управление острова. Так много семей было разорено такими судебными процедурами, что губернатор Наварро был полон решимости пресечь деятельность этих акул. Он приказал, чтобы никому, кроме должным образом назначенного нотариуса, не разрешалось составлять юридические документы и совершать судебные действия, и сократил число этих людей до тридцати четырех на весь остров. Он также назначил оценщика для регулирования судебных издержек и приказал, чтобы адвокаты, признанные виновными в злоупотреблениях, были лишены права выступать в суде. Аудиенсия Санто-Доминго протестовала против некоторых из этих решений Наварро, но ему удалось убедить суд в справедливости своих действий.

ГЛАВА X

Тем временем события в Северной Америке продолжали волновать дипломатический мир Европы и сеять смуту. Поскольку Великобритания начала вмешиваться в торговлю и судоходство Франции, отношения между двумя странами с каждым днем становились все более напряженными. Франция пришла к соглашению с Испанией, что к началу 1778 года обе державы должны будут объединиться для ведения войны против Британии, но Карл III, становясь старым и все более консервативным, не хотел отступать от своей политики нейтралитета и хотел закончить свои дни в мире. Когда тринадцатого марта британский государственный секретарь получил от французского посла ноту, в которой говорилось, что Франция и Соединенные Штаты Северной Америки подписали договор о дружбе и торговле без каких-либо определенных преимуществ для Франции, но что король полон решимости защищать законную торговлю своих подданных, между двумя королевствами установилось состояние войны. Попытки изменить решение Испании повторялись; предлагался возврат Флориды Испании с согласия Соединенных Штатов. Но Флорида к этому времени потеряла всякое очарование для консервативного двора Испании, настолько напуганного тем фактом, что республика должна стать соседом ее американских владений, что он был обязан не делать ничего, что могло бы помочь повстанцам и рано или поздно разжечь желание независимости в их собственных колониях. Только перспектива возвращения Гибралтара могла в тот момент склонить решение Испании. Но это казалось за пределами разумной возможности.

Король находился в затруднительном положении. Договор, заключенный между двумя странами, когда Бурбоны взошли на испанский престол, определенное уважение к старшей ветви семьи и обида, которую он питал к Британии, не раз искушали его пересмотреть свое решение. Его министры также отнюдь не были единодушны в одобрении нейтралитета Испании. В то время как одни считали, что помогать мятежникам в их борьбе против своей метрополии морально неправильно и политически неосмотрительно, другие, нетерпеливые из-за пассивного бездействия, к которому они были принуждены, скромно выражали свое неодобрение. Один из них, Флорида-Бланка, более амбициозный для себя, чем для своей страны, жаждущий в любой момент воспользоваться возможностью сделать себе имя, продолжал вести переговоры с государственными деятелями Франции и тайно надеялся, что каким-то образом он примет участие в возвращении Гибралтара Испании. В этой смутной надежде он тихо работал над расширением и улучшением как армии, так и флота своей страны; он собрал большое количество осадных пушек в Севилье, и в порту Кадиса вскоре находилось больше хорошо построенных судов, чем он видел со времен золотого века испанской морской мощи. Хитро удерживая перед Францией перспективу окончательного союза против общего врага, в то же время предлагая Британии стать посредником в кровавом конфликте, он преуспел в затягивании любых решительных действий со стороны Франции. Французы стали раздражительными. Наконец, дипломаты двух держав пришли к соглашению, и двенадцатого апреля 1779 года был подписан договор о союзе.

Условия этого договора были следующими: Франция должна была вторгнуться в Великобританию или Ирландию; если ей удастся отвоевать у британцев Ньюфаундленд, она обязалась разделить рыболовство исключительно с Испанией; она также обязалась обеспечить Испании возвращение Менорки, Пенсаколы и Мобила, залива Гондурас и побережья Кампече. Более того, обе державы обязались продолжать войну с Британией до тех пор, пока эта страна не согласится вернуть Гибралтар Испании. От Соединенных Штатов Испания ожидала в качестве награды за свои услуги бассейн реки Святого Лаврентия и озера, неограниченное судоходство по Миссисипи и всю территорию, лежащую между этой рекой и Аллеганскими горами. Соединенные Штаты по этому договору должны были быть свободны заключить мир с Британией, как только их независимость будет признана, но от них никоим образом не ожидалось продолжение войны до тех пор, пока Гибралтар не будет возвращен Испании.

Испанские колонии в Америке доказали в это время, что расстояние, которое отделяло их от метрополии, и большее чувство пространства и свободы, которыми они пользовались и в которых родилось несколько поколений их людей, начинали дифференцировать испанских американцев от их сородичей в старой Испании. Неспособные в меняющихся аспектах суровой жизни первопроходцев сохранить старые традиции и условности, характер самих людей изменился. Они не собирались связывать себя многочисленными соображениями, которые входили в каждый шаг, предпринимаемый европейскими нациями. Они не медлили с действиями, когда для этого были причина и возможность. Известие о союзе между Францией и Испанией против Британии было встречено на Кубе и в Луизиане с огромным интересом. В течение нескольких дней обе колонии были охвачены желанием отомстить за обиды, ранее перенесенные от рук британцев, и с удивительной оперативностью разработали меры для этой цели. Губернатор Наварро немедленно выдал каперские патенты испанским судам, и они так же оперативно отправились на поиски и захватили ряд британских судов. Побережья Кубы были под пристальным наблюдением на случай возможного прибытия вражеского флота, и гарнизон Эль-Морро был крайне бдителен.

В Луизиане чувство против британцев созрело в план отвоевания Пенсаколы. Д. Бернардо де Гальвес, поселившийся в этой колонии в 1776 году, в 1779 году был избран губернатором и наделен полными правами, собственническими и иными. Официальный совет колонии был того мнения, что Луизиана должна занять пассивную оборону, пока не будут получены советы и, возможно, подкрепления из Гаваны. Но Гальвес, предприимчивый и энергичный во всех своих начинаниях, и боец, чья доблесть была испытана ранее, был полон решимости атаковать британцев без промедления. Он собрал отряд всего из семисот человек, согласно Вальдесу, четырнадцатисот согласно Бланше, среди них много ветеранов и ополченцев, и двинулся к форту Манчак. Это была опасная и трудная экспедиция через страну, которая тогда была немногим больше, чем пустыня. Но он прибыл к своей цели и застал гарнизон врасплох, взяв британцев в плен. Ободренный этим успехом, он оставил захваченный форт под охраной части своих сил и повернул к Батон-Ружу. Там он обнаружил врага гораздо более сильным; британцы под командованием подполковника Диксона сопротивлялись его атакам так упорно, что его силам пришлось окопаться в ожидании длительной осады. Но после девяти дней, двадцать первого сентября, Диксон сдался, и его гарнизон также был взят в плен. Пойнт-Томпсон и Пойнт-Смит, британские поселения на восточном берегу Миссисипи, последовали за ними, и, оставив генерала де Кампо ответственным за завоеванную территорию, Гальвес поспешил на Кубу, чтобы обеспечить подкрепления для своей атаки на Мобил и Пенсаколу.

В Гаване он нашел все готовым для участия или обеспечения экспедиции против британских владений. Тем временем он был повышен до звания фельдмаршала, и все, казалось, благоприятствовало его плану. Во время подготовки в порт прибыла эскадра Д. Хосе Солано, состоящая из восьми тысяч человек под командованием генерал-лейтенанта Д. Викторио Навиа. Получив ценное пополнение к своим войскам от Солано, Гальвес приготовился к отплытию с пятью полками, небольшим эскадроном драгун, двумя ротами артиллерии и сорока артиллерийскими орудиями. Экспедиция была обильно снабжена боеприпасами и провизией. Шестнадцатого октября 1780 года они отплыли с пятьюдесятью транспортами, сопровождаемыми Солано, семью кораблями, пятью фрегатами и тремя бригантинами. Но на следующий день ужасный ураган застал их в море, серьезно повредив некоторые корабли и рассеяв остальные. Гальвес был вынужден вернуться в порт отплытия, даже не зная судьбы некоторых своих судов. Ряд из них, спасаясь от шторма, дрейфовал к Кампече, другие — к устью Миссисипи, третьи — в неизвестные порты, и один, как было известно, потерпел крушение.

Когда в Гавану пришло известие, что силы в Мобиле, который тем временем был взят генералом де Кампо, нуждаются в продовольствии и им угрожает атака британцев, был созван совет генералов, который приказал немедленно подготовить и отправить в путь два корабля, способные перевезти пятьсот человек и нести достаточное количество провизии. Конвой отплыл шестого декабря под командованием капитана фрегата Д. Хосе де Рада. Прибыв к устью Мобила, он не осмелился войти, обнаружив некоторые изменения в канале, и направился прямо к Бализу на Миссисипи. Он оставил свой груз у входа и вернулся в Гавану. Два дня спустя два британских фрегата проникли в самый залив Мобил, и поступило сообщение об атаке на отряд в деревне. Д. Бернардо де Гальвес настаивал на том, что, хотя положение дел не позволяет повторить экспедицию, которая вышла из Гаваны в октябре, ему должны быть даны некоторые войска, с которыми он усилит гарнизоны Луизианы и Мобила. Там, как только представится благоприятная возможность, он обязуется побудить жителей к дальнейшим усилиям и атаковать Пенсаколу. План был одобрен советом, было организовано тысяча триста пятнадцать человек, включая пять рот гренадеров, пять судов были оснащены как транспорты, а военный корабль «Сан-Рамон» под командованием Д. Хосе Кальво, фрегат «Санта-Клара», командуемый капитаном Д. Мигелем Альдерато, «Санта-Сесилия», командуемая капитаном Д. Мигелем де Гойкочеа, тендер «Кайман», командуемый капитаном Д. Хосе Серрато, и пакетбот «Сан-Хиль» под командованием капитана Д. Хосе Марии Чакона были назначены в качестве эскорта. Весь флот был передан под командование Д. Бернардо де Гальвеса, который теперь носил титул генерала.

Сообщение, отправленное генералом морского флота Д. Хосе Кальво, показывает, в каком уважении держали Гальвеса и как стремились испанские власти помочь ему с его атакой на Пенсаколу:

"На вопрос, содержащийся в Вашей бумаге от вчерашнего дня, чтобы я разъяснил Вам условия, на которых Вы должны подчиняться и выполнять приказы фельдмаршала Королевских армий Д. Бернардо де Гальвеса, прошу уведомить, что Ваша честь должна применить со всем своим хорошо известным и общеизвестным усердием те, которые выраженный дон Бернардо даст Вашей Чести относительно завоевания Пенсаколы, не отделяясь в других вещах от того, что предусматривают Королевские ордонансы Армады, стараясь, чтобы строжайшая дисциплина соблюдалась на всех кораблях под Вашим командованием, как это предусмотрено в них. Да хранит Вас Господь многие годы."

Хуан Баутиста Бонет, Ср. Д. Хосе Кальво.

"Гавана, 6 февраля 1781 года."

Гальвес отплыл тринадцатого февраля, войска последовали четырнадцатого, а конвой отплыл двадцать восьмого. Генерал ранее отправил капитана Д. Эмилиано Максента на шхуне в Новый Орлеан с приказами коменданту оружия, чтобы войска, которые оставил Д. Хосе Рада, и те, что прибыли туда из-за октябрьского урагана, выступили навстречу конвою. Он приказал им быть готовыми к отплытию по первому сигналу. Первого марта генерал отправил Д. Мигеля де Эрреру из полка Испании в Мобил на шхуне с письмами для Д. Хосе Эспелеты, направляя его следовать к востоку от острова Санта-Роза, напротив порта Пенсакола. Он посоветовал ему двигаться по суше, чтобы соединиться с войсками под его командованием. Таковы были обширные и хорошо рассчитанные приготовления, сделанные испанцами для отвоевания Пенсаколы. После того как Гальвес осуществил соединение своих войск с войсками Мобила и Нового Орлеана, он двинулся к месту, которое было хорошо укреплено и гарнизонировано.

Ход блокады поначалу был очень медленным. Полковник Кэмпбелл, командовавший британцами, оказывал упорное сопротивление атакам испанских войск. Но Гальвес был столь же настойчив и, не дрогнув, продолжал свои операции. Будучи гораздо меньшими по численности, чем испанские силы, британцы с самого начала казались обреченными на поражение. Но исход осады долгое время висел на волоске. После храброй борьбы против превосходящих сил британцы начали ослаблять огонь, в то время как испанцы, казалось, постоянно вводили в линию огня новые батареи. Наконец, пороховой склад был взорван и разрушил некоторые передовые укрепления, и девятого мая 1781 года британский гарнизон сдался с почестями. Завоевание Пенсаколы решило судьбу Флориды, которая вернулась под испанское владычество. В награду за его доблесть король повысил Д. Гальвеса до звания генерал-лейтенанта и дал ему титул Конде де Гальвес. Британский гарнизон должен был дать обязательство не служить во время войны против Испании или ее союзников, но был оставлен свободным делать это против Соединенных Штатов.

Во время управления губернатора Наварро, которое вскоре должно было закончиться, была принята одна мера, которая предвосхитила наш современный сухой закон. Она была обнародована посредством прокламации 1780 года, которая запрещала, за исключением медицинских целей, продажу спиртных напитков. Настолько катастрофическими и широко распространенными были опустошения, вызванные чрезмерным потреблением дистиллированных спиртных напитков, бренди, вина и т. д. среди населения острова, и особенно среди солдат, что на правонарушителей налагались тяжелые штрафы; первое нарушение наказывалось штрафом в пятьдесят песо, второе — в сто песо, а третье — изгнанием и штрафом. Страх того, что британцы вторгнутся в Гавану или Пуэрто-Рико, вызвал оживление всей военной деятельности и строительство дополнений и улучшений укреплений. В 1781 году губернатор Наварро, будучи старым и больным, ушел в отставку и удалился в Испанию, где король вознаградил его службу постом генерал-капитана Эстремадуры.

ГЛАВА XI

Предостережение Вашингтона о запутанных союзах приходит на ум при чтении любопытных результатов согласованных действий против Британии, решенных Францией и Испанией в Европе, в то время как Соединенные Штаты сражались с британцами в Северной Америке, а испанские колонии Куба и Луизиана пытались отвоевать у них побережье залива. Приманка Гибралтара привела к состоянию блокады; но это было далеко от удовлетворения ненасытных амбиций испанского премьер-министра Флориды-Бланки, все еще стремившегося к тому, чтобы мир звенел от звучности его имени. Игнорируя все аргументы против этого, представленные французским государственным деятелем Верженном и даже некоторыми испанскими властями, знакомыми с ситуацией, он начал настаивать на немедленной атаке на Британию и постепенно убедил французских союзников. Была снаряжена экспедиция, и в июне 1779 года флот, состоящий из тридцати одного французского линейного корабля и двадцати испанских военных кораблей, отплыл в Ла-Манш.

Это была самая большая и лучше всего оснащенная сила, которую видели в Атлантике за многие годы; ибо испанские судостроители были заняты в течение последних лет беспорядков и угрожающих военных туч и выпустили суда, значительно превосходящие по конструкции британские. Французы не были слишком оптимистичны; даже легкомысленная Мария-Антуанетта осознавала важность предприятия и огромный риск, который оно влекло за собой; ибо она писала в частном письме: "Все зависит от настоящего момента. Наши флоты объединены, у нас большое превосходство. Они в Ла-Манше; и я не могу думать без содрогания, что с минуты на минуту наша судьба будет решена". Французы делали ставку на репутацию испанцев как бойцов на море. Монморен сказал: "Я надеюсь, что испанский флот будет сражаться хорошо; но я бы предпочел, чтобы британцы, напуганные их числом, отступили в свои гавани без боя". Один только король Карл был оптимистичен; он представлял себе быстрое вторжение, скорую победу и унижение Британии, которого он так долго желал.

Неожиданное должно было случиться как для французов, так и для испанцев. Флот появился у Плимута шестнадцатого августа, но, даже не попытавшись атаковать город, по какой-то необъяснимой причине бездействовал целых два дня. Затем поднялся шторм и погнал его на запад. Когда погода стала более благоприятной, суда вернулись, и британцы отступили перед ними. Не было никаких действий, о которых стоило бы говорить; ничего не было потеряно и ничего не было приобретено, и, осознав тщетность предприятия, начальники решили отказаться от него. Французы вернулись в Брест, а испанцы — в Кадис. Для наблюдающего мира действия экспедиции казались не чем иным, как донкихотством. Причины этого непонятного выступления постепенно стали известны; экспедиция отплыла под началом многих начальников, но ей не хватало одного начальника, чья воля и слово должны были преобладать и обеспечивать единство цели. Не сумев договориться ни о каком плане действий, они не решили вообще никаких действий. Испанский адмирал, который был охвачен духом Флориды-Бланки и стремился продемонстрировать знаменитую военную доблесть своей нации в большом бою с врагом, был так разъярен, что поклялся на своей чести после этого опыта скорее служить против Франции, чем против Британии. Мария-Антуанетта писала своей матери: "Ничегонеделание стоило нам очень много денег".

Однако, хотя в то время удалось избежать прямого военного столкновения между французскими и испанскими судами, с одной стороны, и британскими — с другой, эти три страны не погнушались прибегнуть к более мелким мерам, чтобы нанести ущерб торговле и судоходству друг друга. Они также не стеснялись нападать на суда нейтральных стран, если подозревали их в оказании помощи противнику; и поскольку этот дух начал распространяться, это привело к состоянию анархии на морях, напоминавшему золотой век пиратства. Британские каперы и другие суда рыскали по океану в поисках добычи, нападая и грабя без разбора все корабли, вызывавшие у них подозрения; и зачастую это подозрение было лишь предлогом. От этих грабежей особенно страдали голландская торговля и судоходство, и когда французские и испанские суда начали соперничать с британскими в этих нарушениях нейтралитета, залы советов европейских держав, от Лиссабона до Петрограда и от Неаполя до Христиании, огласились громкими протестами против этого позорного положения дел. Когда Испания издала приказ о том, что все суда, которые ее корабли обнаружат с грузом провизии, направляющиеся в порты Средиземноморья, должны доставляться в гавань Кадиса, а их грузы — продаваться с аукциона тому, кто предложит наивысшую цену, даже Британия была встревожена и возмущена.

Это был момент, который выдвинул на первый план британского командующего сэра Джорджа Родни, чьи военно-морские подвиги вскоре должны были обеспокоить испанские колонии, подобно тому как когда-то это делали британские флибустьеры. Родни отплыл со своей эскадрой 29 декабря 1779 года и к 8 января захватил семь военных кораблей и пятнадцать торговых судов. У мыса Сент-Винсент, куда он прибыл 16-го числа, он уничтожил часть испанской эскадры под командованием Д. Лангары. Весной того же года у него было несколько столкновений с французским флотом под командованием адмирала Гишена, результаты которых были настолько благоприятны для него, что Британия вскоре огласилась славословиями в его адрес. Его продвижение до сих пор было почти беспрепятственным, но летом оно было временно приостановлено, когда испанская эскадра под командованием Д. Солано соединилась с французской. Однако странное различие французского и испанского темпераментов вновь проявилось таким образом, что это пагубно сказалось на их действиях. Неспособные договориться по важным вопросам, они поставили свое сотрудничество под угрозу срыва. Тем временем в обоих флотах вспыхнула эпидемия лихорадки, и Д. Солано вернулся со своими кораблями в Гавану, а адмирал Гишен отплыл во Францию.

Новым губернатором, сменившим Наварро в управлении Кубой, стал генерал-лейтенант Д. Хуан Мануэль де Кахигаль. Алькасар называет его губернаторство временным; Бланше утверждает, что он получил это назначение в награду за ценные услуги, оказанные во время недавнего завоевания Пенсаколы, поскольку он первым ворвался в брешь, пробитую испанцами в укреплениях. Кахигаль был уроженцем Кубы; он вступил в должность 29 мая 1781 года и оставался на ней до декабря того же года. Он внес значительный вклад в эффективность экспедиции, снаряженной под командованием Д. Солано, генерала испанского флота, состоявшей из двенадцати судов с одной тысячей человек на борту, которая должна была соединиться с французским флотом у Гуарико. Целью экспедиции был захват острова Провиденс и, в конечном итоге, других островных владений британцев в прилегающих морях. По словам Алькасара, Провиденс был взят, но поражение французской эскадры от Родни сделало положение Кахигаля критическим, и внимание пришлось сосредоточить на обороне Гаваны.

Согласно Бланше, эта совместная экспедиция французских и испанских сил, конечной целью которой был захват Ямайки, избрала своим главнокомандующим Д. Хосе де Гальвеса, наделив его на время кампании властью над генерал-капитаном Кубы и президентом Санто-Доминго. По приказу Гальвеса Кахигаль в апреле 1782 года вышел из Гаваны с сорока восемью транспортами и двумя тысячами человек, чтобы овладеть британским островом Багама, и в частности Провиденсом. Во время его отсутствия полномочия губернатора исполнял Д. Хосе Дахан. Кахигаль не знал, что за неделю до его отплытия адмирал Родни разгромил французскую эскадру графа де Грасса, с которой он должен был соединиться для атаки на Ямайку. Тем не менее Провиденс был взят, и там был оставлен достаточный гарнизон, чтобы обеспечить завоевание. Бланше позволяет себе критику в адрес Кахигаля за то, что он покинул Гавану и забрал с собой все войска в столь критическое время. Ибо, когда он достиг Матансаса после сильного шторма, рассеявшего его корабли, он обнаружил, что власти немало встревожены, так как был замечен британский флот.

Кахигаль немедленно поспешил в столицу, укрепил подступы, задействовав на работах тысячу негров, и сформировал укрепленный лагерь. Он вооружил ополчение, усиленное многими гражданскими лицами, жаждавшими сразиться с врагом, и когда 5 августа Эль-Морро подал сигнал о присутствии британцев, все были готовы к обороне. Сэр Джордж Родни, ныне адмирал, рассчитывал взять Гавану внезапным ударом. Он привел с собой эскадру, состоявшую из двадцати шести линейных кораблей и перевозившую большое количество войск. Прибыв и начав разведку, он увидел грозные приготовления, сделанные для обороны города, и, решив, что атаковать Гавану с суши неосмотрительно, запланировал подойти к ней со стороны Харико. Тем временем Кахигаль получил подкрепления, которые, казалось, гарантировали безопасность столицы. Сколь дерзок ни был доблестный британец, он не был склонен тратить свои ресурсы в предприятии с таким сомнительным успехом, и к великому облегчению кубинцев он уплыл.

В своем управлении Кахигаль не проявил такой же эффективности, как в военных операциях. Он был прирожденным солдатом. Он следовал военной профессии в Португалии, Оране и Гибралтаре; участвовал в неудачной экспедиции против Алжира, сражался во Флориде и был с Д. Педро Кабальеро в Буэнос-Айресе. Он не любил атмосферу официальных канцелярий и сложный механизм управления. Это отсутствие интереса к неотъемлемым функциям своей должности привело его к серьезным неприятностям. У него были советники или асесоры, которые занимались делами, не требовавшими его непосредственного вмешательства, и в качестве такового он нанял венесуэльца Д. Франсиско Миранду, который впоследствии стал видной фигурой в истории своей страны. Когда Миранда вернулся с поручением из Ямайки, он выгрузил контрабанду в Батабано. Интендант Урриса, узнав об этом, немедленно отправил жалобу Кахигалю, который, то ли из равнодушия, то ли из лени, даже не стал разбираться в деле, а просто решил его замять. Однако он не принял во внимание присутствие чиновников королевской асьенды (казначейства), которые сообщили об инциденте соответствующим властям в Испании. Результатом стал срочный приказ об отстранении Кахигаля от должности; а генерал-капитан Каракаса Д. Луис де Унсага был отправлен на его место в качестве губернатора Кубы. Миранда бежал. Кахигаль был отправлен в Гуарико, а затем Д. Хосе де Гальвесом — в Кадис, где четыре года был узником в форте Санта-Каталина. В ходе разбирательства против него было установлено, что он никоим образом не был замешан в контрабандной операции Миранды. Он был реабилитирован во время правления короля Карла IV и в войне с Французской республикой получил еще одну возможность доказать свои военные способности. Он скончался в должности генерал-капитана Валенсии.

Сильный импульс к прогрессу, который был дан Кубе в тот период мира, когда администрации Буккарелли и ла Торре посвящали свои основные усилия внутренним улучшениям и скромным попыткам заложить основы кубинской культуры, конечно, угас во время недавних волнений и преобладания военных интересов. Тем не менее есть свидетельства того, что искра, зажженная несколькими годами ранее, не совсем погасла. Давно ощущалась потребность в периодическом издании, которое давало бы жителям Кубы информацию о текущих политических событиях, а также служило бы средством для рекламных целей. По мнению некоторых историков, первое периодическое издание такого рода, «Газета», выходившее под руководством Д. Диего де ла Барреры, появилось в 1780 году; другие называют датой его основания 1782 год.

Какой бы ни была дата его публикации, «Gazeta de la Habana» стала средством, с помощью которого люди получали информацию о деятельности различных административных ведомств. Выпуск от 11 апреля 1783 года содержит некоторую статистику относительно серебряных монет с обрезанными краями, которые были недавно изъяты из обращения, что представляет интерес, поскольку указывает на относительный финансовый статус различных упомянутых населенных пунктов.

In the Treasury of the General   

Administration:
Silver Reales

with milled edges    

cut away
Weight

in ounces 
Havana311,62523,34010
Guanabacoa2,808151 
Santa Maria del Rosario21,8701,11712
Arroyo Arenas7,049380  14
Santa Clara237,66512,558 
San Juan de Los Remedios68,1533,848 
Trinidad40,1372,145 
Sancti Spiritus197,90511,67014
Puerto Principe73,7923,207 
Bayamo94,4994,6157
Holguin31,0131,701 
Baracoa6,3961,465 
 1,092,94066,2315

«Газета» добавила к этому отчету: «У населения было собрано более двух миллионов песо (обрезанных), и при их обмене они дали чуть более восьмидесяти тысяч песо фуэртес (полновесных), и хотя убыток в целом чрезмерен, следует отметить, что в частности он был не очень серьезным, так как деньги были распределены небольшими суммами среди населения».

Это был критический период в конфликте, который постепенно вовлек основные страны и за которым с тревогой наблюдали все монархи Европы. К этой дате Флорида Бланка, который из простого провинциального адвоката поднялся до поста премьер-министра Испании, не достиг цели своих амбиций и не обеспечил Испании побед, слава которых могла бы окружить его имя ореолом. Напротив, обстоятельства начали настолько усложнять задачу, которую он считал сравнительно легкой, что он был озадачен и начал терять часть своей необычайной самоуверенности. Бэнкрофт в своей «Истории Соединенных Штатов» (том VI, стр. 441) дает очень интересный обзор ситуации и отношений Испании к Войне за независимость, которая близилась к завершению. Он пишет:

«Ненависть к Америке как к самостоятельному государству с каждым днем становилась в Испании все сильнее из-за отчаянной слабости ее власти в своих заокеанских владениях. Ее правления боялись во всех них; и, как признавали даже ее союзники, не без оснований. Семена мятежа уже были посеяны в вице-королевствах Буэнос-Айреса и Перу; и союз креолов и индейцев мог в любой момент стать фатальным для метрополии. Французские государственные деятели были того мнения, что Англия, освободив Южную Америку, могла бы компенсировать себе все потери от независимости части своей собственной колониальной империи; и они предвидели в такой революции величайшую выгоду для торговли своей собственной страны. Бурбонами были предприняты огромные военно-морские приготовления для завоевания Ямайки; но теперь, из страха распространения любви к переменам, Флорида Бланка подавил всякое желание приобрести это гнездо ненавистной контрабандной торговли. Когда французский посол сообщил ему о предложении Верженна сделать ее жителей независимой республикой, он, казалось, услышал набат восстания, звучащий от Ла-Платы до Сан-Франциско, и с того времени у него не было предложений по использованию союзных флотов в Вест-Индии. Он был озадачен до предела. Оставалась лишь одна надежда. Менорка была отвоевана у англичан, и он сосредоточил все силы Испании в Европе на одной великой цели — возвращении Гибралтара, и удерживал Францию от обещания не заключать мир, пока эта крепость не будет сдана».

С того времени началась серия тайных маневров в пользу всеобщего мира, и слухи о подписании договоров, которые тогда еще даже не были составлены, начали распространяться по океану и будоражить колонии испанской Америки. Но военно-морские операции в водах Вест-Индии продолжались почти без перерыва. Французский флот под командованием де Грасса перед возвращением во Францию вернул голландцам Сент-Эстатиус. Он захватил Сент-Кристофер, Невис и Монтсеррат. Когда в феврале 1782 года адмирал Родни появился у Барбадоса с двенадцатью новыми линейными кораблями в дополнение к своему флоту, и к концу месяца к нему присоединилась эскадра под командованием Худа у Антигуа, французам стало необходимо искать соединения с испанским флотом. С этой целью де Грасс 8 апреля покинул Порт-Ройал на Мартинике и поспешно отплыл к Эспаньоле. После небольшого сражения у Доминики адмирал Родни искусной уловкой спровоцировал битву с французами между Гваделупой, Сент-Мари и Мари-Галант. Британцы имели на своей стороне превосходство в численности и качестве, располагая тридцатью шестью судами, все в хорошем состоянии и укомплектованными хорошо обученными и дисциплинированными моряками. Французские корабли были лучше построены, но уступали в численности, а их моряки, как было известно, были менее эффективны и опытны. Бой длился одиннадцать часов. Четыре корабля де Грасса были захвачены, один потоплен. Британцы потеряли около тысячи человек убитыми и ранеными, французы — примерно в три раза больше. Это поражение их союзника способствовало упадку духа испанского народа, как в метрополии, так и в колониях, ибо они видели, что Британия вновь осуществляет почти бесспорную власть над морями.

К этому времени воюющие стороны начали уставать от войны и серьезно надеялись на мир. Ситуация во Франции после этого нового поражения стала особенно опасной. Ее казна была истощена участием в войне, в которой она ничего не могла выиграть. Поэтому ее государственные деятели были особенно заинтересованы в прекращении конфликта, идеальная цель которого была достигнута признанием независимости Соединенных Штатов от Британии. Но она была связана союзом с Испанией; а Испания была непреклонна в отказе признать эту независимость и в настаивании на своих требованиях, среди которых превыше всего остального в Европе — возвращение Гибралтара, а в Америке — территории к востоку от Миссисипи, включая право судоходства по этой реке. Постоянно проходили конференции между Джоном Джеем и Бенджамином Франклином, специальными американскими эмиссарами, и французским министром Верженном и его способным помощником Рейневалем. Курьеры мчались взад и вперед между Парижем и Лондоном. Рейневаль пытался привлечь внимание графа Шелберна к вопросу о Гибралтаре, говоря: «Гибралтар так же дорог королю Испании, как его жизнь», но ему ответили, что не может быть и речи даже о том, чтобы предложить правительству уступить его Испании. Он ходатайствовал за притязания Испании на Миссисипи и ее восточную долину и получил двусмысленный ответ, подразумевающий, что Британию можно было бы склонить к уступке Ямайки. Но косвенное предложение было проигнорировано, точно так же, как и предложение о Пуэрто-Рико некоторое время назад. Чем больше продвигались переговоры, тем больше Испания, упорствуя в своем традиционном консерватизме, становилась камнем преткновения для мира. Ибо еще в сентябре 1782 года на встрече Лафайета, Джея и Аранды последний, как представитель короля Карла III, отказался признать независимость новой республики.

Тем временем Испания требовала действий против Гибралтара, и французский и испанский флоты объединились в попытке взять форт под командованием герцога де Крильона. Но три года блокады, с интервалами голода и лишений, не сломили дух британского гарнизона. В то время как первым вопросом короля Испании при пробуждении каждое утро был: «Взят ли Гибралтар?», британцы продолжали защищать его с упорством, которое грозило бесконечно затянуть борьбу. Получая постоянные поставки от британского флота под командованием лорда Хау, генерал Элиот смог удержать свои позиции, и бесполезность этой экспедиции вскоре стала очевидной. Когда испанские батареи были взорваны, а генерал Элиот совершил свою дерзкую вылазку, от надежды на эту победу пришлось отказаться.

Испания наконец осознала необходимость уступить неизбежному. Ее долг увеличился на двадцать миллионов фунтов стерлингов, ее флот был почти уничтожен, и она не получила ничего, кроме одного-двух островов. Король Карл III, который так долго удерживал свое признание Соединенных Штатов и блокировал переговоры о мире, потому что американские посланники справедливо требовали этого признания, прежде чем они могли иметь дело с представителями Испании, наконец уступил давлению момента, и 30 ноября 1782 года были подписаны предварительные условия мира. Отдельными статьями этого договора были подтверждены притязания Соединенных Штатов на всю страну от реки Сент-Круа до юго-западной Миссисипи, от Лесного озера до реки Сент-Мэрис. Отдельной статьей была определена линия северной границы между Западной Флоридой и Соединенными Штатами на случай, если Великобритания по окончании войны вернет себе эту провинцию.

Так республика, создание которой король Карл III в своей верности старой традиции суверенитета так рьяно пытался предотвратить, была основана на самом континенте, который открыл Колумб и на большую часть которого претендовала Испания. Если испанский король и его кабинет вообще осознавали аналогию, представленную сравнением торговых и других ограничений, наложенных на обе колонии королевствами, из которых они произошли, у них были основания преисполниться смутных опасений при виде возникновения этой новой и свободной державы среди стран мира. Они не могли не видеть в республике, которая в долгой и упорной борьбе завоевала свою независимость от метрополии, соседа, чей пример предлагал опасный прецедент.

Возможно, именно с намерением предотвратить на Кубе развитие событий, подобных тем, что привели к Декларации независимости колоний на севере, испанский король несколькими годами ранее начал снимать ограничения, которые более двух столетий сдерживали рост кубинской торговли и замедляли ее общее развитие. Доказательством его собственного движения к более либеральному пониманию отношений между страной и ее колониями служило то, что снятие этих ограничений было осуществлено в столь короткое время. Он открыл торговлю Кубы и других островов своих владений в Америке в 1765 году, а Луизианы — в 1768 году для восьми испанских портов помимо Кадиса; он постепенно разрешил прямую торговлю из испанских портов со своими зависимыми территориями в Южной и Центральной Америке; а в 1782 году даже позволил Новому Орлеану и Пенсаколе торговать с французскими портами, в которых были испанские консулы.

Дыхание свободы, которое, казалось, пронеслось по миру в последние десятилетия XVIII века, вполне могло наполнить монархов Европы страхом за свои владения и прерогативы. Хотя Карл III был самым либеральным монархом, который был у Испании за долгое время, он все еще цеплялся за строгий патерналистский режим в отношениях двора с колониями, население которых начало возмущаться правлением чиновников, присылаемых к ним из Мадрида и редко заботившихся об их благополучии. У него было больше причин, чем у других европейских монархов, опасаться последствий, которые могла повлечь за собой Американская революция. Ибо в Перу вспыхнуло восстание во главе с Тупак Амару, называвшим себя инкой, которое было направлено против поборов коррехидоров; и хотя к 1782 году оно было подавлено, зарождающийся бунт, казалось, был готов вспыхнуть повсюду. Как говорит Гарсия Кальдерон об этом периоде в своей книге о Латинской Америке:

«Революция была не просто экономическим предлогом; она питала конкретные социальные амбиции. Будучи уравнительным движением, она была направлена на уничтожение привилегий, произвольной испанской иерархии и, наконец, когда ее нивелирующий инстинкт был пробужден и раздражен, на уничтожение власти в пользу анархии. Креолы, лишенные всяких политических функций, восстали; в вопросах экономики они осуждали чрезмерное налогообложение и монополию; в вопросах политики они нападали на рабство, инквизицию и моральную опеку. Карл III признал в 1783 году, вопреки советам своего министра Аранды, независимость Соединенных Штатов, которые должны были послужить его собственным колониям прецедентом, и он изгнал иезуитов из Америки, защитников индейцев от угнетения испанскими губернаторами. Коррупция судов, продажа должностей и тирания вице-королей — все это добавлялось к причинам недовольства, беспорядков и бедности».

Восстание в Перу было лишь набатом, подающим сигнал тревоги. За ним последовал ряд бунтов, которые потрясли сами основы колониальной империи Испании в Америке.

Куба еще некоторое время оставалась нетронутой высокой волной восстаний. Она наслаждалась периодом мира, который способствовал благополучию народа и обеспечивал его довольство. Д. Луис де Унсага, вступивший в должность губернатора острова в декабре 1783 года, отличился решительным преследованием чиновников, в честности которых у него были основания сомневаться. Одним из них был администратор «Фактории» или табачной фабрики Д. Мануэль Гарсия Баррьерес, чье отстранение и суд он приказал провести. Эта фабрика, монополизировавшая урожай табака на острове в пользу королевского правительства, получала субсидию из Испании, которая в это время была увеличена до пятидесяти тысяч песо ежегодно. Унсага также предпринял шаги по ограничению числа неопытных и недобросовестных адвокатов, против которых некоторые из его предшественников уже начали кампанию, отказавшись выдавать новые дипломы барристерам, которых в то время на острове практиковало двести человек. Королевский указ 1784 года был направлен против того же зла, но адвокатов все еще оставалось слишком много по отношению к населению, ибо в 1792 году на острове их было сто шесть, а в Гаване — семьдесят два. У губернатора Унсаги также были некоторые трения с губернатором Сантьяго-де-Куба Д. Николасом Арредондо. Д. Арредондо, который остался в истории острова как основатель первого «Патриотического общества», в котором состояли такие его сочлены, как Д. Франсиско Лосо де ла Торре, Д. Педро Вальенте и Д. Франсиско Гриньян, был обвинен в участии в контрабандной торговле и временно смещен. В конечном итоге было обнаружено, что настоящими преступниками были два олдермена, братья Кригт. После длительного судебного разбирательства невиновность Арредондо была установлена, и он был восстановлен в должности.

Чем больше природное богатство страны, тем больше ее жители склонны предаваться бездумному или преднамеренному расточительству ресурсов, которые бережно сохранялись бы в стране, менее облагодетельствованной природой. Куба расточительно относилась к своему лесному богатству. Губернаторы острова до сих пор почти не обращали внимания на бессмысленное уничтожение лесов людьми, которые эксплуатировали их ради древесины. В прокламации, изданной вскоре после своего вступления в должность, губернатор Унсага предпринял серьезную попытку остановить это преступное разбазаривание богатств острова. Он запретил использование кедра для строительных целей; он указал земли, где люди могли получать свои запасы этого ценного дерева, и приказал, чтобы за каждое срубленное бревно арсенал получал два «колена» (судостроительных элемента). Государство годами с безразличием взирало на опустошение лесов и, предоставляя частным лицам абсолютное господство над теми, что затеняли благоприятные территории, хотело монополизировать их для нужд флота. Не только сахарные заводы использовали необоснованные количества этого дерева, но особенно верфь. Это предприятие, которое получало ежегодную субсидию от испанского правительства в семьсот тысяч песо и было более активным, чем предприятия метрополии, потому что негритянский труд был дешевле белого, использовало огромное количество кедра.

Таким образом, приказ губернатора Унсаги, хотя в конечном итоге и принес пользу острову, вызвал на тот момент немало жарких дискуссий и неприятного напряжения.

Среди иностранцев высокого ранга, посетивших Кубу сразу после подписания мира, был сын Георга III, Уильям Ланкастерский, служивший мичманом в эскадре Родни. По словам Алькасара, он был принят весьма любезно, роскошно размещен губернатором Унсагой, который в честь его присутствия устроил множество блестящих празднеств, на которых аристократия острова имела возможность показать себя во всем своем богатстве. Принц казался настолько довольным своим пребыванием, что мог бы продлить его, если бы адмирал не сделал ему выговор и, настаивая на его немедленном возвращении на борт, не пригрозил уплыть без него. Зная суровость Родни, принц подчинился, хотя ему, должно быть, было трудно оторваться от этой веселой жизни. Визит стоил кубинцам огромных сумм денег, так как чиновники и гражданские лица соревновались друг с другом в предложении развлечений. Пир, на котором генерал морского флота Д. Солано угощал его, по сообщению Вальдеса, стоил четыре тысячи песо. Поскольку золотое песо стоило около трех долларов, это была солидная сумма, потраченная на сына короля, который был врагом Испании в только что закончившейся войне.

Одной из самых серьезных ошибок, которую Испания всегда совершала в управлении своими американскими колониями, было назначение людей, которые в основном были уроженцами метрополии и не были так знакомы с условиями и потребностями территории, которой они управляли, как те, кто родился в колониях. Короткий срок некоторых администраций также сильно препятствовал упорядоченному систематическому управлению различными ведомствами правительства. В ранние периоды истории Кубы такие частые смены губернаторства случались нередко; и вторая половина XVIII века должна была пережить тот же опыт. Когда Унсага ушел в отставку 8 февраля 1785 года, его сменил человек, чья предыдущая карьера создала ему репутацию, рекомендовавшую его кубинцам; Д. Бернардо Гальвес, который отличился в последней экспедиции против Пенсаколы и как бывший губернатор Луизианы был полностью в курсе колониальной жизни в испанской Америке. Гальвес был уроженцем Малаги, рыцарем-командором ордена Калатравы и был наделен титулом графа де Гальвеса. Но надежды острова были сильно разочарованы, когда всего два месяца спустя он был переведен на вице-королевство Мексики и 5 апреля был временно заменен королевским лейтенантом (teniente de Rey) и фельдмаршалом Д. Бернардо Тронкосо. Он был губернатором Гватемалы, и когда он едва успел ознакомиться с кубинскими условиями, был назначен губернатором Веракруса. Но во время своего краткого правления он проявил немалую инициативу и твердость намерений и, среди прочего, преуспел в подавлении гильдии пекарей, которая стала очень беспокойной.

В это время испанские колонии континента, Луизиана и Флорида, осознали враждебность, с которой к ним относились определенные элементы Соединенных Штатов, пытавшиеся разжигать беспорядки вдоль их северных границ. В июне того же года Тронкосо получил известие из Луизианы, что корпус из двух тысяч трехсот американцев организуется в штате Джорджия с целью захвата укреплений Натчеза, которые, как они утверждали, находились на их демаркационной территории. Тронкосо соответственно отправил из Гаваны несколько пикетов пехоты и роту драгун, с помощью которых губернатор Луизианы мог мобилизовать колонну из двенадцати сотен регулярных войск, чтобы пресечь этот проект.

С вступлением в должность бригадира Д. Хосе де Эсполето 1 декабря 1785 года в правительстве острова наступила некоторая стабильность. Одним из первых официальных актов было формирование Кубинского полка, в чем ему умело помогал инспектор Д. Доминго Кабельо. Эсполето приступил к выполнению своих функций в духе маркиза де ла Торре, мудрой администрации которого Гавана была обязана всеми улучшениями и реформами, сделавшими ее достойной быть метрополией испанской Вест-Индии. Эсполето продолжил работы на пирсах, ускорил завершение строительства зданий для правительства и интендантства, ввел систему водоснабжения и уборки улиц и основал общественный рынок для удобства производителей из отдаленных районов и горожан, полагающихся на них в поставках молочных и садовых продуктов. Он также ввел некоторые реформы в полицейском департаменте Гаваны. Но что было наиболее важно для этого сообщества, так это выделение им суммы, которая должна была быть направлена на постоянное освещение города.

При его администрации Сантьяго-де-Куба сделал значительный шаг к более эффективной концентрации литературной деятельности острова. Это было основание первого «Sociedad de Amigos», которое было одобрено королем и 13 сентября 1787 года получило королевский грант. В своем колониальном управлении Эсполето пытался следовать примеру Риклы и Буккарелли, приказывая публиковать указы, которые они издавали и которые с течением времени были забыты, и делал все возможное, чтобы обеспечить их исполнение. В этой отнюдь не легкой задаче его поддерживал Д. Хосе Пабло Вальенте, оидор Аудиенсии или судья Верховного суда, который прибыл в Гавану в 1787 году, чтобы начать расследование расходования определенных средств. По приказу короля он должен был расследовать, как были вложены огромные суммы, которые стоили экспедиции доблестного Гальвеса; должен был изучить состояние королевских доходов и предложить необходимые реформы, следить за отправлением правосудия и предлагать меры по повышению уровня адвокатуры. Один из высокопоставленных чиновников, который доставил неприятности предыдущей администрации и, вероятно, был виновен в нарушениях, Урриса, был настолько возмущен этим расследованием своего ведомства, которое было приказано провести Д. Вальенте, что поспешно ушел в отставку. Его сменил Д. Доминго Эрнанни.

Смерть собрала богатый урожай между 1786 и 1788 годами, унеся людей, настолько тесно связанных с судьбой колоний и метрополии, что их было нелегко адекватно заменить. 30 ноября 1786 года Д. Бернардо де Гальвес скончался в Мексике, где он правил как вице-король с тех пор, как покинул Гавану одиннадцать месяцев назад. Благодаря своему редкому исполнительскому таланту и обширным знаниям он стал одним из самых эффективных колониальных губернаторов, которых знала испанская Америка, и в значительной мере их прогресс и процветание были обязаны ему. Несколько дней спустя в Мадриде скончался его дядя Д. Хосе де Гальвес, известный министр Индий, чье имя также связано с колониальными реформами. Но величайшей потерей для колоний и для Испании стала смерть 28 декабря 1788 года короля Карла III. Добрый и благоразумный монарх за почти тридцать лет правления, будучи ограниченным испанской традицией абсолютизма, старался изо всех сил способствовать росту и благополучию своей страны и ее зависимых территорий, и ввел политику более либеральную, чем любая, которой следовали его предшественники. Он завоевал любовь своего народа и был искренне оплакан.

Восшествие Карла IV на престол Испании не было рассчитано на то, чтобы продвинуть Испанию и ее колонии дальше той степени развития, которой они достигли во время долгого правления его отца. Ему было сорок лет, и по росту и внешности он был необычайно пригоден представлять такое важное королевство, как Испания. Но он был столь же неразумен, сколь и невежествен, и позволял направлять себя своей жене, Марии Луизе, принцессе Пармской, которая была столь же умна и интригующа, сколь он был туп и ленив. Она была автократом, которая не позволяла никому делить с ней бразды правления, и незаметно они ускользнули в ее руки, пока она не стала абсолютной суверенной правительницей королевства. Через два года после смерти Карла III Флорида Бланка был вынужден уйти в отставку. Граф Кабаррус, ярый поборник реформ и человек значительной исполнительной власти, был арестован. Д. Гаспар Мельчор де Ховельянос, один из самых глубоких мыслителей и благороднейших патриотов, которых Испания могла назвать в XVIII веке, был удален с важной должности, которую он занимал в Мадриде, и сослан. Кампоманес также впал в «немилость» в 1791 году. Все эти люди, отличавшиеся своим характером и способностями, были заменены какими-то слабыми существами без собственных идей или воли, марионетками в руках королевы, которая превратила мадридский двор в вертеп коррупции.

Политика, проводимая Испанией в это время, привела к такой путанице, что Флорида Бланка был отозван в 1792 году и принялся за попытку восстановить порядок в совершенно дезорганизованном правительстве. Но в том же году он был смещен, не сумев добиться расположения королевы. Аранда, который во время предыдущего правления был представителем прогресса, мира и либеральных идей, пришедших в Испанию из Франции, последовал за ним с не лучшим успехом. Ибо он тоже был уволен в течение года, и его место занял фаворит королевы Мануэль Годой, который несколько лет спустя должен был оказаться на Кубе. Годой был красивым молодым офицером; она сделала его грандом первого класса с титулом герцога Алькудии и доверила ему министерство иностранных дел. Гордая старая аристократия Испании ворчала на возвышение выскочки; но она поддалась духу раболепия, который пронизывал атмосферу двора, и искала расположения фаворита.

Таково было состояние страны, которая осуществляла патерналистскую власть над испанской Америкой. Оно не было рассчитано на укрепление связей, существующих между метрополией и колониями. По мере того как транспортные перевозки увеличивались, а новости начинали распространяться быстрее и циркулировать свободнее, глаза колонистов открывались на несправедливости, от которых они страдали, и они начинали подвергать сомнению институты и законы, которые ранее безоговорочно принимали. Очарование периода конкистадоров давно угасло; волнение эпохи пиратства медленно забывалось. Куба, как и вся Латинская Америка, вступила в тот период, который президент Пуанкаре в своем предисловии к книге Гарсии Кальдерона о «Латинской Америке» называет «колониальной фазой с ее разочарованиями, иллюзиями, злоупотреблениями и ошибками; господством угнетающей теократии, сокрушительных монополий; наглостью привилегированных каст и унижениями со стороны агентов метрополии». Ей нужны были сильные и благородные люди, чтобы провести ее через период беспорядков, который даже в тот момент достигал кульминации во Французской революции.

Непосредственные отголоски этой Революции были услышаны в 1791 году на Эспаньоле, где при самых первых выступлениях народа во Франции рабы восстали, убивая своих хозяев и сжигая их имущество. Это была лишь прелюдия к более крупному восстанию, которое вспыхнуло позже и в которое была вовлечена Куба. Тем временем этот остров перешел под другое временное губернаторство и дрейфовал по волнам прогресса в одних направлениях, в то время как в других он остановился, если не деградировал. Временное правительство Д. Доминго Кабельо, которое началось 20 апреля 1789 года и закончилось 8 июля 1790 года, не было примечательно никакими важными мерами, если не считать еще одной попытки ограничить число и деятельность адвокатов. Королевский указ от 19 ноября 1789 года, который запрещал допуск новых преподавателей юриспруденции, местных или иностранных, в адвокатуру острова, был изменен следующим образом: «К профессии адвоката допускаются только те, кто учился в крупнейших университетах своих стран и практиковал в некоторых из их столиц, где существовал высший трибунал, удостоверяющий, что они практиковали шесть лет в высших судах Испании».

Во время временного правления Кабельо произошло церковное разделение острова. Архиепископство Санто-Доминго было разделено на две суффраганные епархии, причем как епископство Сантьяго-де-Куба, существовавшее с 1518 года, так и новое епископство Гаваны подчинялись митрополичьей митре Санто-Доминго. На епископство Сантьяго был назначен Д. Антонио Фелиу, человек великого благочестия и кроткого нрава, который быстро завоевал уважение общества и любовь своей паствы. Епископство Гаваны, которое также включало Луизиану и Флориду, было доверено Д. Фелипе Хосе де Трес Паласиосу.

Несмотря на кажущееся процветание, остров все еще страдал от вековых ограничений, которые парализовали инициативу его населения. Мария де лас Мерседес (Харуко), графиня де Мерлин, говорит об этом периоде в своей работе «La Havana» (Париж, 1844):

«Из-за долгой тирании, которая тяготела над островом, Кубе не хватало рук для обработки полей. Продукты пожирались монополией; территориальной собственности не существовало; ибо владелец не мог даже срубить дерево в своих лесах без разрешения королевского морского ведомства; население сократилось до 170 370 душ; производство сахара стало настолько низким по качеству, что не более 50 000 бочек сахара ежегодно покидали порт Гаваны; наконец, остров был вовлечен в долги, и Мексика была вынуждена помогать ему в необходимых расходах на управление и сельское хозяйство».

Автор, племянница графа де Каса Монтальво, который был связан с великим возрождением гражданского духа во время администрации губернатора Лас Касаса, также рисует довольно обескураживающую картину состояния образования на острове, говоря, что в 1792 году в Гаване была только одна гимназия, учителем в которой был мулат Мелендес, и что до 1793 года девочкам было запрещено учиться читать. Автор была настолько хорошо знакома с политическими и экономическими условиями Кубы и тесно связана с людьми, чья энергия, честность и патриотические амбиции открыли ту удивительную эру прогресса, что три тома ее работы, состоящие из писем к Шатобриану, Жорж Санд, барону Ротшильду и другим, полны ценной информации, представленной в самой увлекательной манере.

DON LUIS DE LAS CASAS

Историк Вальдес недалеко от истины, когда называет историю Кубы, по сравнению с историей других стран, nuestra pequeña historia — нашей маленькой историей. Но эта маленькая история содержит более одной великой эпохи, а ее биография — более одной фигуры, которая выделяется чем-то вроде суверенной внушительности среди многих имен, которые она записывает. Администрация Д. Луиса де Лас Касаса — это такая эпоха, и он — такой человек. Рожденный в деревне Сапуэрта в Бискайе, он имел живописную карьеру. Он выбрал военную профессию и был на полях сражений Вильяфлор и Алмейды; в Португалии он привлек внимание графа О'Рейли, который взял его в экспедицию в Луизиану, где он был сержантом-майором Нового Орлеана. По возвращении в Испанию он попросил разрешения поехать в Россию и служил под флагом фельдмаршала Румянцева, отличившись в кампании, которую вела императрица. Затем он изучал науку управления в Париже; но как только Испания снова оказалась втянута в войну, он присоединился к экспедиции О'Рейли против Алжира. Его поведение при захвате Менорки принесло ему титул фельдмаршала и коменданта-генерала Орана. Он также принимал доблестное участие в неудачной попытке вернуть Гибралтар. Будучи назначенным на губернаторство Кубы, он прибыл в Гавану 8 июля 1796 года и на следующий день вступил в должность.

Одной из его первых официальных мер было проведение новой переписи населения, ибо когда были опубликованы результаты переписи, проведенной ла Торре, многие ставили под сомнение правильность цифр. Говорили, не без оснований, что если население острова в год британского вторжения, 1762, составляло сто сорок тысяч, то в 1775 году оно должно было быть более ста семидесяти одной тысячи шестисот двадцати, поскольку число негров, добавленных к населению, само по себе было огромным, а также были иммигранты из Флориды, поселившиеся на острове. Воспользовавшись критикой работы своего предшественника, Лас Касас приложил большие усилия, чтобы систематизировать работу переписчиков так, чтобы их исследования были безупречно тщательными и убедительными. Когда результат стал известен два года спустя, население острова оказалось равным двумстам семидесяти двум тысячам пятистам одному жителю.

На втором году своего правления губернатор Лас Касас имел возможность проявить свою щедрость и исполнительские способности, когда Кубу посетил еще один типичный вест-индский ураган. Он обрушился на остров 21 июня и длился полные двадцать четыре часа. Ужасный шторм сопровождался проливным дождем, который вызвал разлив Альмендареса и его притоков, вырвал с корнем деревья в садах и питомниках, затопил плантации и повредил дома до такой степени, что огромное количество жителей в районах Вахай, Сан-Антонио, Манагуа и других остались без крова и были доведены до нищеты. Губернатор не только эффективно организовал работу по оказанию помощи, но и щедро тратил свои личные средства, чтобы облегчить страдания людей. Он проявил тот же дух год спустя, когда Тринидад посетил пожар, уничтоживший имущество на сумму шестьсот тысяч песо. Создание Real Casa de Beneficiencia было еще одной работой, которая доказала его искреннюю заботу о благополучии людей, и особенно тех несчастных, которые зависели от общественной благотворительности. Основание этого приюта для обездоленных сирот обоих полов, включая школу, в которой их должны были обучать ремеслу, чтобы сделать их самодостаточными по достижении зрелости, было впервые предложено им на собрании граждан 22 марта 1792 года. Столь теплым и вдохновляющим был его призыв, что немедленно были подписаны крупные подписки на покрытие его расходов. Королевский патент от 15 декабря придал плану официальное одобрение. С приютом была связана больница, и оба были временно организованы и начали свою работу во временном здании, пока 8 декабря они не были переведены в построенное для них сооружение.

Торговля Кубы, хотя все еще страдала от трудностей из-за неразумных торговых законов Испании, постепенно становилась настолько обширной, что нуждалась в некоторой центральной организации для защиты и продвижения своих интересов. Граждане до сих пор позволяли вещам идти своим чередом; отсутствие инициативы было, возможно, естественным для людей, находящихся под строгим патерналистским надзором, который Испания осуществляла над колониями. Губернатор Лас Касас пробудил их скрытую энергию и побудил их организоваться для взаимной выгоды и общего прогресса торговли острова. С этой целью был создан Трибунал торговли или Консулат, который также должен был действовать как суд правосудия для торговых истцов и банкротов. Консулат был основан 6 июня 1795 года и в течение короткого времени разрешил более трехсот двадцати таких дел.

Но самый важный шаг к внутренней реформе и улучшению острова был сделан Лас Касасом, когда 2 января 1793 года он председательствовал на основании «Real Sociedad Patriotica o Economica», которая позже изменила свое название на Junta de Fomento, или Общество прогресса. Среди его соратников в этом наиболее значимом предприятии были маркизы де Каса Кальво, Каса Пеньяльвер и Сан-Фелипе, графы де Каса Байона, Лагунильяс, Буэнависта, О'Фаррелл и Хауреги, выдающиеся граждане, такие как Романи, Секейра и Кабальеро, и величайший патриот среди них всех, сеньор Д. Франсиско Аранго-и-Парреньо, которому принадлежит заслуга в создании этой организации. Различные секции, на которые было разделено это общество, посвятили себя развитию сельского хозяйства, животноводства, промышленности, торговли, науки и искусства и оказали неоценимую услугу народу. Отчеты о собрании, состоявшемся 21 декабря 1796 года, показали ясность и серьезность намерений, которые вызывали уважение и сулили хорошее будущее для этого начинания.

В те первые четыре года своего существования оно было средством, с помощью которого были осуществлены некоторые крайне необходимые улучшения для облегчения движения. Через несколько месяцев после своего основания оно вложило часть своих средств в шоссе Хоркон, которое стоило около тридцати тысяч семисот песо. Затем оно построило дорогу Гваделупе и закончило главный пирс этого места. Чтобы внедрить культуру индиго на острове, оно одолжило администрации три тысячи пятьсот песо без процентов. Когда королевский профессор ботаники Д. Мартин Сесе предложил взять с собой молодого уроженца Гаваны для изучения этой науки в ее применении к сельскому хозяйству, общество снова оплатило расходы. Едва ли была работа общественного пользования, которой эта корпорация не оказала бы материальную помощь.

Его усилия по содействию культурному прогрессу населения были не менее замечательными. Ряд его членов объединились в редактировании «Papel Periodico», который выходил каждый четверг и воскресенье по цене четырнадцать реалов в месяц и был размером в пол-листа испанской бумаги. По мере того как работа общества расширялась, оно отдало в печать свои «Memorias», сборник оригинальных сочинений и переводов членов общества, охватывающий множество тем, среди них — вклад в кубинскую историю, содержащий ценные данные. Спустя сорок лет после своего основания оно опубликовало за свой счет историю Д. Хосе Мартина Феликса де Аррате, которая является одной из самых ранних работ по истории Кубы. Но еще более важными были постоянные и энергичные усилия Общества по реформированию и улучшению народного образования. Оно основало множество учреждений бесплатного обучения и предложило особые стимулы учителям, которые могли показать определенное количество детей с более прочными знаниями грамматики и четырех фундаментальных принципов арифметики, чем школы производили до сих пор. Университет также поощрялся в своей работе; учебники были улучшены, а учебная программа была расширена, чтобы включить курсы географии, физики, истории и испанской литературы.

Первым директором Общества стал сеньор дон Луис Пеньяльвер, епископ Нового Орлеана, а позднее архиепископ Гватемалы — человек, чье имя было неразрывно связано с деятельностью Дома милосердия (Casa de la Beneficencia) и других учреждений. Но хотя все члены Общества были людьми, выдающимися своими талантами и достижениями, душой и движущей силой его был дон Франсиско Аранго, о котором мы еще много расскажем в нашем дальнейшем повествовании.

Достойным соратником Аранго был дон Хосе Пабло Вальенте, который в должности интенданта реорганизовал Королевскую казну и, не без немалого риска для себя, разрешил и поощрял торговлю с нейтральными и дружественными странами, невзирая на все еще действовавшие ограничения. Он содействовал созданию Консулата и Экономического общества, пожертвовал семь тысяч песо Дому милосердия, поощрял развитие народного просвещения и во многих судебных тяжбах, рассматривавшихся в Консулате, выступал в роли благородного примирителя. С такими помощниками администрация Лас-Касаса вскоре стала считаться самой славной в истории острова. Ибо, хотя Гавана была главным местом деятельности этих людей, Лас-Касас не преминул распространить благо своих реформ и преобразований на другие поселения. Города Санта-Мария-дель-Росарио, Сантьяго-де-лас-Вегас и другие вскоре продемонстрировали значительный рост; в округах Гуанахай, Алькисар, Кивикан, Манагуа и других неуклонно расширялись обрабатываемые земли; были основаны деревня Каса-Бланка и город Мансанильо, а порт Нуэвитас был существенно благоустроен. Превосходным помощником губернатора Лас-Касаса был дон Хуан Баутиста Вальенте, губернатор Сантьяго-де-Куба, который покровительствовал сельскому хозяйству, основывал начальные и латинские школы, ввел систему освещения в своем городе, начал мостить его улицы и вложил свои сбережения в здание, в котором разместились муниципальный совет (аюнтамьенто), канцелярия губернатора и другие ведомства, а также находилась тюрьма.

Первая революция в Санто-Доминго в 1791 году послужила предупреждением для Лас-Касаса и убедила администрацию Кубы в необходимости вновь заняться обороной острова. В этом деле ему помогал начальник верфи дон Хуан Араос, который ускорил строительство военных кораблей и за короткое время спустил на воду шесть боевых судов, четыре фрегата и несколько лодок меньшего тоннажа. Они оказались весьма полезными в операциях против Сан-Доминго и Гуарико во время второго восстания, когда для защиты испанских интересов и жителей из Гаваны был отправлен полк, носивший имя города, а с Кубы — артиллерийский пикет. Это восстание настолько тесно связано с проблемой рабства, ставшей причиной серьезных опасений правительства, что о нем будет рассказано в следующей главе. Резня французских и других колонистов на том злополучном острове привела к наплыву беженцев на Кубу и существенно увеличила ее население.

Событие последнего года правления Лас-Касаса стало поводом для торжеств памятного характера. Когда разразилась война между Испанией и Французской республикой, генерал дон Габриэль Аристисабаль, действовавший на Гаити, не хотел, чтобы прах Колумба затерялся во время последовавших беспорядков. К тому же казалось более уместным, чтобы он не оставался в том месте, где мореплавателя оклеветали и преследовали и где злодей Бобадилья заковывал его в кандалы, а покоился на острове, который всегда был к нему благосклонен. 15 января 1796 года в порт Гаваны вошел военный корабль «Сан-Лоренцо», перевозивший ларец с останками. Его встретили губернатор Лас-Касас и генерал Араос, епископы Пеньяльвер и Трес-Паласиос, и между двумя рядами солдат ларец был перенесен в собор, где его поместили в скромную нишу. Хотя первый город острова тогда не воздвиг памятник Колумбу, это сделал гораздо меньший город — Карденас, который уже только за этот поступок заслуживает упоминания.

Надпись на камне, под которым нашли покой останки Колумба, гласит:

D. O. M. Clares Heros. Ligustin. Christophorus Columbus A Se, Rei Nautic. Scient. Insign. Niv. Orb. Detect. Araque Castell. Et Legin. Regib. Subject. Vallice. Occub. XIII Kal. Jun. A.M. DVI Cartusianor. Hispal. Cadav. Custod. Tradit. Transfer. Nam. Ipse Praescrips. In HISPANIOLAE METROP. Ecc. Hinc Pace Sancit. Galliae Reipub. Cess In Hanc V. Mar. Concept. Imm. Cath. Ossa Trans. Maxim. Om. Frequent. Sepult. Mand. XIV. Kal. Feb. A. Md. C. C. X. C. V. I. HAVAN. CIVIT Tant. Vir. Meritor. In Se Non Immen. Pretros. Exux. In Optat Diem Tuitur. Hocce Monum. Erex. Praesul. Ill. D. D. Philippo Iph Trespalacios Civic AC Militar. Rei. Gen. Praef. Exme D.D. LUDOVICO DE LAS CASAS

Когда администрация Лас-Касаса подошла к концу, муниципалитет Гаваны созвал 16 декабря 1796 года торжественное собрание, которое стало доказательством высокого уважения, которым этот незаурядный человек пользовался у народа. Через четыре года после своей отставки, 19 ноября 1800 года, он скончался от яда. Он не избежал критики со стороны тех, кто видел в его принудительном исполнении забытых законов и во многих его новых указах проявление деспотичного духа; однако все признавали, что во время его правления Куба достигла наивысшей точки своего развития. Хотя коррупция и деградация мадридского двора оказали пагубное влияние на испанские колонии, остров, который наслаждался благами его правления и вдохнул дух таких людей, как Аранго и Монтальво, уже никогда не мог смириться с беспрекословным принятием диктата этого двора. Поток новых либеральных идей, который, придя из Франции, захлестнул весь мир, нельзя было остановить у Эль-Морро. Они проникли в сердца и умы людей и медленно, но верно научили их видеть, в чем заключается их конечное спасение.

ГЛАВА XII

Французская революция задала тон мировым движениям в последнее десятилетие XVIII века и посеяла семена многих других в грядущем столетии. Брошюры, книги и прокламации, поступавшие в Испанию из Франции, открыли людям глаза на пороки, которые в своей верности престолу и традициям страны они никогда не осмеливались замечать. Коррупция двора, крах финансов, некомпетентность государственных деятелей и генералов стали очевидны населению и вызвали глухое недовольство. Казалось, началась деморализация, грозившая расчленить некогда всемогущее королевство. В значительной мере деградацию страны приписывали распутному Годою, и атмосфера заговора царила даже в королевском дворце, откуда патриотически настроенные заговорщики, возмущенные унижением Испании, надеялись вскоре изгнать фаворита королевы, который с крайним безразличием продолжал набивать свои карманы из королевской казны и жить в привычной роскоши и расточительстве. Силы Французской республики заняли пограничные крепости и, казалось, не встретили почти никакого сопротивления. Судьба французских Бурбонов внушила ужас в души испанских Бурбонов, и бегство короля и его семьи из Мадрида ожидалось со дня на день.

Влияние освободительного движения распространилось даже на заморские владения Франции и Испании, пробудив инертных и равнодушных креолов к осознанию несправедливостей, которые они терпели от рук своих метрополий. Более того, евангелие Свободы, Равенства и Братства достигло ушей тех, кто веками молча сносил угнетение и был приучен верить, что крепостное право — их вечная участь. Уже в 1791 году известие о начале Революции было с восторгом встречено рабами в Сан-Доминго и сопровождалось восстанием и насилием против жизни и имущества их хозяев. Когда в 1794 году Конвент провозгласил отмену рабства в колониях Республики, плотины восстания были прорваны. Ибо Старая Эспаньола, разделенная между двумя иностранными державами и населенная враждующими друг с другом расами, была благодатной почвой для любой революционной пропаганды. Еще в 1762 году в северной части острова на одного француза приходилось три негра; и эти негры, которых один иезуитский священник того времени называл пригодными только для рабства, ненавидели все другие расы и касты: белых, свободных негров и мулатов.

Но даже среди этой невежественной и суеверной расы были люди, которые значительно превосходили средний уровень по интеллекту и благодаря общению с более развитыми и привилегированными кастами и расами достигли определенных успехов. Это были люди, которые начали мыслить самостоятельно и, возможно, благодаря своим отношениям слуги и господина узнали недостатки и слабости последних гораздо лучше, чем свои собственные. Когда эти люди уловили звучание магических трех слов, перед ними открылся мир возможностей, и они восприняли несенное ими послание с жадностью людей, отчаявшихся из-за несправедливостей — реальных и воображаемых — и возмущенных ими. Их умы пылали ненавистью и жаждой мести, и нужен был лишь великий лидер, чтобы организовать эту мощную армию недовольных в орду демонов. Этот лидер явился к ним в лице бывшего кучера Туссена Лувертюра — человека исключительных дарований и способностей, который с односторонним мышлением идеалиста-фанатика имел лишь одну цель и преследовал лишь один идеал: освобождение своей расы.

Война между Французской республикой и Испанией естественным образом вызвала военные действия между двумя частями острова, населенными с одной стороны французами, а с другой — испанцами. Восставшие негры увидели свою возможность и не упустили ее, использовав в своих целях. Злополучная ревность между президентом и генерал-капитаном Санто-Доминго и генералом флота Аристисабалем, захватившим Баяха, ослабила испанские силы, и когда они попытались взять Гуарико, им пришлось отступить у Ясика перед отрядом из пятисот недисциплинированных негров. Это воодушевило негритянских командиров, и один за другим они захватили Сан-Рафаэль и Лас-Каобас, а также имели удовольствие видеть, как Сан-Мигель, Боника и Инча были эвакуированы еще до того, как они достигли этих мест. Баяха был сильно укреплен и имел гарнизон; но поскольку климат в этом месте был очень нездоровым, испанские войска были обескровлены болезнями, пока их численность не сократилась до четырехсот человек. Негритянский генерал Хуан Франсиско, напротив, мог увеличивать свои войска по своему желанию. Чтобы усилить испанцев, было предложено отправить им полк белых французов. Семь легионов этих людей прибыли в Баяха утром 7 июля 1794 года. Но Хуан Франсиско застал гарнизон врасплох за полчаса до этого и, разместив артиллерию на главных улицах и площадях, сообщил коменданту, что все белые французы должны покинуть Баяха до трех часов дня. Когда комендант возразил, сказав, что времени слишком мало, чтобы предоставить баржи для их перевозки, негритянский лидер покинул правительственный дом и дал сигнал к резне всех французов в городе. Ужасная бойня продолжалась до самого вечера, когда губернатор и почтенный местный священник так настоятельно умоляли негритянские войска о милосердии, что те смягчили свою дикую ярость.

Пока на улицах происходило это массовое убийство, стоившее жизни семистам сорока двум французам, не считая тех, кто утонул при бегстве, проводились военные совещания, на которых после некоторых нерешительных споров было решено отступить к Фуэрте-Дольфин, примерно в пятистах варах (стержнях) от Баяха, чтобы спасти гарнизон от произвола негритянской толпы, опьяненной победой над противником. Им удалось удержать Фуэрте-Дольфин, пока 13 июля Хуан Франсиско не эвакуировал сам Баяха. Потери испанских войск, включая дезертиров и тех, кто умер от лишений, составили около трех тысяч человек. Национальная казна во время восстания понесла ущерб в размере около пятидесяти тысяч песо. Сначала негров обвинили в хищении этой суммы, но ходили слухи об обратном, которые, учитывая слишком хорошо известную порочность многих колониальных чиновников, были вполне правдоподобны.

Мир, заключенный между Испанией и Французской республикой в Базеле 22 июля 1795 года и опубликованный в Мадриде 6 ноября, положил конец испанскому правлению на острове, поскольку Испания уступила свою часть Санто-Доминго Французской республике. Народ Испании приветствовал этот мир, как приветствовал бы любой другой. Своим титулом «Князь мира» Мануэль Годой был обязан той роли, которую он сыграл в переговорах. В порыве воодушевления двор даже вспомнил об Аранде, Флоридабланке, Кабаррусе и Ховельяносе — способных государственных деятелях и верных патриотах, которые были заключены в тюрьму или изгнаны, — и даровал им полную амнистию. И все же этот Базельский договор был официальным признанием упадка могущества Испании. Он предвещал постепенный распад ее колониальных владений, где, как утверждают некоторые авторитеты, британские интриги сеяли семена раздора и недовольства. Когда два года спустя, в феврале 1797 года, испанский флот, несмотря на превосходство в кораблях и артиллерии, был разбит британцами в битве у мыса Сент-Винсент у южной оконечности Португалии, крах королевства стал полным. Общий доход в период с 1793 по 1796 год составил две тысячи четыреста сорок пять миллионов реалов; общие расходы — три тысячи семьсот четырнадцать миллионов; долг превысил тысячу двести миллионов. Ежегодный дефицит составлял восемьсот миллионов. Бумажных денег в обращении было на тысячу девятьсот восемьдесят миллионов. Таково было финансовое положение королевского банкрота.

Если Базельский мир временно принес удовлетворение и облегчил бремя тревог, то поражение у мыса Сент-Винсент вновь омрачило горизонт. Захват Рима французами в 1798 году и провозглашение республики вместо папской власти повергли Испанию в состояние паники. Министры кабинета сменяли друг друга с ошеломляющей быстротой. Даже Ховельянос, отозванный для восстановления порядка в дезорганизованном министерстве юстиции, не смог справиться с хаотической ситуацией. Огромные суммы постоянно растрачивались. Из тысячи восьмисот тридцати трех миллионов, потраченных в 1799 году, королевский двор использовал сто пять, военное министерство — девятьсот тридцать пять, министерство финансов — четыреста двадцать восемь, министерство иностранных дел — сорок шесть, а министерство юстиции — всего семь! Каждая ветвь администрации была заполнена ставленниками Годоя, который теперь состоял в родстве с королевским домом, женившись на дочери инфанта дона Луиса. Его ежегодный доход составлял один миллион реалов. Сама природа, казалось, вступила в заговор против того, что когда-то было величайшей державой Европы. Неурожаи, голод, эпидемии и землетрясения наполняли умы суеверных людей смутными ужасами.

Куба в то время была слишком поглощена попытками продолжать путь прогресса, чтобы серьезно пострадать от судьбы Испании. Восстание в Санто-Доминго приблизило возможность внутренних проблем настолько близко к ее порогу, что она не осмеливалась искать за океаном новые источники опасений. И все же восстание соседнего острова имело и свои преимущества для Кубы. При первом начале военных действий против французов многие французские беженцы бежали на Кубу. За ними последовали другие, а после резни в Баяха — даже испанцы и цветные женщины. Этот французский элемент, поселившийся в Сантьяго и Гаване, стал ценным фактором в населении острова. Французский путешественник и писатель виконт Гюстав д'Эспель д'Арпонвиль пишет об этом в своей книге «Королева Антильских островов»:

«Они привезли на Кубу остатки своего богатства, кое-каких рабов, но прежде всего — свои знания, свой опыт и свою активность. С этого момента две великие Антильские жемчужины поменялись ролями: Сан-Доминго погрузился в варварство, Куба ступила на колесницу фортуны».

Французские поселенцы были трудолюбивыми работниками и искусными ремесленниками и как таковые высоко ценились экономистами, которые стремились увеличить недостаточную рабочую силу Кубы за счет привлечения белых рабочих. Даже женщины среди них были труженицами, что странно контрастировало с кубинскими женщинами, склонными к тропической праздности. Многие из этих французских «доминиканцев» обосновались в качестве сиделок, прачек и швей. В образовании эти новоприбывшие также значительно превосходили средних гаванцев; разницу, которую иностранные путешественники быстро замечали и комментировали. Французские поселения к юго-востоку от Гаваны, в окрестностях Матансаса, Сантьяго и Баракоа, стали такими центрами активности, промышленной и иной, что испанцы, упорствовавшие в своей привычной праздности и безразличии, начали испытывать зависть, что со временем привело к некоторым трениям и неприятным беспорядкам.

Окончательная потеря Санто-Доминго Испанией вызвала также большие перемены в церковных делах. Архиепископство было перенесено в Сантьяго-де-Куба. Гавана и Пуэрто-Рико остались «суффраганами», то есть подчиненными другому. Примерно в то же время в Пуэрто-Принсипе был учрежден территориальный трибунал.

ТОМАС РОМАЙ

Одной из самых выдающихся фигур великого кубинского пробуждения в конце XVIII века был доктор Томас Ромай, врач и ученый, родившийся в Гаване 21 декабря 1764 года и скончавшийся 30 марта 1849 года. Он оказал огромную помощь двум хорошим губернаторам, Лас-Касасу и Сомеруэлосу, в их трудах на благо Кубы; с помощью епископа Эспады он внедрил на острове вакцинацию; он занимал видное место в Обществе друзей мира и сделал много для образования, сельского хозяйства и других интересов кубинского народа. Среди его трудов была монография о желтой лихорадке, которая привлекла внимание всего мира. Его искренний патриотизм вовлек его в ожесточенные споры в смутные времена 1820–1823 годов, из которых он вышел победителем и в ореоле всеобщего почета.

Казалось, в тот период все объединилось, чтобы способствовать росту и обеспечить будущее благополучие Кубы. Администрация Лас-Касаса с ее удивительным пробуждением у граждан чувства гражданской ответственности и возможностей была одной из тех эпох, которые, по-видимому, образуют ось, вокруг которой вращаются прошлое и будущее. Невозможно было оценить ее в полной мере и значимости, не сравнив с прошлым, из которого она развилась, и не отметив прогресс, который она ознаменовала. Невозможно было и предсказать будущее, не проецируя в него линии эволюции, по которым работа Лас-Касаса и его соратников, казалось, подготовила прогресс острова. По сравнению с пассивной инертностью, которая на протяжении всей истории испанских Вест-Индий сдерживала индивидуальное и общественное развитие, это было похоже на внезапное рождение стремлений и усилий, направленных к высокой цели, возможно, еще смутной для большинства, но четко и твердо определенной в умах людей, которые с исключительным единством целей, забыв на время все мелкие распри, омрачавшие так много важных вопросов в предыдущие периоды, объединились для согласованных действий на общее благо.

Это были люди, которые принимали близко к сердцу интересы острова, которые исследовали причины его отсталости и глубоко размышляли о мерах, способных побудить все население к осознанию гигантской задачи, стоящей перед ним. Это были люди исключительного интеллекта, глубоких знаний, безупречного характера и широкого опыта. Никогда прежде Куба не могла в какой-либо один период указать на такую плеяду имен, как Лас-Касас, Аранго, Ромай, Монтальво, Педро Эспинола, Кабальеро и другие. Никогда прежде у нее не было в одно и то же время такого количества людей, сочетающих в себе все качества, которые, казалось, предназначали их быть лидерами в великом движении возрождения и реконструкции. Ибо задача, которую они выполнили, заключалась не только в том, чтобы пробудить жителей, прозябавших несколько поколений в апатии и праздности, но и в том, чтобы перестроить все пришедшее в упадок здание провинциального управления, чтобы начать все заново на прочном фундаменте.

Если рассматривать каждого из этих людей в отдельности, то почти каждый из них олицетворял какое-то достижение, какую-то работу, плоды которой предстояло пожинать будущему. Возвышаясь над всеми ними, Аранго, казалось, объединял все эти усилия, казался центром, от которого исходили все планы, имевшие своей конечной целью счастье всех. Когда оглядываешься назад на ту блестящую эпоху, этот человек благородного происхождения, редких дарований и значительных средств, кажется, доминировал над всеми. Конечно, никто другой не смог бы совершить то, что сделал он; ибо его молодость, его обходительность, его изысканные манеры — эти бесценные социальные качества — впечатляли и привлекали тех, кто занимал самые высокие посты при испанском дворе, и добивались для него аудиенции, в которой было бы отказано многим другим. Как только это было достигнуто, его общая эрудиция и специальные знания экономических и финансовых проблем родного острова, подкрепленные массивом убедительной статистики и изложенные слушателям с сильной логикой и убедительным красноречием, заставляли прислушаться даже самых закоренелых консерваторов, которые постоянно противились реформам в колониях. Благодаря этому редкому сочетанию качеств Аранго удалось добиться от королевского правительства больших уступок для Кубы, чем оно когда-либо делало для любого из своих колониальных владений. Эффект работы Аранго, хотя временами и омрачавшийся периодическими возвратами правительства к старым порочным путям, ощущался более поколения, и его имя оставалось в памяти народа неразрывно связанным с великими шагами, которые остров отныне должен был сделать в сельском хозяйстве, промышленности и торговле, равно как и в вопросах образования.

Среди его соратников имя доктора дона Томаса Ромая должно было запомниться будущим поколениям благодаря великому благу, которое его медицинское искусство и дальновидность обеспечили острову. Он был связан со многими мерами по укреплению общественного здоровья, когда доктор Мария Бустаменте из Агуадильи, Пуэрто-Рико, привез в Гавану первую партию вакцины. Следуя примеру доктора Бустаменте, который привил своего маленького сына и двух слуг-мулатов, доктор Ромай немедленно ввел вакцинацию в Гаване и постепенно остановил опустошения, которые вызывали эпидемии оспы. Граф де Монтальво должен был навсегда остаться в памяти благодаря своему мудрому и гуманному урегулированию судебных конфликтов в связи с торговым трибуналом. Память о Педро Эспиноле должна была бережно храниться всеми, кто был причастен к делу образования. Усилия Николаса Кальво по внедрению своевременных инноваций в сахарную промышленность никогда не могли быть забыты на острове. Наконец, был сам губернатор Лас-Касас, который, будь он человеком меньшего калибра, мог бы затормозить колеса прогресса административной волокитой и затуманить более важные вопросы своего времени мелкими официальными соображениями. Но, в отличие от некоторых своих предшественников, которые не позволяли ни одному гражданину в обществе возвыситься настолько, чтобы соперничать с ними, он оценил дух этих людей и, чтобы способствовать их целям, использовал весь вес своего официального положения.

Редко в истории какой-либо страны так много благоприятных обстоятельств сочетались в один и тот же период, чтобы вызвать к жизни лучшее в скрытых силах населения, как на Кубе во время администрации губернатора Лас-Касаса. Будущее никогда не казалось столь ярко улыбающимся этому острову, так богато одаренному природой и так долго безразлично воспринимаемому людьми. Могли случаться неудачи и даже возвраты к прежним ошибкам, но казалось немыслимым, что работа, проделанная Лас-Касасом и его соратниками, индивидуально и коллективно, когда-либо может быть перечеркнута.

Такие периоды необычайного роста неизбежно сменяются застоем, во время которого как отдельные лица, так и сообщества, по-видимому, собираются с силами для новых усилий. Также маловероятно, что страна будет последовательно производить людей с такой ярко выраженной индивидуальностью и сильным характером. От губернатора, который сменил Лас-Касаса, нельзя было разумно ожидать соответствия высокому стандарту его предшественника. Лейтенант-губернатор Конде де Санта-Клара, который вступил в должность 16 декабря 1796 года, был человеком великодушного характера и приятных манер по отношению ко всем слоям общества, но он не был человеком той широкой культуры, которая отличала Лас-Касаса и его соратников по знаменитому Обществу. Дон Хуан Прокопио Барсикурт де Санта-Клара был уроженцем Барселоны и прибыл в Гавану в критический момент. Колонии Вест-Индии и побережья Мексиканского залива были глубоко обеспокоены восстанием рабов в Сан-Доминго. Кубинские силы, принимавшие участие в попытке подавить восстание, а также французские и испанские иммигранты, бежавшие на Кубу от ужасов восстания, принесли с собой рассказы о действиях повстанцев, которые наполнили смутными опасениями все территории, имевшие многочисленное рабское население. Более того, фаворит королевы Испании Мануэль Годой своими ошибками втянул Испанию в новую войну с Великобританией, и испанской Америке снова угрожал ее старый враг.

Эта угроза заставила нового губернатора обратить свое внимание прежде всего на оборону острова. Он построил между Сан-Ласаро и Ла-Чоррерой батарею, известную как Санта-Клара, и принял другие меры для защиты Гаваны, а также Сантьяго. Среди муниципальных улучшений, которые он осуществил, самым важным для Гаваны был перенос главной матадеро (бойни) из города в место за его стенами. Существование этого заведения долгое время считалось общественным бедствием; ибо зловоние, которое оно распространяло в округе и которое ветер иногда разносил по всему городу, было угрозой здоровью жителей, а частые волнения, вызванные быками, сбежавшими из загонов, также были особенностью, производившей самое неблагоприятное впечатление. Поскольку как пригород Хесус-Мария, так и Эль-Оркон не имели прямого водоснабжения, Санта-Клара построил фонтан в каждом из этих мест.

Санта-Клара был человеком великодушных инстинктов. Дом милосердия, состояние которого приходило в упадок, был обязан ему многими богатыми поставками провизии и некоторыми крупными пожертвованиями. И он, и его жена, которую называли совершенным образцом женских добродетелей, интересовались больницей Сан-Паула. Они также оказали материальную помощь больнице Сан-Франциско, которая прогрессировала очень медленно с момента своего основания. В течение одного года после прибытия Санта-Клары количество коек было увеличено с тридцати двух до семидесяти восьми. Супруге губернатора также удалось заручиться сотрудничеством духовенства и многих других состоятельных и влиятельных людей в больнице Сан-Антонио, вместимость которой была увеличена до ста девяти коек. Хотя более амбициозная культурная работа, начатая при предыдущей администрации, им не поощрялась, Санта-Клара проявил себя обладателем немалой исполнительной власти и такта.

Это последнее качество было особенно необходимо в то время, когда Гавана была удостоена визита трех французских вельмож: герцогов Орлеанского и Монпансье и графа де Божоле. Санта-Клара принял их весьма любезно, а состоятельная дама из Гаваны, донья Леонор Эррера де Контрерас, уступила им свой дом, предоставила в их распоряжение своих слуг и оплатила все их расходы. Будучи беженцами из своей страны, страдавшей от ужасов Революции, они оставались в Гаване и наслаждались этим роскошным гостеприимством почти четыре месяца, когда даже знаменитый «Князь мира» Годой, чтобы избежать дальнейших разногласий с Французской республикой, указал им на целесообразность переезда в другие владения.

Тем временем британцы объявили войну и сделали многообещающее начало захватом Тринидада. Они потребовали сдачи судов под командованием дона Себастьяна Руиса де Аподаки, высокодуховного моряка, но он предпочел превратить их в пепел, прежде чем отдавать врагу. Эта первая потеря, однако, была с лихвой восполнена в Сан-Хуане в Пуэрто-Рико. Город был атакован более чем десятью тысячами обученных солдат под командованием генерала Аберкромби, но атака была отбита, и британцы потеряли более тысячи человек убитыми и две тысячи пленными, помимо запасов провизии и снаряжения. В Санта-Крус-де-Тенерифе испанцы победили даже знаменитого Нельсона и захватили ряд судов, пытавшихся взять другие пункты. Но для испанских колоний назревали новые неприятности. Ибо южноамериканский революционер Миранда, эмигрировавший в Лондон, с помощью хитрых интриг убедил британское правительство разжечь восстания в испано-американских владениях. Эти интриги привели к восстаниям, которые вспыхнули в Пуэрто-Кабельо, Каракасе, Панаме и Маракайбо. Их быстрое подавление произошло благодаря твердости и энергии генерал-капитана Каракаса дона Мануэля де Гевары-и-Басконселоса.

Эти тревожные события заставили испанское правительство опасаться за безопасность Кубы и решили, что двор должен дать острову губернатора, более способного справиться с возможностью вторжения. Фельдмаршал дон Сальвадор де Муро-и-Саласар, маркиз де Сомеруэлос, был назначен 2 марта 1799 года и получил приказ тайно и немедленно отправиться к месту своего назначения. Соответственно, 13 мая в Гаване появился выдающийся незнакомец, который передал губернатору важные послания от двора и оказался никем иным, как новым губернатором. Санта-Клара немедленно ушел в отставку в пользу своего преемника, и Сомеруэлос приступил к исполнению своих обязанностей. Интендант Вальенте был повышен до должности советника Индий, а его место занял дон Луис Виюри. Полковник дон Себастьян де Кинделан был назначен на губернаторство в Сантьяго.

Поскольку администрация Сомеруэлоса начиналась на пороге нового века, кажется уместным бросить взгляд назад на состояние острова и великие перемены, которые произошли за сто лет, только что завершившихся. Огромная потребность в реформах была настоятельно доведена до сведения правительства сразу после британской оккупации Гаваны, которая открыла глаза властям на ошибки, допущенные не только в политическом и военном, но особенно в экономическом управлении колонией. Необходимо было создавать доходы, чтобы покрывать возросшие расходы администрации и оплачивать стоимость столь необходимых улучшений. Поэтому по предложению графа Рикла король приказал провести тщательную реорганизацию администрации и особенно казначейства. В попытке решить проблему налогообложения Испания последовала предложению г-на Шуазеля, министра иностранных дел Франции, которое было задумано при слабом знании колониальных условий и законодательства и поспешно принято верховным правительством. Это изменение в налоговой системе, действовавшей тогда в Индиях, вызвало большое волнение на острове Куба и в других испанских владениях в Америке.

Гитерас сообщает, что многие владельцы недвижимости в Пуэрто-Принсипе и южной территории, обозначаемой на острове названием Ла-Вуэльта-де-Абахо, были особенно ожесточены в жалобах на нововведение, но ни интендант, ни бригадир Сиснерос не могли изменить распоряжения, изданные верховным правительством. Недовольство росло, и некоторые люди были настолько разъярены, что предпочитали уничтожать свои собственные продукты, чем платить налог, который должен был идти в государственную казну. Благодаря влиянию дона Педро Кальво де ла Пуэрты, дона Пеньяльвера и других землевладельцев часть населения была успокоена до того, как начались беспорядки. Но другие подняли открытое восстание, и их пришлось разгонять ополчением, поспешно мобилизованным для их подавления. Хотя крови почти не было пролито, оппозиция, с которой столкнулись власти, дала им повод для беспокойства, и по их настоятельному призыву верховное правительство отказалось от введения новых налогов.

После учреждения Интенданции и создания еженедельной Хунты дон Хуан де Альда составил бюджет расходов на 1768 год, который составил 1 681 452 песо. Из этой суммы армия поглотила только 665 655 песо. Одобренные верховным правительством и принятые за основу для расчета ежегодных расходов, 1 200 000 песо были направлены в казну Мексики с предположением, что государственные доходы покроют возможную разницу. Согласно Рамону де ла Сагре, общие доходы острова с 1764 по 1794 год составили 20 286 173 песо, а суммы, которые помимо этого поступали в казну под названием ситуадо (пошлины, назначенные на определенные товары или эффекты) и по другим классификациям, составили с 1766 по 1788 год 101 735 350 песо. Доходы острова за тот же период составили, согласно Алькасару, 50 000 000 песо, но он добавляет, что указ от 17 августа 1790 года, согласно которому фермерам и торговцам было разрешено платить векселями, привел к некоторым потерям в импортных пошлинах. С другой стороны, система сбора налогов была открыта для нечестных практик, которые были пресечены во время администрации Сомеруэлоса.

Поскольку возражения, выдвинутые против нового налогообложения, исходили главным образом от людей, занятых в сельском хозяйстве, правительство при расследовании обнаружило, что существующие коммерческие законы были ошибочными. Склонный, как и испанский двор во время правления Карла III, уступать в пользу народа, новые меры лишь смягчили, но не устранили жалобы на пороки, которые основывались на институтах и постановлениях, настолько устаревших, что они больше не приносили никакой пользы населению. Торговля Кубы с 1740 года осуществлялась Королевской компанией Гаваны. Хотя ее учреждение основывалось на старом и ошибочном принципе монополии и привилегий и дискриминировало иностранные товары, поступавшие на Кубу через испанские порты, экспорт острова, который в начале XVIII века ограничивался лесом, шкурами и небольшим количеством скота, вскоре начал включать другие продукты, такие как сахар, мед, бренди и воск.

После основания Интенданции была открыта в качестве эксперимента небольшая торговля с главными портами Испании; но правила требовали взимания в метрополии двух таможенных пошлин на товары, отправленные с Кубы и предназначенные для Испании, одна из которых называлась входной, другая — выходной пошлиной, к которым позже добавилась потребительская пошлина. Эти чрезвычайные сборы уничтожили прибыль, на которую надеялись при расширении торговли, и стали источником еще большего недовольства, пока в 1767 году король не санкционировал упразднение Компании Гаваны «в случае острой необходимости для Кубы» и в то же время не ввел некоторые льготы, которые способствовали облегчению сильно ограниченной торговли острова. Как было зафиксировано в то время, только 12 октября 1778 года король издал указ, призывающий к свободной торговле и отменяющий монополии крупных портов.

Эффекты этой меры проявились во внезапном оживлении коммерческой деятельности, что привело к такому расширению торговли Кубы, что остров был вынужден просить уступки и получил от двора больше преференций, чем любое другое из американских владений Испании. Когда Война за независимость парализовала торговлю британских колоний с островом, король предоставил еще большие льготы, и новый указ открыл вход в порт Гаваны для флагов всех наций, при условии, что их суда ввозят только провизию. Но хотя эти новые указы благоприятствовали торговле колонии, они неблагоприятно отразились на торговле Испании, торговый флот которой был уничтожен во время многочисленных войн, так что не хватало судов для перевозки товаров, необходимых колониям. Импорт иностранных продуктов, который монополия позволяла Испании осуществлять, по стоимости превосходил экспорт из Америки. Прямая торговля с дружественными нациями была более удобной, поскольку иностранцы могли в свою очередь экспортировать все плоды страны. Единственным лекарством от пороков, с которыми сталкивалась испанская торговля, было бы восстановление торгового флота; но в своей недальновидности испанские купцы вернулись к старой монополии и у подножия трона умоляли о возвращении к старой системе. Под таким давлением были вырваны у короля указы от 20 января и 15 апреля 1784 года, которые вновь закрыли порты испанской Америки для дружественных наций, доведя запрет до крайности отказа в приеме торговым судам, даже если они терпели бедствие!

Из-за этого запутанного и раздражающего состояния коммерческого законодательства рост и прогресс колоний получили еще один удар, что, вероятно, вызвало сокращение населения, о котором упоминает графиня де Мерлин. Это также серьезно повлияло на сельское хозяйство острова. Ибо у Испании не было достаточно жителей на своей собственной земле, чтобы колонизировать свои обширные заморские территории; и даже если бы ее законодательство в отношении торговли было более либеральным, ее постоянное противодействие допуску иностранцев в свои провинции препятствовало белой иммиграции. Даже во время правления Карла III, которое, казалось, открыло новую и более просвещенную эру, недоверие правительства к иностранцам проявилось в новой и сокращенной версии закона Индий, опубликованной в 1778 году, которая гласит, что ни в одном порту или части Вест-Индии, будь то острова или континент на севере и юге, не допускается никакой торговли с иностранцами, даже путем бартера или любого другого вида коммерции, а нарушающие этот приказ подлежат лишению жизни и имущества.

Таким образом, работорговля была средством, которое Куба была вынуждена принять, чтобы восполнить нехватку белых рабочих и ремесленников. Она подлежала тем же ограничениям, что и вся морская торговля, с той важной разницей, что ее нельзя было осуществлять без специального разрешения короля, которое обычно фиксировало количество лет, в течение которых определенное количество рабов должно было быть предоставлено определенным лицам, компаниям или корпорациям. Эти разрешения назывались лицензиями, позже асьенто, и, наконец, контрактами и привилегиями, пока в 1789 году они полностью не перестали существовать. Британская компания под названием «Компания Южных морей» была первой, получившей такую привилегию, когда в 1713 году ей было разрешено ввезти в колонии Латинской Америки, при абсолютном исключении испанцев и иностранцев, четыре тысячи восемьсот негров в течение тридцати лет. Затем последовало разрешение (permiso), полученное Торговой компанией Гаваны в 1740 году, которым пользовались до 1766 года. Затем последовал контракт, заключенный с маркизом де Каса Энриле, который действовал с 1773 по 1779 год; и, наконец, разрешение, предоставленное в 1780 году из-за войны с Англией, чтобы большинство испанцев в Америке могли прибегать к услугам французских колоний для снабжения рабами.

То, как велась эта торговля живым товаром, печально отражается на тех, кто был занят в этом бизнесе. Погруженные на суда, которые едва ли считались пригодными для перевозки грузов, тысячи людей, как известно, погибли в кораблекрушениях. Запертые в темных, непроветриваемых трюмах этих гнилых посудин, еще тысячи поддались болезням и были выброшены за борт. Из профессий, связанных с жестокой эксплуатацией и бесчеловечными злоупотреблениями, профессия работорговца занимала первое место, ибо страдания, которым подвергались бедные жертвы при переходе из родного дома в чужую страну, не поддавались описанию. Были капитаны рабовладельческих судов, которые ненавидели свою задачу. Один из них цитируется в книге иезуита Сандоваля как признающийся в своих сомнениях по поводу этого бизнеса; он только что пережил кораблекрушение, в котором спаслось только тридцать из девятисот человек на борту!

По прибытии на Кубу бедные несчастные, пережившие это испытание, начинали жить лучше. Э. М. Массе, французский путешественник и писатель, в своем труде «Остров Куба и Гавана» описывает помещения, в которых их размещали. Это были бараконы — знаменитые казармы, первоначально предназначенные для войск, которые должны были взять Пенсаколу, и которые стоили четыре миллиона песо, хотя их можно было построить за несколько тысяч. Во время его визита в Гавану некоторые из подрядчиков, получивших эту солидную прибыль на строительстве, все еще находились в тюрьме. Далее он говорит, что сразу после высадки негров отвозили в эти казармы в ожидании продажи. Они состояли из одной огромной комнаты, покрытой соломой и разделенной на три отсека. Первый был для служащих или тюремщиков, второй — для женщин-рабынь, третий — для мужчин. Там был просторный двор с кухней в одном углу. В этом дворе они проводили свои дни, защищенные от солнца и дождя палатками. Им разрешалось купаться в море. Писатель смотрел на это зрелище глазами художника. Ибо он отмечает, что всегда считал позу Венеры Милосской неестественной, пока, наблюдая за этими женщинами-рабынями во время купания в прибое, не обнаружил, что они часто принимают идентичную позу, а значит, она должна была быть естественной. Единственной одеждой, обязательной до тех пор, пока раб не был продан, был платок; если кто-то дарил им другой платок, они делали из него тюрбан или носили его как пояс.

Свобода, которой они наслаждались в этот короткий промежуток времени между высадкой в Гаване и продажей, возможно, была единственной свободой, которую они знали в своей жизни. Будучи товаром, в интересах работорговцев, конечно, было, чтобы они выглядели хорошо, когда их выставляли на рынок. Поэтому пища, которую они получали, была здоровой. Их также поощряли предаваться привычным развлечениям, и можно было видеть, как они маршируют или танцуют во дворе, возвышая свои голоса в песнях. Африканца, который только что прибыл и говорил только на своем родном языке, называли босале; раба, который родился в Африке, но говорил по-испански и знал ремесло, для которого был предназначен, называли ладино. Детей африканского или европейского происхождения, родившихся в испанской Америке, называли криольос, от чего французы произвели термин, используемый сегодня: креол.

Метисация на Кубе не поощрялась. Когда иммиграция из Сан-Доминго привезла на остров большое количество мулатов, квартеронов и окторонов, цветовая грань была строго проведена. Известно, что женщина цветного происхождения с совершенно белой и очень красивой дочерью отреклась от своего ребенка, чтобы дать ей возможность выйти замуж за гаванца. Многие из этих женщин были гораздо лучше образованы, чем коренные кубинцы; г-н Массе говорит, что искусство беседы, неизвестное в гаванском обществе, процветало только в их домах. Но их жестко не допускали в гостиные состоятельных гаванцев.

Согласно имеющимся данным, количество рабов, ввезенных на остров с начала его колонизации до 1789 года, вероятно, было не менее 100 000. По оценкам, за двести лет между 1550 и 1750 годами ежегодный ввоз асьентистами в испанскую Америку составлял в среднем не менее трех тысяч человек в год. В переписи, проведенной губернатором ла Торре около 1772 года, на Кубе было обнаружено 45 633 раба. В 1775 году их число возросло до сорока шести тысяч, а число свободных цветных людей — примерно до тридцати тысяч. Ослабление коммерческих ограничений дало сильный импульс всем видам предприятий, торговых и иных, и особенно строительству, а рабочая сила, занятая на всех новых стройках, была в основном рабской. К 1775 году их доля по отношению к свободному цветному населению составляла четыре и шесть десятых к трем. Поскольку ценность рабского труда начала признаваться в тот период внутренних улучшений и общего прогресса, количество ввозимых рабов неуклонно росло. Согласно Бланше, Куба приобрела в 1783 и 1784 годах тысячу пятьсот негров по контрактам между правительством и различными французскими и испанскими фирмами, а также британским домом Бейкера и Доусона и частными судовладельцами доном Висенте Эспоном и полковником доном Гонсало О'Фаррелом. Армас-и-Сеспедес приводит число рабов на 1774 год — 44 333; на 1792 год — 84 590. В огромном количестве негров, ввезенных между 1791 и 1816 годами, насчитывалось 132 000 ввезенных законно, 168 000 — контрабандным путем.

Более систематизированная и обоснованная оценка числа негров, постепенно ввозившихся на Кубу, была сделана доном Франсиско де Аранго, высокомысленным патриотом эпохи губернатора Лас Касаса. Она охватывает период с начала XVI до середины XVIII века. Дон Хосе Антонио Сако, автор работ «Collecion de papeles cientificos, historicos, politicos y de otros ramos sobre la isla de Cuba, ya publicados ya ineditos» и «Historia de la Esclavitud», проделал то же самое для восточной части острова за период с 1764 по 1789 год. Эти оценки дают следующие цифры:

Imported on the whole island from 1523 to 176360,000
By the Compania de la Habana in 1764, 1765, 17664,957
By the Marquis de Casa Enrile from 1773 to 177914,132
By the permiso of 1780 authorizing the supply

  of negroes from French colonies during the

  war ending 17836,593
By the house of Baker & Dawson from 1786 to 17898,318
From the eastern part of the island, 1764 to 17896,000
    Total100,000

Гумбольдт в своем «Личном повествовании о путешествии в равноденственные области Нового Света в 1799–1809 годах» отмечает, что на Британских Антильских островах в то время насчитывалось семьсот тысяч негров и мулатов, свободных и рабов, в то время как таможенные реестры подтверждали, что с 1680 по 1786 год из Африки было ввезено два миллиона сто тридцать тысяч негров, что указывает на довольно высокую смертность. На Кубе ежегодный уровень смертности среди недавно ввезенных негров составлял семь процентов. Следовательно, бытующее мнение о том, что африканский негр был особенно приспособлен к климату Кубы и мог его переносить, представляется недостаточно обоснованным.

Примерно в это время общественная совесть человечества, казалось, внезапно пробудилась, и филантропические идеи начали менять общее представление о рабстве. Нации, чье политическое устройство делало правительство зависимым от общественного мнения, уже начали уступать требованиям об отмене работорговли. Соединенные Штаты успешно положили начало этому движению. Штат Виргиния закрыл свои порты для этой торговли в 1778 году; Пенсильвания, Коннектикут, Род-Айленд и Массачусетс последовали их примеру в 1780, 1787 и 1788 годах. Третий Конгресс Американской Республики провозгласил работорговлю противоречащей цивилизации христианских народов и осудил ее еще до конца XVIII века. В то же время Конвент Французской Республики объявил о ее отмене в колониях Франции, а события в Санто-Доминго, подобно сейсмическому толчку, заставили содрогнуться все рабовладельческие нации. Вдохновленная примером Америки и тронутая благородными словами своих собственных великих гуманистов, Говарда и Уилберфорса, Англия также с 1787 года начала обсуждать эту проблему.

В ходе серьезных дебатов, состоявшихся в британском парламенте в мае 1788 года, было заявлено, что указ об отмене работорговли в скором времени парализует торговлю, которую вели британские купцы с Африкой. Находясь в изоляции от современных течений мысли в Европе и других странах, Куба до сих пор оставалась не затронутой гуманитарным аспектом этого вопроса и рассматривала его исключительно со своей утилитарной точки зрения. Опасаясь, что торговый дом Baker & Dawson, который был ее основным источником поставок негритянской рабочей силы, больше не сможет снабжать ее необходимыми работниками для опустевших полей, она поспешила через своего представителя в муниципальном совете (аюнтамьенто) ходатайствовать перед королем о разрешении продолжать торговлю. В результате 28 февраля 1788 года королевским указом испанцам, а также иностранцам в целом, сроком на два года было разрешено ввозить негров без уплаты пошлин на Кубу, в Санто-Доминго, Пуэрто-Рико и провинцию Каракас.

Гитерас в своей «Historia de la Isla de Cuba» говорит о проблеме рабства с замечательным проявлением природного пыла. Он пишет:

«Вопрос о рабстве столкнулся с политическими трудностями еще более серьезного характера из-за быстрого распространения идей аболиционистов, которые вдохновляли и подстрекали те иностранные нации, что заполнили свои собственные колонии рабами. Неосторожное превознесение республиканских идеалов Франции в конечном итоге привело к тому, что дети Гаити поднялись на ужасную революцию. Раса людей, прибывших к берегам Америки не на королевских судах и не в стальных доспехах, чтобы водрузить знамена со знаком Искупления, а запертых в зловонии трюмов, с обнаженными телами и в цепях, чтобы орошать своим потом и кровью землю рабства, восстала в защиту естественных законов, сокрушила знамя, при виде которого трепетали самые могущественные нации Европы, и отвоевала попранные права человечества. Можно было бы подумать, что луч света, прорезавший все море Антильских островов, должен был отговорить кубинцев и правительство от поощрения африканской колонизации на острове Куба; тем не менее, прискорбная ошибка, хотя и основанная на самых лучших намерениях, заставила Кубу пригласить это зло, и Испания наполнила остров африканскими рабами».

Может показаться нелогичным, что человек либеральных взглядов, как дон Франсиско де Аранго, мог способствовать получению Кубой от мадридского двора привилегии, которую просвещенный гуманный взгляд его времени начал считать позором. Но, как отмечалось в предыдущей главе, Аранго прибег к этой мере лишь как к временной необходимости. Как только острая нехватка рабочих рук была устранена, он сам рекомендовал заменить рабский труд негров свободным белым трудом. Ибо огромный приток негров по сравнению с минимальным приростом белого населения уже тогда начал вызывать смутные опасения за будущее населения Кубы у тех, кто наиболее искренне заботился о благополучии острова. Испанцам во Флориде высокий процент негров был неприятен. Более пятисот флоридцев, которые в 1763 году прибыли на Кубу, чтобы избежать британского правления, вернулись в свои старые дома в 1784 году. Когда после эпохи террора в Санто-Доминго французские беженцы поселились на Кубе, они также стали противниками работорговли, и их влияние немало способствовало изменению отношения испанцев к рабству негров.

Одной из тревожных особенностей этого многочисленного негритянского населения была малая доля женщин. Плантаторы отказывались вкладывать средства в последних, поскольку считали их непригодными для требуемого тяжелого труда. Результатом стал такой избыток рабов-мужчин, что в некоторых общинах на одну негритянку приходилось пятьсот мужчин. Поначалу негров-рабов использовали в основном на рудниках, где местные индейцы оказались неэффективны. Позже они стали заниматься и домашним хозяйством. Но с развитием сельского хозяйства их начали широко использовать в полевых работах и на плантациях. Эдвард Гейлорд Борн в своей работе «Испания в Америке», третьем томе исторической серии «Американская нация», в главе о неграх-рабах (стр. 272) говорит:

«Развитие сахарной промышленности и рост рабства зависели друг от друга, особенно после того, как рудники Антильских островов истощились. Каждый трапиче, или сахарный завод, приводимый в действие лошадьми или мулами, требовал тридцати или сорока негров, а каждая водяная мельница — по меньшей мере восьми. Если бы торговля островов была достаточно свободной, плантационное рабство в больших масштабах развилось бы стремительно, и история Гаити и английских островов была бы предвосхищена испанцами на столетие».

Хотя Говард, Уилберфорс, судья Сьюэлл и квакеры обычно считаются пионерами борьбы за отмену рабства, первый голос, возвышенный против этого института, раздался из Перу и принадлежал иезуиту Альфонсо Сандовалю, уроженцу Севильи, проживавшему в Перу, где его отец занимал важную должность в королевской администрации. Сандоваль написал труд о рабстве негров под названием «De Instauranda Aethiopum Salute», который был опубликован в Мадриде в 1647 году и содержит ценные данные о торговле, часто цитируемые историками. Нельзя также отрицать, что испанцы умели обращаться с неграми лучше, чем французы или британцы. Свидетельства обратного позволяют предположить, что какими бы ни были притеснения, от которых страдали негры-рабы в испанских колониях, они были вызваны не столько жестокостью хозяев, сколько их невежеством и небрежностью.

Гуманное отношение испанцев к негру-рабу сделало Королевскую кедулу, изданную королем Карлом III в 1789 году, уникальным документом. Ибо в этом королевском указе права рабов изложены с такой точностью, которая в случае спора с хозяевами не допускала никаких сомнений. Этим указом испанский король заслужил себе место в галерее благодетелей человечества. Ибо отдельные параграфы по сравнению с гражданским кодексом Испании показывают мало или вовсе не показывают дискриминации между черным и белым элементами колониального населения. Эти законы полностью соответствовали духу эпохи, породившей Говарда, Уилберфорса, Сьюэлла и других. Они были задуманы в замечательном духе справедливости, независимо от того, какие нарушения и злоупотребления могли иметь место на практике. Согласно этой кедуле, раб в случае жестокого обращения имел право выбрать другого хозяина, при условии, что он сможет убедить этого нового хозяина купить его. Он мог выкупить свою свободу по самой низкой рыночной цене. Он мог выкупить жену и детей и жениться на избраннице. Если он подвергался жестокому обращению, он мог обратиться в суд, и в некоторых случаях его могли освободить. Если негры сомневались в законности своего порабощения, они также имели право довести свое дело до сведения судов. Той же кедулой неграм-рабам было предоставлено право владеть собственностью, что открывало для них возможности для будущего освобождения. Более того, этот закон провозглашал, что беглые рабы, которые законными средствами обрели свободу, не должны возвращаться к своим хозяевам.

В соответствии с этими гуманными законами о рабстве цветное население Кубы пользовалось большей свободой, чем во многих других колониях. Хотя они были обращены в католицизм, было известно, что они временами возвращались к своим языческим практикам и распевали призывания святых на африканском диалекте своих предков. Среди них существовали многочисленные кланы, целью которых, как предполагалось, было увековечение обычаев их предков. Среди них был «маниго», который часто становился источником серьезных опасений со стороны властей и, сохранившись в «кабильдос» — обществах, которые были одновременно религиозными и социальными, — в более поздний период подлежал запрету. Обряды этих организаций представляли собой гротескную, жутковатую смесь римского католицизма и африканского язычества. Один день в году негры острова имели почти неограниченную свободу праздновать по-своему, варварски. Это было 6 января, или День всех королей, и он становился поводом для зрелища, столь же странно завораживающего, как любой карнавал. Этот день принадлежал неграм. Одетые в самые яркие костюмы, неся огромные шесты с таинственными прозрачными изображениями, они маршировали по улицам под бой барабанов, крича, жестикулируя или напевая на ходу. На площадях они останавливались и предавались танцам. Мелодичными, как были их песни, ритмы выдавали африканское происхождение. Танцы также, даже спустя несколько поколений, сохраняли свои африканские черты. По мере того как день подходил к концу, веселье становилось все более шумным, и праздник часто заканчивался буйными демонстрациями и уличными драками. Белое население Гаваны и других городов, в которых этот день праздновался чернокожими, оставалось дома и даже приостанавливало дела из страха перед беспорядками.

Нет сомнений, что важная услуга, которую негритянский труд оказывал сельскому хозяйству страны, побуждала кубинцев предоставлять неграм такую большую степень свободы. Ибо без них, как дон Франсиско де Аранго и другие знали слишком хорошо, поля и плантации острова никогда не смогли бы дать то изобилие продуктов, от которого зависело богатство Кубы.

ГЛАВА XIII

Процветание новой страны и счастье ее народа во многом зависят от справедливого распределения земли в этой стране и возможности использовать ресурсы почвы и продавать продукты ее обработки с наибольшей выгодой для производителя. Если бы эта простая истина была признана краеугольным камнем кубинской колонизации, остров был бы избавлен от столетий тяжелой борьбы за здоровые экономические условия.

С точки зрения аграрного реформатора, земельная проблема лежала в основе всех зол, тормозивших развитие колонии, столь щедро одаренной природой, что она должна была стать раем для тех, кто приехал туда поселиться. Благородные испанские авантюристы кастильской крови, сопровождавшие первых исследователей и в духе романтики следовавшие по их стопам, первыми получили земельные гранты. Они возвращались в Испанию, привозили с собой свои семьи и слуг и селились на земле, которая становилась их новым домом. Но они вряд ли были тем типом людей, которые готовы к трудностям после того, как первый блеск романтики и новизны угасал, или способны тяжелым трудом превратить пустыню в богато плодоносящие поля и сады. Животноводство было гораздо проще и, по их представлениям, не требовало от них особых усилий. Они позволяли природе самой заботиться о приплоде их стад. Немногие из них сохранили землю, сделали свои асьенды домом для будущих поколений и достигли определенного ранга и положения благодаря этим крупным владениям. По сути своей домоседы, они жили там иногда по два-три поколения под одной крышей, экономно и довольствуясь всем круглый год.

Среди первых кубинских землевладельцев были дворяне — кастильцы, андалузцы и другие, — которые получили огромные земельные наделы в знак признания заслуг перед короной. Эти люди, не знавшие очарования приключений в странных тропических краях, не селились на острове постоянно, а становились отсутствующими землевладельцами. У них, возможно, был дом в Гаване, который они посещали ненадолго зимой. У них была асьенда, которую они видели еще реже и еще короче. Традиции и условности их касты не позволяли им работать, даже если бы они были способны и желали этого; поэтому они оставляли управление своей землей агенту, чьей главной заботой было удержаться на своей должности достаточно долго, чтобы набить карманы, и который, помимо этого, интересовался колонией не больше, чем его хозяин. Какую бы прибыль последний ни получал от продуктов своего кубинского поместья, она не шла на пользу острову; она тратилась на родине. Мадрид был тем местом, где эти отсутствующие землевладельцы Кубы растрачивали свое богатство на экстравагантность и разгул, вместо того чтобы инвестировать его в улучшение своих поместий и работы гражданского значения, полезные для острова. Эти собственники заботились только о доходах, которые могли получить со своих кубинских поместий; но их не волновала проблема доходов для самого острова. У них есть свои аналоги сегодня, и не только на Кубе, но и в других странах, где огромные территории приобретались иностранцами — некоторые ради охоты, которую они предоставляли, некоторые в спекулятивных целях, — в то время как коренные граждане оставались без небольшого участка земли, который мог бы обеспечить им дом, а иногда и средства к существованию.

Таким образом, лучшие участки земли были распределены между людьми, не имевшими жизненного интереса в развитии ресурсов острова, или захвачены ими. Когда пришли настоящие работники — крестьяне из баскских провинций, из Каталонии и других частей полуострова, — у них опять же не было капитала для инвестирования в необходимые улучшения, и, будучи вынужденными довольствоваться небольшим участком земли и обрабатывать его собственными руками, они вскоре впадали в смертельное безразличие ко всему, кроме удовлетворения своих самых насущных ежедневных потребностей. Даже если бы их земля производила больше, чем им было нужно для собственного потребления, они не знали бы, как распорядиться своими продуктами, поскольку не было транспортных средств и каждое движение производителя было подчинено местным обычаям и другим ограничениям, ограничивающим возможности создания рынка и откладывания средств из полученной прибыли на текущие улучшения или обеспечение своего будущего.

Мало сомнений в том, что большая часть лености, приписываемой климату, постепенно развивалась в людях из-за отсутствия возможностей сбывать свою продукцию и соприкасаться с внешним миром. Кубинский поселенец этого класса со временем приобрел привычное безразличие к завтрашнему дню, которое переросло в нерадивость. Его инициатива была парализована в самом начале, и он никогда не мог заставить себя представить другую жизнь. Его дети, растущие вокруг него в тех же обстоятельствах, верные клановости испанской семейной жизни, оставались с родителями и шли по их стопам. Это может объяснить отсутствие твердости, в котором упрекали кубинцев. Официальная репрессия, даже если она основана на своего рода отеческой заботе, неизбежно тормозит рост как отдельных личностей, так и наций; и жертвами этой репрессии народ Кубы был на протяжении столетий.

Французский путешественник и писатель, цитировавшийся ранее, Э. М. Массе, описывает жизнь кубинских сельских жителей в конце XVIII — начале XIX века. Он называет их «монтеро», что означает охотники, и они, вероятно, были более нерадивыми потомками этого первого класса поселенцев. Ибо он говорит об их простых, экономных и ленивых привычках; рассказывает, как они довольны тем, что владеют лишь небольшим участком земли с банановой рощей рядом с хижиной, или полем риса или кукурузы, и, возможно, несколькими коровами. Они были счастливы, когда могли позволить себе раба, который ходил бы для них на рыбалку и охоту; ибо это позволяло хозяину лежать в гамаке и курить сигареты. Кажется естественным, что домом такого монтеро обычно была жалкая маленькая «кабанья», лачуга из одной комнаты, в которой он жил со своей семьей, иногда многочисленной, и в тесном соседстве со свиньей и другими домашними животными. И все же этот же человек, предпочитавший лежать в гамаке, а не утруждать себя какой-то крайне необходимой работой, был очень падок на живые виды спорта, такие как верховая езда. Даже женщины монтеро были великолепными наездницами.

Одежда этих людей была чрезвычайно простой. Мужчины носили брюки из промасленного полотна до щиколоток; обувь из сыромятной кожи, короткую рубаху из того же материала, что и брюки, платок, туго повязанный вокруг головы, и большую соломенную шляпу с черной лентой или фетровую с золотым галуном. Неотъемлемой частью снаряжения было мачете, тесак, за поясом. Женщины носили ситцевую юбку, белую рубашку с браслетом у локтя, чтобы поддерживать рукава, и косынку на голове. Когда они шли к мессе, они укладывали волосы, надевали на голову мантилью и обували туфли с большими серебряными пряжками. На танцы они надевали круглую шляпу, сплетенную из ткани листьев подорожника, украшенную яркими лентами, или черную шляпу с золотым галуном. Как бы скромен ни был монтеро в своих жизненных запросах, было одно развлечение, от которого он не мог отказаться: «ферия де гальо» — петушиные бои. Многие копили деньги месяцами, чтобы потратить их в этот день.

Это описание монтеро Кубы конца XVIII — начала XIX века, сделанное М. Массе, хорошо согласуется с описанием гуахиро наших дней, сделанным Форбсом Линдси в книге «Куба и ее народ сегодня». Линдси видит в этом кубинском сельском жителе потомка каталонских и андалузских поселенцев:

«Было время, когда он изредка владел рабами и изрядным количеством земли, но в наши дни он чаще всего является скваттером в маленьком уголке той ничейной земли, которая, кажется, так обширна в центральной и восточной частях острова. В сравнительно немногих случаях он имеет право собственности на несколько акров, живет в сносно удобной кабанье, владеет парой волов, хорошей лошадью, полудюжиной свиней и множеством домашней птицы. Гораздо чаще он живет в разваливающемся боио, единственное помещение которого едва дает приют большой семье и по справедливости делится с тощей свиньей и несколькими облезлыми курами. В доме нет ничего, заслуживающего названия мебели, а одежда семьи самая скудная. Какая-нибудь кляча, обычно жалкий экземпляр своего вида, почти всегда есть у гуахиро, который любит лошадей и ездит верхом, как гаучо аргентинских пампасов».

У того монтеро сто и более лет назад и у нынешнего гуахиро так много общего, что кажется вполне обоснованным считать последнего потомком первого.

Отсутствие надлежащих условий для обмена товарами между городом и деревней привело к тому, что Гавана до начала XIX века выращивала почти все необходимое на своей собственной почве. Экономичная маниока все еще широко использовалась. Земля в окрестностях столицы, хотя и не самая лучшая на острове, за короткое время приобрела значительную ценность. Администрация верфи противилась возделыванию земли, богатой деревьями, которые она могла использовать для судостроения. Одной только этой монополией многие люди были лишены возможности владеть и возделывать землю. Предпочтение, отдаваемое ранними испанскими поселенцами животноводству, также ограничивало сельскохозяйственные площади. Кроме того, соглашения и правила в отношении недвижимости были такими же жесткими, как и другие обычаи страны, и никогда не менялись, какой бы острой ни была необходимость в переменах.

С первых дней колонии была принята круговая форма участка, причем размер «ато» был установлен в две мили, а «корралес» — в одну милю в окружности. Эта любопытная система измерения породила не только трудности при вычислении площади смежных владений, но и недопонимания и споры, которые вызывали множество судебных тяжб. Было трудно купить участок земли, который в той или иной степени не был бы предметом юридических споров. Большое количество юристов на острове, вероятно, имело определенную причину для существования из-за бесчисленных споров о границах и других земельных тяжб. Очевидно также, что сложные границы и сомнительные права собственности были богатым источником сомнительной деятельности для недобросовестных членов профессии. Земельные дела имели обыкновение тянуться из поколения в поколение, и в то время как юристы, представлявшие интересы клиентов, богатели, сами клиенты часто были вынуждены жертвовать самой землей, чтобы урегулировать свои претензии.

Изменения, вызванные постепенным возделыванием необработанных земель, с другой стороны, обогащали владельцев таких земель совершенно непропорционально их первоначальной стоимости. Когда пастбища превращались в фермерские участки, цена возрастала. Ато содержало более шестнадцати сотен кабальерий по тридцать три акра на кабальерию. Корраль содержал более четырехсот. Кабальерия пастбищной земли стоила от десяти до двадцати пяти песо; как только она возделывалась, ее минимальная цена составляла триста песо. Таким образом, ато, стоившее самое большее сорок тысяч песо, в своем новом состоянии стоило более четырехсот восьмидесяти четырех тысяч. Точно так же корраль, первоначально оцененный самое большее в десять тысяч песо, вырос в цене до ста двадцати тысяч. То же самое было верно и для строительных участков. Кабальерия в пригородах, разделенная на «соларес», участки под застройку, могла иногда приносить восемьдесят пять тысяч песо. Кабальерия к юго-западу от Гаваны стоила три тысячи песо, одна в окрестностях Матансаса — всего пятьсот. Необычайное богатство некоторых монастырей, часто комментируемое экономистами и историками, было обусловлено постепенным и огромным увеличением цены на землю, которая была первоначально им подарена. Из этих ранних грантов и концессий проистекали привилегии, которыми пользовались некоторые частные владения и некоторые монастыри; они имели, например, право запрещать строительство в своем соседстве домов выше определенной высоты — драгоценная привилегия в городе, где циркуляция воздуха не слишком поощрялась.

М. Массе подробно комментирует эти условия в своей книге о Гаване. Он говорит:

«Этим объясняются огромные состояния некоторых гаванских семей. Трезвость испанцев, весьма ограниченный вкус и роскошь, встречающиеся в их домах и обстановке, коммерческое управление, которое благоприятствовало сельскохозяйственным продуктам, привели бы к сосредоточению в немногих руках состояний, соперничающих с королевскими, если бы распущенность, страсть к судебным процессам и азартным играм не породили ту нестабильность, которую некоторые моралисты хотели бы обеспечить другими средствами, хотя их было нелегко найти».

Перспектива безнадежно увязнуть в бесконечных судебных процессах и иметь на руках большие участки земли без уверенности в том, что продукты этой земли найдут рынок сбыта и принесут цену, соразмерную количеству денег и труда, затраченных на нее, удерживала многих жителей острова от того, чтобы стать землевладельцами. Только когда конфликт между землевладельцами и монополией, которая лишала их прибыли, стал острым, некоторые патриоты, обеспокоенные благополучием Кубы, объединились, чтобы добиться радикальной реформы в законодательстве Индий. Требование о расширении морской торговли было первым, на котором настаивали перед властями, и первым, которое было удовлетворено. Как рассказывалось в предыдущей главе, британская оккупация Гаваны открыла глаза испанцам на преимущества свободной торговли с колониями и между ними и привела к постепенному смягчению закона, который давал одному или двум испанским портам монополию на трансатлантическую торговлю. Когда была обеспечена большая свобода морской торговли и сельское хозяйство начало вестись в более широких масштабах, не только для внутреннего потребления, но и на экспорт, вопросы передела земли, введения различных стандартов измерения, уменьшения налогов на плоды страны и пошлин на ввозимые товары, и, наконец, обеспечения рабочей силой, необходимой для этих более крупных предприятий, начали занимать умы лидеров.

Главными отраслями кубинского сельского хозяйства были животноводство, а также выращивание табака и сахарного тростника. До начала XVIII века разведение скота было основным занятием кубинского фермера. Оно соответствовало вкусам кастильских и андалузских иммигрантов, так как требовало сравнительно мало труда и способствовало приобретению привычек к праздности, которые климат страны имел тенденцию закреплять. Гитерас прав, когда говорит:

«Если бы наши ганадерос (владельцы ранчо) возделывали равнины для питания животных и установили регулярный порядок в уходе за породами и в управлении своими асьендами, эта отрасль достигла бы большего прогресса и послужила бы мощным стимулом и принесла бы большую пользу нашему сельскому хозяйству. Она обеспечила бы удобрения для полей, снабдила бы рынки мясом для потребления работодателями и рабочими, и, более того, снабдила бы волами для наших плугов».

Но, кажется, кубинский фермер, как и многие в других странах, был слишком близорук, чтобы осознать преимущества хорошо организованной системы производства, и предавался политике невмешательства, которая не особо продвигала его интересы или интересы общества.

Следующим по важности продуктом был табак. Участки острова, наиболее приспособленные для выращивания табака, — это песчаные поля к западу от Гаваны в районе Вуэльта-Бахо, страна, омываемая водами Сан-Себастьяна, Ричондо и Консоласьон-дель-Сур, а также Куягуатехе или Мантуа; а также те, что находятся в пальмовом поясе, проходящем между Сьерра-Мадре и южным побережьем, который образует прямоугольник длиной двадцать восемь лиг и шириной семь. Другие табачные пояса большой ценности — это Лас-Виртудес, между Сан-Кристобалем и Гуанахасом в той же Вуэльта-Бахо, а на востоке — ближайшие к Ольгину и Кубе. Урожай табака 1720 года составил шестьсот тысяч арроб. Но, как говорят историки, «суровая система монополии, ненавистные проверки и обременительные правила и ограничения ограничивали прибыль, а чрезмерная стоимость необходимых инструментов и удаленность табачных полей от столицы препятствовали производству табака и заметно уменьшали культивацию этого важнейшего продукта острова». Частые споры между вегерос и факторией, как называлось королевское агентство, владевшее табачной монополией, в изобилии доказывают существование условий, которые вряд ли могли принести пользу колонии.

Самым ценным продуктом острова был сахар; и выращивание сахарного тростника находилось в таком отсталом состоянии, что это бросало тень на интеллект и предприимчивость местных фермеров. Это самым прискорбным образом выявляло их невежество, привычное безразличие и нехватку ресурсов. Один из старейших сахарных плантаторов острова, капитан дон Хосе Николас Перес Гарвей, представил серию меморандумов в Sociedad Economica в Сантьяго-де-Куба, которые дают ясное представление о процессах, используемых при производстве этого драгоценного продукта. Сеньор Гарвей был пионером в демонстрации несовершенства существующих методов и в рекомендации внедрения инноваций. Но его рекомендации современных изобретений привели в ужас большинство фермеров и встретили яростное сопротивление со стороны рабочих.

Поначалу для отжима сока из тростника использовались те же средства, что и для помола пшеницы. Это были цилиндры, приводимые в движение мулами или волами, процесс, при котором половина сока пропадала зря. В начале XVIII века стал применяться более эффективный процесс по образцу того, что использовался на Гаити. Только когда само правительство проявило инициативу и поощрило использование инструментов и машин, которые доказали свою эффективность в других сахарных колониях, постепенно произошли изменения. Великий плантатор и землевладелец Гаваны дон Николас Кальво де ла Пуэрта был тем человеком, благодаря влиянию и настоянию которого на определенных инновациях производство сахара медленно улучшалось. Наконец, существовала проблема превращения гуарапо, или ферментированного тростникового сока, в сахар, которая поначалу также была очень примитивной и медленно уступала место более продуктивным и прибыльным методам. Наконец, производство сахара на острове развило еще один продукт, который был не только популярен на острове, но и стал статьей экспорта. С 1760 по 1767 год Гавана, которая была единственным портом, имеющим право экспортировать сладости, ежегодно отправляла тринадцать тысяч ящиков по шестнадцать арроб каждый. За пятилетний период с 1791 по 1795 год включительно экспорт составил 7 572 600 арроб. Белый сахар тогда стоил тридцать два реала за арробу, коричневый — двадцать восемь. Французские иммигранты из Санто-Доминго были элементом, который способствовал улучшению и продвижению сахарной промышленности.

Хотя они приносили гораздо меньшую долю богатства острова, шкуры, тростник, бренди, очищенный мед и воск также начали фигурировать в экономических записях Кубы. Воск стал ценным продуктом около 1764 года, когда епископ Морелл привез несколько роев пчел из своего флоридского изгнания. Он экспортировался в порты Мексиканского залива, где высоко ценился за свое превосходное качество. Растение индиго, которое было введено во время администрации губернатора Лас Касаса, со временем стало новым источником кубинского богатства. Кофейные плантации и какао-рощи также умножились в числе и постепенно поставляли новые продукты как для внутреннего потребления, так и для экспорта.

Следующие цифры дадут ограниченный, но надежный обзор роста сельского хозяйства к концу века. До 1761 года на острове было всего от шестидесяти до семидесяти сахарных заводов. К концу века их стало четыреста восемьдесят. До 1796 года было всего восемь или десять кофейных плантаций, так что остров едва производил достаточно кофе для собственного потребления. К концу века было триста двадцать шесть «кафейерес». В то же время на острове было две тысячи четыреста тридцать девять «вегас», или табачных полей, и одна тысяча двести двадцать три «кольменарес», или пасеки. Доходы острова с 1793 года, когда они составляли более одного миллиона песо, неуклонно росли, пока в начале века они не достигли около трех миллионов песо ежегодно. Сахарные плантации приносили большую прибыль, но они также требовали больших вложений денег и труда. Один из самых видных сахарных плантаторов острова, дон Хосе Игнасио Эчегойен, подсчитал, что для производства десяти тысяч арроб сахара требовались расходы в двенадцать тысяч семьсот шестьдесят семь песо, помимо капитала в шестьдесят тысяч. Он был одним из самых выдающихся граждан, протестовавших против налога в одну десятую на сахар. Работа на сахарных плантациях была самой тяжелой, какую только можно представить; даже негры-рабы не могли выдержать ее дольше десяти лет. Затем их рабочая способность была полностью исчерпана, и им давали свободу.

Хотя ввоз негров-рабов существенно помог развитию сельского хозяйства и связанных с ним отраслей, все еще существовали ограничения и правила, которые действовали как постоянный сдерживающий фактор для роста населения и оказывали парализующее влияние на интеллектуальное развитие колонистов. Благоприятное решение этих важных вопросов встречало большие препятствия. Хотя принципы, на которых Испания основывала свою ограничительную систему, были смягчены, существовало огромное количество интересов, которые были созданы этой системой и не желали отказываться от своих привилегий. Отмена этих ограничений означала бы убытки и ущерб для некоторых подданных полуострова, которые стали богатыми и могущественными благодаря им.

Историк Гитерас проясняет этот момент, когда говорит, что высшие государственные соображения, подкрепленные правом, которое, согласно представлениям эпохи, давало им международное право и знаменитая булла Александра VI, и поддерживаемые великой и дорогостоящей войной против наций, пытавшихся колонизировать Америку, влияли на поведение правительства почти три столетия. Правительство лишь под давлением непреодолимых обстоятельств согласилось на то, чтобы британцы и французы обосновались и продолжали владеть частью Северной Америки и несколькими островами Антильских островов; но оно всегда настаивало на сохранении огромных владений, признававших его власть, закрытыми для торговли союзников в соответствии с соглашением. С существованием новой и независимой нации рядом с этими штатами, чья политическая организация, религиозные принципы и национальный характер были диаметрально противоположны таковым испанского правительства, эти владения и доминионы короны казались в опасности. Неосторожная демонстрация в штате Джорджия уже показала дух враждебности, который, когда республика Соединенных Штатов была едва основана, начал проявляться против соседних владений страны, которая в своих дипломатических отношениях с самого начала Революции всегда показывала себя дружественной. Такие соображения, весьма вероятно, усилили неприязнь монарха, как и его двора, к Британии и британской расе, в пользу которых они уступили больше, чем любой другой державе, уступки, требуемые интересами их подданных в Америке.

Это были некоторые из великих препятствий, с которыми сталкивались поборники прогресса в своих доблестных попытках освободить экономическое развитие Кубы и помочь ее сильно стесненным отраслям. Но одним из самых серьезных препятствий было ограничение испанской и особенно иностранной иммиграции.

Кажется, что эти ограничения, которые датировались восшествием на престол Филиппа II, имели две определенные цели; первая заключалась в сохранении чистоты испанского состава населения в Вест-Индии и других владениях Испанской Америки; вторая заключалась в том, чтобы не дать иностранцам узнать о масштабах и ресурсах американских колоний Испании. Эдвард Гейлорд Борн говорит в «Испании в Америке»:

«В отношении испанцев была принята политика ограничения и жесткого надзора. Никому, ни туземцу, ни иностранцу, не разрешалось отправляться в Индии без разрешения короны (или в некоторых случаях Casa de Contratacion) под страхом конфискации имущества. Офицеры флотов или судов несли строгую ответственность за нарушение этого правила. В кодексе детали этих ограничений расширены в семидесяти трех законах. Причины таких строгих правил, охватывающих эмиграцию, заключались в том, чтобы защитить Индии от наплыва праздных и беспокойных авантюристов, стремящихся только «быстро разбогатеть и не довольствоваться едой и одеждой, которые были обеспечены каждому умеренно трудолюбивому человеку».

Другая причина этого строгого надзора приводится в законе, принятом в 1602 году, который предписывает депортацию иностранцев из портов Индий, потому что «порты небезопасны в делах нашей святой католической веры, и следует проявлять большую осторожность, чтобы никакая ошибка не закралась среди индейцев». Исключение из правила было сделано двадцать лет спустя, когда были допущены опытные механики, но торговцы в городах оставались исключенными. Эта политика поддерживалась настолько жестко, что Гумбольдт за пять лет путешествий по Испанской Америке встретил только одного немецкого резидента.

Труднее понять цель этой политики, чем осознать ее влияние на рост и прогресс страны. М. Массе говорит в своей книге «L'Isle de Cuba et la Havane»:

«Ни одному испанцу не разрешалось отплывать в Америку без разрешения короля, разрешения, предоставляемого только по четко определенным деловым причинам и на срок, ограниченный двумя годами. Согласие поселиться там получить было еще труднее. Специальное разрешение требовалось даже для того, чтобы перейти из одной выбранной провинции в другую. Священники и монахини подпадали под то же правило».

Эти ограничения соблюдались даже в начале XIX века. М. Массе продолжает говорить, что путешественников задерживали на борту несколько дней, прежде чем им разрешали высадиться в Гаване. Они должны были предъявить паспорт, свидетельство о рождении и крещении и свидетельство о достойной жизни и хорошем поведении, подписанные консулом Испании.

В отдельных случаях эти суровые требования, возможно, обходились — М. Массе упоминает тот факт, что мелкие чиновники были готовы оказать иностранцам любую услугу за вознаграждение. Но в целом следует признать, что их соблюдение способствовало поддержанию определенного морального уровня в колониях, что, возможно, имело некоторое благотворное влияние на формирование характера людей. В то время как другие державы Европы позволяли — и даже поощряли — свои колонии становиться свалками для человеческих отбросов, заселять их своими изгоями и изгоями других наций, пока Америка не стала называться немцами большой исправительной колонией, Испания предприняла попытку того, что столетия спустя, в наш научный век, можно было бы назвать «расовой культурой».

ГЛАВА XIV

Условия, которые мы описали, однако, не помешали колонии, когда к ней пришло процветание, поддаться злу, которое неизменно следует за новым богатством. Историк Бланше сообщает, что на Кубе к концу века существовала странная смесь аморальности и благочестия. Религиозный энтузиазм достиг необычайного накала в Вилья-Кларе в 1790 году. Два капуцинских миссионера пробыли там месяц, и церковь была переполнена с раннего утра до поздней ночи мужчинами и женщинами, завороженными их словами. После молитв была проповедь, и временами, сразу после проповеди, женщины уходили, здание закрывалось и затемнялось, а мужчины оставались внутри. Молитвы чередовались с бичеванием, пока некоторые люди не изнемогали от боли и потери крови. В покаянной процессии, которая проходила по вечерам, за двумя миссионерами и священниками города следовало множество людей, в котором были представлены оба пола. Члены муниципального совета принимали участие, с обнаженными ногами и босиком; некоторые маршировали с головой и лицом, скрытыми белым капюшоном, тело обнажено до пояса, а от пояса вниз завернуто в мешковину. Некоторые шатались под тяжестью тяжелого креста; другие шли прямо и пытались нанести себе раны острием меча. Кажется, однако, что эта религиозная экзальтация временами заходила слишком далеко, ибо бичевание принимало такие масштабы на похоронах, что его пришлось запретить.

В противовес этому религиозному возрождению была волна легкомыслия и аморальности, которая, казалось, одновременно захлестнула остров. Улицы городов оглашались непристойной речью и сладострастными песнями. Епископ был возмущен, видя, как кубинские женщины отбрасывают свои вуали, когда выходят на улицу. Когда они носили платья с декольте, они даже не закрывали жалюзи, а открыто показывали себя в окнах. Нет сомнений, что увеличение морского трафика в портах острова способствовало растущей распущенности нравов. М. Массе считал верфь особым источником коррупции, которую принесло богатство. «Ибо деньги, необходимые для этого предприятия, циркулировали в городе одновременно с пороками и страстями его служащих и моряков». С замечательной психологической проницательностью он дает наиболее правдоподобное объяснение того, как изменение в жизни острова повлияло на женщин Кубы, и особенно Гаваны.

Ибо эти женщины до сих пор воспитывались в строгом соответствии с условностями своих предков женского пола в Испании. Их отправляли в школу для девочек, всегда в сопровождении, и они никогда, пока не выходили замуж, даже не разговаривали наедине с мужчиной. В узких пределах своего дома, до или после замужества, их красота воспринималась как должное и оставалась без комментариев. Ибо кубинские женщины всегда были необычайно красивы, обладая теми же правильными чертами лица и богатым цветом кожи, что и испанки, теми же большими черными глазами и иссиня-черными волосами, возможно, даже подчеркнутыми их спокойной неподвижностью выражения лица. Странный тип, обязанный привлечь внимание где угодно, они поражали иностранцев, высаживающихся в этом тропическом городе, как редкие экзотические цветы, и они внезапно обнаруживали, что стали объектами восхищения, которое проявлялось способами, новыми и неотразимыми. Кубинский муж, как было известно, не был так верен, как ожидалось от его жены; почему бы им не принять предложенное им поклонение? Этому сонму поклонников, постоянно меняющихся, всегда готовых осыпать их милостями, М. Массе, проницательный психолог, приписывает изменение в отношении женщин и постепенное изменение в тоне кубинского, особенно гаванского, общества. По мере того как все больше этих трудолюбивых иностранцев, которые могли быть такими же хорошими испанцами, как и их собственные предки, селились на острове, разница между ними и коренными кубинцами проявлялась, не всегда в пользу последних. Женщины начали предпочитать их в качестве мужей, и появилась еще одна причина для антагонизма между этими отпрысками общего корня, которых разная среда и условия существования заставили разойтись и стать непримиримо отчужденными.

О Гаване этот тонкий исследователь жизни говорит следующее:

«Необходимость забыть многие лишения длительного морского путешествия, золото, всегда в изобилии у тех, кто не знает, как вести свои дела, и для кого каждое путешествие кажется новым приключением, влияние климата, который располагает к сладострастию, — все это объединяется, чтобы сделать Гавану новой Китерой, расположенной в порту долгих путешествий, точно так же, как древняя колыбель удовольствий была в том конце долгого путешествия того времени».

Таким образом, Гавана, как и другие столицы мира, постепенно стала не только колыбелью кубинской культуры, но и той коррупции более простых и чистых инстинктов человеческой природы, которая, кажется, неотделима от определенной степени материального комфорта. Человек из Гаваны за столетия репрессий и ограничений потерял способность к инициативе; конец века, который дал колонистам Северной Америки их независимость, сделал их свободными думать, действовать и работать для себя, и, превыше всего, управлять собой, застал его все еще под строгим отеческим надзором представителей короля, которого он, возможно, никогда не видел. Столетия такой опеки лишили его всякого стимула и заставили плыть по течению по пути наименьшего сопротивления.

Физически и морально продукт страны, которая политически и экономически была жертвой такого типа правления, кубинец того периода не имел интересов, кроме поиска комфорта и такого приятного возбуждения, которое предлагали определенные развлечения. Женщины делили свое внимание между церковью и домом, предавались смертельной праздности и бессмысленной экстравагантности, одевались роскошно, но с плохим вкусом, и искали отвлечения в сплетнях или азартных играх. Мужчины, которые уловили слабые отголоски Вольтера и идеи Революции и были отчуждены от церкви, делили свои интересы между бизнесом и друзьями обоих полов, а также искали отвлечения в азартных играх. Азартные игры были в домашнем кругу, в домах друзей, в клубах, даже в монастырях. Было подсчитано, что десять тысяч колод карт ежегодно ввозились в Гавану.

Мест для развлечений в то время не было недостатка. М. Вилье д'Ариньон, который посетил Гавану пятьдесят лет назад и скучал от провинциальной монотонности кубинской жизни, не смог бы пожаловаться на отсутствие развлечений, если бы увидел Гавану на пороге XIX века, хотя его привередливый галльский вкус, возможно, не был бы удовлетворен качеством аттракционов, которые кубинская метрополия предлагала своим гостям. Коренной кубинец и испанец, поселившийся там, не желали ничего более захватывающего и более волнующего, чем национальная фиеста корриды, corrida de toros. Ни один истинный кубинец не мог устоять перед звуком трубы, созывающей население на это самое роскошное зрелище.

«Эти костюмы эпохи рыцарства, те богато убранные кони, эти бандерильи (маленькие дротики с бандеролью) или стилеты, украшенные цветами, которыми шея бедного зверя выглядит великолепно нашпигованной; эта военная музыка, эти возгласы мушкетеров, отдающих дань уважения победителям, этот высокопоставленный магистрат, председательствующий на празднике, эта огромная арена, это богатство красивых женщин, у которых есть возможность слышать самые резкие, отвратительные и непристойные восклицания, в которые вульгарность зрителей и тореадоров впадает в пылу боя. И все же я бы не советовал испанскому правительству пытаться отменить, по крайней мере в Гаване, этот вид зрелища. Восстание может заставить власти раскаяться в своей опрометчивости».

Именно так французский автор, цитировавшийся ранее, рисует картину величайшего развлечения, известного кубинцам того времени. Но были и другие, например, карусель, цирк, фокусники, и всегда оставалась петушиная арена, предлагавшая почти столько же азарта, сколько и арена для боя быков. Здесь также проявилась страсть народа к азартным играм. Ведь не только зажиточный горожанин тратил свои деньги, делая ставки на петушиных боях, как он делал это на корриде. В каждом маленьком городке была своя петушиная арена, и каждый монтеро или гуахиро жертвовал своим заработком, чтобы вкусить азарт этого зрелища. Безусловно, Куба к концу того столетия уже усвоила то, что было нужно толпам чужестранцев, когда после долгого и утомительного плавания они высаживались на острове.

Нельзя не вспомнить впечатления, которые вынес г-н Вилье д'Ариньон из своего визита на Кубу, зафиксированные в «Занимательных путешествиях» Жана Батиста Нугаре, когда после месячного пребывания он отплыл в Веракрус на том же судне, которое доставило дона Хуана Гуэмеса-и-Оркаситаса с поста губернатора Кубы на пост вице-короля Мексики. Уже тогда азартные игры были любимым, а поскольку на острове не хватало таких мест для развлечений, которые появились позже, вероятно, и единственным времяпрепровождением. Француз также отметил полное отсутствие какого-либо интереса к литературе, искусству и музыке, а невозможность найти круг людей, где он мог бы насладиться оживленной беседой на темы, выходящие за рамки банальностей и текущих местных сплетен, заставила его довольно нелестно отозваться об обществе Вест-Индии того времени.

К таким размышлениям, однако, следует относиться с некоторой осторожностью. Ибо если вест-индскому, и особенно кубинскому, жителю XVIII века не хватало интереса к вещам, способствующим развитию культуры, необходимо помнить, что страна, в которой он жил, была еще молода, и что первостепенный интерес людей по необходимости должен был быть сосредоточен на материальных вещах. Пожалуй, никогда не было колонии поселенцев в чужой и первобытной земле, которая не была бы настолько поглощена задачей основания дома и обеспечения средств к существованию, что все остальное на время не казалось бы неважным. Все первопроходцы, по крайней мере, в течение одного или двух поколений, неизбежно будут настолько поглощены грубым физическим трудом или планами по налаживанию торговли, что теряют связь с текущей интеллектуальной жизнью своей метрополии и отстают. Когда эти самые неотложные обязанности выполнены и позволяют им короткие периоды досуга, в которые они оглядываются по сторонам и пытаются подобрать нити, которые они упустили, они обнаруживают, что метрополия тем временем ушла так далеко вперед, что они не в состоянии ее догнать.

Испанская Америка не была исключением из этого правила. В то время как сыны Испании, поселившиеся в Новом Свете, были заняты возделыванием земли, прокладкой дорог в суровой местности и заложением основ коммерции и торговли в городах, основанных их отцами или дедами, Испания вступила в наследство многих веков европейской культуры, которая на ее почве имела богатое смешение арабских элементов. Литература Испании подарила миру бессмертный эпос, историю Сервантеса «Дон Кихот», глубокий смысл которой, возможно, не был понят в то время, но человеческая сущность и юмор которой не были потеряны для его поколения. Она подарила миру драму, которая намного опережала все, что континент создал до сих пор, и была сравнима только с произведениями этого несравненного британского гения, Шекспира. Пьесы Лопе де Веги ставились по всей Европе и проникали даже в сераль Константинополя; а пьесы Кальдерона де ла Барки пережили перемены времени и вкусов и даже сегодня время от времени ставятся.

Обо всем этом испанец на Кубе едва ли подозревал. Даже если бы он не был так поглощен своим грубым трудом, он вряд ли мог бы что-то об этом знать, потому что ограниченное сообщение с метрополией и ограничения на поездки держали Испанскую Америку в состоянии изоляции, которая скорее способствовала застою, чем прогрессу. Когда период материального процветания пришел на Кубу с ослаблением торговых ограничений Испании, кубинец осознал, что потерял контакт с интеллектуальной жизнью Испании и отстал по меньшей мере на два столетия. Из этого знания, каким бы удручающим и обескураживающим оно ни было, выросла попытка централизовать и организовать постепенное возрождение литературной и научной деятельности на острове.

Является ли Патриотическое экономическое общество (Sociedad Economica Patriotica), которое позже называлось Хунта де Фоменто, идентичным Обществу друзей страны (Sociedad de Amigos del Real Pais), историками не прояснено. Любовь испанцев к длинным и звучным именам и титулам, возможно, добавила второе название. Однако как эта организация, так и общество, основанное примерно в то же время в Сантьяго с целью организации литературной деятельности в этом месте, а также подобные общества в Санкти-Спиритус и Пуэрто-Принсипе были выражением искреннего желания по крайней мере части людей обратить свое внимание на другие вещи, помимо материальных. Губернатору Ла Торре Гавана была обязана основанием своего первого театра. То, что это учреждение поощрялось и эффективно поддерживалось губернатором Лас Касасом и другими людьми, тесно связанными с культурной работой Общества, само собой разумеется.

Но совершенно естественно, учитывая долгий период безразличия ко всему, что напоминало драму, что классические испанские драмы, шедевры Лопе де Веги и неподражаемого Кальдерона, не сразу нашли путь на сцену Гаваны. Зрители должны были постепенно дорасти до их уровня, и директора предприятия мудро воздерживались от того, чтобы навязывать их народу, который так долго не знал о шагах, которые Испания сделала за время, прошедшее с тех пор, как их предки поселились в Новом Свете. Отсюда репертуар театра Гаваны к концу века потакал любви испанцев к музыке и отдавал предпочтение лучшим комическим операм, которые тогда ставились в театрах Европы. Балет был очень популярен, как и везде в тот период. Но тот тонкий наблюдатель, г-н Массе, не был им впечатлен.

«Балет относится к тому роду, который доводит до совершенства искусство варьирования самых сладострастных поз и выражения самых недвусмысленных чувств».

Он подозревал, что фанданго, считавшийся типично гаванским, был изначально негритянским танцем, говоря: «Разница лишь в вышивке, которую внесла цивилизация, или, если угодно, развращенность».

Очень популярны были в то время маленькие комедии из домашней жизни, называемые сайнете, предлагавшие довольно правдивые картины социальных обычаев и привычек на острове, и особенно проблески общества Гаваны. Кубинскому писателю того периода, дону Хосе Родригесу, приписывают авторство комедии «Принц-садовник» (El Principe Jardinero), которая своим запутанным сюжетом удерживала внимание публики и с большим успехом исполнялась в 1791 году. Комедийный актер значительных способностей и славы, тогда очень популярный у гаванцев, дон Франсиско Коваррубиас, был автором фарсов, которые были очень тепло встречены и собирали большие аудитории. Театр Нового Орлеана, гораздо более старый и лучше оснащенный, чем театр Гаваны, иногда присылал свою труппу актеров на короткий сезон более серьезной драмы. Среди других пьес, которые эта труппа поставила, была трагедия «Тамплиеры». Хотя театр Гаваны, несомненно, все еще находился в зачаточном состоянии, в целом он делал хорошую работу. Англо-американцы, посетившие Гавану к концу века, как говорят, признавали, что он превосходил американские театры того периода по зданию, оформлению сцены, актерской игре и музыке.

Постоянная труппа, игравшая в Гаване во времена губернатора Лас Касаса, находилась под руководством сеньора Луиса Саэса. Спектакли давались дважды в неделю, по воскресеньям и четвергам, и в основном предлагали программу, в которой драма чередовалась с музыкой. Если давалась пьеса из нескольких актов, эти музыкальные номера шли между актами. Программа обычно начиналась с драматического произведения; в первом антракте разыгрывалась короткая пьеса, во втором исполнялась тонадилья (музыкальная композиция) или несколько сегидилий (веселые испанские песни или танцевальные мелодии). Временами пьесы между актами опускались, и представление заканчивалось тонадильей или фарсом. В афише от 29 января 1792 года объявляется, что «это представление завершится новой, должным образом цензурированной пьесой под названием 'Выбор с осторожностью и привилегированный любовник' (Elijir con discrecion i amante privilegiado), написанной жителем этого города, доном Мигелем Гонсалесом».

ВОЛАНТЕ: СТАРИННЫЙ ПРОГУЛОЧНЫЙ ЭКИПАЖ

Тогда в Гаване не знали лирического театра, хотя гаванцы любили музыку, и члены гаванского общества на своих собраниях обычно обеспечивали некоторое музыкальное развлечение, приглашая инструменталиста исполнить что-либо на фортепиано, гитаре или арфе. Однако, по-видимому, существовала Музыкальная академия, где давались концерты. В одном из номеров гаванской газеты того времени, «Папель периодико», есть статья, в которой упоминается концерт, данный сеньорой Марией Хосефой Кастельянос, чье исполнение на клавесине вызвало не только дань уважения в стихах, но и восторженное описание ее «редкого мастерства и виртуозности, доказательства которых она представила в Академии, с самыми сладкими гармониями лучших композиторов». Этот панегирик содержится в воскресном выпуске от 22 января 1792 года. Помимо сеньоры Кастельянос и других талантливых любителей, была сеньора донья Мария О'Фаррелл, которая отличалась своими музыкальными достижениями, ибо другой выпуск «Папель периодико» содержит сапфическую оду, посвященную ей поклонником, подписавшимся псевдонимом Филесимолпос.

По-видимому, балы как развлечение не одобрялись, что кажется противоречием в обществе, которое отнюдь не было пуританским. Хотя светские вечера в частных домах часто заканчивались танцами, было мало признаков того, что крупные мероприятия, состоящие главным образом из танцев, проводились в общественных залах собраний. «Папель периодико» от 16 декабря 1792 года содержит объявление, которое по своей краткости дает простор для многогранной интерпретации. «Господа извещаются, что сегодня будет танцевальный вечер» — настолько лаконично, что почти склоняешься к мысли, что эти танцы проводились в местах, известных только посвященным. В данном конкретном случае впоследствии стало известно, что этот танец 16 декабря 1792 года состоялся в доме человека, который считался «опасным реформатором нравов Гаваны». Допускал ли этот опасный реформатор на свои танцы ослепительно красивых и культурных женщин, приехавших из Санто-Доминго, где они свободно вращались в обществе, но были отстранены в Гаване, потому что у них был белый отец или дед и цветная мать или бабушка? Иностранные посетители Гаваны в тот период так тепло отзывались об этих утонченных несчастных жертвах смешения рас, что, возможно, обратили в свою веру часть «золотой молодежи» или богемы Гаваны.

Изобразительное искусство поначалу не учитывалось при планировании и строительстве города Гаваны. Хотя много денег тратилось на общественные здания, никакого художественного эффекта не преследовалось, и преобладало впечатление грубого утилитаризма. Церкви также не обладали благородным достоинством великих соборов Франции, Италии и Испании. Самое амбициозное церковное сооружение в Гаване, церковь Сан-Франциско, было архитектурно посредственным по стилю и варварски перегруженным украшениями.

Во всех церквях скульптура и резьба по дереву на алтарях были чрезмерно сложными и сбивали с толку своими декоративными деталями. К тому же все эти здания были слишком низкими и узкими, и своим бесконечным декором уменьшали ощущение пространства и создавали чувство угнетения. В особые дни святых украшения были до жалости грубыми и примитивными. Ангелы из папиросной бумаги, искусственные цветы, птицы, ягнята и т. д. выставлялись с изобилием, которое отвлекало, вместо того чтобы усиливать пыл религиозного чувства.

ВОРОТА МОНТСЕРРАТ В ГОРОДСКОЙ СТЕНЕ ГАВАНЫ, ПОСТРОЕНЫ В 1780 ГОДУ

Церковь де ла Консепсьон, построенная около 1795 года, была единственным церковным зданием, которое благодаря определенной классической простоте приближалось к торжественной красоте греческого храма. Церковь кармелитов была интересна гробницей епископа Компостелы с эпитафией, выражавшей его желание быть похороненным «между лилиями Кармеля и хорами дев». Ни в одной из этих церквей не было скамеек или стульев, вместимость ограничивалась двумя рядами лавок или скамей вдоль нефа. Это способствовало удивительной демократии в обществе, которое в остальном строго разделяло касты, ибо нередко случалось, что знатные мужчины и высокопоставленные дамы оказывались рядом с бедным негром. Иногда, однако, можно было увидеть даму, идущую к мессе со своей семьей детей, в сопровождении негра, несущего коврик и маленький стул; и когда такая красивая сеньора садилась в центре коврика со своим потомством, сгруппировавшимся вокруг нее, эффект был настолько живописным, что требовал кисти Веласкеса. Но эта привилегия ограничивалась только белыми дамами знатного происхождения. Музыка в церквях, с другой стороны, исполнялась исключительно музыкально одаренными неграми. Хотя иногда на Кубе, как и в других колониях Америки, случалось, что из-за нехватки печатной церковной музыки священные слова накладывались на светские мелодии, и часто на мелодии популярных комических опер, шедевры старых церковных композиторов иногда можно было услышать по особым случаям.

Среди улиц Гаваны самой столичной была Калле-де-ла-Муралья, названная так от муральи или вала, построенного губернатором Риклой. Это была Рю-де-ла-Пе для женщин Гаваны. Она была застроена «tiendas de ropas», магазинами, выставляющими все последние импортные товары и одежду. В то время, как и в настоящее время, модные дамы кубинской столицы настаивали на том, чтобы идти в ногу со стилями одежды и украшений, преобладавшими в великих городах Европы, что их денежные средства, их вкус и их природные дарования обильно позволяли им делать. Каждое утро улица была заполнена экипажами дам, занятых покупками. Ибо ни одной белой женщине, если только она не принадлежала к тому, что в южных штатах Северной Америки назвали бы «белой беднотой», не разрешалось ходить пешком в течение дня, если только она не шла к мессе. Вплоть до двадцатых годов нового века и далее это правило строго соблюдалось. Тех, кому приходилось ходить пешком, не видели на Калле-де-ла-Муралья до вечерних часов. Тогда она была заполнена такой веселой и красивой толпой женщин, белых, черных и всех промежуточных оттенков, какая когда-либо ступала по мостовой южной столицы.

В такие времена отношения между белыми и цветными женщинами города можно было наблюдать в маленьких инцидентах, которые были бесконечным источником развлечения для исследователя жизни. Гибкая и стройная фигура молодой девушки из Испании, которую Монтень назвал «un corps bien espagnole», часто встречалась среди кубинских женщин. Почти царственное достоинство и грация походки, которыми славились испанские женщины, также передались их потомкам в колониях. Теперь было обычным делом для кого-то проследить глазами за идеальной формой и грациозными движениями какой-нибудь женщины в толпе в такие вечера, а подойдя ближе и мельком увидев лицо, обнаружить негритянку. Ибо подражательная способность цветной расы необычайна, и негритянские служанки белых дам Гаваны верно копировали каждую деталь походки и жестов своих госпож. Одеждой, которую носили гаванки на улицах, была национальная баскинья, черная юбка с лифом по преобладающей моде, а под этой баскиньей часто носили белую нижнюю юбку, отделанную кружевом, которую совершенно невозмутимо волочили по пыли. Но самым важным предметом одежды кубинской женщины была мантилья, также часто отделанная редчайшим кружевом, это незаменимое покрытие для головы и плеч, которое создавало эффектную рамку для лица, в котором сияла пара светящихся черных глаз. Эта мантилья, как и веер, была средством выражения и говорила красноречивым языком тем, кто понимал.

Кафе, которых так не хватало г-ну Вилье д'Ариньону в середине века, начали появляться на улицах Гаваны, но никогда не стали такими популярными, как в европейских столицах. Кубинец не особенно заботился о кофе как о напитке; он предпочитал шоколад, который пил дома. Он не любил выходить из дома, если только не ради игры в карты, ферия де гальо, или петушиного боя, или арены для боя быков. Он был по сути домашним существом, хотя в Гаване был «светский круг», мужские члены которого поставляли обильный материал для сплетен более или менее скандального характера. Он проводил время дома, куря; на самом деле, все на Кубе курили: мужчины, женщины, дети, священники, хозяева и рабы. Нередко можно было увидеть негритянскую служанку за работой с сигарой во рту или за ухом. Небольшие одолжения и услуги оплачивались сигарами.

Помимо культурных начинаний Общества, на Кубе мало что делалось для дела образования. Как сообщала графиня де Мерлен в своей книге о Гаване, в 1791 году в этом городе была только одна школа, где преподавали грамматику и орфографию, а учителем был мулат Мелендес. Дети монтерос и гуахирос в сельской местности росли почти в полной неграмотности. Как упоминалось в предыдущей главе, губернатор Лас Касас пожертвовал от одиннадцати до двенадцати тысяч песо из своего личного состояния на начальное обучение, но неясно, должно ли это было распространяться на весь остров или ограничиваться Гаваной. Во всяком случае, в начале его администрации в городе было тридцать девять школ, семь из которых были только для мужчин, остальные для детей обоих полов. Во многих из этих школ, которыми руководили мулаты или свободные негры, обучали только чтению; в лучших школах арифметике до дробей; таким образом подготовленные молодые люди должны были поступать на университетский курс. Самая низкая плата за начальное обучение составляла четыре реала в месяц; за высшее обучение два песо. Двумстам белым и цветным детям отцы-бефлемиты (P. P. de Belen) давали уроки бесплатно; сообщается, что их класс превосходил других в письме. К концу администрации Лас Касаса было семьдесят школ с около двумя тысячами учеников. Но, по-видимому, им пришлось вести тяжелую борьбу за свое существование, и число их, как сообщается, позже сократилось до семисот тридцати одного ученика.

Низкий интеллектуальный уровень среднестатистической гаванской женщины того периода легко понять, взглянув на эти данные. Образование девочек даже в городах считалось настолько второстепенным, что еще в 1793 году не считалось необходимым, чтобы они учились читать. Дочерей гаванских патрициев обучали навыкам, считавшимся неотделимыми от идеала утонченной женственности, таким как вышивка и немного музыки. Но поскольку работа любого рода не входила в программу их жизни, серьезные занятия, даже домашними обязанностями, были неслыханным делом. Матроноподобные сеньоры, которых часто приводили в пример как образцы женственности и особенно материнства, были прискорбно невежественны в простейшей кулинарии и других отраслях того, что сегодня называется домоводством. Сироты и бедные дети, принятые в Дом благотворительности (Casa de Beneficiencia), были лучше подготовлены к жизни. Их всех учили алфавиту, девочек шитью, вышивке и изготовлению искусственных цветов, а мальчики учились ремеслу сигарных мастеров.

Из этих предпосылок можно легко сделать вывод, что уровень литературной деятельности на Кубе не мог быть очень высоким. Тот великий демократический инструмент для распространения информации, печатный станок, был институтом, который на Кубе также был ограничен королевскими указами. По словам сеньора Ла Торре, первый печатный станок был основан в Гаване в 1747 году; там печатались указы, отчеты и другие официальные документы правительства, а иногда вопросы общего интереса публиковались на отдельных листах. Некоторые авторитеты претендуют на честь приоритета для Сантьяго-де-Куба, заявляя, что там был печатный станок до 1700 года. Но сеньор Эрнандес в своих «Литературных эссе» (Ensayos literarios) заявляет, что не смог найти никаких оснований для этого утверждения. Также Вальдес, Аррате или Песуэла не содержат никаких определенных данных по этому вопросу.

Можно с уверенностью предположить, что работа прессы, основанной в 1747 году, принесла некоторые хорошие результаты в распространении информации, иначе скрываемой от общественности; ибо в 1776 году королевский указ запретил создание любой другой типографии, кроме той, что была посвящена правительственной работе. Возможно также, что какой-то спекулянт пытался основать другое печатное предприятие. Ибо сеньор Сако говорит нам, что в 1766 году в Гаване существовало печатное предприятие под названием «Computo Ecclesiastico», а в 1773 году другое под руководством дона Бласа де лос Оливоса. Но нет данных, показывающих, что эти предприятия существовали во время королевского указа 1776 года.

Основание периодического издания обычно относят к администрации губернатора Лас Касаса. Но есть основания полагать, что заметка, содержащаяся в четвертой книге истории Кубы Вальеса, основана на фактах; в ней говорится о «Газете Гаваны» (Gaceta de la Habana), существовавшей в 1782 году. Выпуск этой «Газеты» от 16 мая 1783 года, как говорят, содержал отчет о фестивалях, которыми чествовали герцога Ланкастерского в Гаване. В том выпуске издатель сказал:

«Поскольку в предыдущей 'Газете' прибытие в этот город инфанта Уильяма, герцога Ланкастерского, третьего сына короля Англии Георга, едва ли могло быть обозначено, мы на одну неделю приостановили распространение других новостей, чтобы предложить нашим читателям подробности его въезда в Гавану».

Помимо тех печатных предприятий, не известно о существовании других в Гаване до открытия типографии Болоны в 1792 году, о которой упоминается в рекламном объявлении в «Папель периодико» от воскресенья, 26 августа того же года. Это объявление гласило:

«Еще одна негритянка, около 20 или 21 года, хорошая кухарка и прачка, здоровая и без дефектов, за триста песо. Тот, кто хочет ее, обратится в типографию дона Эстевана Джозефа Болоны, где будет найден ее хозяин».

То, что этот печатный станок не был идентичен правительственному печатному учреждению, выводится из того факта, что в этом номере «Папель периодико», как и в других выпусках, содержится много рекламных объявлений, относящихся к типографии, где будет предоставлена информация.

«Газета Гаваны» была еженедельником, который, вероятно, содержал правительственные объявления и новости о самых важных событиях того времени. Место в «Газете» было слишком ограничено, чтобы допустить публикацию сообщений от читателей по вопросам, касающимся общества, поэтому такие излияния, как и лирика, выходящая из-под перьев поэтически настроенных дилетантов, публиковались на отдельных листах для распространения среди их восхищенных друзей. Но во времена губернатора Лас Касаса желание улучшить это правительственное издание дало о себе знать; место было расширено, и старая «Газета», по-видимому, была объединена с «Папель периодико», которая начала выходить с 24 октября 1790 года. Она выходила раз в неделю и редактировалась доном Диего де ла Баррерой.

Это издание было единственным средством, с помощью которого те, кто желал узнать что-то о текущей жизни острова в конце XVIII и начале XIX века, могли получить ясную картину обычаев и занятий того времени, описанных отдельными авторами с теплотой и цветистой экспрессией, бывшей тогда в моде, а иногда, когда они исходили от более критического ума, с оттенком сатиры. Следующий отрывок из периодического издания даст представление о его содержании и характере. В выпуске 1792 года автор говорит о прискорбном невежестве, царящем в сельских районах Кубы и препятствующем развитию сельского хозяйства. Он нападает на распространенное мнение, что климат является источником безразличия и лени кубинцев, говоря, что это предположение дало бы основание отрицать даже возможность прогресса. Он говорит:

«Многие полагают, что лень жителей этой страны — следствие климата. Они принимают как должное, что вялость мышц и сухожилий обусловлена жарой и заставляет тела терять свою напряженность, а следовательно, и способность к усилию. Они также называют причиной чрезмерное испарение элементов, необходимых для роста и силы организма, утверждая, что эта потеря из-за слабой конституции желудка не может быть восполнена жирной и обильной пищей.

«Эти причины, основанные на органическом механизме наших тел, кажутся вполне убедительными. Нет сомнения, что сильная жара, которую мы испытываем в течение большей части года в странах вблизи экватора, слишком способствует испарению. Но я осмелюсь утверждать, что избыток незаметно восстанавливается телами через частицы, производимые потоотделением. Это не кажется химерическим, когда мы размышляем, что через наше постоянное дыхание воздух, в котором мы живем, входит и постоянно обновляется в наших жидкостях, и что этот воздух пропитан бесчисленными корпускулами, извлеченными из твердых тел. То же самое верно и для фонтана: излишек стекает, чтобы удобрить близлежащий лес, в то время как в то же время в его лоно восстанавливается через различные средства равное количество, которое непрерывная инфильтрация также поставляет из других источников воды».

После сравнения физических и интеллектуальных способностей детей тропиков с детьми Гренландии и прогресса, достигнутого французами на Гаити в науке, сельском хозяйстве и искусстве, что находится в диаметральном контрасте с прогрессом испанских вест-индцев, он продолжает:

«Поэтому, поскольку праздность или лень не происходят от внешних причин, мы должны признать, что они происходят от нас самих. Я не нахожу другого источника. Это добровольная привычка, или, говоря проще, порок, распространяющийся как чума и причиняющий неисчислимый вред социальной структуре. Но поскольку я предлагаю бороться с этим врагом, я покажу наиболее видимые травмы, которые он производит в тех, кто поддается его коварному очарованию.

«Каждое живое тело без движения подвергается разложению. Это хорошо установленный принцип, и в жарких странах, которые обычно влажные, эффект быстро виден. У нас есть печальный опыт в этом городе, где жители часто страдают от водянки, внутренних и внешних опухолей, ипохондрии, нервных заболеваний и многих других недугов, происхождение которых — бездействие или недостаток движения и кровообращения. В то время как в этом отношении лень сговаривается против самого нашего существования, вред не меньше, когда он проявляется в пороках, которым подвержены профессиональные бездельники. Непрерывные азартные игры, чрезмерная чувственность, поздние часы, неразумная еда и питье и другие коррелятивные черты — это средства, которыми разрушается здоровье, сокращается жизнь; и тот, кому удается ее продлить, делает это ценой множества болей и страданий.

«Тюрьмы и другие мрачные места — конечное пристанище праздности. Те, кто рискует попасть туда за кражу, долги и другие правонарушения, проклинают свою несчастную судьбу; но они не признают, что их лень — главный источник их несчастий. Безбрачие, депопуляция, упадок торговли, отсталость науки, искусства, сельского хозяйства и т. д. — все это результаты праздности.

«Когда я вижу на этом острове город с таким большим населением, большая часть которого живет в плохо скрываемой нищете, в то время как его плодородные и красивые поля вокруг не возделаны и пустынны, мне приходят на ум болезненные размышления. Если это старейшее и самое полезное занятие, сельское хозяйство, является неисчерпаемым источником богатства даже в странах, менее благоприятных для него, сколько богатства могло бы быть произведено в этой стране. Очевидно, что разница в его пользу была бы такой же большой, как превосходство наших полей, которые по плодородию не имеют себе равных в любой другой стране».

«Поэтому я заключаю, говоря, что даже те, кто живет в роскоши, не имеют оправдания для того, чтобы предаваться постыдному бездействию. Когда их богатства освобождают их от обычных занятий, они должны посвятить себя культивированию ума».

Эта несколько проповедническая статья, опубликованная в № 11, 13 и 14 «Папель периодико», доказывает, насколько серьезно люди, стоявшие во главе великого интеллектуального возрождения конца века, относились к своей задаче пробуждения народа от оцепенения. Тем не менее, существует мало документальных доказательств того, что много было произведено перьями того поколения.

Вопрос содействия сельскому хозяйству, по-видимому, занимал умы читателей в то время. В другой статье автор говорит:

«Я должен заявить, что ни одна страна не может прогрессировать, если она не производит в изобилии фрукты для экспорта; если она ограничивается количеством, используемым для внутреннего потребления, она никогда не выйдет из своей нищеты. Красивый климат, плодородная почва и расположение нашего острова предлагают гораздо более богатые ресурсы, чем любая другая страна; но, к сожалению, нам мешают различные условия, главным образом в отношении самих людей. Есть те, чьи представления не позволяют им принимать большое участие в сообществе трудящихся; эти, опять же, живя в нищете, боятся изменить свою работу, думая, что то, что они делают, лучшее для них. Что нужно, так это устранить некоторые предрассудки, которые мешают людям видеть преимущества, которые возникли бы в результате их посвящения себя выращиванию фруктов для экспорта».

«Нет сомнения, что на этом острове есть физические и моральные причины, которые препятствуют прогрессу сельского хозяйства. Физические: распределение земель большими участками между отдельными владельцами, состояние дорог, почти непроходимых в сезон дождей; нехватка мостов, нехватка рабочей силы и, наконец, отсутствие согласованных действий среди жителей. Моральные причины: недостаточное обучение и образование трудящихся, презрение к фермерству, свойственное молодым, и особенно неженатому землевладельцу; большое количество бездельников и малочисленность населения».

Меры, принятые верховным правительством в 1784 году, сдержали прогресс Кубы и даже уменьшили население. В ту эпоху субсидии из Мексики уменьшились, и власти острова оказались без средств для выполнения повседневных дел острова. Зло, произведенное этими новыми указами, было изложено в петиции к королю и широко обсуждалось в газете.

Волнение властей и населения отражено в различных статьях «Папель периодико», которые имеют не только достоинство показа состояния умов общественности, но и доказательства того, что власти на самой Кубе выступали за реформы. Они, безусловно, не были бы опубликованы, если бы не были одобрены губернатором Лас Касасом. В газете есть интересные сообщения от иностранцев, посещавших тогда Гавану. Один из них, подписывающийся «El Europeo imparcial» (Беспристрастный европеец), дает очень признательную оценку характеру и обычаям гаванцев. Он хвалит их религию, их благочестие, их рвение к божественному поклонению и преданность святым; их вежливое и приветливое поведение, утонченность их лидеров, великолепие их празднеств и собраний, как священных, так и светских, их улицы и прогулки, где можно увидеть множество блестящих экипажей, и другие черты общественной жизни, которые во всех странах первыми поражают иностранного посетителя.

Самая амбициозная и для того времени необычайная работа появилась в 1787 году. Это была книга дона Антонио Парры о рыбах и ракообразных острова, иллюстрированная кубинцем Баэсом. Это была первая научная работа, написанная и опубликованная на Кубе, и, по-видимому, некоторое время оставалась единственной. Ибо до конца века созданная литература имела отчетливо дилетантский характер. Басня, эпиграмма и сатира время от времени разбавляли поток лирических стихов. Большая часть этого появлялась анонимно; или писатели использовали псевдонимы или подписывали свои имена анаграммами. Дон Хосе Родригес, автор «Принца-садовника», комедии, популярной в Гаване в то время, писал под псевдонимом «Capucho» ряд веселых десим, стихов в испанской форме из десяти строк по восемь слогов каждая. Но ни одно из этих произведений не было такого качества, чтобы вызвать серьезную критику, и не имело достоинств, которые обеспечили бы им постоянное место в том, что в конечном итоге будет известно как кубинская литература; ибо эта литература датируется только XIX веком.

ГЛАВА XV

«Куба; Америка: Америка; Куба. Эти два имени неотделимы». Так мы сказали в начале нашей истории «Жемчужины Антильских островов». Так мы должны сказать в начале новой эры, третьей, в этих анналах. В начале связь была между Кубой и Америкой в целом — континентами западного полушария. В этом втором случае она между Кубой и Америкой в более ограниченном значении Соединенных Штатов. В предыдущую эру был значительный и в некоторой степени влиятельный прогноз этих отношений, в которой Куба была в контакте с Англией и с растущей британской мощью в Новом Свете. Ибо то, что впоследствии стало Соединенными Штатами, было тогда группой британских колоний, и было неизбежно, что отношения, начатые в колониальные времена, должны были быть унаследованы независимой нацией, которая пришла на смену. Более того, Куба в те дни была привлечена к вниманию будущих Соединенных Штатов особенно принудительным образом самим важным участием колониальных войск, особенно из Коннектикута и Нью-Джерси, в том британском завоевании Гаваны, которое мы зафиксировали в предыдущих главах.

Прошло почти полвека, однако, после установления американской независимости, прежде чем великая континентальная республика на севере начала проявлять какой-либо практический интерес к Кубе. Покупка территории Луизианы и открытие для неограниченной американской торговли той реки Миссисипи, которую бывший губернатор Кубы открыл и частично исследовал, значительно увеличили американский интерес к Мексиканскому заливу и создали некоторый коммерческий интерес к великому острову, который образует его южную границу. Позже приобретение Флориды остро привлекло внимание к упадку Американской империи Испании и к озабоченности, которую Соединенные Штаты могли бы вполне почувствовать в отношении распоряжения ее оставшимися фрагментами. Уже в случае с Флоридой в 1811 году правительство Соединенных Штатов провозгласило принцип, что оно не может допустить передачи соседней колонии от одной европейской державы другой. Будет уместно для этого повествования вспомнить это действие в более полных деталях. Время было в поздних наполеоновских войнах, когда Испания была почти во власти любого грабителя. Существовала неминуемая опасность, что Испания передаст Флориду какой-то другой державе, как она сделала несколько лет назад с территорией Луизианы, или что она будет отнята у нее. В этих обстоятельствах Конгресс Соединенных Штатов 15 января 1811 года принял совместную резолюцию в таких терминах:

«Принимая во внимание особое положение Испании и ее американских провинций; и учитывая влияние, которое судьба территории, прилегающей к южной границе Соединенных Штатов, может оказать на их безопасность, спокойствие и торговлю,

«Постановлено: Что Соединенные Штаты, при особых обстоятельствах существующего кризиса, не могут без серьезной тревоги видеть, как какая-либо часть указанной территории переходит в руки какой-либо иностранной державы; и что должное уважение к их собственной безопасности вынуждает их предусмотреть при определенных обстоятельствах временную оккупацию указанной территории; они в то же время заявляют, что указанная территория должна в их руках оставаться предметом будущих переговоров».

Затем тот же Конгресс принял закон, уполномочивающий президента взять под контроль Флориду или любую ее часть в случае любой попытки европейской державы, кроме самой Испании, оккупировать ее, и использовать для этой цели армию и флот Соединенных Штатов. Ничего подобного не нужно было делать в то время, хотя немного позже, во время войны 1812 года, Флорида была захвачена британскими силами и сразу после этого была оккупирована американской армией.

Провозглашение этого принципа Конгрессом ознаменовало эпоху в американской внешней политике, ведущую непосредственно к Доктрине Монро дюжину лет спустя. Это также ознаменовало эпоху в истории Кубы, особенно в том, что касалось отношений острова с Соединенными Штатами. Ибо, хотя эта декларация Конгресса применялась только к Флориде, потому что Флорида непосредственно примыкала к Соединенным Штатам, логика событий вскоре заставила ее распространиться на Кубу. Это было сделано чуть более чем через дюжину лет после декларации относительно Флориды. К этому времени Флорида была аннексирована Соединенными Штатами, а Мексика, Центральная Америка и Южная Америка восстали против Испании и провозгласили свою независимость. Только «Всегда верный остров», как тогда начали называть Кубу, и Пуэрто-Рико оставались у Испании от империи, которая когда-то номинально включала все западное полушарие. Куба не была похожа на Флориду географически, примыкая к Соединенным Штатам. Но она лежала почти в пределах видимости с побережья Флориды и командовала южной стороной Флоридского пролива, через который должна проходить вся американская торговля от реки Миссисипи и Мексиканского залива до Атлантического океана, и поэтому она была наделена особой важностью для Соединенных Штатов. Также она не была лишена важности для Великобритании и Франции. Эти державы обладали обширными и ценными владениями в Вест-Индии, и они были соперниками за право на эти оставшиеся испанские острова, Кубу и Пуэрто-Рико. Каждая из них понимала, что та из них, которая обеспечит себе эти два великих острова, в силу этого обстоятельства станет доминирующей державой в Вест-Индии. Более того, они обе чувствовали уверенность, что Испании скоро придется отказаться от своего контроля над ними. Это последнее убеждение широко преобладало также в Соединенных Штатах и отнюдь не отсутствовало на самой Кубе. Действительно, весной 1822 года на Кубе была организована партия с прямой целью добиваться аннексии к Соединенным Штатам, и в сентябре того же года она сделала прямые предложения с этой целью американскому правительству. Президент Соединенных Штатов Джеймс Монро принял эти предложения в осторожной и не обязывающей манере. Он отправил конфиденциального агента на Кубу, чтобы изучить условия там и отчитаться о них, но не дал прямого поощрения движению за аннексию.

Примерно в это время руководство иностранными делами Великобритании перешло в руки Джорджа Каннинга, государственного деятеля с исключительным видением и агрессивным патриотизмом, и особенно обеспокоенного благополучием британских интересов в Новом Свете. Он хорошо знал состояние и тенденцию дел на Кубе и чувствовал, что передача этого острова от Испании любой другой державе была бы неудачной для британских интересов в Вест-Индии. Когда он узнал о кубинских предложениях об аннексии к Соединенным Штатам, поэтому, в декабре 1822 года, он вынес этот вопрос на тщательное рассмотрение британского кабинета и предложил своим коллегам, что такая аннексия Кубы Соединенными Штатами была бы очень серьезным ущербом для Британской империи в западном полушарии. Он не сделал никаких дипломатических представлений по этому вопросу ни Испании, ни Соединенным Штатам, но он действительно отправил значительные военно-морские силы к прибрежным водам Кубы и Пуэрто-Рико, по-видимому, с целью предотвращения, если необходимо, любого такого изменения в суверенитете и оккупации этих островов.

GEORGE CANNING

В этом Каннинг, вероятно, был чрезмерно обеспокоен, поскольку нет никаких указаний на то, что американское правительство планировало какой-либо такой шаг или что оно попыталось бы взять под контроль Кубу, если бы остров был оставлен без охраны. С другой стороны, это действие Каннинга очень естественно вызвало американскую озабоченность и спровоцировало подозрение, что Англия планирует захват или покупку острова. Результатом стало формальное применение к Кубе принципа, который уже был провозглашен Конгрессом в отношении Флориды. Именно законодательная ветвь правительства Соединенных Штатов предприняла это действие в отношении Флориды. Именно исполнительная и дипломатическая ветвь предприняла действие в отношении Кубы. Это было сделано в памятном государственном документе, который сформировал веху в истории американской внешней политики.

Американский государственный секретарь Джон Куинси Адамс 28 апреля 1823 года написал официальное письмо Хью Нельсону, который в начале того года стал американским министром в Испании. Это письмо содержало официальные инструкции Нельсону относительно его поведения в войне, которая назревала между Испанией и Францией из-за вмешательства последней державы в испанские дела от имени короля Фердинанда VII. Затем оно перешло к теме Кубы и продолжилось следующим образом:

JOHN QUINCY ADAMS

«Каков бы ни был исход этой войны, можно принять как должное, что господство Испании на американских континентах, северном и южном, безвозвратно ушло. Но острова Куба и Пуэрто-Рико все еще остаются номинально, и настолько реально, зависимыми от нее, что она все еще обладает властью передавать свое собственное господство над ними, вместе с владением ими, другим. Эти острова являются естественными придатками к североамериканскому континенту, и один из них почти в поле зрения наших берегов, из множества соображений стал объектом трансцендентной важности для коммерческих и политических интересов нашего Союза. Его командная позиция по отношению к Мексиканскому заливу и вест-индским морям, его положение на полпути между нашим южным побережьем и островом Сан-Доминго, его безопасная и вместительная гавань Гаваны, обращенная к длинной линии наших берегов, лишенных тех же преимуществ, природа его продукции и его потребностей, обеспечивающая поставки и нуждающаяся в возвратах торговли, чрезвычайно прибыльной и взаимно выгодной, придают ему важность в сумме наших национальных интересов, с которой важность никакой другой иностранной территории не может быть сравнена, и мало уступающую той, которая связывает различные члены этого Союза вместе. Таковы действительно, между интересами этого острова и этой страны, географические, коммерческие, моральные и политические отношения, сформированные природой, собирающиеся в процессе времени, и даже сейчас склоняющиеся к зрелости, что, глядя вперед на вероятный ход событий на короткий период в полвека, едва ли возможно сопротивляться убеждению, что аннексия Кубы к нашей Федеративной Республике будет необходима для продолжения и целостности самого Союза.... Существуют законы политической, так же как и физической гравитации. И если яблоко, отделенное бурей от своего родного дерева, не может не упасть на землю, Куба, насильственно отделенная от своей собственной неестественной связи с Испанией и неспособная к самоподдержке, может тяготеть только к Североамериканскому Союзу, который по тому же закону природы не может отбросить ее от своей груди. Передача Кубы Великобритании была бы событием, неблагоприятным для интересов этого Союза.... Вопрос как нашего права, так и нашей силы предотвратить это, если необходимо, силой, уже вторгается в наши советы, и Администрация призвана, при выполнении своих обязанностей перед нацией, по крайней мере, использовать все средства, находящиеся в ее компетенции, чтобы охранять и предотвращать это».

Это было начало политики Соединенных Штатов в отношении Кубы. Делая это заявление, Адамс имел общую поддержку и мало или вообще не имел оппозиции. Несколько недель спустя экс-президент Томас Джефферсон, написав Монро, выразил отчасти тот же взгляд, хотя он соединил его с предложением союза с Великобританией. Он писал:

«Куба одна, кажется, в настоящее время держит перед нами пятно войны. Ее владение Великобританией было бы действительно большим бедствием для нас. Если бы мы могли побудить ее присоединиться к нам в гарантировании ее независимости против всего мира, кроме Испании, это было бы почти так же ценно, как если бы она была нашей собственной. Но если бы она взяла ее, я бы не стал немедленно воевать за нее; потому что первая война по другим причинам даст ее нам, или остров отдаст себя нам, когда сможет это сделать».

Два года спустя, в 1825 году, Генри Клей, тогда государственный секретарь в кабинете президента Джона Куинси Адамса, проинструктировал американских министров в главных европейских столицах дать понять, что Соединенные Штаты для себя не желают никаких изменений в политическом состоянии Кубы; что они удовлетворены тем, чтобы она оставалась открытой для американской торговли; но что они «не могли безразлично видеть, как она переходит от Испании к любой другой европейской державе». Немного позже он добавил, ссылаясь на Кубу и Пуэрто-Рико, что «мы не могли согласиться на оккупацию этих островов любой другой европейской державой, кроме Испании, при любых обстоятельствах вообще».

Это отношение американского правительства было достаточным для достижения желаемой цели. Хотя мощь Испании продолжала снижаться, не было предпринято никаких попыток ни Францией, ни Англией приобрести владение Кубой путем завоевания или покупки. Но в августе 1825 года британское правительство представило американскому министру в Лондоне предложение, чтобы Соединенные Штаты объединились с Великобританией и Францией в трехстороннем соглашении для защиты Испании в ее владении Кубой с тем эффектом, что никто из троих не возьмет Кубу для себя или не согласится на взятие ее кем-либо из других. Американский министр сообщил об этом президенту, который быстро и решительно отклонил его. Именно тогда Генри Клей сделал уже процитированное заявление, что Соединенные Штаты не могут согласиться на оккупацию Кубы любой другой европейской державой, кроме Испании, при любых обстоятельствах вообще.

Чуть позже в том же году интерес Америки к Кубе вновь был привлечен из другого источника. Некоторые из бывших испанских колоний, провозгласивших свою независимость, в частности Мексика и Колумбия, выразили большое недовольство тем, что Куба и Пуэрто-Рико остаются во владении Испании. Они желали видеть испанское влияние полностью изгнанным из западного полушария. Поэтому они начали плести интриги с целью совершения революций на этих островах, а в случае неудачи готовились взять их силой. Эти планы встретили серьезное неодобрение со стороны правительства Соединенных Штатов, и 20 декабря 1825 года Генри Клей написал представителям мексиканского и колумбийского правительств, настоятельно прося их воздержаться от отправки военных экспедиций на Кубу, которые уже готовились; просьба, которую они выполнили: Колумбия охотно, а Мексика более неохотно. Эти две страны были специально побуждены к предложенным действиям декларацией знаменитого Панамского конгресса, заседавшего в то время, в пользу «освобождения островов Пуэрто-Рико и Куба от испанского ига». Интересно также вспомнить, что в своих инструкциях делегатам Соединенных Штатов на этом конгрессе, которые, к сожалению, не прибыли вовремя, чтобы принять участие в его обсуждениях, Клей заявил, что «даже Испания не имеет такого глубокого интереса в будущей судьбе Кубы, как Соединенные Штаты».

Справедливость требует от нас, к сожалению, завершая рассмотрение этой ранней фазы кубино-американских отношений, признать, что мотивы Соединенных Штатов в то время были не совсем высокого характера. Говоря прямо, существовало большое противодействие распространению мексиканского или колумбийского влияния на Кубу, поскольку это означало бы отмену рабства на острове, что было бы оскорбительно для рабовладельческих штатов юга Соединенных Штатов. Кроме того, некоторые из самых ранних движений в Соединенных Штатах за аннексию Кубы были вдохновлены желанием сохранить институт рабства на этом острове и присоединить его к рабовладельческим территориям Соединенных Штатов. Именно на этом основании сенатор Хейн и другие заявляли в американском Конгрессе, что Соединенные Штаты «не позволят Мексике или Колумбии захватить или революционизировать Кубу». Джеймс Бьюкенен заявлял, что под контролем одной из этих стран Куба станет опасным пороховым погребом для южных рабовладельческих штатов, потому что Мексика и Колумбия были свободными странами и «всегда побеждали, провозглашая свободу рабам».

Мы напомнили об этих фактах и обстоятельствах здесь несколько раньше их строгого хронологического порядка в качестве введения к истории Кубы в XIX веке, потому что они действительно доминируют по духу во всей этой истории. Будет необходимо вернуться к ним снова, кратко, в надлежащем месте. Но важно помнить о них с самого начала, даже в ходе этого упреждающего обзора. Каждая страница, строка и буква истории Кубы в XIX веке окрашены Декларацией независимости 1776 года, тем фактом, что Соединенные Штаты Америки возникли как ведущая держава в Западном полушарии. Благодаря вдохновению, которое они дали Французской революции, Соединенные Штаты несли главную ответственность как внешняя сила за полный крах Испании как великой европейской державы. Благодаря своему примеру и потенциальному влиянию в качестве защитника, они несли ответственность за восстание и независимость испанских колоний в Центральной и Южной Америке. Затем, благодаря утверждению своих особых интересов на Кубе из-за близости, а также благодаря ощутимому влиянию коммерческих и социальных связей, вместе с постоянно растущим и грозным, хотя и обычно скрытым, политическим влиянием, они определили будущие судьбы «Королевы Антильских островов».

ГЛАВА XVI

Чтобы правильно понять положение Кубы в начале XIX века и тот важный ряд событий в ее истории, который тогда начался, мы должны рассмотреть характерные черты истории Испании того времени. Правление Карла III временно вернуло Испании место в первых рядах европейских держав, с особенно тесными отношениями через бурбонские короны двух стран с Францией. Но этот ранг был недолгим. В 1788 году на престол взошел Карл IV, один из самых слабых, нерешительных и ничтожных принцев, который был доволен тем, что его королевством управлял за него печально известный любовник его жены. Несколько лет спустя бурбонская корона Франции была отправлена на гильотину, а затем наступил потоп, в котором Испания была поглощена и полностью разрушена.

Первый договор в Сан-Ильдефонсо в 1796 году сделал Испанию немногим лучше вассала Франции в войне последней против Великобритании. Это было делом рук Годоя, «Принца мира» и любовника королевы. Против него Испания восстала в 1798 году, и он был вынужден уйти в отставку, только чтобы быть восстановленным в должности Наполеоном Бонапартом в 1800 году. Затем последовал второй секретный и скандальный договор в Сан-Ильдефонсо, в котором Испания была лишь орудием и жертвой Франции, или Наполеона; а в 1803 году последовало другое международное соглашение, по которому Испания согласилась выплачивать Франции значительную ежегодную субсидию. Несколько лет спустя произошло французское вторжение, отречение Карла IV, воцарение, тогда лишь номинальное, Фердинанда VII, навязывание Жозефа Бонапарта и Пиренейская война.

Эффект этих событий был двояким, причем обе части резко контрастировали. С одной стороны, испанский национальный дух был пробужден так, как не был пробужден много лет. Агрессия Наполеона зашла слишком далеко. Его амбиции переросли сами себя. В своем сопротивлении и негодовании испанский народ «нашел себя» и поднялся до высот патриотизма, которых он не достигал прежде. Одновременно они начали развитие либерального и прогрессивного духа неоценимого значения. Они требовали конституции и отмены старых злоупотреблений, которые поколениями душили жизнь на полуострове.

С другой стороны, престиж Испании в ее трансатлантических колониях был безнадежно подорван, а ее физическая сила для поддержания своей власти в них была разрушена. Поскольку французские и британские армии сделали полуостров своим полем боя, у Испании не было армий, которые можно было бы выделить для подавления восстаний в Центральной и Южной Америке. Таким образом, в то время как на родине происходило благоприятное возрождение национальной энергии, за рубежом наблюдался зловещий упадок имперской власти. Работа Миранды, Сан-Мартина и Боливара была таким образом облегчена и обеспечена успехом.

Во внутренних делах Испания продемонстрировала некоторый прогресс даже при своих худших правителях. Годой, каким бы подлым он ни был, отменил жестокость корриды и способствовал охране порядка в городах, а также мощению и очистке улиц; был достигнут некоторый прогресс в народном образовании, и интеллектуальная жизнь нации начала выходить из затмения, от которого она страдала. Возможно, самым значительным достижением из всех стало развитие подобия народного правительства с попыткой объединить Испанию и колонии; что последнее произошло слишком поздно. Центральная хунта в январе 1809 года объявила, что американские колонии являются неотъемлемой частью Испанского королевства, а не просто придатками короны. Это было революционно, но на этом настаивала хунта, и были предприняты практические шаги, чтобы сделать этот принцип эффективным. Хунта была изгнана из Севильи Наполеоном, после чего она бежала в Кадис, и там, в великолепном вызове захватчику и угнетателю, организовала созыв кортесов, или Национального парламента, в котором колонии должны были быть полностью представлены. Этот орган, однопалатный, собрался в сентябре 1810 года с избранными представителями от американских колоний, включая Кубу. Однако из-за трудности получения депутатов из Америки вовремя, люди были выбраны в Испании для представления колоний на открытии сессии.

Затем последовал запутанный клубок истории. Кортесы, хотя и далекие от радикализма по тону, были прогрессивными и искренне преданными принципу народного правительства, и они настаивали на принятии Конституции 1812 года, согласно которой народ становился верховным, а корона и церковь занимали подчиненное положение. Все испанцы, как в Америке, так и в Европе, были гражданами королевства, имели право голосовать за членов кортесов и были защищены биллем о правах. Во многих отношениях это была одна из самых либеральных и просвещенных конституций, существовавших тогда в мире.

Первым актом жалкого Фердинанда VII, однако, когда Наполеон позволил ему вернуться в Испанию, был декрет об отмене этой конституции и установлении самого репрессивного и реакционного режима, при котором либералы жестоко преследовались. Результатом этого стало поощрение революции, которая уже началась в Америке, и провоцирование революции на самом полуострове; перед лицом последней Фердинанд притворился, что уступает и соглашается на созыв других кортесов и восстановление Конституции 1812 года. Эти вещи были осуществлены в 1820 году. Но лживый и непостоянный Фердинанд обратился к реакционным монархам Священного союза, в результате чего в 1823 году французы вторглись в Испанию, чтобы подавить либерализм, и были сделаны те приготовления для повторного подчинения американских колоний Испании, которые были сорваны провозглашением доктрины Монро в Соединенных Штатах.

Тем временем все испанские колонии на американских континентах не только провозгласили, но и фактически достигли своей независимости. Таким образом, у Испании во всем Западном полушарии остались только острова Куба и Пуэрто-Рико; и они оставались глубоко лояльными. Когда законный король Испании был свергнут в пользу Жозефа Бонапарта, Куба ясно и решительно дала понять, что не признает французского узурпатора, а останется верной Фердинанду VII. Опять же, когда колонии Центральной и Южной Америки отделились и провозгласили свою независимость, Куба осталась верна королевству. Именно из-за этих двух актов Куба стала известна при испанском дворе как «Наш вечно верный остров».

Для этого контраста между Кубой и остальной испанской Америкой было три основные причины. Одной из них было островное положение Кубы, которое отделяло ее от других испанских провинций и их прямого влияния и сотрудничества, и которое, таким образом, ставило ее в огромное невыгодное положение для любых революционных начинаний. Второй причиной был характер народа. Испанские поселенцы Кубы прибыли главным образом из Андалусии и Эстремадуры и были самым цветом иберийской расы, и от них произошли те, кто спустя три столетия имел право считаться кубинским народом. Они сохранили в неприкосновенности лучшие качества великой расы, которая в XVI веке сделала Испанию почти хозяйкой мира, и они все еще лелеяли рыцарскую верность духу и традициям той чудесной эпохи. В других колониях заселение было более разнообразным. Люди стекались из Галисии и Каталонии, с духом, радикально отличающимся от духа андалузцев и эстремадурцев. По сей день контраст между кубинцами и жителями любого другого латиноамериканского государства очевиден и безошибочен.

Третья причина заключалась в том, что в годы, возможно, целое поколение, предшествовавшее восстанию в Южной и Центральной Америке, Испания проявляла по отношению к Кубе склонность и фактические действия, хорошо рассчитанные на то, чтобы утвердить эту страну в ее лояльности и в ее ожидании наслаждения свободой и процветанием под испанской короной в эпоху испанского возрождения. С кратковременной английской оккупацией, действительно, современная история Кубы началась в обстоятельствах самого благоприятного характера. Англичане открыли Гавану для мировой торговли и заставили ее осознать, каковы были ее возможности для будущего расширения и величия. Затем испанское правительство, восстановленное на всем острове, некоторое время оказывало Кубе особое расположение. Старая торговая монополия, которая была разрушена англичанами, была оставлена в пользу либеральной и просвещенной политики. Торговля, промышленность и сельское хозяйство поощрялись, даже субсидиями. Куба почувствовала, что есть очень практические преимущества в том, чтобы быть колонией Испании.

Более того, остров наслаждался чередой способных и либеральных губернаторов, или генерал-капитанов; особенно Луиса де лас Касаса в конце XVIII века и маркиза де Сомеруэлоса в первые дюжину лет XIX века. При доброжелательных администраторах и благотворных законах, и при том, что сама Испания приняла либеральную конституцию 1812 года, у Кубы были веские причины оставаться лояльной испанской связи.

Но именно эти условия и обстоятельства в конечном итоге сделали Кубу предельно решительной в ее усилиях за независимость. Люди андалузского и эстремадурского происхождения были лояльны Испании, но они были столь же решительны в своей лояльности к Кубе, как только убедились, что должен произойти разрыв отношений. Те же характеристики, которые сделали их предков лидерами испанской расы в приключениях и завоеваниях, сделали их теперь столь же готовыми быть лидерами в великом приключении завоевания независимости Кубы от Испании. И если либеральные законы и политика Испании, а также Конституция 1812 года высоко рекомендовали им испанское правительство, то прямое отречение восстановленного испанского короля от всех этих вещей в равной степени осудило это правительство.

Поэтому мы должны отсчитывать зарождение духа кубинской независимости с даты, когда Фердинанд VII отрекся от конституции, которую он поклялся защищать. С 1812 по 1820 год этот дух прошел через период созревания, а в годы, последовавшие за последней датой, он родился и начал проявлять свою жизнеспособность. Притворное раскаяние короля и повторное принятие Конституции 1812 года в 1820 году пришли слишком поздно, и когда за этим последовали несколько лет чередования слабости и насилия, а также французская интервенция в 1823 году, кубинская решимость к независимости была сформирована. Этой решимости, однажды сформированной, Куба придерживалась с настойчивостью, которая в третий раз дала ей право на название «Вечно верный остров». Но теперь она была верна самой себе.

ХУАН ХОСЕ ДИАС ЭСПАДА

Родившийся в Арройяве, Испания, 20 апреля 1756 года и получивший образование в Саламанке, Хуан Хосе Диас Эспада-и-Ланда вступил в священство Римско-католической церкви, а 1 января 1800 года стал епископом Кубы. Будучи гораздо большим, чем просто церковником, он с исключительной способностью и энергией посвятил себя содействию умственному и физическому благополучию народа, а также его религиозной культуре. Он решительно помогал доктору Томасу Ромаю во внедрении вакцинации на острове и в проведении других санитарных мер, и был одним из главных покровителей образования. Он также уделял много внимания исправлению злоупотреблений, которые возникли в церковном управлении. Он умер 13 августа 1832 года, оставив после себя память о добрых делах, не уступающую ни одному другому церковнику в истории Кубы.

Редко, действительно, в истории мира была эпоха, более сильно подходящая для того, чтобы вызвать подъем революционного духа у такого народа, как кубинцы, чем начало XIX века. Мы уже упоминали Соединенные Штаты Америки и их отношение к Кубе и кубинским делам. Эта страна достигла своей независимости в обстоятельствах, едва ли более благоприятных, чем были бы обстоятельства кубинского восстания; и вскоре она вела другую войну, которая сделала ее грозной среди наций. С другой стороны, вся Европа находилась в охваченном войной хаосе, где права народов на самоопределение стали игрушкой автократов. Не было ничего более очевидного, чем то, что республиканизм был политикой порядка, стабильности и прогресса. Соединенные Штаты только что заставили Испанию продать Луизиану Франции, а затем заставили Францию продать ее себе. Это был наглядный урок, который не был потерян для вдумчивых кубинцев, как и для народов Центральной и Южной Америки. Он продемонстрировал, что мощь Испании угасает, и что доминирующей силой в западном мире является республиканизм. И кубинцы, как и другие, не были слепы к практическим преимуществам того, чтобы быть на стороне победителя.

Действительно, до этого у Кубы был еще один великий наглядный урок. В середине XVIII века англичане захватили Гавану. Это само по себе ясно указывало на упадок Испании и ее неспособность защитить или даже удержать свои собственные колонии. Но английская сила, которая совершила этот удар, отнюдь не была чисто английской. Она была в значительной степени составлена из американцев, солдат из британских колоний в Северной Америке, которые, конечно, были британскими подданными, но которые все больше называли себя американцами; и которые со временем полностью отвергли британское правление и основали независимую республику. Сначала, значит, Испания была побеждена Англией; а затем Англия была побеждена Соединенными Штатами. Очевидно, что последние были той силой, к которой следовало обращаться за руководством и поддержкой.

Были и другие обстоятельства, ведущие к той же цели. Мы отмечали мощное изобилие испанской интеллектуальности в первом столетии ее владения Кубой, а также скудость достижений коренных кубинцев в литературе. Но в XVII веке начался упадок испанской литературы и искусства, с зловещим прогрессом, пока в конце XVIII и начале XIX века не было достигнуто самое дно интеллектуальной жизни. Это было тем более примечательно и тем более значимо из-за контраста, который полуостров представлял другим странам. Везде по всей Европе и в Америке это была эпоха великой и блестящей интеллектуальной деятельности. Почти в каждой области литературы, науки и искусства совершались прекрасные, оригинальные и творческие дела. Колоссальные военные операции, которые сотрясали мир от начала Американской революции до падения Наполеона, иногда ослепляют наши глаза и притупляют наши уши к тому, что тогда делалось в высших сферах жизни; но факт в том, что, вероятно, ни в какой другой равный промежуток времени в мировой истории разум человека не был более плодовитым, как в теории, так и на практике.

В науке та эпоха была украшена именами Пристли, Дженнера, Гершеля, Монгольфье, Фултона, Уитни, Вольты, Песталоцци, Пиацци, Дэви, Кювье, Эрстеда, Стивенсона, Гумбольдта, Лавуазье, Бюффона, Линнея. В музыке — Глюк, Гайдн, Моцарт, Бетховен. В литературе летописи тех дней читаются как перечисление вселенского гения: Гете, Кант, Гердер, Лессинг, Дидро, Вольтер, Руссо, де Сталь, Шатобриан, Беранже, Ламартин, Бернс, Скотт, Голдсмит, Джонсон, Адам Смит, Китс, Шелли, Байрон, Кольридж, Лэм, Альфьери, Рихтер, Нибур, Державин. Появились пароход и железная дорога. Были основаны Институт Франции, Университет Франции и Берлинский университет. Как и не раз в других случаях, политическая и военная активность в направлении либеральной революции стимулировала интеллектуальность и заставляла изобретения и литературу соперничать с оружием.

Среди всего этого одна Испания оставалась уникальной в своем упадке. Ни одно имя первого ранга не украшало ее летописи. В двух областях литературы, которые, пожалуй, больше всего отражают национальный ум и дух — лирической поэзии и драме — она почти полностью отсутствовала. Большинство таких писателей, которые у нее были, казалось, довольствовались слабым копированием французских образцов. И даже когда испанский народ поднялся с великолепной патриотической энергией против тирании Наполеона, вел свою войну за независимость и стремился установить свою либеральную Конституцию 1812 года на обломках сломленного бурбонизма, едва ли был проблеск интеллектуального вдохновения, которое можно было ожидать от таких дел. Испанской литературе было суждено лишь в более поздние годы, даже в наше время, вернуть себе место мастерства среди передовых в мире.

Тем временем интеллектуальная жизнь Кубы начала зарождаться. Еще в 1790 году в Гаване был основан чисто литературный журнал высокого уровня, «Папель периодико», и в течение многих лет он содержал материалы исключительного достоинства. Поскольку все они были неподписанными, их авторство остается в основном неизвестным. Мы знаем, однако, что среди них были два поэта, действительно заслуживающих внимания: Мануэль Хусто де Рубалькава и Мануэль де Секейра-и-Аранго. Это были, правда, не коренные кубинцы. Они были испанцами из Новой Гранады. Но вместе со многими другими из южно- и центральноамериканских провинций они полностью отождествили себя с кубинской жизнью и кубинскими стремлениями. В третий год XIX века, кроме того, родился от родителей-испанских беженцев из Санто-Доминго величайший поэт Кубы и, действительно, величайший поэт в испанской литературе того столетия, Хосе Мария Эредиа. Правда, он называл себя испанцем в духе «Вечно верного острова» и называл Испанию своей «Alma Mater». В юности он был страстным сторонником либерального движения на полуострове, особенно революции, возглавляемой Риего, и его самые ранние стихи были написаны в поддержку той злополучной борьбы и в яростном осуждении французского угнетателя Испании и тех недостойных испанцев, которые согласились на подавление в крови поднимающегося дела свободы. Чуть позже эти самые стихи стали в равной степени применимы к ситуации на Кубе, когда народ этого острова начал восставать против своих испанских угнетателей и когда определенный элемент среди них согласился на угнетение. Впоследствии его произведения стали в значительной степени литературным вдохновением кубинского патриотизма; и он сам был обречен Испанией на вечное изгнание с острова своего рождения.

Следует вспомнить еще один фактор в этой ситуации. В период, который мы сейчас рассматриваем, Куба была убежищем для странно смешанной компании как лоялистов, так и революционеров; причем первые, вероятно, преобладали. Когда Испания потеряла Санто-Доминго в пользу Франции, многие из испанских жителей этого острова переселились на Кубу; и когда остров под властью Туссена восстал против Испании, произошло бегство как испанцев, так и французов в том же направлении. Также, когда одна за другой испанские провинции на континенте начали восставать, Кубу искали как убежище. Испанские лоялисты приходили сюда, чтобы избежать революции, которую они не одобряли; и вполне возможно, что их было достаточно много, чтобы существенно повлиять на курс и решимость острова, сначала в поддержке Фердинанда против Наполеона, а позже в отказе присоединиться к революционерам американских континентов. Тем не менее, немало из них за короткое время прониклись кубинским патриотизмом и связали свою судьбу с уроженцами острова.

Было также много революционных беженцев, которые искали убежища на Кубе, когда их дело, казалось, не процветало в других землях. Как мы увидим, первый важный кубинский революционер, Нарсисо Лопес, приехал из Венесуэлы; и были другие из этой страны, а также из Гватемалы и Мексики; достаточно, чтобы оказать большое влияние на островные дела.

Именно в этих странно разнообразных и сложных обстоятельствах Куба вступила в третью великую эру своего существования. Она все еще была испанской колонией, и она все еще была потенциальной пешкой в международных играх дипломатии и войны. Но она, наконец, политически тяготела к американской, а не к европейской системе, и начала развивать дух индивидуальной национальности, которому было суждено после многих лет и многих трудов обеспечить ей место среди суверенных государств Западного полушария.

ГЛАВА XVII

Для правильного понимания внутренних разногласий и восстаний, которые сыграли столь большую роль в истории Кубы на протяжении большей части XIX века, необходимо иметь четкое представление о численности, характере и распределении ее населения в этот период.

Первой записью чего-то похожего на удовлетворительную перепись населения острова является перепись 1775 года. Она была известна как перепись аббата Рейналя и проводилась под руководством и по приказу маркиза де ла Торре. Она была настолько далека от точности и полноты, что ее едва ли можно рассматривать как нечто большее, чем справедливую оценку. Действительно, большинство авторитетов придерживаются мнения, что ее цифры намного ниже реальных фактов. Она показала население в 170 370 человек для всего острова, при этом 75 604 из этого числа проживали в округе Гаваны.

Население Кубы в то время состояло почти полностью из двух рас, белых и черных, так как коренные индейцы уже давно практически исчезли. Следующая таблица дает краткое резюме результатов переписи 1775 года:

 Men  Women 
Whites54,55540,864 
Free colored  15,98014,635 
Slaves28,77415,562 
 99,30971,061
Total  170,370

Дух, в котором проводилась эта перепись, был достоин восхищения. Она стремилась не только представить статистику по возрасту, расе, полу и социальному положению населения, но и, насколько это возможно, указать на его распределение. Нетрудно представить, однако, каким важным делом должна была быть такая работа при скудных средствах, находившихся тогда в руках властей, и неудивительно, что результаты оставляли желать многого. Неудача была не в намерении, а в средствах, с помощью которых можно было получить информацию.

В 1791 году была предпринята вторая попытка пересчитать и классифицировать население Кубы по приказу дона Луиса де лас Касаса. Она показала население в 272 141 человек. Этот кажущийся большой рост, однако, следует отнести к более точной компиляции, а не к какой-либо необычной иммиграции на Кубу в этот период. Действительно, внимательные статистики, особенно барон Гумбольдт, пришли к выводу, что даже эти цифры были намного ниже истины, и что в действительности население острова в этот период составляло по меньшей мере 362 700 взрослых человек. Выводы Гумбольдта заслуживают цитирования. Он говорит:

«В 1804 году я обсуждал перепись дона Луиса де лас Касаса с людьми, обладавшими большими знаниями о местности. Изучая пропорции чисел, опущенных в частичных сравнениях, нам показалось, что население острова в 1791 году не могло быть менее 362 700 душ. Это число увеличилось в годы между 1791 и 1804 годами за счет количества ввезенных африканских негров, которое, согласно таможенным отчетам за этот период, составило 60 393 человека; за счет иммиграции из Европы и Сан-Доминго (5 000); и за счет превышения рождаемости над смертностью, которое, по правде говоря, действительно мало в стране, где одна четверть или одна пятая всего населения обречена жить в безбрачии. Результат этих трех причин роста был оценен в 60 000 человек, при оценке ежегодной убыли в семь процентов среди вновь ввезенных негров; это дает приблизительно для 1804 года минимум 432 080 жителей. Я оценил это число для 1804 года, включив: белых — 234 000, свободных цветных — 90 000, рабов — 180 000. Я оценил рабовладельческое население, распределяя производство сахара от 80 до 100 арроб на каждого негра на сахарных плантациях, и 82 раба как среднее население каждой плантации. Тогда их было 250. В семи приходах: Гуанахай, Манагуа, Батабано, Гинес, Кано, Бехукаль и Гуанабакоа — по точной переписи было обнаружено 15 130 рабов на 183 сахарных плантациях».

После пространных рассуждений о трудности установления с абсолютной точностью соотношения производства сахара к количеству негров, занятых в различных поместьях, Гумбольдт продолжает:

«Количество белых можно оценить по спискам ополчения, которых в 1804 году было 2 680 дисциплинированных и 27 000 сельских, несмотря на большие возможности избежать службы и бесчисленные исключения, предоставленные юристам, врачам, аптекарям, нотариусам, духовенству и церковным служителям, школьным учителям, надсмотрщикам, торговцам и всем, кто именуется дворянами».

Принимая, однако, на данный момент цифры переписи 1791 года, просто ради будущего сравнения, давайте посмотрим, как распределялось население острова в этот период. Из 272 141 жителя, показанного переписью, более половины, или 137 800, находились в округе Гаваны, и почти одна треть последнего числа — в самом городе. Они были разделены следующим образом:

Whites, both sexes73,000
Free colored, both sexes27,600
Slaves, both sexes37,200
 137,800

Одной из лучших причин полагать, что эта перепись 1791 года не отражает всей картины, является то, что пропорция белых лиц к черным рабам практически два к одному, в то время как на самом деле самые выдающиеся авторитеты согласны с тем, что в течение первой половины XIX века и за несколько лет до этого она составляла около 100 к 83, что, как мы увидим, было предметом серьезного беспокойства для испанских колонистов.

Следует отметить мимоходом, что алчность, с которой испанские завоеватели относились к своим владениям в Новом Свете, оказала заметное влияние на трудности подсчета людей. Ибо владельцы плантаций слишком хорошо усвоили, что запись об увеличении их владений, добавочное число рабов или признаки растущего процветания означали, что длинная рука короны протянется, чтобы обобрать их путем дальнейшего налогообложения, добавленного к и без того тяжелой дани. Неудивительно, поэтому, что усилия переписчиков были скорее затруднены, чем поощрены.

В 1811 году, когда работорговля и последующий рост черного населения вызывали большое беспокойство у более умных и дальновидных кубинских патриотов, было оказано давление на испанское правительство, и 26 марта того же года сеньоры Алькосер и Аргуэльес внесли предложение в испанские кортесы против африканской работорговли и продолжения рабства в испанских колониях. Чуть позже в том же году дон Франсиско де Аранго, чрезвычайно эрудированный государственный деятель, также сделал протест кортесам по тому же вопросу. Это было сделано от имени муниципального совета (аюнтамьенто), Консулата и Патриотического общества Гаваны. Текст этого представления или протеста можно найти в «Документах, касающихся работорговли, 1814».

К сожалению, при составлении таблиц, которые были опубликованы в 1811 году, новая перепись не проводилась, и рост населения с 1791 по 1811 год был лишь оценен. Эти оценки показывают население в 600 000 человек — число, большее, интересно отметить, на многие тысячи, чем было показано переписью 1817 года, с которой мы будем иметь дело позже. Это население было распределено следующим образом:

Western Part of the

Island.
Whites
Free

Colored
Slaves
Total
Surrounding Country118,00015,000119,000252,000
Havana and Suburbs43,00027,00028,00098,000
 161,00042,000147,000350,000
Eastern Part of the Island.
Santiago de Cuba40,00038,00032,000110,000
Puerto Principe38,00014,00018,00070,000
Cinco Villas35,00020,00015,00070,000
113,00072,00065,000250,000
Totals274,000114,000212,000600,000

Из вышесказанного мы видим, что в это время на Кубе было всего на 62 000 больше белых людей, чем рабов, и если мы примем во внимание свободных черных, то негры превышали белое население на 52 000 человек. Это было, возможно, неизбежно, если учесть, что должен быть труд для развития плантаций и что этот труд почти полностью обеспечивался работорговлей. Тем не менее, белое население Кубы жило в некотором состоянии подсознательного ужаса перед возможностью восстания черных, которое мучило плантаторов в частях Соединенных Штатов. Но «это уже другая история», о которой мы услышим позже.

В 1813 году испанские кортесы приняли определенные меры, которые вместе с необходимостью как можно более точного пересчета населения острова для целей справедливого установления избирательных хунт провинций, партид и приходов сделали новую перепись обязательной. Она была проведена в 1817 году. Результаты этой новой переписи были следующими:

Districts
White
Free colored
Slaves
Western Department:
  Havana135,17740,419112,122
  Matanzas10,6171,6759,594
  Trinidad (with

    Sancti Spiritus,

    Remedios, and

    Villa Clara)51,86416,41114,497
Eastern Department:
  Santiago (with

    Bayamo, Holguin,

    and Baracoa)33,73350,23046,500
  Puerto Principe25,9896,95516,579
 257,380115,691199,292
Total572,363

Перепись 1817 года была, без сомнения, самой совершенной из тех, что проводились до того времени; но по причинам, указанным ранее, она была далека от точного пересчета. К этим цифрам перед передачей их в Испанию Провинциальная депутация добавила 32 641 транзитного жителя различных видов и 25 967 негров, ввезенных в течение года, когда проводилась перепись. Эти дополнения сделали отчет следующим:

Whites290,021
Free Colored  115,691
Slaves225,259
Total630,971

Казалось бы, эти различные переписи и оценка 1811 года показывают большие расхождения, но по этому вопросу у нас есть мудрые наблюдения не кого иного, как барона Гумбольдта, чтобы направлять нас. Он говорит:

«Мы не будем удивлены частичным противоречием, найденным в таблицах населения, когда примем во внимание все трудности, с которыми сталкивались в центрах европейской цивилизации, Англии и Франции, всякий раз, когда предпринимается великая операция всеобщей переписи. Никто не игнорирует, например, тот факт, что население Парижа в 1820 году составляло 714 000 человек, а по количеству смертей и предполагаемой пропорции рождений к общему населению считается, что в начале XVIII века оно составляло 520 000; однако во время администрации г-на Неккера установленное население было на одну шестую меньше этого числа».

Процесс проведения переписи даже в этом двадцатом веке является огромным предприятием и не свободен от ошибок. Насколько труднее это должно было быть в стране, где в интересах интеллигенции было скрывать факты, где большая часть населения все еще находилась в рабстве и где средства сообщения с места на место были далеки от адекватных!

Барон Гумбольдт после очень тщательного расчета оценил население на конец 1825 года следующим образом:

Whites325,000
Free colored  130,000
Slaves260,000
Total715,000

Это было почти равно населению Британских Антильских островов и примерно вдвое больше населения Ямайки.

В течение первой половины XIX века были проведены три дополнительные переписи:

 
Census of 1827
 
Whites
Free Colored
Slaves
Total
Department
Male
Female
Male
Female
Male
Female
 
Western89,52675,53221,23524,829125,38872,027408,537
Central53,44744,77613,29610,95028,39813,630164,497
Eastern25,68022,09017,43118,75329,50417,995131,353
Total
168,653
142,398
51,962
54,532
183,290
103,652
704,487
 
Census of 1841
 
Whites
Free Colored
Slaves
Total
Department
Male
Female
Male
Female
Male
Female
 
Western135,079
108,94432,72633,737207,954
113,320631,760
Central60,03553,83815,52516,05434,93915,217195,608
Eastern32,03028,36527,45227,34438,35725,708180,256
Total227,144
191,147
75,703
77,135
281,250
155,245
1,007,624
 
Census for 1846
 
Whites
Free Colored
Slaves
Total
Department
Male
Female
Male
Female
Male
Female
 Western133,968
110,14128,96432,730140,13187,682533,617
Central62,26252,69217,04117,07432,42514,560196,954
Eastern34,75331,95126,64626,77128,45520,506169,082
Total230,983
194,78472,65176,575201,011122,748898,752

Дж. С. Трэшер, переводчик замечательного труда барона Гумбольдта о Кубе и сам авторитет, предлагает следующее интересное и наводящее на размышления обсуждение переписи 1846 года:

«Малейшее изучение приводит к убеждению, что в цифрах переписи 1846 года есть какая-то ошибка; и мы склонны сомневаться в ее результатах по следующим причинам:

«1-е — В период между 1841 и 1846 годами не существовало никакой великой причины, такой как эпидемия или эмиграция в больших масштабах, чтобы сдержать доселе устойчивый рост рабовладельческого населения и вызвать уменьшение на 112 736 человек, что составляет почти двадцать шесть процентов от данных 1841 года; это кажущееся уменьшение и уничтожение прежнего темпа роста (3,7 процента ежегодно) вместе составляют потерю в 47 процентов за шесть лет.

«2-е — В течение этого периода материальное процветание страны не испытало снижения, за исключением потери части одного урожая вследствие урагана 1845 года.

«3-е — В период с 1842 по 1846 год церковные записи о крещениях и погребениях были следующими:

 
White
Colored
Total
Christenings87,04974,302161,349
Interments51,45657,762109,218
Increase35,59116,54052,131

«4-е — И потому что... подушный налог на домашних слуг был введен в 1844 году, и существовал очень общий страх, что он будет распространен на другие классы».

Неточными, как мы видели, являются эти различные переписи, но они действительно предоставляют нам очень интересные средства анализа. Мы можем видеть из вышеприведенных таблиц, что свободное население (черное и белое) составляло почти две трети всего населения острова; а также то, что, согласно последней приведенной выше переписи, черные на острове превышали белых людей на многие тысячи. Баланс сил тогда находился у свободных черных.

Но это было не так опасно, как может показаться — как это часто представлялось кубинцам. На этой стадии своей истории негр был удален от своих родных джунглей даже не на одно поколение. Он подражал белому человеку не столько в его тихих добродетелях, сколько в его вопиющих и показных пороках. Негр по своей природе общителен и беспечен. Остров Куба не имеет климата, который способствует тяжелым трудам.

Естественной тенденцией цветного свободного человека было стремление уйти с плантаций в города и деревни. Это делало необходимым постоянно ввозить новых рабов, чтобы заменить свободного человека. Часто, однако, последний совершенствовался в своем новом окружении. Его свобода, его возросшие обязательства, его новое чувство собственного достоинства заставляли его желать связать свою судьбу не со своими порабощенными черными братьями, а со свободнорожденным белым человеком. Это было тем легче осуществить, что нет в мире места, где люди были бы более демократичны в вопросах расы, чем на Кубе. Свободный черный человек, который использовал свои возможности, был уверен, что его примут как равного белому человеку в том же положении в жизни. Это даже распространялось на межрасовые браки с белыми женщинами. Смешение рас было очень распространено, но, как ни странно, более распространено в плантационной жизни, на той же основе, на которой американский плантатор в южной части Соединенных Штатов вел свои отношения со своими женщинами-рабынями. Тенденция свободного цветного человека, несмотря на его новые возможности, заключалась в том, чтобы жениться на женщине своей собственной расы.

В 1820 году работорговля с Африкой была юридически отменена, и, несомненно, если бы этот закон соблюдался, негритянское население быстро бы уменьшилось, потому что смертность негритянской расы в рабстве очень высока. Даже на Кубе, в земле, где климат более похож на климат его собственной страны, чем в любой части Соединенных Штатов, негр слишком часто становится жертвой туберкулеза. Действительно, хотя в таможне между 1811 и 1817 годами было зарегистрировано как ввезенные 67 000 негров, а реальное число должно было быть намного больше, в 1817 году рабов было всего на 13 300 больше, чем в 1811 году.

Другая причина также очень быстро способствовала бы уменьшению негритянского населения. Испания, всегда жадная до главного шанса, никогда не дальновидная в своих отношениях со своими американскими владениями, настаивала на ввозе рабов-мужчин в предпочтение женщинам. Конечно, это означало преобладание рабочих, но это также препятствовало росту расы на Кубе естественными средствами. Далеко не было достаточного количества молодых женщин детородного возраста. На плантациях пропорция женщин к мужчинам была один к четырем; в городах показатель был лучше, 1 к 1,4; в Гаване 1 к 1,2; а на острове в целом 1 к 1,7. Для нормальной и правильной рождаемости должно быть преобладание женщин над мужчинами.

Но, хотя законы запрещали работорговлю, незаконными средствами она продолжала осуществляться. Между 1811 и 1825 годами на Кубу было ввезено не менее 185 000 африканских негров; 60 000 из них — после принятия меры 1820 года.

Соотношение населения к квадратной лиге — это очень интересное и поучительное исследование. По этому вопросу Дж. С. Трэшер дает нам некоторые отличные выводы:

«Предполагая, что население составляет 715 000 человек (что, как я полагаю, находится в пределах минимального числа), соотношение населения на Кубе в 1825 году составляло 197 человек на квадратную лигу, и, следовательно, почти в два раза меньше, чем на Сан-Доминго, и в четыре раза меньше, чем на Ямайке. Если бы Куба была так же хорошо возделана, как последний остров, или, говоря более правильно, если бы плотность населения была такой же, она содержала бы 3 515 x 974, или 3 159 000 жителей».

В 1811 году, во время оценки населения, мы находим, что негры были распределены следующим образом; цифры указывают проценты:

  Western Department  Free  Slave  Total
In towns1111½22½
In rural districts1½3435½
Eastern Department
In towns119½20½
In rural districts1110½21½
 34½65½100

Вышеизложенное указывает на то, что шестьдесят процентов черного населения в этот период проживало в округе Гаваны, и что было примерно равное количество вольноотпущенников и рабов, что общее черное население в этой части острова было распределено между городами и сельской местностью в соотношении два к трем, в то время как в восточной части острова распределение между городами и сельской местностью было примерно равным. Мы найдем вышеприведенные компиляции неоценимыми при рассмотрении проблемы, которая была таким источником беспокойства для белого населения и которая сыграла столь большую роль в этот период истории Кубы; а именно, рабства.

ГЛАВА XVIII

Первые записи о работорговле на Кубе — что касается восточной части острова — относятся к 1521 году. Как ни странно, она была начата португальскими, а не испанскими поселенцами. Это был хорошо признанный институт, лицензированный правительством. Первая лицензия принадлежала некоему Гаспару Перальте и охватывала торговлю со всей испанской Америкой. Позже французские торговцы посещали Гавану и брали табак в обмен на своих рабов. Англичане во время своего владения островом, отнюдь не хмурясь на торговлю, поощряли ее; однако в конце XVIII века количество рабов на Кубе оценивалось не более чем в 32 000 человек. Это было до 1790 года. Из этих 32 000 человек 25 000 находились в округе Гаваны.

Барон Гумбольдт является авторитетом для некоторых интересных цифр по торговле. «Количество африканцев, ввезенных с 1521 по 1763 год, вероятно, составляло 60 000 человек, чьи потомки существуют» (пишет он в 1856 году) «среди свободных мулатов, большая часть которых населяет восточную часть острова. С 1763 по 1790 год, когда торговля неграми была открыта, Гавана получила 24 875 (Табачной компанией — 4 957 с 1763 по 1766 год; по контракту с маркизом де Каса Энриле — 14 132 с 1773 по 1779 год; по контракту с Бейкером и Доусоном — 5 786 с 1786 по 1789 год). Если мы оценим ввоз рабов в восточную часть острова в течение этих двадцати семи лет (с 1763 по 1790 год) в 6 000 человек, мы получим общий ввоз в 80 875 человек со времени открытия Кубы, или, говоря более правильно, с 1521 по 1790 год».

Именно в период, о котором мы пишем, особенно в самые ранние годы XIX века, работорговля наиболее процветала на Кубе. По оценкам, с 1790 по 1820 год было куплено и продано больше рабов, чем за всю предшествующую историю испанского владения островом.

Англия, возможно, видя, какой огромной силой для развития естественного богатства острова стал бы приток свободной рабочей силы для Испании, заключила соглашение с Фердинандом VII — чьим единственным движущим мотивом в отношениях со своими иностранными владениями, кажется, было схватить награду в руки и позволить будущему заботиться о себе самому, — по которому, после выплаты Англией королю четырехсот тысяч фунтов стерлингов в качестве компенсации за предполагаемую потерю, которую прекращение работорговли означало бы для колоний, Фердинанд согласился, что работорговля к северу от экватора должна быть ограничена с 22 ноября 1817 года и полностью отменена 30 мая 1820 года. Фердинанд принял деньги, но, как мы видели, он не выполнил свой контракт и закрывал глаза на продолжение ввоза рабочей силы из Африки.

Следующая таблица показывает ввоз только в округ Гаваны за период в 31 год 225 574 африканцев:

17902,534          18064,395
17918,49818072,565
17928,52818081,607
17933,77718091,152
17944,16418106,672
17955,83218116,349
17965,71118126,081
17974,55218134,770
17982,00118144,321
17994,91918159,111
18004,145181617,737
18011,659181725,841
180213,832181819,902
18039,671181917,194
18048,92318204,122
18054,999
  
  Total225,574

Но Гавана была не единственным портом, через который рабы попадали на Кубу, и признанные каналы были не единственными, через которые они приходили. Поэтому, чтобы учесть незаконный ввоз и ввоз, осуществленный в Тринидаде и Сантьяго, эти цифры следует увеличить по меньшей мере на одну четверть, чтобы охватить ввоз для всего острова. Это дает нам следующие результаты:

 
From
1521 to 1763
60,000
 
 
1764  
         
33,409
Havana
 From1791 to 180591,211
  1806 to 1820    131,829
Secret trade and trade in other parts of the island56,000
 372,499

Как мы видели, торговля не прекратилась, когда она стала незаконной. У нас есть авторитет одного из британских комиссаров в Гаване, что в 1821 году двадцать шесть судов, занимавшихся работорговлей, высадили 6 415 рабов; и этот джентльмен также заявляет, что только около пятидесяти процентов таких прибытий когда-либо доходили до внимания комиссаров, так что к этому числу следует добавить равное количество, чтобы учесть рабов, ввезенных «подпольными» методами.

Ежегодные отчеты этих британских комиссаров дают некоторую пищу для размышлений по этому вопросу. Они сообщают следующие данные:

1822, 10 vessels arrived, bringing—estimated—3,000slaves
1823,   4 vessels arrived, bringing—estimated—1,200"
1824, 17 vessels arrived, bringing—estimated—5,100"
1825, 14 vessels arrived, bringing—estimated—4,200"
1826, 11 vessels arrived, bringing—estimated—3,000"
1827, 10 vessels arrived, bringing—estimated—3,500"
1828, 28 vessels arrived, bringing—estimated—7,000"
 27,000"
Adding the estimated one half for the number not reported    13,500"
 40,500"

В 1838 году британский консул в Гаване сообщил в министерство иностранных дел в Лондоне относительно ввоза рабов на Кубу за предыдущие девять лет:

18298,600
18309,800
183110,400
18328,200
18339,000
183411,400
183514,800
183614,200
183715,200
Total    101,600
Add 1/520,320
 121,920

Будет замечено, что консульство добавляет только одну пятую, чтобы покрыть тайный ввоз в течение этого периода.

С 1838 по 1853 год ввоз, согласно записям, представленным британской Палате общин, был следующим:

183810,495 1846419
183910,995 18471,450
184010,104 18481,500
18418,893 18498,700
18423,630 18503,500
18438,000 18515,000
184410,000 18527,924
18451,3001st half18537,329
 99,239

В течение ранних лет работорговли испанские хозяева обращались со своими рабами не так хорошо, как со своими рабочими животными. Но постепенно они начали понимать, что в конце концов дешевле содержать рабов, которые у них есть, в хорошем физическом состоянии, чем постоянно покупать новых, особенно когда торговля сократилась из-за юридических ограничений.

Стали ввозить больше цветных женщин; моральное состояние негров, особенно в вопросах брака, стало предметом большего внимания со стороны владельцев плантаций; негров поощряли вступать в брак, а жен набирали как из числа мулаток, так и из числа чистокровных чернокожих. К середине века были предприняты некоторые усилия по улучшению санитарных условий, и в поместьях стали нанимать людей, в чьи обязанности входило присматривать за больными рабами и ухаживать за ними. В конечном счете, однако, условия жизни рабов на каждой плантации полностью зависели — как и в Соединенных Штатах — от того, какими были надсмотрщики, под началом которых они работали.

Существует много трогательных историй о преданности рабов своим хозяевам. Она была столь же велика, как и среди старых южных семей в Соединенных Штатах. Кубинец по своей природе был добрым хозяином — хотелось бы, чтобы о плантаторах испанского происхождения всегда можно было сказать то же самое, — и он внушал своим рабам чувство искренней привязанности. Это часто перерастало в такую беззаветную преданность, что раб начинал считать врагов своего хозяина своими собственными.

Это неудивительно, если учесть, что африканец, оторванный от родного дома и семейных уз и перевезенный в чужую страну, к чужим людям, принимал имя своего хозяина и становился частью большой семьи, отождествляя себя не только с трудовой, но и с общественной жизнью маленького сообщества, каким была плантация. Каким бы свирепым он ни был в родных краях, он был по натуре привязчивым и охотно тянулся к тому, кто, держа в своих руках всю судьбу раба, все же был к нему добр. Рабыни, особенно смешанной крови, часто были связаны со своими хозяевами узами кровного родства. Они прислуживали жене хозяина во время родов, кормили ее детей своей грудью, а затем служили и нянчили второе поколение в качестве кормилиц. Они были словно повзрослевшие дети. Места, где они жили, пища, которую они ели, и одежда, которую они носили, — все находилось под контролем того, кому они служили. Когда он заболевал, они становились преданными сиделками, а когда он умирал, они хоронили его и выражали свою скорбь на свой первобытный манер.

Владельцу, который хорошо обращался со своими рабами, до тех пор, пока в ситуацию не начинали вмешиваться другие факторы, нечего было их опасаться. Но хозяева не всегда были добры. В те времена встречалось столько же разновидностей человеческого характера, сколько и сейчас. Негр может ненавидеть так же яростно, как и любить, и постепенно, по мере того как он приобретал больше знаний и понимания, в поместьях, где доброта не была законом, начинали раздаваться ропот недовольства и ненависти, а также намеки на возможные восстания.

Именно чрезмерная смертность среди чернокожего населения, возможно, впервые побудила их владельцев выступить за принятие более совершенных законов и создание более естественных и здоровых условий для них. Как ни странно, вплоть до начала XIX века существовали «религиозные предрассудки» против ввоза рабынь на плантации, хотя цветные женщины стоили гораздо дешевле, чем мужчины. Цветные мужчины были обречены на безбрачие, как писал барон Гумбольдт, «под предлогом того, что таким образом избегаются порочные привычки». Днем они работали, а на ночь их запирали, чтобы лишить возможности общаться с женщинами. И все же, несмотря на то, что эти «предрассудки» были «религиозными», мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией: иезуиты и вифлеемские монахи были единственными плантаторами, которые поощряли ввоз рабынь.

Дон Франсиско де Аранго, будучи дальновидным человеком, пытался добиться введения налога на те плантации, где среди рабов было менее одной трети женщин. Он также пытался добиться введения пошлины в 6 долларов на каждого негра-мужчину, ввозимого из Африки. В обоих этих начинаниях он потерпел неудачу, но они имели прекрасный эффект, всколыхнув общественное мнение. Хотя хунты, как всегда, выступали против принятия столь радикальных мер, все же начала проявляться склонность поощрять создание пар среди рабов, увеличивать число браков, предоставлять каждому негру небольшую хижину, которую он мог бы назвать домом, и, когда появлялись дети, следить за тем, чтобы они были должным образом обеспечены. Кроме того, предпринимались усилия, чтобы обеспечить более легкий труд для женщин во время беременности, с полным освобождением от работы по мере приближения срока родов.

Трудно определить, какая часть этого произошла потому, что рабовладельцы были вынуждены осознать, что сохранение прежних условий приведет их к краху, а какая — потому, что они были по своей природе склонны к гуманности, когда им напоминали об их долге; но, судя по естественному доброму нраву кубинцев, мы склонны полагать, что во многих случаях хозяин был рад обращаться со своими рабами как можно лучше, когда начинал понимать, что в конце концов они не просто собственность — дешевая рабочая сила, — а человеческие существа с эмоциями и стремлениями, очень похожими на его собственные. В этих улучшенных условиях уровень смертности среди негров на лучших плантациях снизился до шести-восьми процентов.

Однако еще одним элементом, который не способствовал улучшению условий жизни негров, стал ввоз тысяч китайских рабочих. Они заключали контракты на работу в течение нескольких лет за плату, значительно ниже той, что обычно считалась справедливой на острове. Это были китайцы самого низкого пошиба, которые принесли с собой множество порочных влияний и привычек. Китайских женщин не ввозили, и китайские мужчины свободно смешивались с негритянками. Таким образом, поощрялось самое худшее смешение рас, и влияние на мораль негров в поместьях, где использовались эти китайцы, было поистине пагубным.

Ни в одной другой иностранной колонии в Америке свободные негры не преобладали так, как на Кубе. Чернокожему было совсем несложно получить свободу, поскольку на его пути почти не чинилось реальных препятствий. Каждый раб, которому не нравилось его «состояние подневольности», имел право искать нового хозяина или выкупить свою свободу, уплатив лишь ту цену, которая была за него отдана.

Затем, религиозное воспитание рабов стало признаваться делом огромной важности. Религия играла важную роль в жизни испанских колоний в целом. Поэтому было вполне естественно, что они использовали все доступные средства для обращения африканского раба из его «ложных языческих суеверий» в свою «истинную веру». Кроме того, тираны давно придерживались теории, что если внушить людям религиозный пыл и научить их самопожертвованию, то они станут более покорными под гнетом. Соответственно, кодекс рабовладения требовал от каждого хозяина наставлять своих рабов в религии.

Одним из первых и наиболее заметных результатов этого поощрения религиозных чувств стало нечто совсем иное, чем ожидалось или предполагалось. Это вызвало сильное и растущее отвращение к законному сохранению института рабства. Это преобладало как среди лучших слоев владельцев, так и среди самих рабов. Все более частым становился обычай предусматривать в завещаниях освобождение рабов после смерти их хозяев. Естественная привязанность, о которой мы упоминали, возникавшая между рабами, служившими домашними или личными слугами, и хозяевами, пользовавшимися такой верной службой, вела к тому же результату. Естественным стремлением гуманного хозяина было даровать таким слугам свободу.

Несмотря на эти смягчающие обстоятельства, рабство было ненавистным, и постоянные восстания негров начали вызывать серьезное беспокойство у белого населения. В надежде подавить их добротой были приняты новые законы. Были введены юридические ограничения на продолжительность рабочего дня. Было постановлено, что, за исключением определенных оговоренных условий, хозяин не должен заставлять своих рабов работать более девяти или десяти часов в день. Когда требования сезона требовали больших усилий, шестнадцать часов устанавливались как крайний предел, и хозяин был обязан выплачивать дополнительную плату за сверхурочное время. Но эти правила было трудно, если не невозможно, соблюдать. Действительно, мы должны предположить, что они и не предназначались для исполнения. Они были лишь для вида, и не более того; и они оставались практически мертвой буквой.

Религиозные предрассудки не могли и, конечно, не предотвратили выполнение большого объема работ по воскресеньям, а нужды сельского хозяйства часто делали работу необходимой и в праздничные дни. Были рутинные обязанности, которые нужно было выполнять каждый день. Для них двух часов считалось достаточным, и этим временем кодекс ограничивал труд по воскресеньям и праздникам. Существовало также общее положение, согласно которому рабам предоставлялось право работать на себя, выплачивая хозяевам определенную часть своего заработка и оставляя себе остаток, из которого они могли, если желали, создать фонд для своего будущего освобождения.

Невозможно избежать вывода, что в периоды рабства, будь то в Соединенных Штатах или в испанских колониях, африканский негр никогда — независимо от того, насколько близкими и дружескими были его отношения с хозяином — в конечном счете не рассматривался как нечто большее, чем своего рода высшее животное или, в лучшем случае, ребенок. Люди не секут своих служащих за непослушание, когда есть хоть какая-то видимость равенства между хозяином и слугой. Животных секут, чтобы приучить к послушанию, а ребенка наказывают, когда он ведет себя плохо. Последнее всегда было тем средством исправления, которое белый хозяин применял против своих непослушных или ленивых рабов. Правда, номинально законы Кубы не допускали жестокого обращения с ними. Кодекс рабовладения ограничивал меру наказания за любое преступление двадцатью пятью ударами плетью. Любые более суровые меры, если о них становилось известно, были предметом тщательного судебного расследования, а наказанием за них в случае доказательства вины был штраф от 20 до 200 долларов. К сожалению, однако, эти законы не были эффективными. Очевидно, что сильный человек может нанести большой вред человеческому существу 25 ударами плетью. О нарушениях закона сообщалось редко. Напуганный африканец, зависящий от своего хозяина, боялся последствий сообщения о нарушении закона. Ему пришлось бы предстать перед судом присяжных, состоящим не из равных ему, а из белых людей, одним из которых был агрессор. Другие рабы — его свидетели — слишком боялись того, что может с ними случиться, если они поддержат показания истца. Даже медлительный мозг раба мог представить с ужасным предчувствием гнев хозяина и последующее возмездие, гораздо более суровое, чем первоначальная порка, если бы по какой-то невероятной случайности раб одержал победу и его хозяина заставили заплатить штраф.

И поэтому, несмотря на тот факт, что ни в одной из колоний положение чернокожих вольноотпущенников не было лучше, чем на Кубе, — гораздо лучше, чем на Мартинике, где свободным неграм запрещалось принимать подарки от белых и где их могли арестовать и вернуть в рабство, если их могли уличить в самом естественном поступке — помощи кому-либо из своих менее удачливых братьев в побеге, — и несмотря на законы, которые могли бы, если бы не были мертвой буквой, защитить интересы рабов, чувство неудовлетворенности и беспокойства среди чернокожих назревало под поверхностью. Чем больше знаний они получали и, как ни странно, чем больше уступок им делалось, тем сильнее оно становилось, порождая неприятности и вражду между белыми владельцами и чернокожими, как порабощенными, так и свободными, разрушая взаимное доверие и порождая дух страха и недоверия, который вскоре должен был вылиться в открытое восстание.

Негры ненавидели и испанские власти, потому что признавали их трусами и лицемерами, которые притворялись одним, а делали другое; угнетали слабых ради собственной выгоды и принимали сторону сильных, потому что это отвечало их интересам. В таких обстоятельствах дрейф к восстаниям рабов был неизбежен.

ГЛАВА XIX

Возможно, это мудрое провидение постановляет, что даже правительство должно подчиняться тому ритму, по которому приливы и отливы человеческих дел поднимаются и опускаются. Кто скажет? В 1796 году Лас Касаса, который так много сделал для Кубы, сменил на посту генерал-капитана граф де Санта-Клара. Последний был иного типа, чем Лас Касас. Несмотря на свое аристократическое происхождение, он был человеком малообразованным и равнодушным к образованию. В результате, поскольку у него не было вкуса к литературе, а социальная элегантность его не привлекала, импульс к развитию изящных искусств на Кубе был утрачен. Его влияние было тем более пагубным, что он был человеком щедрой, сердечной, открытой натуры и лично был чрезвычайно популярен. Естественно, но, к сожалению, культура на Кубе быстро упала с высоких стандартов, поддерживаемых его предшественником.

Интересы Санта-Клары были военными, и он сделал очень много для улучшения фортов Кубы — работа, в которой была большая нужда. Почти все новые укрепления на острове, которые помогали в его обороне во второй половине XIX века, были созданы по его инициативе, а батарея Санта-Клара за пределами Гаваны была названа в знак признания его заслуг.

До 1796 года на заливе Гаваны была большая верфь, и там было построено более ста военных судов или конвоев для испанских кораблей с сокровищами. В тот же год, когда Санта-Клара стал генерал-капитаном, испанские судостроители, осознав, что теряют большую прибыль от этой работы, потребовали закрыть верфь в Гаване и перенести работы в Испанию. В конце концов на корону было оказано влияние, и был издан приказ о закрытии кубинских верфей.

Правление Санта-Клары, однако, было недолгим, что было хорошо для острова. В 1799 году его сменил маркиз де Сомеруэлос. По испанскому закону срок полномочий генерал-капитана был ограничен пятью годами. Граф де Санта-Клара не дослужил свой срок, но маркиз де Сомеруэлос прослужил гораздо дольше. Он оставался на Кубе до 1812 года и всеми силами стремился изгладить дурные последствия правления Санта-Клары и восстановить режим прогресса, который процветал при Лас Касасе.

В 1802 году Гавану посетил разрушительный пожар. Как часто бывает при таких бедствиях, больше всего пострадали бедные люди. Более 11 000 бедных жителей пригорода Хесус-Мария остались без крова. Маркиз де Сомеруэлос приложил личные усилия для их спасения, что дало отличный результат, и его доброта быстро сделала его любимцем как богатых, так и бедных. Он старался править беспристрастно, вершить правосудие для всех классов без различия и достиг отрадного успеха.

Улучшение острова с архитектурной точки зрения также интересовало его, и он оставил после себя два общественных памятника. Первый был призван дать толчок развитию искусства. Это был большой общественный театр; возможно, не великий для нынешних дней, это правда, но примечательное начинание для того времени. Второй показал его интерес к санитарным мерам. Это было общественное кладбище, огромное место захоронения площадью 22 000 квадратных ярдов, где можно было хоронить умерших, вместо того чтобы позволять хоронить их на небольших участках в поместьях или во дворах. Стены, ворота и часовня были хорошими примерами кубинской архитектуры того периода, а в поминальной часовне находилась прекрасная фреска, изображающая Воскресение.

В начале XIX века, в 1807 году, жители острова начали проявлять страх, который, впрочем, был вполне обоснованным, перед вражеским вторжением. И Англия, и Франция давно бросали оценивающие и завистливые взгляды на испанские владения в Америке. Испанская торговля была ценной, и Англия стремилась захватить как можно большую ее часть. Ввиду этой опасности оборона Гаваны была существенно усилена. Войска тщательно обучались, а армия была увеличена за счет новобранцев. Несколько прибрежных городов были атакованы и разграблены англичанами, но крупного вторжения не произошло, и ущерб был невелик.

Но кубинцы вскоре узнали, что враг, которого им действительно стоило бояться, — это не Англия, а Франция. Испания и Франция находились в состоянии войны, и французские колонисты в Америке были готовы принять участие в распре. Чтобы предотвратить эту опасность, были организованы «хунты», или комитеты, для национальной обороны. Война была неофициально объявлена не принявшим подданство французам на острове, многие из которых были убиты, а их плантации разрушены, в то время как 6000 человек были изгнаны с острова. Даже эти радикальные меры не предотвратили французское вторжение, хотя это было скорее представление в духе оперы-буфф. Разношерстная компания солдат удачи, авантюристов и беженцев из Санто-Доминго попыталась взять Сантьяго и потерпела неудачу; однако им удалось высадиться в Батабано.

Кубинская армия поспешила на защиту страны, но обнаружила, что захватчики не особенно горят желанием воевать. Они хотели колонизировать. Они пытались «строить дома и обосновываться в незаселенных частях Кубы, точно так же, как они делали это в Санто-Доминго. Кубинцы, однако, осознали, что эта внешне мирная попытка вполне может быть угрозой под маской. Если позволить французам заселить части острова, вскоре Франция, которая также ценила значение испанских владений, могла попытаться заявить права на остров, или, по крайней мере, на его часть, как на свою территорию.

Генерал-капитан оказался на высоте положения. Он не прибег к оружию. Он ясно, но твердо внушил захватчикам тот факт, что немыслимо позволить им забрать себе какую-либо часть Кубы. Он сказал им, что если они недовольны Санто-Доминго, он позаботится о том, чтобы им был предоставлен транспорт во Францию. С другой стороны, если они хотят вернуться в Санто-Доминго, он обеспечит их доставку туда. Но ни при каких обстоятельствах они не могут оставаться жителями Кубы. Его убеждения были частично успешными, и многие из них мирно покинули страну.

Долгое время Испания уделяла своим американским владениям лишь скудное внимание, за исключением того, что обирала их ради доходов. У них не было представительства, а их послания и просьбы к метрополии получали лишь скудное внимание. Сама Испания переживала бурные времена. Страна была в смятении. Революция была неминуема. Наполеон, чей жадный взгляд охватывал почти всю Европу, обратил свое внимание на Пиренейский полуостров. В 1808 году королевская семья Испании была похищена и фактически удерживалась Наполеоном в качестве пленников, в то время как было создано новое правительство.

Когда известие о действиях Наполеона достигло Кубы, Кабильдо был на заседании. Тотчас же каждый член совета принес торжественную клятву приложить все усилия, чтобы сохранить остров «для своего законного государя». Дон Хуан де Агилар прибыл на Кубу на американском корабле «Диспатч», и правительство немедленно объявило войну Наполеону и подтвердило верность Кубы Испании. 20 июля 1808 года они провозгласили короля Фердинанда VII своим законным государем. Это поведение, столь мало оцененное и столь жестоко оплаченное метрополией, завоевало для Кубы титул «Всегда верного острова».

Внутренние неурядицы в Испании, естественно, имели катастрофические последствия для кубинской торговли и процветания. Экспорт в Испанию сократился до тревожных размеров. Продукция страны на время потеряла свой естественный рынок. Только дальновидные государственные деятели могли понять причины беды. Простые люди видели только результаты, и возникло сильное чувство беспокойства. Колония в это время была практически независима от метрополии, насколько это касалось какого-либо руководства или помощи. Король был в изгнании, а Жозеф Бонапарт правил в испанской столице.

Но теперь подняла голову новая трудность. Не все французы вернулись в Санто-Доминго или Францию. В сельских районах было много французских поселенцев. Люди были недовольны, и вскоре возникло движение — 21 марта 1809 года оно достигло кризиса — с целью попытаться убедить французских колонистов, которые были так легко удалены Сомеруэлосом, вернуться. Это движение приняло почти характер революции. Казалось, что Франция, не довольствуясь получением контроля над Испанией, снова протягивает цепкую руку, чтобы захватить и Кубу.

Главы кубинского правительства были основательно встревожены. Были приняты решительные меры, и восстание, которое грозило стать столь серьезным, было подавлено за два дня. Вероятно, именно благодаря твердости, решительности и находчивости тех, кто стоял у руля Кубы в то время, Куба не стала тогда же жертвой движения, которое могло привести к тому, что она стала бы подвластна Франции, а не Испании. Отношение Соединенных Штатов к французской агрессии также оказало Кубе моральную поддержку, как мы увидим.

Столкновения, которые произошли при подавлении этого беспорядка, были практически бескровными. Почти никто не погиб, но было уничтожено много имущества. Более серьезным результатом стало то, что недовольные колонисты, некоторые из которых были весьма ценными людьми, числом во многие тысячи, были вынуждены искать счастья и обретать новые дома вдали от Кубы.

Наполеон не удовлетворился тем, что оставил Испанию владеть Кубой, но вскоре спровоцировал еще одну попытку захватить остров для Франции. В 1810 году на Кубу из Соединенных Штатов прибыл молодой человек. Это был дон Мануэль Алеман. Его миссия была, по-видимому, его личным делом, но кубинское правительство располагало конфиденциальной информацией о том, что он является эмиссаром Наполеона. Ему не позволили высадиться без задержания, а арестовали на корабле, на котором он прибыл, и бросили в не самую приятную кубинскую тюрьму. Был созван военный совет, но это была лишь формальность. Судьба Алемана была предрешена. На следующее утро, 13 июля 1810 года, его отвезли на Кампо-де-ла-Пунта и там публично повесили как предателя Испании.

Ни один отчет о событиях на Кубе в то время не был бы полным без упоминания того, кого Лас Касас называл «драгоценностью бесценной стоимости для славы нации, защитником Кубы, выдающимся государственным деятелем для монархии», дона Франсиско де Аранго, носителя «самого прославленного имени в кубинских анналах».

Аранго, о котором мы упоминали ранее, родился 22 мая 1765 года в Гаване. В раннем детстве он остался сиротой, но управлял большим поместьем, которое ему досталось, со всем мастерством и рассудительностью зрелого ума. Он изучал право и был допущен к практике в Испании, где в течение ряда лет действовал как агент муниципалитета Кубы. Он был досконально знаком с бедами и нуждами своей страны, и вполне вероятно, что никто из его современников не был более подходящим по натуре, подготовке и симпатиям, чтобы действовать от имени Кубы. Ему действительно удалось добиться от короны некоторых очень ценных уступок для острова. На самой Кубе он упорно работал над увеличением производства основных товаров. Он оказывал влияние на плантаторов с тем, чтобы плодородная почва обрабатывалась с максимальной продуктивностью. Было необходимо, чтобы Куба не только была самодостаточной и могла платить свои огромные налоги, но чтобы оставался большой излишек для пополнения королевской казны. Никто не осознавал этого лучше, чем Аранго, чьи годы при испанском дворе познакомили его с алчностью испанского правительства. Его работа была плодотворной, и кубинское производство в этот период почти достигло диких ожиданий испанского правительства, которое рассматривало Кубу как землю неисчерпаемых богатств. Аранго, кроме того, был гуманистом в душе. Беды рабов и зло рабства взывали к его чувству справедливости. С другой стороны, он очень ясно видел трудность получения надлежащего количества рабочей силы для кубинских плантаций, если работорговля будет отменена, и поэтому его усилия в пользу рабов приняли форму попыток их защиты с помощью мудрых законов.

Отношение Испании к своим колониям в то время было, как, впрочем, и всегда, грубо нелогичным. Она хотела брать все и ничего не давать. Она не могла предвидеть, что подарок постоянного истощения означает будущее нужды; что для того, чтобы производить качественно, должны быть предоставлены надлежащие условия. Аранго, который был дипломатом, а также государственным деятелем, путем убеждения и постоянного, но мягкого давления, наконец, склонил некоторых из власть имущих при дворе к своей точке зрения. Если Куба должна была стать источником богатства для Испании, она должна была быть наделена самым эффективным оборудованием для производства этого богатства. Благодаря усилиям Аранго было разрешено ввозить на остров оборудование без уплаты пошлин. Это, конечно, обеспечило средства для промышленного расширения. Он также добился отмены пошлин на кофе, спиртные напитки и хлопок сроком на десять лет.

Но Аранго так же ясно, как и Лас Касас, видел, что Куба для демонстрации прогресса должна иметь средства для подъема, а также для улучшения умственного и морального статуса жителей. Соответственно, он начал движение, которое привело к созданию «Хунта де Фоменто», или Общества по улучшению, которое долгое время было силой добра на острове, пока позже испанские генерал-капитаны не увидели в нем средство для продвижения своих собственных замыслов, и оно не стало инструментом угнетения. Его целью было открыто заявлено защита и содействие прогрессу сельского хозяйства и торговли. Создание Кубинской торговой палаты было еще одним благом, которое Аранго даровал Кубе. Долгое время он был синдиком Торговой палаты. Существовали определенные привилегии этой должности, от которых Аранго неизменно отказывался, и он также отклонил жалование, которое полагалось за эту должность. За всю свою долгую и полезную жизнь он никогда не принимал вознаграждения ни за одну должность, которую занимал в кубинском правительстве.

В то время реальной властью при дворе Испании был печально известный Годой, личный фаворит короля и любовник королевы, который казался настолько прочно укоренившимся, что никто не осмеливался ему противостоять. Это существо обратило жадные взоры на Кубу. В те времена среди испанских придворных было в моде рассматривать Кубу как источник дохода для пополнения собственных состояний. Поэтому Годой заявил, что является покровителем Торговой палаты, и потребовал, чтобы доходы таможни в Гаване передавались ему. Он немедленно встретил сопротивление Аранго, который яростно противился каждому его шагу и твердо стоял против его планов по обиранию Кубы; в этом конфликте приятно отметить, что добродетель на этот раз восторжествовала. Годой не смог осуществить свои замыслы, и Аранго не только вышел победителем, но и добился еще одного пункта для Кубы — отказа от королевской монополии на табак.

Существует еще одна любопытная и интересная сторона этого дела, которая высоко говорит о поразительно сильной личности Аранго. Хотя он во все времена твердо стоял как непреклонный противник любых схем, которые двор в Мадриде мог выдвинуть для угнетения Кубы, он всегда был объектом уважения и почтения в высших политических кругах Испании, и ему был предложен дворянский титул. Возможно, он рассматривал это как взятку. Во всяком случае, он отказался от него. Однако, когда ему предложили Крест ордена Карла III, он принял эту награду.

В 1813 году Куба, благодаря принятию конституции 1812 года, получила право на представительство в испанских кортесах, и Аранго был единогласно избран на эту должность. Не было человека в кубинской политике, более подходящего для этой чести. Он доказал свою состоятельность, ибо, будучи депутатом кортесов, он одержал величайшую победу в своей долгой борьбе за благо Кубы — открытие кубинских портов для внешней торговли. Новые почести ждали его, ибо он был награжден Большим крестом Изабеллы, а когда в 1817 году он вернулся на Кубу, ему был присвоен ранг государственного советника и финансового интенданта Кубы. Аранго умер в 1837 году, прожив семьдесят два года и верно прослужив своей стране большую их часть. Он завещал значительную часть своего немалого состояния на общественные цели и благотворительность, все ради улучшения земли, которую он любил.

В самые темные часы тирании, страдая от несправедливостей, которые разожгли бы в других народах восстание, Куба оставалась «Всегда верным островом» в течение многих лет, пока не была вынуждена к восстанию. На фоне несправедливости, в отличие от испанских генерал-капитанов, которые должны были последовать за ним и чей единственный интерес к Кубе заключался в том, чтобы извлечь из нее как можно больше, действуя по принципу «после нас хоть потоп» и не заботясь о ее конечной судьбе, фигура Аранго, коренного кубинца, сражающегося дома и за рубежом за Кубу, выделяется в смелом и радостном рельефе. Неудивительно, что его имя было вписано в анналы Кубы со всей любовью и уважением, с которыми другие южноамериканские страны почитают Боливара. Это был человек, которого нельзя было соблазнить почестями, который отказывался от вознаграждения за свои услуги и который, несмотря на величайшие трудности, твердо стоял за все, что помогло бы его страдающей стране.

Среди других владений Испании в Америке теперь начало проявляться беспокойство. Они были сыты по горло испанским правлением, и период, когда Испания была занята проблемами дома, казался хорошей возможностью сбросить иго. Революция витала в воздухе в те дни. Независимость взошла как новая звезда на горизонте и стала объектом народного поклонения. Поэтому было большой заслугой Сомеруэлоса, что в такие смутные времена он поддерживал относительно мирное правительство. Лучшие слои кубинцев признавали его способности. Они понимали, что он, как никто другой, лучше всего подходит для того, чтобы уберечь Кубу от потрясений, которые помешали бы ее продвижению. Следовательно, когда срок его полномочий истек, в испанское правительство была направлена петиция с просьбой оставить его на более длительный срок. Мы, однако, должны лишь изучить отношения не только Испании, но и всех европейских наций с колониями в Новом Свете, чтобы понять, что не благо подвластной страны, а предполагаемые интересы метрополии определяли судьбу колоний. Сам факт того, что Сомеруэлос был так популярен на Кубе, по-видимому, показался тем, кто был у власти в Испании, отличным предлогом для его смещения. Они рассуждали так: если он принимает близко к сердцу интересы Кубы, он может быть нелоялен правительству в Испании. И поэтому, когда множество лучших граждан Кубы подали петицию о том, чтобы его оставили на посту дольше, петиция была не только отклонена, но и подавшие ее были сурово отчитаны мандатом испанского правительства.

Ураганы — не редкость в южных морях, но время от времени один из них исключительной силы оставляет столь разрушительный след, что заслуживает хроники даже в стране, где со стихией всегда приходится в той или иной степени считаться. Такой ураган посетил западное побережье Кубы в 1810 году. Ценные суда в гавани Гаваны были потоплены. Шестьдесят торговых судов и много военных кораблей были сорваны с якорей и поглощены морем. Имущество вдоль всего побережья было уничтожено, и большое количество жизней было потеряно. В том же году произошло восстание среди негритянского населения острова. Оно грозило стать далеко идущим по своим последствиям и вызвало большое беспокойство среди белого населения. Были приняты самые радикальные и даже жестокие методы для его подавления, и, наконец, оно было усмирено.

ALEJANDRO RAMIREZ

14 апреля 1812 года дон Хуан Руис де Аподака, впоследствии граф де Бенадито, вступил в должность генерал-капитана вместо маркиза де Сомеруэлоса. Его вступление в должность было отмечено наделением должности генерал-капитана дополнительными полномочиями. Впервые генерал-капитан стал также командующим военно-морскими силами. Его первым актом было провозглашение Кадисской конституции. Это было далеко не популярно на Кубе, но граждане осознавали тщетность сопротивления. Его действие произвело сенсацию и вызвало много разговоров, но не встретило открытого противодействия. Срок пребывания де Аподаки в должности был коротким. Он занимал пост генерал-капитана всего два года, после чего был отправлен испанским правительством в Мексику.

Затем, 18 июля 1816 года, в Гаване в качестве генерал-капитана был установлен генерал-лейтенант дон Хосе Сьенфуэгос. Именно под его руководством в 1817 году была проведена третья перепись населения острова. Сьенфуэгос был крайне непопулярен среди кубинцев. Он ввел много реформ, которые не нашли одобрения в глазах тех, кем он управлял.

АЛЕХАНДРО РАМИРЕС

Экономист и государственный деятель трех стран, Алехандро Рамирес родился в Испании в 1777 году. Он начал свою карьеру в Гватемале как аграрный реформатор и промоутер; оттуда в 1813 году отправился в Пуэрто-Рико в качестве интенданта и спас этот остров от банкротства. В 1816 году он стал интендантом Кубы, где осуществил великие реформы в области землевладения и образования. Несмотря на свои отличные заслуги, он подвергся ожесточенным нападкам, и во многом из-за горя по поводу проявленной к нему неблагодарной несправедливости он заболел и умер 20 мая 1821 года.

Все полицейские силы Гаваны были реорганизованы и переведены на новые правила. Нам говорят, что его самым непопулярным шагом было освещение улиц этого города по ночам, и что это было «полностью встречено в штыки». Почему такой шаг должен был вызвать негодование, нам не говорят, но это, безусловно, могло бы стать предметом плодотворных и романтических догадок. Говорят, что его действие вызвало «констернацию».

Вторая мера была еще более неприятной для кубинцев, и они рассматривали ее как посягательство на личную свободу. Сьенфуэгос приказал, чтобы, как только заканчивались общественные службы в церквях по вечерам, все общественные дороги закрывались. А ведь это было время дня, когда вся Куба была наиболее склонна к развлечениям и удовольствиям, и этот указ генерал-капитана сделал невозможным для любого человека отойти далеко от собственной двери с надеждой вернуться в ту же ночь. Население было охвачено негодованием. Сьенфуэгос намеревался придать приказу успокаивающий эффект, но результат оказался прямо противоположным. Это породило те самые беспорядки, которые генерал-капитан пытался сдержать.

Трудно было бы предположить, каков мог быть результат продолжения произвольных методов Сьенфуэгоса. Они, безусловно, не сулили ничего хорошего для мира на Кубе. К счастью, прежде чем он смог прибегнуть к еще большим, как называли их кубинцы, «этим посягательствам на свободу», он заболел, и после этого управление правительством перешло в руки дона Хуана Марии Эчеверрии в качестве временного заместителя. У этого чиновника не было времени формулировать новые правила для управления кубинцами, так как он был очень занят борьбой с неприятностями, вызванными действиями его предшественника. К тому же его пребывание было недолгим, ибо 29 августа 1819 года испанский военный корабль «Сабрина» привез на Кубу нового генерал-капитана, дона Хуана Мануэля Кахигаля.

В книге «Куба и кубинцы», опубликованной в 1850 году, нам говорят, что «Политические изменения, принятые в Испании в 1812 и 1820 годах, привели к аналогичным изменениям на острове: и когда в обоих случаях была провозглашена конституция, пожизненные члены муниципалитетов были немедленно лишены должностей, а их преемники избраны народом. Было созвано провинциальное собрание, которое проводило свои сессии. Было организовано ополчение; пресса стала полностью свободной, вердикт присяжных решал иски за ее злоупотребления; и одни и те же суды ни в коем случае не могли решать дело дважды. Но если институт консулата был очень полезен во время абсолютного правления Фердинанда, то ультрапопулярные гранты конституционной системы, которые едва ли могли осуществляться спокойно в Испании, были плохо приспособлены к Кубе, хотя и более продвинутой в цивилизации, но запятнанной всеми теми пороками, которые являются законным проклятием страны, долгое время находившейся под деспотическим правлением. Эта система была настолько демократичной, что король был лишен всякой политической власти. Никакая промежуточная палата знати или сенаторов не смягчала постановления единственного выборного собрания. Эта внезапная перемена от абсолютного правительства с его обычным сопутствующим явлением — коррумпированным и низменным общественным мнением — к полному пользованию республиканскими привилегиями служила лишь ослаблению уз порядочности и приличия во всем испанском сообществе. Из этого проистекало неверие; и та завеса уважения к религии своих отцов, которая покрывала уродство такого состояния общества, была неосмотрительно отброшена. Как естественное следствие помещения инструментов свободы в руки невежественного множества, их умы были наполнены видениями того химерического равенства, которое мир никогда не осознает. Богатые обнаружили, что лишены своего привычного влияния, и почувствовали, что мало шансов добиться справедливости от простого народа (нигде не столь грозного, как на Кубе, из-за неоднородного характера населения), который теперь был, в некотором роде, настроен против них по всей стране. Они, конечно, страстно желали возвращения старой системы абсолютного правления. Но собственники просили лишь либеральной политики, которой они пользовались при испанском монархе; конечно, не того репрессивного и неопределенного правительства, которое, отделяя интересы страны от интересов ее ближайших правителей и уничтожая все средства правовой защиты или жалоб, бросило последнее порождение Испании в бездну кровопролития и руин во время недавнего отвратительного осуществления военного правления, публикуя самыми произвольными и жестокими мерами лиц, подозреваемых в участии в предполагаемом восстании рабов».

Это не совсем связное заявление дает представление о том, как правление испанских генерал-капитанов этого периода и так называемые реформы, которые были введены в начале XIX века, рассматривались тридцать пять или сорок лет спустя.

Сеньора Кахигаля сопровождали войска, якобы для пополнения местного гарнизона, и было бы странно, если бы они не были также ввезены, чтобы наполнить сердца местных жителей уважением к правительству и помочь в подавлении любых угрожающих восстаний. История преподносит странные парадоксы, и поэтому в 1820 году мы видим зрелище того, как собственные войска Кахигаля поднимают восстание против него и заставляют его провозгласить конституцию 1812 года. Правда, он вскоре подавил этот мятеж, отменил свое провозглашение и восстановил старый порядок, но это не умаляет мрачного юмора ситуации, в которой он на время оказался.

Но Кахигаль был дипломатом высокого порядка, и он действительно предпринимал усилия, чтобы хорошо выполнить трудную задачу управления Кубой. Его решения и указы были в целом беспристрастными. У него были очаровательные социальные манеры и восхитительно примирительный подход; всегда обходительный, приветливый и доступный. Он успокаивал смутьянов и вершил правосудие в стремлении доставить всеобщее удовлетворение. Соответственно, он пользовался высочайшим уважением у большинства кубинцев. И Куба, по-видимому, нашла расположение в его глазах. Он полюбил прекрасный остров, и, возможно, его сердце было тронуто ее терпением под гнетущим испанским игом. Во всяком случае, он обратился к короне за специальным разрешением провести остаток своей жизни на Кубе. Эта просьба была удовлетворена, и он создал для себя дом в Гуанабакоа, где и жил до своей смерти несколько лет спустя.

Кахигаля сменил в 1821 году Николас Махи, старик с недоверчивым и деспотичным характером, который был совершенно не в ладах с либеральным движением на Кубе. Он не видел способа удержать ее для Испании, кроме как держа ее народ в подчинении при абсолютном деспотизме. Он приступил к осуществлению своих идей твердой рукой, и остается предметом догадок, до каких пределов он мог бы дойти, если бы смерть быстро не прервала его карьеру. Он правил всего один год, после чего из Испании не было прислано нового генерал-капитана, а командование принял Себастьян Кинделан, подчиненный Махи. Он был более суровым дисциплинатором, чем даже его бывший хозяин. Его единственной целью, казалось, было воссоединение военной и гражданской власти в руках генерал-капитана. Он был готов пойти на любые средства, чтобы достичь своей цели, и его поддерживал большой корпус войск, ввезенных из Испании. Чувства накалились между этими — как называли их кубинцы — «чужаками и смутьянами» и местным ополчением, и серьезных неприятностей с трудом удалось избежать. Затем, в 1823 году, Фердинанд VII снова был у власти в Испании; слабый, хитрый, интригующий, злобный и алчный; и излишне говорить, что Куба была посещена новым угнетением.

ГЛАВА XX

Именно 2 мая 1823 года дон Франсиско Вивес, впоследствии граф де Куба, прибыл на Кубу, чтобы принять должность генерал-капитана. Давайте сначала рассмотрим то добро, которое он совершил для Кубы, прежде чем изучать более темные страницы его деспотичного правления.

Вивес реорганизовал сельское ополчение и стал инициатором строительства ряда важных крепостей и завершения других, уже начатых. Он разделил остров на три военных департамента. По его указанию были построены два приюта для душевнобольных: Эль-Департаменто-де-Дементес и Каса-де-Бенефисенсия. Он предпринял попытку отметить исторические места острова, и под его эгидой был построен храм на том месте в городе Гавана, где, как считалось, была отслужена первая месса. Столько о добре, сделанном Вивесом. Теперь мы переходим к другой истории.

Этот генерал-капитан был деспотом самого ярко выраженного типа, того сорта, который дорог сердцам правителей в метрополии. Он получил от своего королевского господина в 1825 году приказ о введении на Кубе военного положения и предоставлении генерал-капитану полного контроля над ее судьбой. Он гласит следующее:

«Король, наш господин, в чьем королевском уме была внушена великая уверенность доказанной верностью вашего превосходительства, неутомимым рвением на службе его величества, рассудительными и хорошо согласованными шагами, предпринятыми с тех пор, как В. П. возглавил правительство, чтобы сохранить в спокойствии его верных жителей, ограничить в надлежащих пределах тех, кто отклонился бы от пути чести, и наказать тех, кто, забыв свой долг, осмелился бы совершить эксцессы в противовес нашим мудрым законам; будучи хорошо убежденным, как чувствует Е. В., что ни в какое время и ни при каких обстоятельствах не ослабнут принципы прямоты и любви к королевской особе Е. В., которые сейчас отличают В. П.; и желая в то же время предотвратить затруднения, которые при обычных обстоятельствах могли бы возникнуть из-за разделения в командовании, а также из-за сложной власти и полномочий различных должностных лиц правительства, для важной цели поддержания на этом острове его суверенной власти и общественного спокойствия, Е. В. было угодно, в соответствии с советом своего совета министров, уполномочить ваше превосходительство, полностью наделив вас всей полнотой власти, которая королевскими ордонансами предоставляется губернаторам осажденных городов. Вследствие этого Е. В. самым полным и неограниченным образом уполномочивает В. П. не только удалять с этого острова таких лиц, занимающих должности в правительстве или нет, независимо от их рода занятий, ранга, класса или положения в жизни, чье пребывание там вы можете счесть вредным, или чье общественное или частное поведение может показаться вам подозрительным, нанимая вместо них верных слуг Е. В., которые будут полностью заслуживать доверия вашего превосходительства; но также приостанавливать исполнение любых королевских приказов или общих указов во всех различных отраслях управления, или в любой их части, как В. П. может счесть способствующим королевской службе; при этом в любом случае требуется, чтобы эти меры были временными, и чтобы В. П. представил отчет о них для суверенного одобрения его величества.

«Предоставляя В. П. это заметное доказательство своего королевского уважения и высокого доверия, которого заслуживает ваша доказанная лояльность, Е. В. ожидает, что в должном соответствии с этим В. П. будет использовать самую бдительную осмотрительность и сдержанность, соединенные с неутомимой активностью и непоколебимой твердостью в осуществлении власти вашего превосходительства, и доверяет, что, поскольку ваше превосходительство будет этим самым удовольствием и милостью Е. В. приведено к более строгой ответственности, В. П. удвоит свою бдительность, чтобы законы соблюдались, чтобы правосудие отправлялось, чтобы верные вассалы Е. В. были защищены и вознаграждены, а наказание без пристрастия или снисхождения налагалось на тех, кто, забыв свой долг и свои обязательства перед лучшим и самым благожелательным из монархов, будет противостоять этим законам, решительно пособничая зловещим заговорам, с нарушением их и пренебрежением к указам, из них исходящим. И поэтому я, по королевскому приказу, информирую В. П. о том же для сведения, удовлетворения и точного соблюдения В. П. Да хранит Бог жизнь вашего превосходительства. Мадрид, 28 мая 1825 года».

Как образец бессознательной иронии, это уникальный документ. Очевидно, что ни королю, ни его министру не было присуще чувство юмора. Вот документ, который якобы был издан, чтобы «поддерживать спокойствие» среди «верных подданных». Почему «всегда верным» понадобилась узда или почему, если такие меры были необходимы, повстанцев называли «верными», мог определить только глупый король устами столь же упрямого министра. Этот королевский указ, можем заметить с удовлетворением, сработал как бумеранг. Он наделил генерал-капитана — трудно сказать, почему именно — абсолютной властью не только управлять с помощью военной силы, но и смещать с должностей тех, кто его оскорбил, независимо от того, были ли они ставленниками короля или нет. Он также сделал недействительными все королевские указы, если только генерал-капитан не пожелал их санкционировать. В то время Куба была обременена множеством искателей удачи, придворных фаворитов, которые временно и добровольно находились в изгнании вдали от сияния монарших улыбок, чтобы набить свои карманы и вернуться, поразив испанских грандов своим новым великолепием. Естественно, они искали должности и доходы от испанского правительства. Но затем пришел их королевский хозяин и отдал их самих, их должности и их состояния в руки человека, который, если они его оскорбят, мог немедленно разжаловать их и заставить вернуться домой не богаче, чем они приехали. Поистине, пути королей не менее непостижимы, чем пути Провидения. Естественно, этот королевский указ не встретил особого одобрения на Кубе. Однако тщетными были попытки добиться его приостановки и доказать, что он никогда не задумывался как нечто иное, кроме временной меры.

Беды, назревавшие для Испании на Кубе в этот период, были хорошо предсказаны и описаны в статье, посвященной прежде всего опасностям работорговли, которая была опубликована в периодическом издании в Гаване в 1832 году. Приведя некоторые факты относительно ввоза рабов, она гласила:

«До сих пор мы рассматривали только силу, которая берет свое начало в численности окружающего нас цветного населения. Какую картину мы могли бы нарисовать, если бы изобразили эту огромную массу, действующую под влиянием политических и моральных причин и представляющую зрелище, неизвестное в истории! Мы, конечно, не станем этого делать. Но мы были бы виновны в моральной измене нашей стране, если бы забыли об усилиях, предпринимаемых сейчас для изменения условий жизни африканской расы. Филантропические законы, принятые некоторыми европейскими нациями, ассоциации выдающихся англичан, периодические издания, целиком посвященные этой теме, красноречивые парламентские дебаты, отголоски которых постоянно повторяются по эту сторону Атлантики, смелые увещевания с кафедр религиозных сект, политические принципы, которые с молниеносной быстротой распространяются в обоих полушариях, и совсем недавние волнения в нескольких частях Вест-Индии — все это призвано разбудить нас от глубокого сна и напомнить, что мы должны спасти нашу страну. И если эта наша любимая мать спросит нас, какие меры мы приняли, чтобы избавить ее от опасности, что ответят те, кто хвастается тем, что они ее послушные сыновья? Ужасная торговля человеческой кровью ведется вопреки законам, и люди, принимающие имя патриотов, будучи не кем иным, как отцеубийцами, покрывают землю закованными в кандалы жертвами. И как будто этого недостаточно страшно, при преступной апатии африканцам, освобожденным и привезенным в эту страну по английской политике, разрешено проживать среди нас. Как отличается поведение наших соседей-американцев! Несмотря на быстрый рост их страны; несмотря на то, что белое население постоянно было на четыре пятых многочисленнее цветного и составляет десять с половиной миллионов против двух миллионов; несмотря на то, что ввоз последних запрещен от одного конца республики до другого, в то время как европейская иммиграция огромна; несмотря на то, что страны, лежащие на их границах, не имеют рабов, внушающих страх, они организуют ассоциации, собирают средства, покупают земли в Африке, основывают колонии, способствуют эмиграции туда цветного населения, увеличивая свои усилия по мере необходимости, не колеблясь на своем пути и не оставляя неиспробованным ни одного средства, которое докажет, что они друзья человечества и своей страны. Не удовлетворяясь этими общими мерами, некоторые штаты приняли весьма тщательные и эффективные меры. В декабре 1831 года Луизиана приняла закон, запрещающий ввоз рабов даже из других штатов Союза».

«Взгляните на движение великого народа, который хочет обеспечить свою безопасность! Взгляните на образец, которому вы должны подражать! Но нам говорят: «Ваши усилия тщетны. Вы не можете справедливо упрекать нас. Нашим плантациям нужны рабочие руки, и если мы не можем получить негров, что нам делать?» Мы далеки от желания оскорбить класс, в равной степени заслуживающий уважения и почтения, включая многих, кого мы рады называть друзьями. Мы привычно снисходительны и ни в чем не более, чем в том, что перед нами. Понятия и примеры, к которым они привыкли, в значительной степени оправдывают их действия, а немедленная выгода и отдаленная опасность санкционируют у других образ действий, который, как мы надеемся, никогда не будет принят повсеместно и постоянно. Мы не хотели бы грубо осуждать мотивы плантаторов. Наша миссия требует от нас лишь заметить, что необходимо принять какой-то план, поскольку изменение в политике несовместимо с дальнейшим продолжением незаконной торговли рабами и враждебно ему. Мы все знаем, что Англия, как из эгоистичных, так и из гуманных побуждений, предпринимала и продолжает предпринимать большие усилия против нее посредством договоров. Она больше не единственная держава, занимающаяся этим, поскольку Франция также принимает участие в этом предприятии. Соединенные Штаты скоро появятся на арене, чтобы защитить попранное человечество. Они примут решительные меры и будут настойчиво преследовать пиратов-работорговцев. Ускользнет ли он тогда от бдительности врагов, столь активных и могущественных? И даже если некоторым удастся это сделать, насколько чудовищно дорогой должна быть их пиратская деятельность! Доказуемо, что число ввозимых негров будет тогда небольшим, а их ввоз сопряжен с необычайными рисками, их стоимость настолько возрастет, что уничтожит мотив предпочитать рабский труд. Должное внимание к нашим истинным интересам заставит нас впредь рассматривать другие средства удовлетворения наших потребностей, поскольку наш нынешний способ в конечном итоге парализует наши ресурсы и повлечет за собой пагубные последствия. Равное распределение двух полов в стране и улучшение обращения с ними было бы достаточным не только для того, чтобы предотвратить уменьшение их числа, но и значительно увеличить его. Но существующая диспропорция полов не позволяет нам предаваться столь приятной надежде. Мы, однако, сделаем многое для достижения наших целей, прекратив определенные практики и приняв систему, более соответствующую добрым принципам, которые должны быть нашим руководством».

«Не было бы целесообразно провести некоторые эксперименты, чтобы мы могли сравнить результаты выращивания тростника рабами с другими методами, которые мы сочтем целесообразным принять?»

«Если бы плантаторы могли осознать важность этих предложений для их благополучия, мы увидели бы, как они стремятся содействовать привлечению белых и исключению цветных рабочих. Формируя ассоциации, собирая средства и различными способами энергично действуя в деле, столь исключительно патриотическом, они сразу же преодолели бы препятствия для привлечения белых иностранцев и побудили бы их к иммиграции гарантиями хороших законов, тем самым обеспечив спокойствие страны».

«Нам могут сказать, что это воображаемые планы, которые никогда не будут реализованы. Мы отвечаем, что это попытки, не трудные и не дорогостоящие, если они будут предприняты, как мы предлагаем, всем сообществом. Если мы не склонны сделать добровольную попытку сейчас, близок день, когда мы будем вынуждены попытаться сделать это или отказаться от выращивания сахара! Благоразумный моряк в бурном океане заранее готовится к буре и бросает ей вызов. Тот, кто безрассудно отдается во власть стихии, скорее всего, погибнет в ярости шторма».

««Как неосмотрительно, — могут воскликнуть некоторые, — как неосмотрительно предлагать тему, которая должна быть навсегда погребена в «вечном забвении»». Взгляните на общее обвинение, выдвигаемое против того, кто осмеливается смело высказывать новые мнения по этим вопросам. К сожалению, среди нас существует мнение, которое настаивает на том, что «молчание» — это истинная политика. Все чувствуют зло, которое нас окружает, знают об опасностях и хотят их избежать. Пусть будет предложено лекарство, и тысяча смущенных голосов одновременно поднимутся; и значительное и умоляющее «Тише! — тише!» слышится со всех сторон. Такое умопомешательство напоминает того, кто скрывает болезнь, которая быстро ведет его к смерти, вместо того чтобы услышать ее неприятную историю и способ лечения от своей единственной надежды — спасительной науки врача. Кто проявляет предосудительную апатию: тот ли, кто упрямо бросается сломя голову к краю огромной пропасти, или тот, кто дает своевременное предупреждение остерегаться? Кто бы не спас таким образом целое сообщество, возможно, от ужасного разрушения? Если бы мы знали наверняка, что болезнь не поддается лечению, знание этого факта не остановило бы марш смерти, хотя оно могло бы послужить лишь ужасающим возвещением его приближения. Если, однако, больной наделен сильной конституцией, которая при своевременном предписании обещает вероятное возвращение здоровья, было бы непростительно играть роль пассивного наблюдателя. Мы не обращаем внимания на то, что эгоисты осуждают, что самодовольные мудрецы порицают, а отцеубийцы обвиняют нас. Размышления более высокого порядка направляют нас, и в духе нашего ответственного призвания как публициста мы никогда не перестанем взывать: «Давайте спасем нашу страну — давайте спасем нашу страну!»»

Тонкий документ. Тщательно скрытый в осуждении рабства — призыв к организации, к созданию обществ. Мы увидим позже, насколько важными и мощными были эти общества и что их цели были чем-то гораздо большим, чем уничтожение рабства. Статья заканчивалась ясным призывом к свободе Кубы.

Нельзя скрыть, что те, кто искренне желал добра острову Куба, патриоты, кубинцы, любившие свою страну, люди, которые жаждали выпрямиться, сбросить иго Испании и смотреть в лицо жителям свободных стран как равные, отзывали свою искреннюю преданность Испании и жаждали независимости. То, что это желание было порождено испанским угнетением и взращено испанской несправедливостью, является самоочевидным фактом. Причины, которые привели к восстаниям, раздиравшим Кубу с этого времени и до тех пор, пока она не обрела независимость, мы должны оставить для другой главы. Есть два вопроса, наиболее важные для этого исследования, которые мы должны обсудить первыми: отношение Соединенных Штатов к Кубе в этот период и восстание других испанских колоний под предводительством Симона Боливара, «Освободителя».

ГЛАВА XXI

Куба, столь богатая и плодородная, была объектом желания не только Америки, но, по крайней мере, в равной степени и стран Европы. Так, Англия бросала алчные взгляды на Кубу, и некоторые английские газеты намекали, что Соединенные Штаты стремятся приобрести остров и что, если Англия хочет спасти свою вест-индскую торговлю, ей лучше позаботиться о своих интересах и, если возможно, вырвать Кубу у Испании. Вероятно, самое сильное чувство в Соединенных Штатах в начале девятнадцатого века заключалось в том, что Куба не должна перейти из рук Испании в руки какой-либо другой державы и что, если Куба должна быть отделена от Испании, это должно произойти либо как независимая страна, либо путем аннексии к Соединенным Штатам. Желание аннексии само по себе, по-видимому, было не таким сильным, как чувство, что Соединенные Штаты не должны позволить ни Франции, ни Англии приобрести Кубу, и, конечно, для этого решения были веские политические и географические причины. В предыдущей главе мы напомнили о некоторых обстоятельствах того времени и процитировали некоторые авторитетные высказывания американских государственных деятелей относительно Кубы в первой половине девятнадцатого века. Давайте теперь вернемся к этой части кубинской истории в хронологическом порядке.

В начале 1823 года те кубинцы, которые более или менее тайно выступали за независимость, отправили агента по имени Моралес в Вашингтон, чтобы попытаться выяснить, какой курс выберут Соединенные Штаты в случае, если Куба провозгласит свою независимость. Было намекнуто, что в случае, если Испания продолжит свои притеснения и не предоставит Кубе более либеральное правительство, Куба попросит защиты у Соединенных Штатов, возможно, о принятии в Союз; а в случае отказа она обратится к Англии. Хотя кубинцам не было дано никаких определенных обещаний, в Вашингтоне, по-видимому, преобладало мнение, что если Куба предложит себя таким образом, было бы искушением судьбы не принять этот дар. Действительно, значительная часть Соединенных Штатов в то время жаждала аннексии Кубы. Более того, в американском кабинете, по-видимому, было сильное стремление побудить Кубу провозгласить свою независимость, и это могло бы вылиться в обещания, если не в решительные действия, если бы не встречное течение мнений о том, что, если она это сделает, она не сможет сохранить такой статус. Джон Куинси Адамс был уверен в этом, и хотя он чувствовал, что время в Соединенных Штатах еще не созрело для принятия политики аннексии, все же, если бы Куба досталась Соединенным Штатам в силу простого притяжения политики, он считал бы безумием отказываться от принятия этого дара, особенно потому, что оккупация Кубы Англией дала бы ей базу, с которой можно было бы действовать против Соединенных Штатов; а дела между Англией и ее бывшим владением отнюдь не были урегулированы на основе прочной дружбы. Действительно, Адамс полагал, что будущее может сделать аннексию Кубы почти необходимой для судьбы Союза; как он сказал 28 апреля 1823 года в своих инструкциях американскому посланнику в Мадриде, которые мы уже цитировали.

В то время было практически несомненно, что Франция вмешается в дела Испании и попытается свергнуть либеральное правительство этой страны, и казалось вероятным, что Англия воспользуется этой возможностью, чтобы попытаться обеспечить Кубу для себя. Остров бурлил от скрытого течения восстания, и Вашингтон был обеспокоен тем, что может предпринять Англия. По сообщениям, британским войскам были отданы приказы овладеть Кубой, при необходимости силой, и что Испания в обмен на определенные тайные уступки со стороны Англии согласилась на этот курс. Адамс мудро видел, что если Священный союз свергнет испанскую конституцию, Испания не сможет надеяться удержать Кубу, а поскольку считалось, что остров не способен к самоуправлению, естественный вывод заключался в том, что он станет зависимым либо от Англии, либо от Соединенных Штатов. Мы можем быть уверены, что Вашингтон не намеревался, чтобы эта зависимость была от Англии. Примерно в это же время г-н Миралья, деловой человек, который около десяти лет прожил на Кубе, сказал Джефферсону на конференции в Вашингтоне, что общественное мнение на Кубе против того, чтобы страна стала английской территорией, и что кубинцы восстанут, чтобы сопротивляться этому. Он заявил, что Куба предпочла бы остаться такой, какая она есть, чем менять хозяев — прыгнуть, так сказать, из Сциллы в Харибду — и что если какие-либо перемены должны произойти, она желает независимости; что она понимает, что без посторонней помощи не сможет сохранить себя как отдельная нация, но что она надеется на поддержку Соединенных Штатов или Мексики, или обеих, чтобы помочь ей сохранить свою свободу. Куба испытывала тайный страх, что если она будет добиваться независимости, буйные негры попытаются захватить правительство, а это, конечно, означало бы крах.

2 декабря 1823 года президент Монро провозгласил свою эпохальную Доктрину:

«В войнах европейских держав по вопросам, касающимся их самих, мы никогда не принимали участия, и наша политика не предполагает этого. Только тогда, когда наши права нарушаются или серьезно угрожают, мы возмущаемся несправедливостью или готовимся к обороне. С движениями в этом полушарии мы по необходимости связаны более непосредственно, и по причинам, которые должны быть очевидны всем просвещенным и беспристрастным наблюдателям. Политическая система Союзных держав существенно отличается в этом отношении от системы Америки... Мы рассматривали бы любую попытку с их стороны распространить свою систему на любую часть этого полушария как опасную для нашего мира и безопасности. В существующие колонии и зависимые территории любой европейской державы мы не вмешивались и не будем вмешиваться. Но в отношении правительств, которые провозгласили свою независимость и сохранили ее, и чью независимость мы после тщательного рассмотрения и на справедливых принципах признали, мы не могли бы рассматривать любое вмешательство с целью угнетения их или контроля каким-либо иным образом над их судьбой иначе, как проявление недружелюбного отношения к Соединенным Штатам».

JAMES MONROE

Это послание возымело желаемый эффект. Священный союз мудро держал руки подальше от дел в южных Америках, включая Кубу. Но Соединенные Штаты, естественно, стремились развивать более тесные отношения со своим соседом. Действительно, были практические причины, по которым им следовало это делать; даже ради собственного мира и комфорта. Ибо пираты охотились на торговые суда Соединенных Штатов. Была предложена блокада, чтобы поймать преступников, но она не нашла поддержки у властей в столице Соединенных Штатов. Предлагались высадка на Кубе и репрессалии против лиц и имущества, но считалось неразумным для Соединенных Штатов предпринимать шаги, которым они сами бы воспротивились, если бы какая-либо другая держава заняла подобную позицию.

Правительство Соединенных Штатов опасалось тайной передачи Кубы Испанией и того, что такие действия будут предприняты до того, как Вашингтон сможет узнать об этом. Поэтому оно стремилось получить разрешение на размещение консулов в Гаване и в Пуэрто-Рико, которые, конечно, практически должны были стать глазами правительства Соединенных Штатов, чтобы обнаружить любой зарождающийся заговор с целью избавления Испании от Кубы. Эта идея не нашла поддержки при испанском дворе, и было отправлено вежливое письмо с возражением, в котором говорилось, что такое предложение в то время неприемлемо из-за бурного состояния дел на острове, но что позже, когда Куба станет более мирной, оно будет рассмотрено. Истинная причина отказа Испании, несомненно, заключалась в том, что она все еще болезненно переживала признание Соединенными Штатами независимости других южноамериканских стран, и она не чувствовала себя оправданной в том, чтобы позволить кому-либо, кого она считала шпионом, занимать официальную должность на острове, особенно когда этот человек был из страны, которая, обретя собственную свободу, естественно, сочувствовала тем, кому еще предстояло ее обрести.

Положение дел в то время было эпиграмматически описано газетой The London Courier, когда она писала: «Куба — это Турция трансатлантической политики, шатающаяся перед падением и удерживаемая от падения только борьбой тех, кто оспаривает право поймать ее при падении».

Испания, всегда остро нуждавшаяся в деньгах, в 1838 году сделала предложение Англии предложить Кубу в качестве обеспечения кредита, что, несомненно, означало бы, что Англии в конечном итоге пришлось бы забрать Кубу в счет уплаты долга. Посланник Соединенных Штатов в Мадриде, услышав об этом проекте, дал понять настолько ясно, что такой курс не будет терпеться его страной, что от этой идеи отказались. Несколько лет спустя президент Ван Бюрен вновь выразил американскую прорабовладельческую политику в отношении кубинской независимости:

«Правительство всегда смотрело с глубочайшим интересом на судьбу этих островов, но особенно Кубы. Ее географическое положение, которое ставит ее почти на виду у наших южных берегов и, так сказать, дает ей контроль над Мексиканским заливом и вест-индскими морями, ее безопасные и вместительные гавани, ее богатая продукция, обмен которой на наши излишки сельскохозяйственной продукции и промышленных товаров составляет одну из самых обширных и ценных отраслей нашей внешней торговли, делают крайне важным для Соединенных Штатов, чтобы не произошло никаких изменений в ее состоянии, которые могли бы пагубно повлиять на наше политическое и коммерческое положение в этом районе. Другие соображения, связанные с определенным классом нашего населения, делали в интересах южной части Союза, чтобы на этом острове не предпринималось попыток сбросить иго испанской зависимости, первым следствием чего было бы внезапное освобождение многочисленного рабского населения, результат чего не мог не быть весьма ощутимо воспринят на прилегающих берегах Соединенных Штатов».

Соединенные Штаты имели эгоистический интерес в поддержании Кубы в состоянии мира и процветания. В 1842 году выяснилось, что Испания не может выплачивать проценты по своему долгу Соединенным Штатам. Было предложено, чтобы она возложила это на доходы Кубы, и в следующем году было решено, что вся претензия будет урегулирована суммой, ежегодно выплачиваемой Соединенным Штатам генерал-капитаном Кубы. Естественно, если бы на Кубе постоянно происходили революции и восстания, эти доходы не поступали бы. С другой стороны, налогообложение с целью урегулирования долга Испании перед Америкой не встречало одобрения среди кубинских патриотов.

Из вышесказанного видно, что, хотя Соединенные Штаты не настаивали на аннексии — поскольку это противоречило их заявленной политике — они не были бы против принять Кубу, если бы эта страна постучалась в их дверь и предложила себя в качестве свободного дара. Будет столь же ясно, что Соединенные Штаты не имели намерения, чтобы Куба была передана Испанией какой-либо другой стране, кроме них самих, и что они были готовы бороться с таким проектом силой оружия, если это будет необходимо. Также будет видно, что некоторые из их государственных деятелей одобрили бы идею Кубы как независимой нации, если бы они хоть на мгновение поверили, что Куба может сохранить свою независимость, и что Соединенные Штаты могли бы тайно оказать ей помощь в этом, если бы это можно было сделать, не ввязываясь в конфликт с Испанией. Однако в Вашингтоне существовало разделение мнений относительно последствий для южных штатов любого изменения состояния Кубы.

Можно также заметить, что Франция и Англия — особенно последняя — были бы рады присоединить Кубу к своим владениям, но они опасались войны с Соединенными Штатами, если бы предприняли такую попытку. А что касается самой Кубы, то ее первым выбором была свобода, но если бы это было необходимо, чтобы избежать испанской тирании, она приняла бы аннексию к Соединенным Штатам или, во всяком случае, протекторат со стороны этого правительства.

ГЛАВА XXII

Половина столетия с 1776 по 1826 год была охвачена духом революции и свободы. В этот период Соединенные Штаты завоевали свою независимость от Англии; Бельгия стремилась к отделению от Голландии; Франция находилась в муках революции; а Греция завоевала свою свободу от Турции. Этот дух свободы проник в Центральную и Южную Америку и охватил пламенем испанские колонии там.

Успешная революция должна иметь компетентного и дерзкого лидера. Южноамериканское восстание в Венесуэле и соседних странах возглавила романтическая фигура, человек с такой огромной личностью, такими высокими идеалами и такой способностью воплощать их в жизнь, что, хотя он никогда не ступал на Кубу и никогда лично не участвовал в ее политике, его влияние распространялось из других колоний и больше, чем кто-либо другой в этот период, определяло судьбу «Жемчужины Антильских островов». Его стремление к свободе было подобно яркому свету, который освещал всю латиноамериканскую атмосферу.

Говорят, что «только аристократ может быть по-настоящему демократичным», ибо только аристократу есть что терять и нечего приобрести, отстаивая дело демократии и свободы. Это правда, что, подобно Вашингтону, Симон Боливар происходил из богатой и аристократической семьи. Его предки были одними из самых выдающихся креолов. Его родители умерли, когда он был еще ребенком, и его страстной, своенравной натуре позволили остаться необузданной. У него развился вспыльчивый и порывистый характер, но он также был открытым, щедрым и быстро просил прощения. У него была обаятельная личность и способность заводить друзей и сохранять их на всю жизнь. В последние годы его последователи умерли бы за него. Он был абсолютно бесстрашен, и о нем рассказывают, что однажды на банкете в присутствии губернатора Венесуэлы — родной страны Боливара — он встал и предложил тост за «Независимость Америк».

SIMON BOLIVAR

В раннем возрасте он отправился за границу. В Испании он подружился с принцем Фердинандом, впоследствии королем Испании Фердинандом VII — тогда еще мальчиком. Они оба были энтузиастами тенниса, и рассказывают, что Боливар постоянно обыгрывал молодого принца на кортах королевского дворца в Мадриде, точно так же, как позже его армии одерживали победы над армиями Фердинанда VII. Он путешествовал по Италии и противопоставлял прогрессивный дух этой страны мутности и тенденции к дезинтеграции, которые доминировали в Испании. Пребывание во Франции сделало его очевидцем некоторых из самых ужасных сцен французской революции. По возвращении домой он посетил Соединенные Штаты и там увидел реальное, мирное функционирование республики. Все это время в нем зрело страстное желание свободы для своей собственной страны, которое в конце концов побудило его отбросить роскошь и покой, которые давали ему его положение и семья, и принять опасность изгнания и смерти, чтобы он мог освободить Южную Америку.

Процесс революционной организации в Венесуэле и ее сестринских штатах был во многом таким же, как тот, что позже был принят на Кубе. Были сформированы тайные общества, члены которых были привержены делу свободы. Они росли, становились сильными и могущественными, и в конце концов вспыхнул огонь восстания. Первым активным шагом Боливара к спасению своей страны от испанского правления стало восстание в Каракасе в апреле 1810 года. Губернатор был смещен, и свобода Каракаса была установлена без насилия. Торговля Венесуэлы была открыта для всего мира, налоги в пользу короны были объявлены отмененными, и была сформирована республика. В знак признания заслуг Боливара ему было присвоено звание полковника, и вместе с Луисом Лопесом Мендесом он отправился в Англию, чтобы попытаться получить ее помощь. Великобритания, однако, отказалась быть втянутой в этот спор и объявила о своем абсолютном нейтралитете.

5 июля 1811 года флаг новой республики был развернут перед миром. Но Испания не была склонна отказаться от того, что она считала своими правами, без борьбы, и испанские войска были быстро отправлены в Венесуэлу. В знаменитой речи Боливар, вернувшийся теперь в свою родную страну, выразил настроения республики. Он сказал:

«Почему мы должны принимать во внимание намерения Испании? Какое нам дело, если она решит держать нас как своих рабов или продать нас Бонапарту, раз мы решили быть свободными? Я слышу, что великие проекты должны терпеливо взвешиваться; но разве трехсот лет ожидания недостаточно? Давайте без страха заложим фундамент южноамериканской независимости. Промедление — значит поражение».

Вместе с Боливаром в Венесуэлу прибыл генерал Франсиско Миранда, который сражался под началом Вашингтона за независимость Соединенных Штатов и под началом Дюмурье за свободу французского народа. Он был опытным и испытанным солдатом и человеком, который любил свободу так же, как любил свою жизнь, но он был незнаком с условиями в Венесуэле, и он был лучшим бойцом, чем организатором. Он был назначен главнокомандующим венесуэльской армией; но его кампании против испанцев были безуспешными, и он был захвачен в плен и брошен в темницу, где оставался до конца своей жизни. Боливар бежал и отправился на Кюрасао, где опубликовал декларацию о том, что для того, чтобы сделать возможной свободу континента, Венесуэла должна быть снова установлена как республика; и для достижения этой цели он призвал людей. Двести человек откликнулись, и с этим небольшим отрядом он вступил в бой с армией, в десять раз превышающей его собственную, и провел двадцать последовательных сражений за пятнадцать дней. Его путь лежал через горы и перевалы, где смерть, не только от врага, но и в результате одного неверного шага, была всегда неизбежна, но ни Боливар, ни его люди не дрогнули. Он одержал победу над испанцами, взял город Кукута и добавил миллион долларов в казну. Его армия постоянно пополнялась добровольцами. Было пройдено более 750 миль, и пятьдесят раз он вступал в бой с испанцами. 6 августа 1813 года Боливар триумфально вошел в Каракас. Самые красивые женщины города увенчали его лаврами; крики «Да здравствует наш Освободитель! Да здравствует Новая Гранада! Да здравствует Спаситель Венесуэлы!» наполнили воздух; люди плакали от радости, и сам Боливар, глубоко тронутый, слез с лошади и опустился на колени, чтобы возблагодарить Бога за победу, которая сопутствовала его усилиям.

Но в то время как патриоты осыпали почестями своего «Освободителя», испанцы перегруппировывали свои силы. На равнинах жили льянерос, скотоводы, люди дичайшего нрава, почти вне закона. Они были безрассудными бойцами и бесстрашно ездили верхом. Они были привлечены на сторону испанцев обещанием добычи и вскоре под предводительством испанца по имени Бовес были выставлены против маленькой армии Боливара.

Дни, последовавшие за этим, были темными для патриотов, с длинным списком душераздирающих поражений. Но как бы ни складывался ход битвы против них, их души были непокорены. Начали распространяться слухи против чести и достоинства Боливара, и он потерял авторитет среди тех, кто был его верными сторонниками. Наконец, он был объявлен предателем и изгнан. В этот, самый темный час своей жизни, он выступил с прощальным обращением к своему народу:

«Я клянусь вам, — сказал он, — что этот титул (Освободитель), который ваша благодарность даровала мне, когда я разорвал ваши цепи, не будет напрасным. Я клянусь вам, что, Освободитель или мертвый, я всегда буду достоин чести, которую вы мне оказали; никакая человеческая сила не может свернуть меня с моего пути».

Боливар отправился в Новую Гранаду, где Камиль Торрес, президент этой Республики, был его верным другом. Говорят, что он воскликнул: «Пока жив Боливар, Венесуэла не потеряна». Там Боливар никогда не переставал работать для своей страны, даже несмотря на то, что был несправедливо изгнан. Дело свободы претерпело серьезные неудачи в эти дни. Фердинанд VII, который снова был надежно посажен на трон Испании, отправил большую армию в Америку под командованием генерала Морильо, у которого были инструкции покорить мятежные колонии, даже «если на континенте не останется в живых ни одного патриота». Новая Гранада была завоевана, и все революционеры, до которых могли дотянуться испанцы, были вырезаны. Перу, Чили и Буэнос-Айрес также были вынуждены склониться перед мощью Испании, которая превзошла саму себя в жестокой несправедливости, чтобы показать революционерам, что восстание бесполезно. Об испанских действиях в Венесуэле в официальном отчете говорится: «Провинции перестали существовать. Города, населенные тысячами, теперь насчитывают едва ли сотню. Другие были полностью стерты с лица земли. Дороги покрыты умирающими, мертвыми и непогребенными скелетами. Кучи пепла отмечают места деревень. Следы возделанных площадей стерты».

Боливар затем собрал своих немногочисленных последователей на острове Санто-Доминго и в конце 1816 года высадился недалеко от побережья Венесуэлы, на острове Маргарита. Он созвал конгресс, учредил правительство и издал прокламацию об отмене рабства в Венесуэле; почти за пятьдесят лет до знаменитой Прокламации об освобождении рабов Линкольна. Затем он начал двухлетнюю кампанию ожесточенной и бесстрашной борьбы против огромных сил генерала Морильо. 17 июля 1817 года захват им Ангостуры ознаменовал поворотный момент в его судьбе. В 1818 году его последователи пополнились большим количеством солдат удачи, которые искали новую работу в занятии войной, теперь, когда окончание наполеоновских войн лишило их занятия. Эти люди были приобретением, потому что они были искусны в военном деле и привыкли к его тяготам.

В феврале 1819 года в Ангостуре был созван конгресс, и Боливару, как единогласному кандидату на пост президента, была предоставлена верховная власть. Он выступил с речью, которая знаменита в анналах истории. Среди прочего он сказал:

«Республиканская форма правления была, есть и должна быть формой правления Венесуэлы; ее основой должен быть суверенитет народа, разделение власти, гражданская свобода, запрет рабства и отмена монархии и привилегий... Я был вынужден просить вас принять централизацию и союз всех штатов в республику, единую и неделимую».

7 августа 1819 года была проведена решающая битва при Бояке, и Боливар вошел в столицу Новой Гранады, снова увенчанный лаврами. Боливар считал, что колонии, чтобы оказать сильное сопротивление Испании, должны быть объединены. Его мечтой была конфедерация южноамериканских штатов. Это было частично реализовано, когда он сформировал союз Венесуэлы, Новой Гранады и Эквадора в 1819 году как одну республику, президентом которой он был назначен. Он также был назначен главнокомандующим армией с полными полномочиями по организации любых новых завоеваний, которые он мог добавить к союзу.

Теперь Испания взмолилась о пощаде, и когда в 1820 году король Фердинанд был снова смещен, она попросила о шестимесячном перемирии, которое было предоставлено, потому что Боливар увидел в этом затишье в военных действиях шанс еще больше укрепиться и подготовиться к новым завоеваниям. Его мудрость была продемонстрирована тем фактом, что в июне 1821 года его армия одержала победу при Карабобо, и он вскоре вошел в Каракас под крики «El Libertador», его честь была оправдана, а обет исполнен. В победе он был великодушен, ибо, делая смотр своей армии, он приветствовал их словами: «Salvadores de mi patria». В период с 1821 по 1824 год Боливар боролся за свободу Эквадора и Перу и добился ее. Его приветствовали как южноамериканского Освободителя, и отдельная нация, сформированная из территории Верхнего Перу, стала известна как Боливия в честь великого южноамериканского патриота. В 1826 году Боливар был на пике своего могущества, и его лучшие мечты осуществились. Он носил титулы Вечного Протектора Боливии, Президента Колумбии и Диктатора Перу. Территория под его контролем составляла почти две трети размера всей Европы.

История слишком часто является записью неблагодарности. Можно было бы подумать, что в Южной Америке Боливар остался бы первым в сердцах всех людей. Но ревнивые искатели самовозвеличивания плели заговоры против его правления и даже покушались на его жизнь. Венесуэла, которая была так многим ему обязана, первой вышла из состава, Эквадор стал отдельной республикой, и Боливар был изгнан. От этого его сердце и дух были сломлены, и он умер в возрасте всего 47 лет, 17 декабря 1830 года. Его последними словами были: «Для моих врагов у меня есть только прощение. Если моя смерть будет способствовать прекращению фракций и консолидации Союза, я могу спокойно отправиться в могилу».

Ни один другой человек не оставил такого следа на страницах южноамериканской истории; и хотя он даже никогда не посещал остров, он оказал огромное влияние на Кубу, так же как и на страны, в которых он жил и боролся за свободу.

Ибо дыхание восстания, которое опаляло испанские владения на материке, больше не оставляло Кубу нетронутой. В истории тирании всегда было так, что рано или поздно угнетенные находили лидера и восставали против своих мучителей, а также — нам достаточно взглянуть на французскую историю или изучить историю России при царях, чтобы найти подтверждение — что такая оппозиция рождалась сначала в тайных собраниях и набирала силу под прикрытием скрытности и тьмы, пока не становилась достаточно сильной, чтобы выйти на свет дня.

ГЛАВА XXIII

Рассказы о триумфах Боливара в Южной Америке не замедлили проникнуть в сознание кубинцев. Свобода, которая казалась лишь мечтой, теперь начала приобретать облик возможной реальности. Люди выражали свои мнения и желания украдкой в своих собственных домах, доверенным и проверенным друзьям. Они начали собираться и обмениваться мнениями. Никто не осмеливался выступить открыто поначалу, и поэтому пропаганда велась через завуалированные статьи, из уст в уста, через тайное рукопожатие или знак союза. Под предлогом встреч для развлечения и светского удовольствия, около 1820 года начали формироваться клубы, членами которых были все друзья свободы. Масоны, чьи принципы были далеки от враждебности к тому, что теперь начало становиться целью всех кубинцев, любивших свою страну, организовали общества, которые немедленно стали очагами восстания, самого яростного протеста против испанского правления и местом встречи тех, кто планировал его свергнуть.

Другие клубы, все они маскировали свою истинную цель под каким-то предлогом, возникли как по волшебству. Самый известный из них назывался «Soles de Bolivar», в котором влияние Боливара перебросило мост через воды, отделяющие Кубу от Южной Америки, и вело кубинцев в начале их борьбы за свободу. Больше всего члены этих обществ жаждали того, чтобы прославленный «Освободитель» пришел во главе армии и сверг испанское правление на Кубе; хотя этому не суждено было сбыться.

Теперь, если испанское правление было политически слабым и шатким в это время, доказательства этого факта сильно подавлялись, а финансово страна процветала. Во главе финансового департамента стоял граф де Вильянуэва. Он провел много реформ в методах сбора налогов — чтобы позволить Испании легче наложить руки на свою добычу. Он изменил методы ведения счетов и проверки книг государственной казны. Его влияние при испанском дворе было больше, чем у генерал-капитана, и поэтому он смог добиться его смещения с поста президента Консулата и назначения себя на его место. Он осуществлял деспотический контроль над функциями этого органа и сделал их подчиненными улучшению и развитию Кубы для обогащения Испании. Он следил за тем, чтобы все, что можно было обложить налогом, вносило свою долю в государственную казну. По мере роста сельского хозяйства его продукция облагалась все более высокими налогами. Положение кубинца, который хотел владеть собственностью и преуспеть, было похоже на положение сдельного рабочего, который, когда он ускорял производство, обнаруживал, что сдельная цена снижается, чтобы покрыть любой излишек. Чем больше кубинец производил, тем больше его облагали налогом, и его последнее состояние было примерно таким же, как первое; единственными, кто получал прибыль, были чиновники в Испании. Теперь впервые налоги вводились даже без консультации с теми, кто облагался налогом, не говоря уже о получении их согласия. Вильянуэва был другом генерал-капитана и его соучастником в заговоре против счастья Кубы, несмотря на то, что он вырвал у него определенные почести. Он был, естественно, наиболее популярен при испанском дворе и был сердечно ненавидим всеми лояльными кубинцами.

Тем не менее Вильянуэва сделал кое-что для улучшения Гаваны. Он приказал замостить многие дороги в городе и его окрестностях, а также возвести устройства для очистки якорной стоянки гавани от наносов ила и для сохранения причалов. Он приказал провести воды Хусилье в город отличным методом. Он установил регулярную систему почтовых пакетов между Испанией и Кубой, и именно при его администрации была построена железная дорога Гинес. Эта дорога шла от Гаваны до Гинеса, на расстояние сорока пяти миль, и была построена под руководством американского инженера г-на Кругера. Это было ядро системы, которая в 1848 году насчитывала 285 миль действующих путей и еще 85 миль в процессе строительства. Эти линии соединяли Гавану с Гинесом, Батабано, Карденасом и Матансасом; Карденас с Хуакаро, Матансас с Сабанильей и Колиско, Нуэвитас с Пуэрто-Принсипе и Сантьяго-де-Куба с медными рудниками. Они представляли собой инвестиции в размере от пяти до шести миллионов долларов.

Вильянуэва, однако, угнетал и грабил народ, чтобы он мог делать частые и щедрые переводы в казну Испании. Чем больше они давали, тем больше их призывали давать. Испанию не заботило то, каким образом накапливались деньги, которые она требовала, лишь бы они поступали честным или нечестным путем. Вильянуэва основал Банк Святого Фердинанда, но от всей той пользы, которую он принес Кубе в то время, он мог бы остаться и не основанным. Его капитал изымался короной так быстро, как только накапливался, и это оказалось просто новым методом для вымогателей. У Испании не было более беспринципного агента, чем ее глава финансового департамента.

Жертвы не были пассивны, только по внешнему виду. Ключи от дыбы закручивались слишком туго. В «Soles de Bolivar» и в других собраниях патриоты взывали к мести. Тщетно Вивес пытался подавить общества. Известные члены были арестованы и брошены в тюрьму, а собрания были запрещены; но движение было подобно пожару, который начался во многих частях города. Когда его подавляли в одном месте — когда одно общество было уничтожено — оно появлялось в другом. Главная штаб-квартира находилась в Матансасе. Очень осторожно и тайно лидеры строили свои планы широкомасштабного восстания, дата которого была назначена на 16 августа 1823 года. Но у Вивеса были тайные агенты в обществах, и были предатели, как это часто бывает в таких движениях. Когда наступил день восстания, лидеры были схвачены и заключены в тюрьму. Среди патриотов было много выдающихся кубинцев, самым известным из которых был величайший из кубинских поэтов Хосе Мария Эредиа. Возможно, некоторое признание не столько мужества этого человека, сколько его гения повлияло на генерал-капитана. Во всяком случае, вместо того чтобы быть приговоренным к смерти, он был отправлен в вечное изгнание. Несколько членов общества узнали о предательстве до того, как их могли схватить, и совершили побег с острова.

Те, кто замышлял освобождение Кубы, однако, не были запуганы, а просто временно побеждены. Одним из первых актов Вивеса по королевскому указу от 25 мая 1825 года было использование всех возможных средств для подавления и уничтожения тайных обществ, но он просто сделал их более осторожными. Желание свободы, которое возникло в сердцах столь многих кубинских патриотов, было суждено никогда больше не угаснуть, и история острова с этого времени до Войны за независимость в последнем десятилетии века — это история одной долгой борьбы за отделение от Испании, иногда открытой, чаще тайной, но всегда непрерывной.

Когда восстание 1823 года так явно провалилось, ряд беженцев, избежавших преследования, бежали в Мексику и Колумбию. В Каракасе было поселение этих людей. Они обратились к «Освободителю» за поддержкой, и вскоре было спланировано вторжение на Кубу силами, состоящими из мексиканцев и колумбийцев, либо под личным руководством, либо под руководством Боливара. Лидеры этого движения также искали помощи в Соединенных Штатах. Теперь рабовладельцы Юга в то время выступали против отделения Кубы от Испании, потому что под руководством Боливара это означало бы конец работорговли, отмену рабства, и такое достижение на Кубе было бы враждебно их собственным интересам. Поэтому попытка получить помощь в Соединенных Штатах была на самом деле причиной провала предложенной экспедиции. Испанские шпионы были быстро проинформированы о предложенном плане, и такие энергичные усилия были открыто предприняты, чтобы сделать такую попытку неэффективной, что она так и не была предпринята. У Боливара было достаточно дел в Южной Америке, и он был слишком умным лидером, чтобы пытаться сделать невозможное и в то же время оставить свои планы по освобождению Южной Америки, чтобы встретить верное поражение в свое отсутствие.

Но Испания нелегко закрыла глаза на заговор, и она схватила лидеров на Кубе, которые состояли в заговоре с теми, кто был в Колумбии и Мексике. Двое молодых людей из знатных семей, дон Франсиско де Агуэро Веласко и дон Бернабе Санчес, были схвачены помощниками генерал-капитана, заключены в тюрьму и подвергнуты жесточайшему обращению, и когда их дух не был сломлен пытками и они отказались выдать секреты своих лидеров, они были приговорены к смерти за государственную измену и заплатили за свой патриотизм своими жизнями.

Все же любовь к свободе росла и становилась сильнее на Кубе. В 1828 году тайное общество, известное как El Aguila Negra (Черный орел), было основано в Колумбии и Мексике теми патриотами, которые избегали мести Испании, оставаясь в изгнании. Это движение было великолепно организовано. Оно имело отделения не только в Колумбии и Мексике, но и в Соединенных Штатах, где открыто создавались вербовочные пункты, и на Кубе, где его операции были тайными. Но организаторы «Черного орла» не могли сделать ни шагу, о котором испанские шпионы не докладывали бы своему хозяину, генерал-капитану Кубы. Каждый план был известен ему, как только он был сформулирован. Он не делал секрета из своей решимости немедленно расправиться с теми, кто замышлял против власти Испании, но он ждал в надежде, что сможет схватить настоящий мозг экспедиции. Кроме того, декларация Боливара о свободе рабов как одном из принципов, за которые он боролся, и тот факт, что он был так тесно связан с этими революционными движениями на Кубе, вызывали в то время страхи и враждебность не только у рабовладельцев в Соединенных Штатах, но и у самых эгоистичных, жадных и могущественных представителей этого класса — особенно тех, кто был испанского происхождения и симпатий — на Кубе. Прежде чем экспедиция могла быть фактически начата, лидеры были схвачены, и последовал фарс суда. Генерал-капитан начал бояться нового духа, который витал в стране. Возможно, он обнаружил, что жестокость и яростное сопротивление только раздували пламя. Во всяком случае, он заменил смертный приговор на тюремное заключение для заговорщиков.

Поскольку Мексика плела заговоры против испанской оккупации Кубы, генерал Вивес в 1828 году ответил на это военной экспедицией против Мексики. Против нее был направлен отряд численностью три тысячи пятьсот человек — армия небольшая, но генерал Вивес рассчитывал, что как только его солдаты ступят на мексиканскую землю, к ним примкнет множество мексиканцев. Высадка была произведена в Тампико в августе 1828 года. Однако вместо того, чтобы быть встреченным народными ликованиями, движение столкнулось с самым решительным сопротивлением. Экспедиция была окружена мексиканской армией, и ее участники были рады сдаться и договориться с мексиканцами об условиях, на которых им разрешили вернуться в Гавану. В марте 1829 года несостоявшиеся завоеватели Мексики прибыли в Гавану, не удостоившись тех почестей, которыми планировалось увенчать победителей.

Вивес, будучи суровым губернатором, на самом деле не играл роль деспота. Он занимал свой пост до 15 мая 1832 года, когда его сменил дон Мариано Рикафорт, тиран в самом ярком проявлении этого слова. Его правление стало сплошной летописью угнетения и дурного управления. Нельзя было выбрать лучшего человека, чтобы разжечь в сердцах мыслящих кубинцев стремление избавиться от Испании, ибо его глубоко ненавидели и презирали. Его правление продолжалось два года, а затем, в 1834 году, бразды правления взял в свои руки генерал дон Мигель Такон. Восточным департаментом острова в то время командовал генерал Лоренсо.

Такон, один из самых известных генерал-капитанов XIX века, был человеком недалеким, крайне упрямым, близоруким, ограниченным и завистливым. Он был чрезвычайно тщеславен, жаждал власти и являлся тираном в самом ярком проявлении этого слова. Он лишил богатых жителей острова многих привилегий и присвоил себе право, которое до этого было функцией муниципального совета, назначать младших комиссаров полиции в Гаване.

Как и все люди крайне деспотичного склада, Такон в душе был законченным трусом. Он постоянно жил в страхе перед покушением и по малейшему поводу бросал в тюрьму любого, кого считал опасным для своего правления. Жизнь ни одного кубинца, которому случалось оскорбить генерал-капитана, в то время не была в безопасности.

В 1836 году в Испании произошла революция в Ла-Гранхе, когда прогрессисты одержали верх над партией умеренных, и королева-регентша была вынуждена провозгласить старую Конституцию 1812 года, предоставив Кубе представительство в испанских кортесах и призвав депутатов от Кубы. Известие об этом триумфе достигло Сантьяго-де-Куба раньше, чем Гаваны, после чего генерал Лоренсо, командовавший там, немедленно провозгласил Кадисский кодекс и назначил выборы депутатов в кортесы. Он восстановил конституционный муниципальный совет (аюнтамьенто), объявил свободу печати, реорганизовал национальную милицию и привел свой департамент в то же положение, в котором он находился в 1823 году.

Такон пришел в ярость, когда до него дошли сведения об этих действиях. У него не было власти принудить генерала Лоренсо к отступлению, но он в одностороннем порядке прервал все связи с его департаментом и начал планировать вторжение на эту территорию, чтобы с помощью военной силы восстановить свое абсолютное правление и покончить с представительством Кубы в испанских кортесах. Пожалуй, ничто из того, что он мог бы сделать, не добавило бы ему больше непопулярности. На улицах его освистывали, а против него самого плелись заговоры.

Сам Такон не обратил никакого внимания на королевский указ, который объявлял о восстановлении Конституции 1812 года и предвещал распоряжения о выборах депутатов в кортесы. Согласно королевскому указу 1825 года, который все еще действовал, Такон имел право отменять любые инструкции, поступавшие из Испании, если это, по его мнению, отвечало интересам Кубы. Он без колебаний воспользовался этой властью, которая давала ему те же права, что и испанскому губернатору города, находящегося на осадном положении, позволяла ему отстранять любого государственного служащего, независимо от его ранга, и изгонять любого жителя острова, который выступал против него, без суда и даже без формального предъявления обвинений, а также приостанавливать действие любого закона или постановления, исходящего из Испании, если он сочтет это нужным.

По приказу Такона колонна солдат, отобранных из испанской оккупационной армии и набранных — вопреки их желанию и склонностям — из сельской и провинциальной милиции и кавалерии, была поставлена под командование генерала Гаске в городе Гинес. Тем временем тайные агенты Такона вели активную пропаганду среди граждан Сантьяго-де-Куба, пытаясь склонить общественное мнение от Лоренсо к Такону. Они не стеснялись говорить самые бесстыдные неправды и давать самые нечестные обещания, чтобы привлечь людей на свою сторону, и такими средствами добились некоторого успеха.

Если бы у Такона был другой противник, история сложилась бы совсем иначе. Сильный командующий крупными силами в Сантьяго-де-Куба мог бы легко заставить его уйти с занимаемой позиции и обеспечить Кубе большую свободу, и этот курс, в конечном счете, мог бы по крайней мере отсрочить ее дальнейшие попытки отделения от Испании. Но генерал Лоренсо, хотя и был благонамеренным, оказался фатально слабым. Вместо того чтобы сопротивляться тирании Такона, он покинул Кубу и отправился в Испанию, пытаясь заручиться поддержкой испанской короны, оставив Такону возможность следовать своей воле и вершить месть над теми, кто ему противостоял. Такон, конечно, был в восторге от успеха своей стратегии. Он отправил некоторых офицеров своих рот в Сантьяго и учредил военную комиссию для суда над всеми видными людьми, которые при генерале Лоренсо выступали против него. Мойя, комендант, был председательствующим судьей, а Мирет, адвокат и марионетка Такона, выступал в качестве обвинителя. Трудно представить себе большее издевательство над правосудием, чем разбирательство этого драгоценного органа.

Теперь все креолы, обладавшие богатством, образованием и знатным происхождением, приветствовали королевский указ и поспешили выполнить приказы генерала Лоренсо и принести присягу на верность конституции, которая была столь полезна для их интересов. Их имена были известны Такону, и он схватил не только таких людей, но и любого, кого хоть немного подозревал. Люди самого высокого ранга, или с лучшей репутацией в плане лояльности и честности, с прекрасным образованием и положением, были в числе тех, кого вызвали в трибунал Такона. Даже церковь не была исключением, и несколько священнослужителей с либеральными наклонностями и известными революционными настроениями были арестованы и заключены в тюрьму. Это было отличное время для Такона, чтобы найти предлог отделить овец от козлищ и поместить тех, кто, казалось, мог выступить против него, туда, где, по его мнению, им было место. Многие из этих людей были заточены в темницы, которые были столь же варварскими, как и в средние века, и оставлены там до тех пор, пока не умирали от болезней или голода. Они были отрезаны от общения со своими семьями и друзьями и в темноте и грязи страдали, пока смерть не избавляла их от мучений. Немногие считали себя счастливчиками, отделавшись приговорами об изгнании, а те, кто получил предупреждение, были рады бежать в другую страну. Семьи были разлучены, а дома разрушены. Такон был очень тщателен в своих методах подавления того, что считал угрозой своему правительству. Даже солдаты под командованием генерала Лоренсо стали его жертвами. Они не были виновны ни в чем, кроме исполнения приказов своего старшего офицера, но для Такона это не имело значения. Он решил сделать из них пример. Более пятисот из них, влача на ногах ядра и цепи, были приговорены к работе на улицах Гаваны, как каторжники.

Депутаты кортесов, которых выбрал Лоренсо или которые были выбраны при его правлении, оказались в числе тех, кто бежал с острова. Они направились в Испанию и, надеясь, что испанская корона признает законность их избрания и незаконность действий Такона, представили свои верительные грамоты в кортесы. Их направили в специальный комитет, состоящий из испанцев, чей единственный интерес к Кубе заключался в том, что можно было из нее извлечь, и которые не испытывали сочувствия к ее борьбе или заботы о ее благополучии или благе ее народа. Те немногие идеи, которые у них были о лучшем способе управления Кубой и получения от нее максимальной прибыли для Испании, были почерпнуты у таких интеллектуалов, как люди из окружения Такона, и они твердо встали на сторону Такона в этом споре. Депутатам было отказано в местах в кортесах, и было решено, что Конституция 1812 года не распространяется на Кубу. Таким образом, Куба была поставлена под деспотическое правление генерал-капитанов, которым была предоставлена абсолютная власть, даже превосходящая волю испанских кортесов. Декрет кортесов по этому вопросу был сформулирован следующим образом:

«Кортесы, используя власть, предоставленную им Конституцией, постановили: не имея возможности применить Конституцию, принятую для полуострова и прилегающих к нему территорий, к заморским провинциям Америки и Азии, последние должны управляться и администрироваться специальными законами, соответствующими их положению и обстоятельствам, и способствующими их счастью. Следовательно, депутаты от указанных провинций не должны занимать свои места в настоящих кортесах».

Такон ликовал по поводу этого укрепления своих позиций и начал режим, еще более жестокий, чем его предыдущий послужной список. Его агенты постоянно были заняты разжиганием розни и зависти между испанскими жителями острова и коренными кубинцами. Он доминировал в гражданских судах со своими военными офицерами, и правосудие стало лишь химерой воображения. Чтобы держать полицию в узде, он настаивал на том, чтобы определенное количество арестов производилось в течение заданного периода. Когда не хватало настоящих преступников, чтобы выполнить квоту, полиция, естественно, вымещала любые личные неприязненные чувства, которые они могли иметь к частным гражданам; и даже говорили, что часто им платили определенные мстительные граждане, затаившие обиду, чтобы они выдвигали обвинения против людей, которые были абсолютно невиновны в каком-либо правонарушении.

Конечно, общества, будь то политические или социальные, попали под правительственный запрет. Граждан не поощряли собираться в группы для каких-либо целей, и они боялись делать это открыто, опасаясь, что вся группа может быть схвачена и предана суду по какому-нибудь сфабрикованному обвинению. Все ассоциации для образования или личного совершенствования не поощрялись, потому что если люди узнавали слишком много, ими было труднее управлять и они были более склонны к восстанию. Кроме того, любое общество или учреждение, которое не зависело от благосклонности генерал-капитана, могло найти способы осудить его правление, а никогда нельзя было сказать, как может измениться королевская милость. Такон хорошо знал, что это очень переменчивая величина, и стремился, если возможно, держать нос по ветру.

В связи с его управлением полицией изменилось все отношение к правосудию. Ни один человек не считался невиновным, пока его вина не была доказана, но, напротив, его вина предполагалась, если он не мог вне всяких сомнений доказать свою невиновность; и если ему не посчастливилось навлечь на себя недовольство одного из легиона сикофантов из испанского двора, которые околачивались вокруг дворца генерал-капитана, стремясь к собственному возвеличиванию, его шансы получить возможность доказать свою невиновность были очень малы. Такон поощрял, а не сдерживал своих подчиненных в актах несправедливости и не заботился о том, как далеко они зайдут, если они будут держать людей в покое. Он рычал на своих офицеров и требовал, чтобы они были бдительны в отношении его врагов, и они были полностью запуганы им. Чтобы удовлетворить его, они придумывали обвинения и бросали праведных людей в тюрьму или приговаривали их к смерти. Любопытным результатом этого режима, который показывает, как иногда из самых низких зол может выйти что-то хорошее, было то, что воры и бандиты были гораздо менее активны, чем при любом другом генерал-капитане. Длинная рука Такона дотягивалась до них, чтобы подавить их, обрушиваясь как на виновных, так и на невиновных.

Говорят, что Такон выразил свою позицию такими словами: «Я здесь не для того, чтобы продвигать интересы народа Кубы, а для того, чтобы служить моему господину, королю». Пресса была принуждена к молчанию, а местные муниципальные советы были лишены своих прав и стали лишь средством для сбора и распределения средств муниципалитетов. Тюрьмы были переполнены жертвами Такона, и возникла необходимость разместить некоторых политических заключенных в темницах замков. Почти 600 человек, против которых не было формального обвинения и о которых нельзя было доказать никакой измены, были помещены в камеры и темницы. Ни один частный гражданин не был в безопасности, и ни у кого не было никакой личной свободы.

Несмотря на отсутствие свободной прессы, постоянно писались, печатались и распространялись памфлеты, осуждающие правление Такона. Один из них, озаглавленный «Куба и ее правительство», содержал следующие утверждения:

«С возбужденными политическими страстями испанцев и кубинцев; с островом, низведенным из неотъемлемой части монархии до состояния колонии, и без какого-либо иного политического кодекса, кроме королевского указа, предоставляющего неограниченную власть главному начальству; со страной, склонившейся под тяжелой тиранией военных комиссий, учрежденных в столицах восточного и западного департаментов; с тюрьмами, заполненными выдающимися патриотами; лишенная представительства в кортесах; с муниципальными советами, лишенными права петиций; с прессой, которой запрещено высказываться о состоянии общественного мнения; завершилось правление генерала дона Мигеля Такона на острове Куба, самое бедственное, вне всякого сомнения, которое эта страна претерпела со времени ее открытия испанцами».

Партия на Кубе, которая боролась против ее угнетения, решила, что, поскольку они не осмеливаются выражать свои взгляды в местной прессе, они будут создавать органы за пределами своей страдающей страны. Соответственно, были выпущены две газеты: одна в Париже под названием «El Correo de Ultramar», а другая в Мадриде под названием «El Observador». Обе они редактировались способными кубинцами, находившимися в изгнании. Позже, в 1848 году, в Нью-Йорке была основана газета «La Verdad», посвященная кубинским интересам, экземпляры которой распространялись бесплатно.

Такон, как и другие деспоты, стремился прикрыть свои злодеяния общественными работами, с помощью которых он пытался умиротворить тех потенциальных повстанцев, которых он не посадил в тюрьму, и обмануть испанское правительство; ибо, сколь жестоким и произвольным ни было отношение Испании к своим колониям, сомнительно, чтобы испанские кортесы, если бы все факты были известны, одобрили бы некоторые из зверств, в которых был виновен Такон. Есть любопытная ирония, своего рода парадокс, в одном из улучшений, которые Такон сделал на острове. Как мы видели, тюрьмы никогда раньше не были такими полными, и никогда раньше не было такого спроса на места для заключения политических преступников. Вследствие этого Такон приказал построить тюрьму, на которую с тех пор указывают как на смягчающее обстоятельство некоторых его злодеяний. Она расположена недалеко от ворот Ла-Пунта и недалеко от морского побережья. Она хорошо проветривается, просторна и открыта морским бризам. Одним из аргументов в ее пользу было то, что «ее несчастные обитатели были защищены от тех пагубных лихорадок, возникающих в переполненных и плохо проветриваемых помещениях». Другими словами, их перевели из трущоб в хорошо проветриваемое заключение. Все это было бы очень хорошо, если бы не тот факт, что многие из заключенных были выходцами из лучших домов острова и не нуждались в комфортабельном пансионе у моря под присмотром бесчеловечного тюремщика. Тюрьма была рассчитана на пять тысяч заключенных, и вскоре после ее постройки в ней содержалась тысяча. Она была построена трудом каторжников и несчастных политических заключенных, частично на средства, которые Такон извлек из некоторых офицеров, служивших при его предшественниках, утверждая, что такие средства были ими незаконно присвоены для собственного пользования.

Чтобы дать возможности для «коррупции» своим последователям и работу их прихлебателям, Такон построил стену, высокую, ровную и массивную, и для какой цели — знал только он сам, прямо через самую широкую улицу Гаваны. Кубинцы были обложены налогом, чтобы оплатить работу, а впоследствии были обложены повторным налогом, чтобы оплатить ее снос. Такон также основал общественный рынок мяса и рыбы, за что завоевал популярность — за пределами Кубы. На самом деле это было большим ущербом для общественности и государственных доходов, и принесло огромную выгоду ему самому и его друзьям. Даже контракт на этот рынок не был заключен честно, а был отдан тому, кто предложил самую высокую цену для обогащения Такона, в то время как честные претенденты игнорировались. Грант был получен, после чего подрядчики начали действовать и принялись вымогать большие и ценные сборы, на которые они не имели права. Наконец, дело стало таким общественным скандалом, что даже Такон не смог предотвратить его расследование, но когда это расследование было завершено, записи были изъяты Таконом и таинственным образом больше никогда не были обнаружены. Скандал вокруг администрации Такона в конце концов стал слишком большим даже для испанского двора, который, как предполагалось, был склонен терпеть что угодно, и голос дона Хуана Монтальво-и-Кастильо был возвышен в испанских кортесах с протестом. Но Такон писал искусные отчеты, уклонялся от реальных проблем и весело лгал, и его высказывания — возможно, лучше соответствующие настроению кортесов — нашли доверие, и его правление было продолжено.

Такон приказал перестроить дворец губернатора, к большой выгоде для себя и своих фаворитов в виде взяток и поборов; он приказал построить военную дорогу; и он распорядился возвести просторный театр, цинично говоря, что «это будет развлекать людей и отвлекать их мысли от дел, которые их не касаются». Он также приказал открыть большой плац прямо за городом. Но ни в одном из своих улучшений он не был свободен от подозрений в том, что набил свой собственный кошелек и каким-то образом обвел вокруг пальца печально напряженные глаза кубинских патриотов.

История, которая читается как роман, рассказывается об учреждении Таконом рыбного рынка. В те дни пираты кишели в водах вокруг Кубы и, действительно, были угрозой для американских и французских судов, как мы видели. Самым дерзким пиратом и контрабандистом из всех считался человек по имени Марти, о котором рассказывают много захватывающих историй. Он был смелым предводителем разбойников, и поскольку Остров Хувентуд (Остров Сосен) был местом, где его банда чаще всего имела свои штаб-квартиры, его называли «Королем Острова Сосен». Теперь Такон стремился подавить контрабанду и пиратство, вероятно, потому, что они мешали его собственным планам. Испанские военные корабли стояли на якоре в гаванях Кубы, в то время как офицеры предавались танцам на борту с кубинскими дамами или брали долгие отпуска на берегу. Это не нравилось Такону, и он, соответственно, издал приказы, чтобы они подавили контрабандистов любой ценой. Но контрабандисты вели свои операции из небольших бухт и заливов, на маленьких судах, которые не имели большой осадки, и неуклюжие и вялые попытки испанских моряков схватить их наполняли их лидеров весельем. Существует много историй о наглой дерзости, с которой эти преступники действовали прямо под носом у тех, кого посылали их захватить.

Наконец Такон, который имел глубокое убеждение, что у каждого человека есть своя цена, и, возможно, слышал достаточно о характере людей, на которых он охотился, чтобы оценить его правильно, предложил награду любому, кто дезертирует и сообщит правительству о пиратах. Гораздо большая и более заманчивая сумма была предложена за доставку Марти, живого или мертвого. Эти предложения были расклеены по всей стране.

Некоторое время ничего не происходило, а затем однажды темной ночью, когда обильно шел дождь, человек уклонился от часовых перед главным входом во дворец губернатора в Гаване. Он прокрался через вход и спрятался среди колонн во внутреннем дворе. Затем этот человек бесшумно поднялся по лестнице в апартаменты губернатора. Здесь он встретил стражника, но отдал честь и прошел с такой небрежностью, что его не остановили, и, войдя в приемную губернатора, оказался в полукоролевском присутствии. Такон был один, занятый письмом. Он немедленно спросил, кто может быть его посетитель, и был проинформирован, что это человек, у которого есть ценная информация для генерал-капитана.

«Я генерал-капитан», — сказал Такон.

«Ваше превосходительство желает схватить пиратов, которые кишат у берегов острова?»

«Должно быть, вы читали прокламации», — шутливо предположил Такон.

«И вы хотите взять Марти, живого или мертвого?»

Такон дал понять, что такова его цель. Его странный посетитель затем потребовал обещания генерал-капитана, что ему будет предоставлено полное помилование в обмен на ценную информацию, которую он собирался раскрыть. Когда это обещание было дано, он сказал:

«Я приведу вас к оплотам контрабандистов».

«Вы?» — воскликнул Такон. «Кто вы?»

«Я Марти!» — был ответ.

Марти, который так спокойно и беспринципно предал своих последователей, был, конечно, желанным гостем для генерал-капитана и достойным его самого теплого сотрудничества и дружбы. Он был взят под наблюдение и был вынужден остаться во дворце на ночь, но генерал-капитан воздержался от того, чтобы кому-либо сообщать его личность. На следующий день он выступил в качестве лоцмана для одной из лодок генерал-капитана, и по прошествии нескольких недель он раскрыл каждое место укрытия своих людей. Количество денег и имущества, таким образом полученных и присвоенных генерал-капитаном, невозможно оценить, но оно было очень велико. Большая часть этого никогда не попадала в казну. Марти был негодяем настолько по его вкусу, что генерал-капитан решил не только дать ему полное помилование, но и приказ казначейству на выплату большой суммы денег. Однако у Марти были свои идеи относительно того, чего он желал. Вместо денег он выбрал абсолютное право ловить рыбу в водах, окружающих Гавану, исключая всех рыбаков, которые не были у него на службе. За свою бурную карьеру он пометил для себя все лучшие рыболовные угодья в гавани. Эта концессия была предоставлена, после чего, естественно, должен был быть найден рынок для его рыбы, и так родился проект рыбного рынка. Затем рыболовство сделало Марти настолько богатым, что у него появилось время для более элегантных занятий, и он обратил свой ум к театру. Говорят, что он получил от правительства некую монополию на театральные представления на острове, и тогда возникла идея общественного театра.

У Такона было столько же пресс-агентов, сколько у оперного певца, хотя у них не было методов публикации своего материала в печати, и они распространяли его из уст в уста. Его агенты рассказывали о нем много историй, чтобы проиллюстрировать его любовь к справедливости, его удивительную щедрость и многие другие его замечательные черты, за которые его на самом деле следовало прославлять только в негативном ключе. Та, что следует ниже, лишь иллюстрирует остальные.

В первый год его правления была молодая креолка, девушка необычайной красоты и скромности, по имени Миральда Эсталес. Она была семнадцатилетней сиротой и держала сигарный магазин, который благодаря ее красоте и грации стал очень популярен среди молодых людей Гаваны. Миральда, как и все подобающие героини художественной литературы или сказок, была так же добра, как и красива, и хотя многие молодые люди вздыхали по ней, ее взгляд падал с благосклонностью только на красивого, но, конечно, бедного и достойного молодого человека по имени Педро Мантенес. Педро был лодочником, что является самым романтичным и подходящим занятием для обедневшего, но праведного героя. Он был чем-то большим. Благодаря своему остроумию и проницательности — которые, как мы видели, не наполнили его кошельки, но если бы они это сделали, он был бы неуместен в этой трогательной картине, так как он больше не был бы бедным, но достойным — он был лидером среди других лодочников и любимцем всех. Записи о его благородных и самоотверженных поступках заполнили бы том размером с не сокращенный словарь. Миральда любила Педро, а Педро любил Миральду, и все шло так весело, как свадебный колокол, когда появился злодей, известный распутник по имени граф Альмонте, которому нравились сигары Миральды и который бросал томные взгляды на саму Миральду, но все тщетно, потому что, как мы уже сказали, Миральда была так же добра, как и красива. Обнаружив, что ему придется сделать что-то более существенное, чем строить глазки, достойный граф предложил Миральде дорогой подарок, который так подействовал на нее, что она упала в обморок, не от радости, а от ужаса. Затем она приказала графу уйти из ее магазина, но он отказался уйти и продолжал околачиваться и покупать ее товары. Затем прекрасный граф предложил ей деньги, земли, богатую одежду и тому подобное, но чистосердечная девушка праведно отвергла его предложение. Действуя вполне в своем характере, граф затем решил похитить ее. Его планы были изобретательны, но чтобы завоевать популярность для Такона, было необходимо, чтобы недалеко от этого момента он вошел в историю.

Однажды днем, как раз в сумерках, в этот прекрасный час для похищения, лейтенант — вероятно, на жалованье у Такона — вошел в магазин и потребовал, чтобы Миральда пошла с ним по приказу генерал-капитана; что действительно похоже на раздвоенное копыто в бархатной перчатке или что-то в этом роде. Но вместо того, чтобы доставить Миральду к генерал-капитану, ее отвезли в загородные поместья графа, где ее держали в качестве пленницы, хотя, конечно, не причинили вреда — в художественной литературе злодей никогда не причиняет вреда героине до прибытия героя, даже если он немного опаздывает на встречу. Педро, благодаря тому остроумию и проницательности, которые сделали его мастером-лодочником, обнаружил предательство графа. Он переоделся монахом и каждый день приходил к воротам графа и просовывал записки через щели Миральде, тем самым чрезвычайно подбадривая ее. Затем вошло высочайшее превосходительство, генерал-капитан, этот защитник тех, кто любил свободу на Кубе, этот строитель тюрем и мастер-гений в их заполнении, этот грабитель богатых и бедных в равной степени, и, таким образом, человек, наиболее вероятный помочь беззащитной добродетели. Избыток остроумия и проницательности Педро привел его прямо к безупречному генерал-капитану. После трех попыток добиться аудиенции, ибо управление островом и подавление восстаний занимали Такона достаточно плотно, Педро удалось попасть в присутствие лорда Кубы. Когда он рассказал свою историю и поклялся в своих честных намерениях по отношению к своей невесте, Такон послал своих солдат в поместье графа, чтобы доставить его и Миральду в священное присутствие. Когда генерал-капитан потребовал узнать, а граф заверил его, что Миральда «так же чиста, как когда она вошла под мою крышу», Такон немедленно вызвал священника и выдал Миральду замуж за графа, к большому удивлению и огорчению верного Педро. Но Такон Справедливый еще не закончил. Он всегда был на стороне угнетенных, когда его собственные интересы склонялись в эту сторону. Графу было приказано вернуться в свое собственное поместье без своей невесты. По пути он был застрелен в спину, в самой приятной манере Такона и по его приказу. В одной записи намекается, что его поместья были приятной добычей для Такона, но история, которая наиболее распространена, опускает эту интересную деталь. Версия Такона заключается в том, что он отдал поместье графа вдове; и во всяком случае Педро и Миральда поженились и жили долго и счастливо, и Такон дал им свое благословение с высокопарным заявлением: «Ни один мужчина или женщина на этом острове не настолько смиренны, чтобы они не могли требовать справедливости Такона».

Правление Такона, одно из худших, которое пришлось терпеть многострадальным кубинцам, наконец подошло к концу 16 апреля 1838 года, когда его сменил дон Хоакин де Эспелета. Последний родился на Кубе, и остается загадкой, почему он был назначен, ибо Испания не имела обыкновения оказывать почести кубинцам или присваивать высокий ранг генерал-капитана тому, от кого естественно можно было ожидать кубинских симпатий. Он некоторое время был связан с правительством в подчиненной должности, будучи генеральным инспектором войск и вторым кабо-субальтерно. По всем отзывам, Эспелета был отличным губернатором и, должно быть, предоставил измученным кубинцам столь необходимую передышку после дурного правления Такона. Но ему недолго позволили управлять Кубой. Испания начала подозревать, что с кубинцами обращаются слишком хорошо и что за этим могут последовать неприятности. Действительно, сообщалось, что Эспелета примиряет народ и подает надежды на великие реформы. Это само по себе, казалось, оправдывало его смещение, и поэтому в 1840 году его сменил принц де Аглона.

Во время этой администрации была учреждена Королевская преториальная аудиенсия, высокий апелляционный суд, в который могли быть переданы все гражданские дела. Если бы это было сохранено свободным от пагубных влияний, это было бы самой полезной вещью для угнетенных кубинцев, но королевские фавориты доминировали в нем, как и почти во всем остальном.

ГЛАВА XXIV

Генерал Херонимо Вальдес, сменивший принца де Аглону на посту генерал-капитана в 1840 году, вероятно, пытался править мудро, поскольку он был по натуре довольно мягким и справедливым человеком; но у него не было абсолютно никаких шансов при власти Испании, настроенной против него. Именно во время его пребывания в должности произошло первое из тревожных восстаний рабов, и испанские чиновники были настолько напуганы, что советовали самые жестокие методы подавления правонарушителей, на что, как мы увидим, генерал Вальдес по крайней мере закрывал глаза. Ибо он был слаб и нерешителен и не имел власти управлять повстанцами или держать своих испанских коллег в рамках.

Британский консул Дэвид Тернбулл, о котором мы услышим позже, был непопулярен среди плантаторов, которые обвиняли его в подстрекательстве их рабов к восстанию. Конечно, он был ярым сторонником эмансипации, и книга, которую он написал об этом периоде, была наполнена осуждением рабства. Вальдес пытался умиротворить и его, и плантаторов, и между ними быстро потерпел неудачу и завоевал вражду обоих. Его многочисленные дарования свободы неграм были еще одной причиной для жалоб. Плантаторы объединились и вызвали его падение, и он уступил свой пост тому, кто лучше подходил испанским стандартам. Несколько лет спустя они добились отзыва Тернбулла. О Вальдесе говорят, что он покинул Кубу не богаче, чем когда приехал, и если это правда — это звучит почти невозможно, — то он уникален в собрании «коррупционеров».

В 1843 году Джордж Леопольд О'Доннелл вступил в должность генерал-капитана. Ни один деспот, предшествовавший ему, не превзошел его в жестокости. Он обращал каждое возможное событие в свою личную выгоду и набивал свои карманы кубинскими деньгами. Именно во время его пребывания в должности произошло самое широкомасштабное и самое опасное из восстаний среди рабов. О методах, использованных при подавлении этого, мы напишем в другой главе, но они были самыми позорными, которые запятнали страницы истории любой нации. Говорят, что сам генерал О'Доннелл, его жена и дочь наживались на работорговле. Жена генерал-капитана, кстати, кажется, имела болезненно зудящую ладонь. Рассказывают, что у нее осталось несколько буханок хлеба после приема, и что она послала за пекарем в три часа ночи, чтобы потребовать от него забрать излишки. Когда он возразил, что может продать его только как черствый хлеб и, таким образом, потеряет на этом деньги, она сказала: «О, я послала за вами рано, потому что теперь вы можете смешать его с другим хлебом и продать массам, и никто не заметит разницы». Ее обвиняют в том, что она была вовлечена во все виды схем, с помощью которых она наживалась незаконным путем. Она занималась сдачей контрактов на очистку канализации и на вывоз грязи и навоза с городских улиц, требуя свой бонус от того, кто получил контракт, и эти муниципальные операции запятнали ее руки нечестно нажитыми доходами. Говорят, что О'Доннелл, который имел большую долю в мраморных карьерах на Острове Сосен, заставлял своих агентов выбирать трудоспособных рабочих и фабриковать против них обвинения в государственной измене. Затем их приговаривали к депортации для работы в каменоломнях генерал-капитана, и таким образом решали проблему дешевой рабочей силы. О'Доннелл был также плодовит в изобретении новых налогов и новых методов вымогательства денег, что, конечно, принесло ему высокую благосклонность при дворе. Настолько приятным было его правление для его хозяев и его помощников, что ему позволили оставаться в должности дольше обычного, и его сменили только в 1848 году.

Одной из самых нелепых фигур в кубинской истории стал следующий, в лице генерала Федерико Ронкали. Около 400 американцев обосновались на острове, далеко отстоящем от Кубы. До генерала Ронкали дошли слухи, что они намерены освободить Кубу от испанского правления. Он немедленно направил 4000 отборных солдат в гарнизоны на Кубе и пообещал им двойное жалованье, если они будут храбро сражаться, когда враг высадится. Конечно, враг так и не пришел, и генерал Ронкали выглядел глупо. Но в конце концов в этом было предзнаменование страха, который испанцы начинали испытывать, что конец их правления на Кубе близок.

Хотя работорговля была объявлена незаконной в 1820 году, она процветала с той или иной силой до конца Десятилетней войны во второй половине века. Испания официально осуждала ее, но неофициально испанская корона, как говорят, была финансово заинтересована в работорговых компаниях и в значительной степени делила их прибыль. В дополнение к этому стимулу для продолжения торговли, у генерал-капитана были свои причины не подавлять ее. Ему платили фиксированный бонус за каждого ввезенного раба. Действительно, пост генерал-капитана Кубы был тем, которым не стоит пренебрегать любому солдату удачи. Побочные доходы от должности, как говорят, составляли — конечно, не только от работорговли — около 500 000 долларов в год. Говорят, что генерал-капитан получал «пол-унции золота» за каждый «мешок древесного угля», как они шутливо называли негра, которому разрешалось въехать в страну.

Хотя никакое оправдание целесообразности не может быть выдвинуто для порабощения человеческих существ, независимо от их цвета кожи или расы, остается фактом, что сахарные плантации Кубы требовали рабочих в больших количествах для своего развития, и самым простым и прибыльным способом получения этой рабочей силы было использование черных рабов. Вероятно, было бы невозможно получить достаточное количество белых людей в то время для выполнения требуемой работы, особенно потому, что когда была предпринята попытка ввезти белых людей для работы на плантациях, владельцы, которые были испанского происхождения, использовали все возможное влияние на правительство, чтобы принять такие законы и правила для этого вида труда, что, если его и можно было получить, его удержание было почти невозможным.

Чернокожие, естественно, не были удовлетворены рабством. В своем общении с хозяевами они приобрели как раз достаточно информации и знаний, чтобы стать опасными. И в это время чернокожие, свободные и рабы, составляли большое большинство населения. Негритянскую расу в неволе всегда было трудно контролировать. Они были привязчивы и отзывчивы на хорошее обращение, но когда их ярость возбуждалась жестким и несправедливым обращением, они возвращались к привычкам джунглей. Испанские плантаторы верили, что способ держать негров в покое — это держать их под сильной рукой, и, следовательно, надсмотрщики часто были жестоки.

Среди негритянского населения начало возникать сильное скрытое беспокойство, а среди белых — столь же сильный страх перед ними. Происходили спорадические восстания, которые были подобны переливанию кипящего котла, не организованные и не хорошо подготовленные, и поэтому легко подавляемые властями. Описание типичного восстания такого характера содержится в работе под названием «Рабы в испанских колониях» графини Мерлин, опубликованной около 1840 года. В ней рассказывается об опыте одного дона Рафаэля с мятежом его рабов.

«Рабы, недавно ввезенные из Африки, были в основном из племени лукуми и поэтому были отличными работниками, но обладали жестоким и неуправляемым нравом и всегда были готовы повеситься при малейшем сопротивлении их воле».

«Это было сразу после того, как пробило пять часов, и рассвет утра был едва виден. Дон Рафаэль уехал в другое свое поместье за полчаса до этого, оставив позади, все еще в спокойном сне, своих четырех детей и жену, которая была беременна. Внезапно последняя проснулась, напуганная ужасными криками и звуком поспешных шагов. Она в испуге вскочила с постели и заметила, что все негры поместья направляются к дому. Она была мгновенно окружена своими детьми, плачущими и кричащими у ее стороны. Будучи под присмотром исключительно рабов, она посчитала себя неизбежно потерянной; но едва успела она обдумать эти идеи в своем расстроенном уме, как одна из ее негритянок вошла, сказав: «Дитя, ваша милость не должна бояться; мы заперли все двери, а Майкл ушел за хозяином». Ее спутники расположились со всех сторон своих хозяек, в то время как мятежники продвигались, перебрасывая из рук в руки окровавленный труп, с криками, столь же ужасными, как шипение змеи. Негритянки воскликнули: «Это тело надсмотрщика!» Мятежники были уже у двери, когда Пепилья (это имя дамы) увидела карету своего мужа, приближающуюся на полной скорости. Эта милая душа, которая до того момента доблестно ждала смерти, теперь была подавлена при виде своего мужа, идущего безоружным к разъяренной толпе, и она упала в обморок. Тем временем Рафаэль сошел с экипажа, встал перед ними и только одним суровым взглядом и единственным знаком руки указал на очистительную, куда им следует идти. Рабы внезапно замолчали, бросили мертвое тело своего надсмотрщика и с опущенными лицами, все еще держа в руках свои полевые мечи, повернулись и вошли туда, куда им было приказано. Вполне можно было сказать, что они увидели в человеке, который стоял перед ними, ангела-истребителя».

«Хотя движение на мгновение утихло, Рафаэль, который не знал его причины и опасался результатов, выбрал возможность поскорее увезти свою семью от опасности. Китрин или местный экипаж не мог вместить более двух человек, и было бы неосмотрительно ждать, пока будут готовы другие средства передвижения. Пепилья и дети были помещены в него наилучшим образом; и они были на грани отъезда, когда человек, покрытый ранами, с изможденным, мертвенно-бледным видом, подошел к колесам китрина, как будто намереваясь взобраться по ним. На его бледном лице можно было проследить следы отчаяния и симптомы смерти, а страх и горькая тоска были чувствами, которые волновали его душу в последние моменты его жизни. Это был белый бухгалтер, который был почти убит чернокожими, и, сбежав из их свирепой хватки, делал последние усилия, чтобы спасти лишь дыхание жизни. Его крики, его мольбы были рассчитаны на то, чтобы заставить сердце замереть. Рафаэль оказался перед жестокой альтернативой: быть глухим к просьбе умирающего человека или бросить его окровавленный и испускающий дух труп на своих детей: его жалость победила; бухгалтер был помещен в карету, насколько это было возможно, и она удалилась с места происшествия».

«В то время как это происходило в поместье Рафаэля, маркиз де Карденас, брат Пепильи, чьи плантации находились в двух лигах отсюда, который был извещен через раба об опасности, угрожающей его сестре, поспешил ей на помощь. Достигнув места, он заметил ряд мятежников, которые, движимые остатком ярости или страхом наказания, направляли свой путь к Саваннам — большим открытым равнинам, последним обителям, к которым прибегали беглые рабы. Маркиз де Карденас, чье чувство опасности для сестры побудило его лететь к ней, не взял с собой в спешке момента никого для охраны своей персоны, кроме единственного раба. Едва беглая банда заметила белого человека, как они направились к нему. Маркиз остановил свой ход и приготовился встретить их; это была бесполезная дерзость с его стороны против такого численного перевеса. Повернув лошадь своего хозяина за уздечку, его собственный раб обратился к нему так: «Мой господин, пусть ваша милость убирается отсюда; позвольте мне прийти к соглашению с ними». И затем он ударил лошадь своего хозяина, которая умчалась галопом».

«Доблестный Хосе, ибо его имя достойно того, чтобы его помнили как имя героя, пошел навстречу дикой толпе, чтобы выиграть время для бегства своего хозяина, и пал жертвой своей преданности, получив тридцать шесть ударов мечом. Это восстание, которое не было преднамеренным, не имело других последствий. Оно возникло из-за сурового наказания, нанесенного надсмотрщиком, что побудило мятежников двинуться к жилищу владельца, чтобы изложить свою жалобу. Они просили прощения у Рафаэля, которое было даровано, за исключением двух или трех, которые были переданы трибуналам».

Этот образец изящной словесности того периода скрывает в себе две истины, которые выделяются в истории трудностей между чернокожими и белыми на острове Куба. Во-первых, хотя мы должны немного сделать скидку на рассказ графини о доблести Рафаэля и легкости, с которой он подавил восстание, приняв во внимание тот факт, что он был ее кузеном и что поэтому она естественно смотрела на него слишком благосклонными глазами, тем не менее остается фактом, что чернокожие обычно были восприимчивы к приказам своих владельцев, если только их не доводили до необычайного накала свирепости, и их, из-за страха или уважения, было нетрудно привести к подчинению.

Во-вторых, история отношений между чернокожими и белыми в каждой стране такова, что при любом подобии справедливого обращения те, кто работал по дому или действовал в качестве личных слуг, становились лично привязаны к своим хозяевам — к которым, правда, часто была связь кровного родства — и проявляли тот же дух лояльности, который был продемонстрирован рабынями Пепильи.

Вскоре после этого восстания, о котором сообщила графиня Мерлин, произошло другое возле Агуакате, которое было более грозным и более трудным для подавления. Тем временем правительство решало вопрос о восстаниях рабов колеблющимся образом. Были приняты законы, которые предоставляли рабам право собираться и создавать общества, даже формировать военные отряды для общественной обороны; фактически давая им большие права, чем белым рабочим; и это шло рука об руку с такой жестокой несправедливостью, как публичные позорные столбы. Белое население, с другой стороны, даже в местностях, где было большое преобладание чернокожих, не могло формировать милицию.

Тернбулл, английский консул, вообразил, что видит в этих восстаниях рабов шанс продвинуть интересы своей страны. Утверждается, что у него также были видения республики, в которой чернокожие правили с ним в качестве президента. Он был персоной нон грата среди аристократии острова и, как предполагается, был движим отчасти желанием отомстить за социальные пренебрежения. Его обвиняли в планировании осуществления огромного восстания чернокожих, чтобы захватить и казнить достаточное количество белого населения, чтобы запугать остальных, а затем создать свою черную республику. Но невозможно определить истинность или ложность этих обвинений. У Тернбулла было много врагов, которые были только рады обвинить его в любом преступлении.

В 1842 году в Мартиаро произошло восстание, которое удалось подавить лишь с трудом. Затем повсюду стали проявляться признаки систематической пропаганды среди рабов на плантациях, разбросанных по самым отдаленным частям острова. Один чернокожий каменщик случайно выронил из кармана подстрекательскую прокламацию, и она в конечном итоге попала в руки окружного капитана. Негра подвергли пыткам, но он не выдал источник документа. Странствующий монах ходил по стране, якобы собирая милостыню для церкви, а на самом деле предрекая чернокожим, что в июле 1842 года, в день святого Иоанна, они восстанут и обретут свободу. Масштабного восстания не произошло, однако в июле в разных частях острова вспыхнули мятежи, а рабы одного поместья близ Бембы убили своего хозяина и соседа, и были усмирены только после того, как было вызвано ополчение. В январе 1843 года чернокожие убили правительственного чиновника. Цветной человек тайно дал показания против убийц и каким-то образом попал под их подозрение, а вскоре после этого был убит одним из своих соплеменников, которого впоследствии судили за это преступление, но он покончил с собой в тюрьме, не дождавшись смертной казни. В марте 1843 года близ Бембы пятьсот негров восстали против своих белых хозяев, и лишь после значительного кровопролития они были подавлены. Едва эти волнения утихли, как произошло еще одно восстание на соседней плантации, а в том же году — третье, подробности которого неизвестны. Затем, в конце 1843 года, последовали самые серьезные беспорядки: в ноябре негры близ Матансаса подняли мятеж и предались оргии убийств и насилия, насилуя и убивая женщин и расправляясь с белыми мужчинами. Тернбулла обвинили в том, что он был вдохновителем этих беспорядков, но доказать его вину не удалось. Если он и был виновен, то оказался плохим организатором, поскольку ни одно из восстаний не имело общенационального значения. Все они носили локальный характер и не привели к каким-либо долгосрочным результатам.

После восстания в ноябре 1843 года в Матансасе было созвано собрание плантаторов, на котором правительство попросили принять меры, чтобы сделать дальнейшие мятежи невозможными. Но в 1844 году близ Матансаса произошло еще одно серьезное восстание, и сообщалось, что негры на всех плантациях в округе организовались и планировали массовый мятеж, который должен был привести к осуществлению мечтаний Тернбулла. Именно тогда правительство решило действовать беспощадно, и были незамедлительно внедрены методы, которые сделали бы честь старой испанской инквизиции.

В марте 1844 года генерал-капитан О'Доннелл направил письмо генералу Саласу, возглавлявшему военный трибунал, в котором советовал принять решительные и насильственные меры против любых восставших чернокожих. Он предложил арестовывать всех чернокожих, рабов или свободных, подозреваемых в измене своим хозяевам, и если они отказывались давать информацию о масштабах организации и своих связях, сведения должны были вырываться у них с помощью пыток. Рабов следовало судить в том округе, где они были схвачены. Офицеру, отвечавшему за каждый округ, были незамедлительно предоставлены полные полномочия арестовывать и наказывать заговорщиков по своему усмотрению. Испанские офицеры зачастую были жестокими и грубыми людьми, которые осуществляли свою власть самым отвратительным образом. Крик и плач раздавались от хижины к хижине, и ни один чернокожий не был в безопасности у собственного очага. В некоторых случаях это использовалось как возможность свести личные счеты и избавиться от врага. Никто, даже белый человек, не смел публично возвысить голос, чтобы выразить протест, ибо его тут же называли аболиционистом и бросали в тюрьму. Если у негра были отложены небольшие деньги на выкуп своей свободы или, если он был вольноотпущенником, на ведение небольшого дела, у него было больше шансов выжить. Он мог откупиться от своих мучителей, но слишком часто, заплатив, он оказывался убит, чтобы не смог рассказать о человеке, которого подкупил.

Один сердобольный испанский судья, дон Рамон Гонсалес, как сообщается, приказывал отводить своих жертв в комнату, стены которой уже были забрызганы кровью и ошметками плоти предыдущих жертв. Там их привязывали головой вниз к лестнице и пороли двумя африканцами до тех пор, пока они не умирали. Чтобы сделать пытку еще более мучительной, на концах ремней, которыми их хлестали, были маленькие пуговицы из тонкой проволоки, которые впивались в плоть. Когда таким приятным образом было казнено несколько вольноотпущенников, и когда общественное мнение осмелилось слабо протестовать против таких зверств, недобросовестные врачи выписывали свидетельства о смерти от какой-нибудь простой болезни, и на этом основании убитых негров быстро хоронили.

Второй такой же судья под каким-то предлогом схватил свободного негра, старика, кроткого и безобидного, но который вызвал судебное неудовольствие, и приказал привязать его к лестнице и пороть трижды, даже не утруждая себя предъявлением обвинения или раскрытием сути его проступка. Другого свободного негра этот же чиновник приказал подвесить за руки к потолку пыточной камеры и оставить там на всю ночь, периодически подвергая порке. В конце концов этот несчастный жертва не выдержал истязаний и дал информацию о товарище, которого тут же вывели и расстреляли без суда.

Другой офицер, дон Хуан Коста, имел на своем счету девяносто шесть негров, убитых кнутом, из которых пятьдесят четыре были рабами, а сорок два — вольноотпущенниками. В протоколе содержатся следующие записи, дающие представление о выносливости чернокожих и о том, что пришлось пережить каждому из них: «Лоренцо Санчес, заключен в тюрьму первого апреля, умер четвертого. Джозеф Кавальеро, заключен в тюрьму четвертого, умер шестого. Джон Остин Молино, заключен в тюрьму девятого, умер двенадцатого». Подобные лаконичные записи велись по всем девяноста шести случаям. Дон Хосе дель Писо, фискальный чиновник, был ответственен за то, что до смерти запорол негра ста десяти лет от роду, слишком старого и немощного, чтобы быть активным заговорщиком. Это происходило в стенах тюрьмы Матансаса. Бедная жертва была так изувечена, что едва ли напоминала человеческое существо. У этого дель Писо была приятная форма послеобеденного развлечения, которую он проводил к великому назиданию своих собратьев-инквизиторов. Он приказывал привязывать своих жертв к высокой ветке дерева, а затем перерезал веревку и наблюдал, как они корчатся при падении. Дон Фердинанд Перчер немного не дотянул до рекорда своего коллеги, дона Хуана Косты, ибо мог похвастаться лишь семьюдесятью двумя смертями на своем счету.

Затем этим праведным и честным людям пришел в голову новый и чрезвычайно изящный способ пополнения своих доходов. Дон Мигель Бальо де ла Роре вымогал у негров в одном поместье, в отсутствие их владельцев, письменные показания, обвиняющие их хозяина в государственной измене; и последнему через управляющего сообщили, что если он не выплатит немедленно двести унций золота, то будет приговорен к смерти. Однако эта переписка попала в руки генерала Саласа, который имел любезность положить конец этому делу.

Но жертвами становились не только чернокожие. Белый человек, вызвавший неудовольствие правительственных приспешников, никогда не был в безопасности. Один испанский офицер затаил обиду на молодого англичанина и обвинил его в подстрекательстве негров в поместье к отравлению своего хозяина; и англичанин поплатился жизнью за преступление, в котором был совершенно невиновен. Фискальные чиновники рыскали по острову в поисках возможностей для убийств, получая ложные показания, захватывая имущество, скот, мебель, лошадей, собственность свободных чернокожих, которую они продавали, обращая вырученные средства в свою пользу. Этот послужной список кажется невероятным, но он подтвержден вне всяких сомнений. Более того, в то время ни одна красивая цветная женщина не была в безопасности. Если она случайно привлекала похотливые взоры испанского генерала, ее мужа, отца или братьев хватали, а ее саму отдавали на поругание, а затем убивали. Одним из эпизодов этой кампании был бал с большим количеством участников, на котором не присутствовало ни одной белой женщины и на котором все цветные женщины были обязаны появиться в одеянии Евы до грехопадения.

ХОСЕ АНТОНИО САКO

Один из величайших кубинских публицистов, Хосе Антонио Сако, родился в Баямо 7 мая 1797 года; изучал философию и политику и сменил Варелу на посту профессора философии в семинарии Сан-Карлос в Гаване. В 1828 году он основал в Нью-Йорке «Mensajero Quincenal», а четыре года спустя в Гаване стал редактором «Revista Bimestre Cubana». Из-за защиты Академии литературы генерал-капитан Такон сослал его на остров Тринидад. В 1836 году он представлял Кубу в испанских кортесах, а впоследствии путешествовал по Европе. В Париже он опубликовал трактат о присоединении Кубы к Соединенным Штатам, а после экспедиции Лопеса снова писал о политической ситуации на Кубе. Он был членом Информационной хунты в 1866 году и депутатом кортесов от Сантьяго-де-Куба. Он умер в Барселоне, Испания, 26 сентября 1879 года, и его тело было возвращено на Кубу для захоронения. Его величайшим литературным трудом была монументальная «История рабства», но он написал много других работ по политическим, экономическим, социальным и литературным вопросам.

Фискальные чиновники могли совершать эти гнусности, потому что они одновременно были обвинителями, судьями и присяжными. Они получали показания, арестовывали, заключали в тюрьму, приговаривали и казнили. Показания, которые они вымогали, принимались без свидетелей. Они сами записывали заявления, искажая их в угоду своим целям. Чернокожие редко умели читать или писать, и они были вынуждены ставить свой знак на всем, что фискальный чиновник решал записать. Даже нотариусу, который приводил свидетеля к присяге, не разрешалось сверять заявление с его знанием фактов. Испанское правительство долгое время вело самую коррумпированную и мелочную политику при распределении мелких должностей на острове. Политическим прихлебателям с низким уровнем образования, отсутствием моральных принципов и чести платили за их лояльность Испании этими должностями. Записи показывают, что во время этого террора жертвами инквизиции стали одна тысяча триста сорок шесть человек.

Но Испания своими кампаниями жестокости лишь навлекала на себя беду. Она поднимала бурю, которая никогда больше не утихнет до тех пор, пока Куба не станет свободной. Аболиционисты и либералы, или те, кто жаждал свободы от испанского правления, начали объединять усилия. Дело свободы рабов и отделения от Испании были причудливо переплетены. Страна была измучена потрясениями и жаждала мира, но мира быть не могло, как полагали, пока Испания и испанцы на кубинской земле правили с помощью таких жестоких мер.

Проблема того, как может быть достигнуто отделение, допускала одно из двух решений: путем аннексии к какой-либо другой стране или путем обретения независимости. Лидером дела независимости в то время был кубинец высшего типа, Хосе Антонио Сако, который объездил весь мир и был человеком прекрасного образования и великой культуры. Большая часть тех кубинцев, которые были интеллигентны и самостоятельно обдумывали проблему судьбы Кубы, признавали его своим лидером. Конечно, понятно, что всякая организация, все планы и почти все разговоры, за исключением шепота за закрытыми дверями или в углах кафе, которые казались безопасными от слежки, должны были быть тайными. Открыто выступить за спасение Кубы от испанского правления означало изгнание или смерть.

Идеи Сако были хорошо известны испанскому губернатору, ибо в 1834 году он был изгнан из-за них. Но он был благоразумен и не был склонен делать что-либо, что могло бы ввергнуть Кубу в пучину революции. Он чувствовал, что революция в это время, когда чернокожие были подавлены, но не покорены, могла означать расовую войну, которая стала бы самой катастрофической вещью, которая могла случиться с островом. Он также выступал против аннексии к любой другой стране, особенно к Соединенным Штатам, потому что чувствовал, что Куба, находясь в такой непосредственной близости к последней стране, потеряет свою индивидуальность, будет поглощена и станет англосаксонской. В 1845 году он писал на эту тему следующее:

«Если работорговля продолжится, на Кубе не будет ни мира, ни безопасности. Их восстания случались во все времена; но они всегда были частичными, ограничивались одной или двумя формами, без плана или политического результата. Совсем иной характер носят восстания, которые с короткими интервалами происходили в 1842-43 годах; и последний раскрытый заговор — самый ужасный из всех, что когда-либо планировались на Кубе, как из-за своих обширных разветвлений среди рабов и свободных негров, так и из-за своего происхождения и цели. Нет необходимости, чтобы негры восстали все сразу по всему острову; нет необходимости, чтобы его поля пылали пожарами от одного края до другого в один день; частичных движений, повторяющихся то тут, то там, достаточно, чтобы разрушить веру и уверенность. Тогда начнется эмиграция, капитал побежит, сельское хозяйство и торговля быстро придут в упадок, государственные доходы уменьшатся, бедность этих и новые требования, налагаемые постоянным состоянием тревоги, вызовут рост налогов; и, при увеличении расходов с одной стороны, но при уменьшении поступлений, ситуация на острове будет становиться все более запутанной, пока не наступит самая ужасная катастрофа».

GASPAR BETANCOURT

CISNEROS

Снова мы находим в письме к другу, Гаспару Бетанкуру Сиснеросу, написанном немного позже предыдущего сообщения:

ГАСПАР БЕТАНКУР СИСНЕРОС

Потомок знатного рода, Гаспар Бетанкур Сиснерос родился в Камагуэе в 1803 году и получил образование в Соединенных Штатах. В 1823 году он отправился с другими кубинцами в Колумбию, чтобы посовещаться с Боливаром на тему кубинской независимости, и оставался там много лет. В 1837 году он начал серию примечательных статей в кубинской прессе на привычные экономические и образовательные темы, подписывая их «Эль Лугареньо»; под этим псевдонимом он стал знаменит. Он основывал школы и сельскохозяйственные колонии, а также построил вторую железную дорогу на Кубе. В 1846 году, когда он находился в Европе, его заподозрили в революционном заговоре, и его имущество было конфисковано. Затем он стал учителем в Соединенных Штатах, но вернулся на Кубу в 1861 году и стал журналистом. Он был слишком болен, чтобы принять избрание в Информационную хунту, и умер в 1866 году.

«Пусть на Кубе не будет ни войны, ни заговоров любого рода. В нашей критической ситуации и то, и другое означает опустошение страны. Давайте нести иго Испании. Но давайте нести его так, чтобы оставить нашим детям, если не страну свободы, то хотя бы мирную и полную надежд. Давайте постараемся всеми нашими силами подавить позорную торговлю рабами; давайте уменьшим без насилия или несправедливости число этих людей; давайте сделаем все, что можем, чтобы увеличить белое население; давайте сделаем все, что вы всегда делали, подавая хороший пример нашим соотечественникам, и Куба, наша любимая Куба, когда-нибудь станет Кубой на самом деле!»

С другой стороны, аннексионисты вели энергичную, хотя и тихую кампанию. 20 апреля 1848 года появилась прокламация, призывающая кубинцев приложить все усилия, чтобы присоединить свой остров к Соединенным Штатам. Она была подписана просто «Unos Cubanos» («Некоторые кубинцы») и призывала к противодействию Сако и его сторонникам, а также к согласованным усилиям по получению политических и гражданских прав, которыми пользовались американцы. «Амальгамация рас», — гласила прокламация, — «не уничтожит кубинскую национальность, ибо каждый ребенок, рожденный на Кубе, будет одновременно кубинцем и американцем. Куба, объединенная с этой сильной и уважаемой нацией, чьи южные интересы будут отождествляться с ее интересами, будет обеспечена спокойствием и будущим успехом; ее богатство возрастет, удвоив стоимость ее ферм и рабов, утроив стоимость всей ее территории; свобода будет дана индивидуальному действию, и система ненавистных и вредных ограничений, которые парализуют торговлю и сельское хозяйство, может быть разрушена».

Но о чем бы ни мечтали или на что бы ни надеялись сами кубинцы, у Испании не было ни малейшего намерения сдавать Кубу без борьбы. Ни одна страна, даже более альтруистичная в своей политике и более высокоцивилизованная, чем Испания в то время, не стремилась бы отказаться от колонии, которая приносила ей три с половиной миллиона чистого дохода и которая за двадцать лет с 1830 по 1850 год влила в ее казну более 50 000 000 долларов. Поэтому Испания искала любые средства, которые позволили бы ей сохранить свое последнее владение в Новом Свете. Ронкали во время своего пребывания на посту генерал-капитана очень четко выразил свои взгляды на то, где лежат испанские интересы на Кубе:

«Среди значительных элементов силы, на которые Испания рассчитывает на этом острове, следует упомянуть рабство. Позвольте мне, ваше превосходительство, объяснить мое убеждение в этом отношении. Интерес в сохранении своих состояний и в развитии богатых урожаев, из которых они проистекают, заставляет всех богатых жителей страны бояться первого шепота конфликта, который может ослабить дисциплину рабов или угрожать эмансипацией. Из этого факта я делаю вывод, что рабство — это поводья, которые через страх и интерес будут держать в подчинении подавляющее большинство белого населения. Но если случится событие внешней войны и внутренних потрясений, угрожающих зависимости острова, каково должно быть поведение генерал-капитана по отношению к рабству? Я, мой благородный лорд, заявляю свое твердое убеждение, что это страшное оружие, которое правительство держит в своих руках, могло бы в последней крайности предотвратить потерю острова, и что если жители будут убеждены, что оно будет использовано, они будут беспокоиться и откажутся от любой нежной иллюзии, лишь бы не навлечь на себя такую анафему. Шанс отдаленный, без сомнения, но именно этот факт заставляет меня выражаться ясно: свобода всех рабов в день величайшей опасности, провозглашенная представителем Ее Величества на этих территориях, восстановила бы превосходство и даже укрепила бы нашу власть вполне реальным образом, основанную тогда на том самом классе, который сегодня кажется лучшим держать в подчинении. Но если этого последнего средства окажется недостаточно, или если Испании впоследствии не будет выгодно удерживать свою власть, всегда можно добиться того, чтобы завоеватели приобрели Гаити вместо богатой и процветающей Кубы, и чтобы бастарды, которые своим восстанием навлекли это бедствие, встретили в своем полном крахе наказание и разочарование. Принцип возмездного правосудия или гармонии с максимами современной цивилизации, к которым сейчас так принято апеллировать, также потребовал бы всеобщей эмансипации в тот момент, когда, по какой бы то ни было причине, Испания решила бы отказаться от острова... До сих пор эта трансатлантическая провинция все еще сильно привязана к матери-родине, и благодаря мудрости и материальной заботе Ее Величества, я верю, что узы союза будут еще более укреплены; но если судьба наций принесет этой земле день, чреватый такими обстоятельствами, которые угрожают ее потерей, их национальная честь и интерес потребовали бы, чтобы каждый ресурс и средство были исчерпаны, ничего не сохраняя. Если даже тогда удача покинет нас, мы должны, по крайней мере, оставить записанным в истории, что наш уход из Америки соответствовал героической истории ее приобретения».

ГЛАВА XXV

Эпоха кубинской истории, охватившая часть семнадцатого, восемнадцатого и часть девятнадцатого веков, которую мы попытались рассмотреть в этом томе, представляет собой поразительный и почти уникальный контраст с обычным ходом человеческих дел. Нормальный порядок гражданского развития начинается с возникновения и утверждения национальности, а затем переходит к международным отношениям и космополитическим интересам и деятельности. Такова была история других американских государств, которые развивались одновременно с Кубой. Таков был, в частности, курс Соединенных Штатов Северной Америки. В колониальный период они были глубоко местными, провинциальными по настроению и духу. В революционную эпоху они начали проявлять национальную сущность. Только спустя долгое время после установления национальной независимости они полностью осознали свой международный статус.

На Кубе порядок был обратным. Сначала, как колония торжествующей и властной Испании, остров не имел ни национальных чувств, ни международных интересов. На втором этапе, однако, он стал пешкой в большой международной игре, которая велась между приходящей в упадок Испанией и ее все более могущественными соседями, фактически на время переходя из испанского во владение Британии и часто рассматриваясь как вероятный кандидат на постоянный переход в руки какой-либо другой державы, кроме Испании.

Эти обстоятельства оказали заметное влияние на весь гений кубинского народа. Это дало им международное видение еще до того, как они научились осознавать себя даже как потенциальную нацию. Это дало им степень космополитизма, которую знали немногие сопоставимые колонии. Это в исключительной степени отдалило их по духу от Матери-страны. Их заставили почувствовать, что Испания значит для них мало или ничего. Она посадила их, это правда. Но она дала им мало возделывания, мало защиты. Она ожидала от них больше помощи для себя, чем сама дала им. Она была неспособна спасти их от опасности перехода из рук в руки, от владельца к владельцу.

На севере Англия не очень хорошо управляла своими Тринадцатью колониями. Но она, по крайней мере, защищала их. С их стороны никогда не было страха, что она бросит их на произвол судьбы какому-нибудь другому завоевателю, или что они будут отняты у нее силой, или проданы, или обменяны. Британские колонисты знали, что в последней чрезвычайной ситуации вся мощь Соединенного Королевства будет направлена на их защиту. И все же даже тогда они восстали против плохого управления и провозгласили свою независимость.

Насколько больше, почти бесконечно больше, причин было у кубинцев для отчуждения от Испании! Она не дала им такой защиты. Ее политика всегда предполагала возможность их передачи каким-либо образом под другой суверенитет. И ее плохое управление было неизмеримо хуже, чем у Англии. Если Куба была более терпеливой, чем Тринадцать колоний на севере, то это был еще один из парадоксов истории — что импульсивный, горячий латинянин юга должен быть более рассудительным и консервативным, чем холодный и флегматичный англосакс севера.

Это самое качество терпения было, действительно, спасительной добродетелью кубинского характера. Кихано Отеро писал о Колумбии, в самый момент ее восстания против Испании и установления независимости, что она «жила так быстро в свои годы славы и великих дел, что, хотя была еще ребенком, уже вступала в преждевременную дряхлость». Не так Куба. Это правда, что, как мы видели, она впитала достаточно духа Испании и других земель, чтобы быть в значительной степени пропитанной их обычаями, даже их роскошными пороками и глупостями. И все же она не жила быстро. Она не состарилась преждевременно. Настолько, насколько она принимала обычаи Европы, она адаптировала их к себе, а не себя к ним. Результатом стало то, что спустя три столетия она все еще обладала наивностью и спонтанностью юности. Она почти могла бы сказать, перефразируя эпиграмму великого капитана: «Я еще не начала жить!»

Полубессознательно, однако, она совершила исключительно полную подготовку к жизни, которая должна была наступить как нация. Она уже стала международной по охвату своего видения, по диапазону своих симпатий и по своей интеллектуальной и социальной культуре. Многие из ее сыновей учились за границей, приобретая знания в лучших европейских школах. Если мир в целом мало знал о Кубе, Куба много знала о мире в целом.

Хотя, действительно, мир кое-что знал о Кубе и проявлял живой и разумный интерес к ней. Это мы попытались показать на этих страницах нашими многочисленными ссылками на авторитеты, наблюдателей и писателей различных стран, которые нашли в Жемчужине Антильских островов тему, достойную их самого заинтересованного внимания. Все больше и больше, по мере того как неблагоустроенные поместья мира распределялись между державами, признавалась трансцендентная ценность этого острова, и все более алчный взор был устремлен на него нациями, которые расширяли свои империи, вместо того чтобы терять их.

Так что к концу восемнадцатого века стало очевидно, что другая эпоха в кубинской истории близка. Северная Америка была охвачена революцией. Южная Америка была на грани революции. Европа была охвачена революцией. Среди всего этого Куба была как спокойное место в центре водоворота. Изменения происходили со всех сторон, но она оставалась неизменной. И все же каждое из этих изменений глубоко и безвозвратно, хотя, возможно, незаметно, оказало свое влияние на нее.

Потенция и обещание национальной жизни были внутри нее. До сих пор все, чего она достигла, приписывалось Испании. Но время было близко, когда она заявит о своем. В течение трех столетий Куба производила цвет испанской расы; как, действительно, с незапамятных времен колонии имели обыкновение производить более сильных людей, в своих сравнительно примитивных и здоровых условиях, чем более изощренные и часто декадентские Матери-страны. Но все они считались испанцами. Теперь время приходило, и было близко, когда кубинцы будут считаться кубинцами, всем миром, так же как и самими собой.

Ошибки Испании не были выбором Кубы. Бедствия Испании не были приглашением Кубы. Декаданс Испании не был делом рук Кубы. Если в падении испанской власти Куба видела возможность для своего собственного восстания, то не потому, что она сама способствовала этому падению, а только потому, что она решила не вовлекать себя в него без необходимости. По мере того как Испания слабела, Куба крепла и усиливалась, и готовилась стоять в одиночку.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА

УКАЗАТЕЛЬ к томам с 1 по 4

Абарсуса, сеньор, предлагает реформы для Кубы, IV, 6.

Абреу, Марта и Розалия, патриотизм, IV, 25.

Академия наук, Гавана, изображение, IV, 364.

Адамс, Джон Куинси, формулирует американскую политику в отношении Кубы, II, 258;

портрет, 259;

об аннексии Кубы, 327.

Аглона, принц де, губернатор, II, 363.

Аграмонте, Аристид, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Аграмонте, Энрике, в Кубинской хунте, IV, 12.

Аграмонте, Эухенио Санчес, очерк и портрет, IV, 362.

Аграмонте, Франсиско, IV, 41.

Аграмонте, Игнасио, портрет, напротив, III, 258.

Сельское хозяйство, раннее внимание к, I, 173, 224;

прогресс, 234;

II, 213;

землевладельцы-абсентеисты, 214;

статистика, 223;

обсуждается в периодических изданиях, 250;

восстановление после Войны за независимость, IV, 147.

Агуайо, Херонимо де, I, 161.

Агуэро, Хоакин де, организует революцию, III, 72;

окончательное поражение, 87.

Агиар, Луис де, II, 60.

Агуиера, Хосе, I, 295.

Агила, Негра, II, 346.

Агилера, Франсиско В., очерк и портрет, III, 173.

Агирре, Хосе Мария, филибастер, IV, 55;

смерть, 85.

Альбемарль, граф, экспедиция против Гаваны, II, 46;

оккупирует Гавану, 78;

спор с епископом Мореллем, 83.

Алькала, Маркос, I, 310.

Альдама, Мигель де, очерк и портрет, III, 204.

Алеман, Мануэль, французский эмиссар, II, 305.

Алгонкины, I, 7.

Аллен, Роберт, о «Важности Гаваны», II, 81.

Река Альмендарес, использована для водоснабжения, I, 266;

вид на, IV, 167.

Альмендарис, Альфонсо Энрике, епископ, I, 277.

Алькиса, Санчо де, губернатор, I, 277.

Альтамарино, губернатор, I, 105;

посмертный суд над Веласкесом, 107;

атакован Гусманами, 109;

смещен, 110.

Альтамирано, Хуан К., епископ, I, 273;

захвачен разбойниками, 274.

Альварадо, Луис де, I, 147.

Альварадо, Педро де, в Мексике, I, 86.

Амадей, король Испании, III, 260.

Америка, отношение Кубы к, I, 1;

II, 254. См. Соединенные Штаты.

Американская революция, влияние на Испанию и ее колонии, II, 138.

Американский договор, между Великобританией и Испанией, I, 303.

Андреа, Хуан де, II, 9.

Ангуло, Франсиско де, изгнан, I, 193.

Ангуло, Гонсалес Перес де, губернатор, I, 161;

прокламация об эмансипации, 163;

ссора с Гаванским советом, 181;

бегство от Сореса, 186;

конец администрации, 192.

Аннерс, Жан де Лает де, цитируется, I, 353.

Аннексия Кубы к Соединенным Штатам, впервые предложена, II, 257, 326;

кампания за, 380;

стремление Соединенных Штатов, III, 132, 135;

политика Марси, 141;

Остендский манифест, 142;

усилия Бьюкенена, 143;

не рассматривалась в Войне за независимость, IV, 19.

Антонелли, Хуан Баутиста, инженерные работы на Кубе, I, 261;

создает водоснабжение для Гаваны, 266.

Апестегия, маркиз де, лидер автономистов, IV, 94.

Аподака, Хуан Руис, губернатор, II, 311.

Арана, Мартин де, предупреждает Прадо о приближении британцев, II, 53.

Арана, Мельхиор Сарто де, командир Ла-Фуэрсы, I, 237.

Арана, Педро де, королевский бухгалтер, I, 238.

Аранда, Эскиваль, I, 279.

Аранго, Агустин, убийство, III, 188.

Аранго, Наполеон, измена, III, 226.

Аранго-и-Парреньо, Франсиско, портрет, фронтиспис, том II;

организует Общество прогресса, II, 178;

лидерство на Кубе, 191;

отношение к рабству, 208;

his illustrious career, 305 et seq.

Арангурен, Нестор, революционер, IV, 85;

смерть, 92.

Араос, Хуан, II, 181.

Ариас, А. Р., губернатор, III, 314.

Ариас, Гомес, I, 145.

Ариньон, Вилье, цитируется, II, 26, 94.

Армона, Хосе де, II, 108.

Армия, кубинская, организация, III, 178;

реорганизована, 263;

под командованием Хосе Мигеля Гомеса, IV, 301.

Армия, испанская, на Кубе, III, 181, 295.

Аростеги, Мартин де, II, 20.

Аррате, Хосе Мартин Феликс, историк, II, 17, 179.

Арредондо, Николас, губернатор в Сантьяго, II, 165.

Асберт, генерал Эрнесто, дело об амнистии, IV, 326.

«Асьенто», договор о рабстве, II, 2.

Успения Пресвятой Богородицы, I, 61.

Астор, Джон Джейкоб, помогает Войне за независимость, IV, 14.

Приюты для душевнобольных, II, 317.

Крепость Атарес, изображение, II, 103.

Аткинс, Джон, книга об Антильских островах, II, 36.

Зверства, совершенные испанцами, III, 250;

протест Сеспедеса против, 254;

«Книга крови», 284;

испанское признание, 286;

война на уничтожение,

295;

политика «концентрации» Вейлера, IV, 85.

Аттвудс-Кей. См. Гуанахани.

Автономистская партия, III, 305;

IV, 34;

отношение к Кампосу в Войне за независимость, 59;

кабинет при Бланко, 94;

серьезные усилия ради мира, 101;

записи о ее правительстве, 102.

Авельянеда, Гертрудис Гомес де, III, 331;

портрет, напротив, 332.

Авила, Альфонсо де, I, 154.

Авила, Хуан де, губернатор, I, 151;

женится на богатой вдове, 154;

обвинения против него, 157;

осужден и заключен в тюрьму, 158.

Авила. См. Давила.

Авилес, Педро Менендес де. См. Менендес.

Аяла, Франсиско П. де, I, 291.

Айльон, Лукас В. де, стремится примирить Веласкеса и Кортеса, I, 98.

Аскарате, Хосе Луис, секретарь юстиции, очерк и портрет, IV, 341.

Аскарате, Николас, очерк и портрет, III, 251, 332.

Аскаррага, генерал, испанский премьер, IV, 88.

 

«Барбекю», разыскиваемое Колумбом, I, 18.

Бачильер, Антонио, очерк и портрет, III, 317.

Бэкон, Роберт, помощник государственного секретаря США, вмешивается в революцию, IV, 272.

Баия-Онда, выбрана в качестве военно-морской базы США, IV, 256.

Бальбоа, Васко Нуньес де, I, 55, 91.

Бэнкрофт, Джордж, цитируется, I, 269;

II, 1, 24, 41, 117, 120, 159.

Бандерас, Квинтин, революционер, IV, 34;

рейд, 57;

смерть, 84.

Баракоа, Колумб в, I, 18;

Веласкес в, 60;

изображение, 60;

первая столица Кубы, 61, 168.

Барреда, Бальтазар, I, 201.

Баррейро, Хуан Баутиста, секретарь образования, IV, 160.

Баррьерес, Мануэль Гарсия, II, 165.

Баррионуэво, Хуан Мальдонадо, губернатор, I, 263.

Барсикур, Хуан Прокопио. См. Санта-Клара, Конде.

Баямо, основан Веласкесом, I, 68, 168;

Кубинская республика организована там, III, 157.

Байоа, Педро де, I, 300.

Залив Кортеса, достигнут Колумбом, I, 25.

Пчелы, завезены епископом Мореллем, II, 104;

рост индустрии, 132.

«Морские нищие», совершают набеги на кубинские берега, I, 208.

Колокола, церковные, спор из-за, II, 82.

Бембрилья, Алонсо, I, 111.

Бенавидес, Хуан де, I, 280.

Берреа, Эстебан С. де, II, 6.

Бетанкур, Педро, гражданский губернатор Матансаса, IV, 179;

лоялен Пальме, 271.

Бетанкур. См. Сиснерос.

«Бимини», остров, I, 139.

Епископы Римско-католической церкви на Кубе, I, 122.

«Черный орел», II, 346.

Инцидент с «Black Warrior», III, 138.

Бланше, Эмилио, историк, цитируется, II, 9, 15, 24;

об осаде Гаваны, 57, 87.

Бланко, Рамон, губернатор, IV, 88;

предпринимает реформы, 89;

планирует кубинскую автономию, 93;

о разрушении «Maine», 99;

уходит в отставку, 121.

Блю, Виктор, наблюдения в Сантьяго, IV, 110.

Бобадилья, Ф. де, I, 54.

Бока-де-ла-Яна, I, 18.

«Бохио», разыскиваемое Колумбом, I, 18.

Боливар, Симон, II, 333;

портрет, 334;

«Освободитель», 334 и далее;

влияние на Кубу, 341;

«Soles de Bolivar», 341.

Бонель, Хуан Баутиста, II, 133.

«Книга крови», III, 284.

Борн, Эдвард Гейлорд, цитируется по вопросу о рабстве, II, 209;

о испанцах в Америке, 226.

Бриньяс, Фелипе, III, 330.

Британская политика в отношении Испании и Кубы, I, 270;

агрессия в Вест-Индии, 293;

работорговля, II, 2;

война 1639 г., 22;

замыслы в отношении Кубы, 41;

экспедиция против Гаваны, 1762 г., 46;

завоевание Кубы, 78;

возвращение Испании, 92. См. Великобритания.

залив Броа, I, 22.

Брук, генерал Джон Р., принимает капитуляцию испанских войск на Кубе, IV, 122;

прокламация к кубинскому народу, 145;

ушел в отставку, 157.

Брукс, Генри, революционер, IV, 30.

Буканьеры, происхождение, I, 269.

Буккарелли, Антонио Мария, губернатор, II, 110;

ушел в отставку, 115.

Бьюкенен, Джеймс, об отношениях США с Кубой, II, 263;

III, 135;

посланник в Великобритании, 142;

на посту президента добивается аннексии Кубы Соединенными Штатами, 143.

Коррида, II, 233.

Бургос, Хуан де, епископ, I, 225.

Бертнетт, испанский шпион против Лопеса, III, 65.

Бустаманте, Антонио Санчес де, юрист, очерк и портрет, IV, 165.

 

Кабальеро, Хосе Агустин, очерк и портрет, III, 321.

Кабальо, Доминго, II, 173.

Кабанья, строительство укреплений, II, 58;

Лавровый ров (Laurel Ditch), вид, на стр. 58.

Кабальеро, Диего де, I, 111.

Кабесас, епископ, I, 277.

Кабрера, Диего де, I, 206.

Кабрера, Луис, I, 198.

Кабрера, Лоренсо де, губернатор, I, 279;

смещен, 282.

Кабрера, Рафаэль, флибустьер, IV, 70.

Кабрера, Раймундо, заговорщик в Нью-Йорке, IV, 334;

получил предупреждение, 339.

Кадрейта, маркиз де, I, 279.

Кахигаль, Хуан Мануэль де, губернатор, II, 154;

оборона Гаваны, 155;

смещен и заключен в тюрьму, 157.

Кахигаль, Хуан Мануэль, губернатор, II, 313;

успешное управление, 315.

Кахигаль де ла Вега, Франсиско, оборона Сантьяго, II, 29;

губернатор, 32;

вице-король Мексики, 34.

Кагуаш, кубинский вождь, I, 63.

Кальдерон, Габриэль, епископ, I, 315.

Кальдерон, Гарсия, цитируется, II, 164, 172.

Кальдерон де ла Барка, испанский посланник,

о газете «Ла Вердад», III, 19;

о колониальном статусе, 21;

переговоры с Суле, 140.

Калхун, Джон К., о Кубе, III, 132.

Кальеха-и-Исиси, Эмилио, губернатор, III, 313;

объявляет военное положение, IV, 30;

уходит в отставку, 35.

Камагуэй. См. Пуэрто-Принсипе, I, 168.

Кэмпбелл, Джон, описание Гаваны, II, 14.

Кампильо, Хосе де, II, 19.

Кампос, Мартинес де, губернатор, III, 296;

прокламации к Кубе, 297, 299;

заключает Занхонский мир и заканчивает Десятилетнюю войну, 299;

во время испанского кризиса, IV, 36;

снова губернатор, 37;

создает трочу, 44;

разбит Масео, 46;

конференции с лидерами партий, 59, 63;

смещен, 63.

Кансио, Леопольдо, министр финансов, IV, 161, 320.

Каньясарес, Сантьяго Х., министр внутренних дел, IV, 48.

Каннинг, Джордж, политика в отношении Кубы, II, 257;

портрет, 258.

Каноэ, кубинского происхождения, I, 10.

Канон, Родриго, I, 111.

Кановас дель Кастильо, премьер-министр Испании, IV, 36;

убит, 88.

мыс Крус, Колумб у, I, 20.

мыс Майси, I, 4.

мыс Пальмас, I, 17.

Капоте, Доминго Менендес, вице-президент, IV, 90;

государственный секретарь, 146;

председатель Конституционной конвенции, 189.

Карахаваль, Лукас, бросает вызов голландцам, I, 290.

Карденас, высадка Лопеса, III, 49.

Карибы, I, 8.

Карильо, Франсиско, флибустьер, IV, 55.

Карлтон, сэр Гай, в Гаване, II, 47.

Карранса, Доминго Гонсалес, книга о Вест-Индии, II, 37.

Каррасеса, Альфонсо, II, 6.

Карреньо, Франсиско, губернатор, I, 219;

условия при его вступлении в должность, 228;

умер на посту, 229;

работы по восстановлению Гаваны, 231.

Кэрролл, Джеймс, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Дом благотворительности (Casa de Beneficienca), основан, I, 335;

II, 177.

Дом возрождения (Casa de Resorgiamento), основан, II, 31.

Касарес, Альфонсо, кодифицирует муниципальные постановления, I, 207.

Кастельянос, Ховельяр, последний испанский губернатор Кубы, IV, 121;

сдает испанский суверенитет, 123.

Кастильо, Деметрио, гражданский губернатор Ориенте, IV, 180.

Кастильо, Игнасио Мария дель, губернатор, III, 314.

Кастильо, Лойнас, революционер, IV, 269.

Кастильо, Педро дель, епископ, I, 226.

Кастро, Эрнандо де, королевский казначей, I, 115.

Кэткарт, лорд, экспедиция в Вест-Индию, II, 28.

Гаванский собор, изображение, на стр. I, 36;

начато строительство, I, 310.

остров Кэт. См. Гуанахани.

Кайо, Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос-дель-Кайо, переселение, I, 319.

залив Касонес, I, 21.

Семи, кубинское поклонение, I, 55.

Перепись населения Кубы, первая проведена Торре, II, 131;

Лас Касасом, 176;

рабов, 205;

1775 г., 276;

1791 г., 277;

Гумбольдт о ней, 277;

1811 г., 280;

1817 г., 281;

1827 г., 283;

1846 г., 283;

1899 г., IV, 154;

1907 г., 287.

Сеспедес, Карлос Мануэль, III, 157;

портрет, на стр. 158;

в Испании, 158;

возглавляет кубинскую революцию, 158;

президент Республики, 158;

прокламация, 168;

переговоры с Испанией, 187;

смещен с должности, 275.

Сеспедес, Карлос Мануэль, флибустьер, IV, 55.

Сеспедес, Энрике, революционер, IV, 30.

Сервера, адмирал, приводит испанский флот на Кубу, IV, 110;

портрет, 110;

сдается, 114.

Чакон, Хосе Байома, II, 13.

Чакон, Луис, I, 331, 333.

Шалон, сеньор, секретарь общественных работ, IV, 297.

Торговая палата основана, II, 307.

Карл I, король, I, 74;

осуждает угнетение индейцев, 128.

Чавес, Антонио, губернатор, I, 157;

преследует Авилу, 157;

жестокая политика в отношении туземцев, 159;

конфликт с королем, 160;

смещен с должности, 161.

Чавес, Хуан Батон де, I, 331.

Чилтон, Джон, описывает Гавану, I, 349.

Чинчилья, Хосе, губернатор, III, 314.

Китайцы, колонии в Америке, I, 7;

рабочие, ввозимые на Кубу, II, 295.

Чоррера, ожидаемое место высадки Дрейка, I, 248.

река Чоррера, плотина, построенная Антонелли, I, 262.

Христианство, введено на Кубе Охедой, I, 55;

насаждалось королем Фердинандом, 73.

Церковь, римско-католическая, организована и влиятельна на Кубе, I, 122;

собор перенесен из Баракоа в Сантьяго, 123;

конфликт с гражданской властью, 227;

спор с британцами во время британской оккупации, II, 84;

разделение острова на две епархии, 173;

отношение к Войне за независимость, IV, 26;

спор о собственности, 294.

Сьенфуэгос, Хосе, губернатор, II, 311.

Симарроны, «дикие индейцы», I, 126;

восстание против Де Сото, 148.

Сипанго, Куба отождествлялась с ним Колумбом, I, 5.

Сиснерос, Гаспар Бетанкур, очерк и портрет, II, 379.

Сиснерос, Паскаль Хименес де, II, 110, 127.

Сиснерос, Сальвадор, III, 167;

очерк и портрет, 276;

президент Кубинской Республики, 277;

председатель Совета министров, IV, 48;

в Конституционной конвенции, 190.

Гражданская служба, закон, IV, 325;

соблюдался президентом Менокалем, 325.

Клей, Генри, политика в отношении Кубы, II, 261.

Клейтон, Джон М., государственный секретарь США, издает прокламацию против флибустьерства, III, 42.

Кливленд, Сэмюэл, спор из-за церковных колоколов, II, 83.

Кливленд, Гровер, президент Соединенных Штатов, издает предупреждение против нарушений нейтралитета, IV, 70;

упоминание о Кубе

в послании 1896 г., 79;

его значение, 80.

Герб Кубы, изображение, IV, 251;

значение, 251.

Кобре, медные рудники, I, 173, 259.

Кампания «Петушиные бои и праздность», IV, 291.

Кофе, начало культивации, II, 33, 113.

Чеканка монет, реформирована, II, 142;

статистика, 158.

Кольясо, Энрике, флибустьер, IV, 55.

Колома, Антонио Лопес, революционер, IV, 30.

Колумбия, замыслы в отношении Кубы, II, 262;

III, 134;

отношение к кубинской революции, 223.

Колумб, Бартоломео, отозван в Испанию, I, 57.

Колумб, Христофор, портрет, фронтиспис, том I;

первооткрыватель Америки, I;

i;

первая высадка в Америке, 2;

памятник на острове Уотлинг, изображение, 3;

прибытие на Кубу, 11;

вопрос о месте первой высадки, 12;

первые впечатления о Кубе и общение с туземцами, 14;

исследование северного побережья, 16;

конец первого визита, 18;

второй визит, 19;

исследование южного побережья, 21;

в заливе Кортес, 25;

поворачивает назад, не завершив кругосветное плавание, 26;

на острове Пинос, 26;

окончательный отъезд с Кубы, 27;

diary and narrative, 28 et seq.;

смерть и погребение, 33;

гробница в Гаванском соборе, 34;

перенос в Севилью, 36;

перенос из Санто-Доминго в Гавану, II, 181;

эпитафия, 182.

Колумб, Диего, планирует исследование и колонизацию Кубы, I, 57;

пытается выступить посредником между Веласкесом и Кортесом, 97;

заменяет Веласкеса Суасо, 100;

получает выговор от короля, 100.

Комендадор, касик, I, 55.

Торговля, начата Веласкесом, I, 68;

возникновение корпораций, II, 19;

после британской оккупации, 98;

при Торре, 132;

снижение пошлин, 141;

расширение торговли, 163;

основан Торговый трибунал, 177;

Королевская компания Гаваны, 199;

ограничительные меры, 200;

основана Торговая палата, 307;

торговля с Соединенными Штатами, III, 2;

во время американской оккупации, IV, 184;

современная, 358.

Компостела, Диего Э. де, епископ, I, 318;

смерть, 332.

Консепсьон, место высадки Колумба, I, 3.

Концессии, запрещены во время американской оккупации, IV, 153.

Конча, Хосе Гутьеррес де ла, губернатор, III, 62, 290.

Кончильос, королевский секретарь, I, 59.

Конгресс, кубинский, приветствуется генералом Вудом, IV, 246;

выступает против Пальмы, 269;

дружелюбен к Гомесу, 303;

враждебен к Менокалю, 323;

защищает лотерею, 324.

Конституция: Кубинской Республики 1868 г., III, 157;

1895 г., IV, 47;

призыв к Конституционной конвенции, 185;

заседание Конвенции, 187;

проект завершен, 192;

основные положения, 193;

комментарии Элиу Рута, 194;

Конвенция обсуждает отношения с Соединенными Штатами, 197;

поправка Платта,

199;

поправка принята, 203;

text of Constitution, 304 et seq.;

«Нейшн» (The Nation), 205;

кубинцы, 205;

иностранцы, 207;

права личности, 208;

избирательное право, 211;

приостановка гарантий, 212;

суверенитет, 213;

законодательные органы, 214;

Сенат, 214;

Палата представителей, 216;

Конгресс, 218;

законодательство, 221;

исполнительная власть, 222;

президент, 222;

вице-президент, 225;

государственные секретари, 226;

судебная власть, 227;

Верховный суд, 227;

отправление правосудия, 228;

провинциальные правительства, 229;

провинциальные советы, 230;

провинциальные губернаторы, 231;

муниципальное управление, 233;

муниципальные советы, 233;

мэры, 235;

национальное казначейство, 235;

поправки, 236;

переходные положения, 237;

приложение (поправка Платта), 238.

«Конституционная армия», IV, 268.

Контрерас, Андрес Мансо де, I, 288.

Контрерас, Дамиен, I, 278.

Монастыри, основаны, I, 276;

монахини Санта-Клары, 286.

Коньедо, Хуан де, епископ, II, 35.

Медь, обнаружена близ Сантьяго, I, 173;

богатство рудников, 259;

вновь открыты, II, 13;

экспорт, III, 3.

Корбалон, Франсиско Р., I, 286.

Кордова де Вега, Диего де, губернатор, I, 239.

Кордова, Франсиско Х., экспедиция на Юкатан, I, 84.

Кордова Понсе де Леон, Хосе Фернандес, губернатор, I, 316.

Кореаль, Франсуа, отчет о Вест-Индии, цитируется, I, 355.

Коронадо, Мануэль, дар на самолеты, IV, 352.

Кортесы, испанские, представительство Кубы в них, II, 308;

исключены, 351;

отсутствие представительства, III, 3;

после Десятилетней войны, 307.

Кортес, Эрнандо, алькальд Сантьяго-де-Куба, I, 72;

отправлен в Мексику королем, 74;

агент Веласкеса, 86;

ранняя карьера, 90;

портрет, 90;

ссора с Веласкесом, 91;

женитьба, 92;

уполномочен Веласкесом исследовать Мексику, 92;

отплывает в Мексику, 94;

окончательный разрыв с Веласкесом, 96;

объявлен мятежником, 97;

избегает убийства, 99.

Коса, Хуан де ла, географ, I, 6, 53.

Советники, назначенные пожизненно, I, 111;

конфликт с прокураторами, 113.

Креолы, происхождение названия, II, 204.

Криттенден, Дж. Дж., протестует против европейского вмешательства на Кубе, III, 129.

Криттенден, Уильям С., с Лопесом, III, 96;

взят в плен, 101;

смерть, 105.

Кромбет, Флор, революционер, IV, 41, 42.

остров Крукд. См. Изабелла.

Краудер, генерал Инок Х., глава Консультативного совета, IV, 284.

Куба: отношения с Америкой, I, 1;

первая высадка Колумба, 3;

отождествлялась с Манги или Китаем, 4;

с Сипанго, 5;

самые ранние карты, 6;

physical history, 7, 37 et seq.;

Columbus's discovery, 11 et seq.;

названа Хуаной, 13;

другие названия, 14;

отчет Колумба о ней, 28;

геологическая история, 37-42;

топография, 42-51;

климат, 51-52;

первое кругосветное плавание, 54;

колонизация, 54;

Веласкес в Баракоа, 60;

начало торговли, 68;

организация правительства, 69;

названа Фернандиной, 73;

политика Испании в отношении нее, 175;

медленный экономический прогресс, 215;

земельное законодательство, 232;

испанская дискриминация, 266;

разделена на два округа, 275;

британское описание в 1665 г., 306;

различные отчеты, 346;

поворотный момент в истории, 363;

конец первой эры, 366;

британское завоевание, II, 78;

возвращена Испании, 92;

произошедшие великие перемены, 94;

экономическое состояние, 98;

вновь оккупирована Испанией, 102;

не затронута ранними революциями, 165;

влияние революции в Сан-Доминго, 190;

первое предложение об аннексии Соединенными Штатами, 257;

«Всегда верный остров», 268;

зарождение независимости, 268;

censuses, 276 et seq.;

представительство в Кортесах, 308;

«Солес де Боливар», 341;

представители не допущены в Кортесы, 351;

трансформация народного духа, 383;

провозглашение независимости, III, 145;

организация Республики, 157;

Война за независимость, IV, 15;

испанские выборы во время войны, 67;

план автономии Бланко, 93;

суверенитет сдан Испанией, 123;

список испанских губернаторов, 123. См. Республика Куба.

Кубинские аборигены;

I, 8;

manners, customs and religion, 8 et seq.;

первое общение с Колумбом, 15, 24;

обращение священника к Колумбу, 26;

наблюдения Колумба за ними, 29;

враждебные действия, начатые Веласкесом, 61;

подчинены системе репартимьенто, 70;

фактическое рабство, 71;

индейцы островов (Key Indians), 125;

симарроны, 126;

новые законы в их пользу, 129;

попытки Рохаса спасти их, 130;

окончательная гибель, 133;

попытки реформ, 153;

угнетение Чавесом, 159;

прокламация Ангуло об эмансипации, 163.

«Куба-накан», I, 5.

«Куба и кубинцы», цитируется, II, 313.

«Куба и ее правительство», цитируется, II, 354.

Куэльяр, Кристобаль де, королевский бухгалтер, I, 59.

Кушинг, Калеб, посланник в Испании, III, 291.

Таможня, первая в Гаване, I, 231.

 

Dady, Michael J., & Co., контрактный спор, IV, 169.

Давила, Педрариас, I, 140.

Дэвис, Джефферсон, отказывается присоединиться к Лопесу, III, 38.

Дель Касаль, Хулиан, очерк и портрет, IV, 6.

Дель Куэта, Хосе А., председатель Верховного суда, портрет, IV, 359.

Дельгадо, Мору, лидер либералов, IV, 267.

Дель Монте, Доминго, очерк, портрет и работа, II, 323.

Дель Монте, Рикардо, очерк и портрет, IV, 2.

Демобилизация кубинской армии, IV, 135.

Десвернине, Пабло, министр финансов, IV, 146.

Диас, Берналь, в Санкти-Спиритус, I, 72;

в Мексике, 86.

Диас, Мануэль, I, 239.

Диас, Мануэль Лусиано, секретарь общественных работ, IV, 254.

Диас, Модесте, III, 263.

Дивино, сеньор, секретарь юстиции, IV, 297.

Верфь в Гаване, основана, II, 8.

Дольц, Эдуардо, в кабинете автономистов, IV, 96.

Домингес, Фермин В., помощник секретаря иностранных дел, IV, 50.

Дорст, Дж. Х., миссия в Пинар-дель-Рио, IV, 107.

Сделка «Драгадо», IV, 310.

Дрейк, сэр Фрэнсис, угрожает Гаване, I, 243;

на Эспаньоле, 246;

оставляет Гавану неатакованной, 252;

отправляется в Вирджинию, 255.

Дуани, Хоакин Кастильо, в Кубинской хунте, IV, 12;

помощник министра финансов, 50;

флибустьер, 70.

Дюбуа, Карлос, помощник секретаря внутренних дел, IV, 50.

Дуэро, Андрес де, I, 93, 115.

Дульсе-и-Гарай, Доминго, губернатор, III, 190, 194;

декрет о конфискации, 209;

отозван, 213.

Дюпюи де Лом, сеньор, испанский посланник в Вашингтоне, IV, 40;

пишет оскорбительное письмо, 98;

отозван, 98.

Дуке, сеньор, секретарь санитарии и благотворительности, IV, 297.

Дуранго, епископ, I, 225.

Голландские военные действия, I, 208, 279;

activities in West Indies, 283 et seq.

 

Землетрясения, в 1765 г., I, 315;

II, 114.

Эчеверрия, Эстебан Б., суперинтендант школ, IV, 162.

Эчеверрия, Хосе, епископ, II, 113.

Эчеверрия, Хосе Антонио, III, 324.

Эчеверрия, Хуан Мария, губернатор, II, 312.

Образование, отсталое состояние, II, 244;

прогресс во время американской оккупации, IV, 156;

А. Э. Фрай, суперинтендант, 156;

реорганизация системы, 162;

Гарвардский университет принимает учителей, 163;

достижения при президенте Менокале, 357.

Выборы: муниципальных чиновников во время американской оккупации, IV, 180;

закон о регулировании, 180;

результат, 181;

в Конституционную конвенцию, 186;

генеральных офицеров, 240;

результат, 244;

президентские, 1906 г., 265;

новый закон, 287;

местные выборы во время Второй интервенции, 289;

президентские, 290;

в Конгресс в 1908 г., 303;

президентские, 1912 г., 309;

президентские, 1916 г., спорные, 330, результат подтвержден, 341.

Энсисо, Мартин Ф. де, первый испанский писатель об Америке, I, 54.

Эпидемии: гнилостная лихорадка, 1649 г., I, 290;

введена вакцинация, II, 192;

оспа и желтая лихорадка, III, 313;

в Сантьяго, IV, 142;

генерал Вуд применяет теорию доктора Финлея о желтой лихорадке, 171;

успех, 176;

малярия, 177.

Эскудеро, Антонио де, II, 10.

Эспада, Хуан Хосе Диас, портрет, на стр. II, 272.

Эспаньола. См. Эспаньола.

Эспелета, Хоакин де, губернатор, II, 362.

Эспиноса, Алонсо де Кампос, губернатор, I, 316.

Эсполето, Хосе де, губернатор, II, 169.

Эстенос, негритянский повстанец, IV, 307.

Эстевес, Луис, секретарь юстиции, IV, 160;

вице-президент, 245.

Евангелиста. См. остров Пинос.

Эверетт, Эдвард, политика в отношении Кубы, III, 130.

«Всегда верный остров», II, 268, 304.

Эксквемелин, Александр, автор и пират, I, 302.

 

«Семейный пакт» Бурбонов, влияние на Кубу, II, 42.

Фелин, Антонио, епископ, II, 172.

Фельс, Корнелиус, разбит испанцами, I, 288.

Фердинанд, король, политика в отношении Кубы, I, 56;

уважение к Веласкесу, 73.

Фернандина, место высадки Колумба, I, 3;

название Кубы, 73.

Феррара, Орестес, лидер либералов, IV, 260;

революционер, 269;

осуждает фракционную борьбу, 306;

революционный заговорщик в Нью-Йорке, 334;

получил предупреждение от правительства США, I, 239.

Феррер, Хуан де, командир Ла-Фуэрсы, I, 239.

Фигероа, Васко Поркальо де, I, 72;

лейтенант Де Сото, 142;

возвращается из Флориды в негодовании, 145.

Фигероса, Рохас де, захватывает Тортугу, I, 292.

Филармония, беспорядки на балу, III, 119.

Флибустьерство, прокламация Соединенных Штатов против, III, 42;

после Десятилетней войны, 311, в Войне за независимость, IV, 20;

экспедиции перехвачены, 52;

много успешных экспедиций, 69;

предупреждения, 70.

Изобразительное искусство, II, 240.

Финлей, Карлос Г., теория желтой лихорадки успешно применена при генерале Вуде, IV, 171;

портрет, на стр. 172.

Фиш, Гамильтон, государственный секретарь США, предотвращает преждевременное признание Кубинской Республики, III, 203;

протестует против декрета Родаса, 216;

о потерях в Десятилетней войне, 290;

ищет поддержки Великобритании, 292;

излагает условия предложенного посредничества, 293.

Рыбный рынок в Гаване, убежище для пирата, II, 357.

Фиске, Джон, историк, цитируется, I, 270.

Флаг, кубинский, впервые поднят, III, 31;

заменяет американский, IV, 249;

изображение, 250;

история и значение, 250.

Флорес-и-Альдама, Родриго де, губернатор, I, 301.

Флорида, попытка колонизации Понсе де Леоном, I, 139;

экспедиция Де Сото, 145. См. Менендес.

Фонсека, Хуан Родригес де, епископ Севильи, I, 59.

Фонтс-Стерлинг, Эрнесто, министр финансов, IV, 90;

призывает к сопротивлению революции, 270.

Форнарис, Хосе, III, 230.

Лесное хозяйство, внимание, уделенное Монтальво, I, 223;

усилия по предотвращению расточительства, II, 166.

Фойо, сеньор, министр сельского хозяйства, торговли и труда, IV, 297.

Франция, первый противник испанцев на Кубе, I, 177;

«Семейный пакт», II, 42;

интерес к кубинской революции, III, 126.

Франкине, пират, в Сантьяго, I, 310.

Французские беженцы на Кубе, II, 189;

изгнаны, 302.

Французская революция, последствия, II, 184.

Фрейре-и-Андраде, Фернандо, флибустьер,

IV, 70;

переговоры с Пино Геррой, 267.

Фрай, Алексис, суперинтендант школ, IV, 156;

конфликт с генералом Вудом, 162.

Ла-Фуэрса: изображение, напротив I, 146;

строительство начато Де Сото, I, 147;

место трагического бдения доньи Исабель, 147, 179;

спроектирована и построена Санчесом, 194;

работы Менендеса и Риберы, 209;

использование рабского труда, 211;

плохое строительство, 222;

рекомендации Монтальво, 223;

ссора Лусана и Араны, 237;

практическое завершение, 240;

украшена Кахигалем, II, 33.

 

Гальвано, Антони, историк, цитируется, I, 4.

Гальвес, Бернардо, ищет кубинской помощи для Пенсаколы, II, 146;

губернатор, 168;

смерть, 170.

Гальвес, Хосе Мария, глава автономистского кабинета, IV, 95.

Гараондо, Хосе, I, 317.

Гарай, Франсиско де, губернатор Ямайки, I, 102.

Гарсия, Калисто, портрет, напротив III, 268;

президент Кубинской республики, III, 301;

присоединяется к Освободительной войне, IV, 69;

his notable career, 76 et seq.;

объединяется с Шафтером в Сантьяго, 111;

смерть, 241.

Гарсия, Карлос, революционер, IV, 269.

Гарсия, Эсекиель, министр просвещения, IV, 320.

Гарсия, Маркос, IV, 44.

Гарсия, Кинтилиано, III, 329.

Гарви, Хосе Н. П., II, 222.

Гастаньета, Антонио, II, 9.

Гельдер, Франсиско, губернатор, I, 292.

Хенер-и-Ринкон, Мигель, министр юстиции, IV, 161.

Херальдини, Фелипе, I, 310.

Германия, злонамеренный курс в 1898 году, IV, 104;

Куба объявляет войну, 348;

имущество в Кубе конфисковано, 349;

помощь Гомесу, 350.

Гибсон, Хью С., поверенный в делах США, подвергся нападению, IV, 308.

Хирон, Гарсия, губернатор, I, 279.

Годой, капитан, арестован в Сантьяго и казнен, I, 203.

Годой, Мануэль, II, 172.

Гойкурия, Доминго, очерк и портрет, III, 234.

Золото, поиски Колумба, I, 19;

поиски Веласкеса, 61;

«Бог испанцев», 62;

ранняя добыча, 81;

ценность рудников, 173.

Гомес, Хосе Антонио, II, 18.

Гомес, Хосе Мигель, гражданский губернатор Санта-Клары, IV, 179;

стремится к президентству, 260, 264;

переходит из консервативной в либеральную партию, 265;

соглашение с Сайясом, 265;

начинает революцию, 269;

избран президентом, 290;

становится президентом, 297;

кабинет, 297;

очерк и портрет, 298;

действия его администрации, 301;

обвинен в коррупции, 304;

конфликт с Ассоциацией ветеранов, 304;

ссора с Сайясом, 306;

подавляет восстание негров, 307;

закон об амнистии, 309;

Национальная лотерея, 310;

сделка «Драгадо», 310;

железнодорожная сделка, 310;

оценка его администрации, 311;

двойная измена в 1916 году, 332;

побежден и захвачен, 337;

его приказы о разорении, 337;

получил помощь от Германии, 350.

Гомес, Хуан Гуальберто, революционер, IV, 30;

захвачен и заключен в тюрьму, 52;

повстанец, 269.

Гомес, Максимо, III, 264;

сменяет генерала Аграмонте, 275;

заключает Санхонский мир с Кампосом, 299;

в Освободительной войне, IV, 15;

главнокомандующий, 16, 43;

портрет, напротив 44;

планирует великую военную кампанию, 53;

конфликт с Лакре, 84;

противник американского вторжения, 109;

призывает кубинцев принять американскую оккупацию, 136;

импичмент со стороны Национальной ассамблеи проигнорирован, 137;

влияние во время правительства интервенции, 149;

рассматривается Конституционной конвенцией, 191;

предложен на пост президента, 240;

отказывается, 241.

Гонсалес, Аурелия Кастильо де, писательница, очерк и портрет, IV, 192.

Гонсалес, Уильям Э., посланник США на Кубе, IV, 335;

наблюдает за восстанием Гомеса, 336.

Горгас, Уильям К., работа по санитарии, IV, 175.

Правительство Кубы: организовано Веласкесом, I, 69;

развито в Сантьяго, 81;

радикальные изменения, 111;

революция в политическом статусе острова, 138;

кодификация указов, 207;

Указы 1542 года, 317;

землевладение, II, 12;

реформы губернатора Гуэмеса, 17;

реорганизация после британской оккупации, 104;

великие реформы Торре, 132;

бюджетные и налоговые реформы, 197;

власть генерал-капитана, III, 11;

administrative and judicial functions, 13 et seq.;

военное и морское командование, 16;

попытки реформ, 63;

уступки после Десятилетней войны, 310.

Губернаторы Кубы, испанские, список, IV, 123.

Говин, Антонио, в автономистском кабинете, IV, 95;

очерк и портрет, 95.

Граммон, буканьер, I, 311.

Гран-Кайко, I, 4.

Остров Гранд-Терк. См. Гуанахани.

Грант, У. С., президент Соединенных Штатов, III, 200;

склонялся к признанию Кубинской республики, 202;

предотвращено его государственным секретарем, 203;

комментарии в посланиях, 205, 292.

Великобритания, интерес к кубинской революции, III, 125;

защита, искомая Испанией, 129;

отказывается от сотрудничества с Соединенными Штатами, 294;

требует выдачи беглецов, 310.

Грейт-Эксума. См. Фердинандина.

Грейт-Инагуа, I, 4.

Великая война, Куба вступает, IV, 348;

offers 10,000 troops, 348;

немецкие интриги и пропаганда, 349;

отношение римско-католического духовенства, 349;

суда захвачены, 350;

сотрудничество с Продовольственной комиссией, 351;

военная деятельность, 352;

щедрые подписки на займы, 352;

работа Красного Креста, 352;

вдохновляющее руководство сеньоры Менокаль, 353.

Грихальва, Хуан де, I, 65;

экспедиция в Мексику, 66;

называет Мексику Новой Испанией, 97;

несправедливо отозван и дискредитирован, 88.

Остров Гуахаба, I, 18.

Гуама, вождь симарронов, I, 127.

Гуанабакоа основана, II, 21.

Гуанахани, место высадки Колумба, I, 2.

Острова Гуанахес, источник работорговли, I, 83.

Гуантанамо, Колумб в, I, 19;

военно-морская база США, IV, 256.

Гуардия, Кристобаль де ла, министр юстиции, IV, 320.

Гуасо, Грегорио де ла Вега, губернатор, I, 340;

прекращает табачную войну, 341;

предупреждения Великобритании и Франции, 342;

военная активность и эффективность, II, 5.

Гуэмес-и-Оркаситас, Хуан Ф., губернатор, II, 17;

реформы, 17;

завершение администрации, 26.

Герра, Амадор, революционер, IV, 30.

Герра, Бенхамин, казначей Хунты, IV, 3.

Герра, Пино, начинает восстание, IV, 267, 269;

командующий кубинской армией, 301;

попытка покушения на него, 303.

Гевара, Франсиско, III, 265.

Гитерас, Хуан, врач и ученый, очерк и портрет, IV, 321.

Гитерас, Педро Х., цитируется, I, 269;

II, 6;

42;

207.

Гусман, Гонсалес де, миссия от Веласкеса к королю Карлу I, I, 85;

оправдывает Веласкеса, 108;

губернатор Кубы, 110;

женится на богатой свояченице, 116;

судебный процесс из-за наследства, 117;

грозное обвинение Вадильо, 120;

апеллирует к королю и Совету по делам Индий, 120;

стремится угнетать туземцев, 128;

второй раз губернатор, 137;

создает новые проблемы, 148;

проблемы с французскими каперами, 178.

Гусман, Нуньес де, королевский казначей, I, 109;

смерть и состояние, 115.

Гусман, Сантос, представитель конституционалистов, IV, 59.

 

Гамак, кубинского происхождения, I, 10.

Водопады Ханебанилья, вид, напротив III, 110.

Арпонвиль, виконт Гюстав, цитируется, II, 189.

Гарвардский университет, принимает кубинских учителей, IV, 163.

Атуэй, кубинский вождь, лидер сопротивления испанцам, I, 62;

смерть, 63.

Гавана: основана Нарваэсом, I, 69;

дом и столица Де Сото, 144;

рост значения, 166;

постоянная резиденция губернатора, 180;

недостаточная оборона, 183;

захвачена Соресом, 186;

защищена Масарьегосом, 194;

морская стена, предложенная Осорио, 202;

укреплена Менендесом, 209;

«Ключ Нового Света», 210;

торговый мегаполис Вест-Индии, 216;

основана первая больница, 226;

церковь Сан-Франциско, изображение, напротив 226;

строительство во времена Карреньо, 231;

таможня, 231;

угроза со стороны Дрейка, 243;

подготовка к обороне, 250;

официально названа «городом», 262;

герб, 202;

примитивные условия, 264;

первое театральное представление, 264;

столица западного округа, 275;

великий пожар, 277;

атакована Питом Хейном, 280;

описана Джоном Чилтоном, 349;

основана первая верфь, II, 8;

атакована британцами под командованием адмирала

Хозиера, 9;

основан университет, 11;

описана Джоном Кэмпбеллом, 14;

британская экспедиция в 1762 году, 46;

журнал осады, 54;

американские войска участвовали, 66;

капитуляция, 69;

условия, 71;

британская оккупация, 78;

великие перемены, 94;

описание, 94;

вид с Кабаньи, напротив, 96;

вновь занята испанцами, 102;

ураган, 115;

улучшения улиц и зданий, 129;

вид Старой Гаваны, напротив 130;

уборка улиц и рынок, 169;

бойня перенесена, 194;

покупки, 242;

кафе, 243;

общественные работы Такона, 365;

вид старого Президентского дворца, напротив III, 14;

вид Прадо, напротив IV, 16;

осаждена в Освободительной войне, 62;

вид залива и гавани, напротив, 98;

старая городская стена, изображение, 122;

вид старых и новых зданий, напротив 134;

администрация генерала Ладлоу, 146;

реорганизация полиции, 150;

вид университета, напротив 164;

вид нового капитолия, напротив 204;

вид дома президента, напротив 268;

вид Академии искусств и ремесел, напротив 288;

новый железнодорожный вокзал, 311.

Hay, John, epigram on revolutions, IV, 343

Гаити. См. Эспаньола.

Хейн, Пит, голландский рейдер, I, 279.

Хендерсон, Джон, об экспедиции Лопеса, III, 64.

«Геральд», Нью-Йорк, о кубинской революции, III, 89.

Эредиа, Хосе Мария, II, 274;

в изгнании, 344;

жизнь и творчество, III, 318;

портрет, напротив 318.

Эрнани, Доминго, II, 170.

Эррера, историк, о первой высадке Колумба, I, 12;

об Атуэе, 62;

описание Вест-Индии, 345.

Эррера, Херонимо Бустаманте де, I, 194.

Эвеа, Аурелио, министр внутренних дел, IV, 320.

Эспаньола, Колумб в, I, 19;

революция в, II, 173;

186;

влияние на Кубу, 189.

Хобсон, Ричмонд П., подвиг в Сантьяго, IV, 110.

Холлебен, доктор фон, германский посол в Вашингтоне, интриги, IV, 104.

Автономия, предложенная Испанией, IV, 6;

принята, 8.

Лошади завезены на Кубу, I, 63.

Хозиер, адмирал, атакует Гавану, I, 312;

II, 9.

Больница, первая в Гаване, I, 226;

основана Белен, 318;

Сан-Паула и Сан-Франциско, 195.

«Дом страха», дом губернатора, I, 156.

Гумбольдт, Александр фон, о рабстве, II, 206;

о переписи, 277;

282;

о работорговле, 288.

Ураганы, II, 115, 176, 310.

Уртадо, Лопес, королевский казначей, I, 116;

добивается смещения Чавеса, 162.

 

Ибарра, Карлос, побеждает голландских рейдеров, I, 288.

Инки, I, 7.

Независимость, впервые задумана, II, 268;

326;

первые восстания за, 343;

настроения, подогреваемые работорговлей, 377;

провозглашена Агуэро, III, 72;

провозглашена Сеспедесом в Яре, 155;

предложена Соединенными Штатами Испании, 217;

Освободительная война, IV, 1;

признана Испанией, 119. См. Освободительная война.

Интеллектуальная жизнь Кубы, I, 360;

отсутствие продуктивности в XVI веке, 362;

кубинская отсталость, II, 235;

первый значительный прогресс, 273;

великий подъем и блестящие достижения, III, 317.

Восстания. См. Революции и Рабство.

Правительство интервенции: Первое, установлено, IV, 132;

организовано, 145;

кубинский кабинет, 145;

спасает остров от голода, 146;

работы по реабилитации и реформы, 148;

закон о браке, 152;

концессии запрещены, 153;

перепись, 154;

гражданские правительства провинций, 179;

муниципальные выборы назначены, 180;

избирательный закон, 180;

заключительные сделки, 246;

Второе правительство интервенции, 281;

Ч. Э. Магун, губернатор, 281;

Консультативный совет, 284;

выборы проведены, 289, 290;

комиссия по пересмотру законов, 294;

конфликт из-за церковного имущества, 294.

Интервенция, искомая Великобританией и Францией, III, 128;

Соединенными Штатами, IV, 106.

Ирокезы, I, 7.

Ирвинг, Вашингтон, о месте высадки Колумба, I, 12.

Изабелла, место высадки Колумба, I, 3.

Изабелла, королева, портрет, I, 13.

Исидор Севильский, цитируется, I, 4.

Ислас-де-Арена, I, 11.

Остров Пинос, I, 26;

признан частью Кубы, 224;

статус по поправке Платта, IV, 255.

Итальянские поселенцы на Кубе, I, 169.

Ивонне, негритянский повстанец, IV, 307.

 

Ямайка, Колумб в, I, 20.

Япония. См. Сипанго.

Харуко, основан, II, 131.

Джефферсон, Томас, об аннексии Кубы, II, 260;

III, 132.

Орден иеронимитов, назначен опекуном индейцев, I, 78;

становится их угнетателем, 127.

Иезуиты, конфликт из-за, II, 86;

изгнание, 111.

Джордан, Томас, присоединяется к кубинской революции, III, 211.

Хоррин, Хосе Сильверио, портрет, напротив III, 308.

Ховельяр, Хоакин, губернатор, III, 273;

провозглашает осадное положение, 289;

уходит в отставку, 290.

Хуана, первое название Кубы, данное Колумбом, I, 13.

Ключи Хуана Луиса, I, 21.

Судебная система, реформы, II, 110;

при Наварро, 142;

при Унсаге, 165;

при Леонарде Вуде, IV, 177.

Хунта, кубинская, в Соединенных Штатах, III, 91;

Нью-Йорк, IV, 2;

отделения в других местах, 3;

политика вербовки людей, 19.

Хунта де Фоменто, II, 178.

Хунты рабочих, III, 174.

 

Кеппель, генерал. См. Альбемарль.

Ключевые индейцы, I, 125;

экспедиция против, 126.

«Ключ Нового Света и оплот Индий», I, 210.

Кинделан, Себастьян де, II, 197, 315.

 

Лакост, Перфекто, министр сельского хозяйства, промышленности и торговли, IV, 160.

Землевладение, II, 12;

землевладельцы-абсентеисты, 214.

Лануса, Гонсалес, министр юстиции, IV, 146;

портрет, 146.

Ларес, Амадор де, I, 93.

Ла Саль, на Кубе, I, 73.

Лас Касас, Варфоломей, апостол Индий, прибытие на Кубу, I, 63;

портрет, 64;

обвиняет Нарваэса, 66;

начинает кампанию против рабства, 75;

миссия в Испанию, 77;

перед Хименесом, 77.

Лас Касас, Луис де, губернатор, II, 175;

портрет, 175;

смерть, 182.

Лассо де ла Вега, Хуан, епископ, II, 17.

Лоутон, генерал Генри У., ведет наступление против испанцев, IV, 112;

военный губернатор Ориенте, 139.

Лазир, лагерь, основан, IV, 172.

Лазир, Джесси У., герой и мученик в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Ледесма, Франсиско Родригес, губернатор, I, 310.

Ли, Фицхью, генеральный консул в Гаване, IV, 72;

отчеты о политике «концентрации» Вейлера, 86;

просит военный корабль для защиты американцев в Гаване, 97;

«Мэн» отправлен, 98;

командует войсками в Гаване, 121.

Ли, Роберт Эдвард, отказывается присоединиться к Лопесу, III, 39.

Легран, Педро, вторгается на Кубу, I, 302.

Лейва, Лопес, министр правительства, IV, 297.

Лемус, Хосе Моралес, III, 333.

Лендиан, Эвелио Родригес, педагог, очерк и портрет, IV, 162.

Либеральная партия, III, 306;

торжествует благодаря революции, IV, 285;

разногласия, 303;

заговор против выборов, 329.

Займы свободы, кубинские подписки на, IV, 352.

Маячная служба, под руководством Марио Г. Менокаля, IV, 168.

Линарес, Томас де, первый ректор Гаванского университета, II, 11.

Линдсей, Форбс, цитируется, II, 217.

Линсхотен, Ян Х. ван, историк, цитируется, I, 351.

Спиртные напитки, запрещены в 1780 году, II, 150.

Литературные периодические издания: «Эль Абанеро», III, 321;

«Эль Плантель», 324;

«Кубан Ревью», 325;

«Гавана Ревью», 329.

Литература, II, 245;

ранние работы, 252;

поэты, 274;

great development of activity, III, 315 et seq.

Литтл-Инагуа, I, 4.

Льоренте, Педро, в Конституционной конвенции, IV, 188, 190.

Лобера, Хуан де, комендант Ла-Фуэрсы, I, 182;

отчаянная оборона против Сореса, 185.

Лолонуа, пират, I, 296.

Лонг-Айленд. См. Фердинандина.

Лопес, Нарсисо, очерк и портрет, III, 23;

в Венесуэле, 24;

присоединяется к испанской

армии, 26;

женится и поселяется на Кубе, 30;

против карлистов в Испании, 31;

друг Вальдеса, 31;

должности и почести, 33;

планирует кубинскую революцию, 36;

предан и в бегах, 37;

советуется с Джефферсоном Дэвисом и Робертом Э. Ли, 38;

первая американская экспедиция, 39;

члены партии, 40;

деятельность в южных штатах, 43;

экспедиция начинается, 45;

прокламация к своим людям, 46;

высадка в Карденасе, 49;

отсутствие кубинской поддержки, 54;

отплывает обратно, 56;

высадка в Ки-Уэсте, 58;

арестован и судим, 60;

организована вторая экспедиция, 65;

предан, 67;

третья экспедиция, 70;

организована финальная экспедиция, 91;

высадка на Кубе, 98;

побежден и захвачен, 112;

смерть, 114;

результаты его деятельности, 116.

Лоренцо, генерал, губернатор в Сантьяго, II, 347.

Лоррейн, сэр Лэмбтон, III, 280.

Лос Риос, Х. Б. А. де, I, 310.

Лотерея, Национальная, учреждена Хосе Мигелем Гомесом, IV, 310.

Луизиана, франко-испанский спор из-за, II, 117;

Ульоа отправлен с Кубы, чтобы вступить во владение, 118;

О'Рейли отправлен, 123;

Унсага отправлен, 126.

Лувертюр, Туссен, II, 186.

Луасес, Хоакин Лоренсо, очерк и портрет, III, 330.

Ладлоу, генерал Уильям, командование и работа в Гаване, IV, 144.

Луго, Педро Бенитес де, губернатор, I, 331.

Луна-и-Сармьенто, Альваро де, губернатор, I, 290.

Лус-и-Кабальеро, Хосе де ла, «Отец кубинской революции», III, 322;

великая работа для патриотического воспитания, 323;

Портрет, фронтиспис, том III.

Лусан, Габриэль де, губернатор, I, 236;

конфликт из-за Ла-Фуэрсы, 237;

вражда с Киньонесесом, 241;

объединяется с Киньонесесом для сопротивления Дрейку, 243;

энергичные действия, 246;

срок полномочий продлен, 250;

конец срока, 260.

 

Макака, провинция, I, 20.

Масео, Хосе Антонио, провозглашает Временное правительство, IV, 15;

лидер в Освободительной войне, 41;

командует дивизией Ориенте, 43;

побеждает Кампоса, 46;

планирует великую кампанию, 53;

вторгается в Пинар-дель-Рио, 61;

успешная кампания, 73;

смерть, 74;

портрет, напротив 74.

Масео, Хосе, IV, 41;

марширует через Кубу, 76.

Мачадо, Эдуард, измена, III, 258.

Мачете, использовалось в бою, IV, 57.

Мэдисон, Джеймс, о статусе Кубы, III, 132.

Мариага, Хуан Игнасио, II, 59.

Магун, Чарльз Э., временный губернатор, IV, 281;

его администрация, 283;

содействует общественным работам, 286;

проводит перепись, 287;

избирательный закон, 287;

уходит в отставку, 295.

Маи, Николас, губернатор, II, 315.

Почтовая служба основана, II, 107;

при американской оккупации, IV, 168.

«Мэн» отправлен в Гавану, IV, 98;

уничтожение, 98;

расследование, 100.

Мальдонадо, Диего, I, 146.

Мандевиль, сэр Джон, I, 20.

Мангон, отождествляется с Манги, I, 20.

Manners and Customs, II, 229 et seq.;

балы, 239;

покупки, 242;

отношения между черной и белой расами, 242;

кафе, 243;

раннее общество, 248.

Моноска, Хуан Саэнс, епископ, I, 301.

Манрике, Диего, губернатор, II, 109.

Мансанеда-и-Салинес, Северино де, губернатор, I, 320.

Мансанильо, Декларация независимости выпущена, III, 155.

Маравео Понсе де Леон, Гомес де, I, 339.

Марко Поло, I, 4, 20.

Марси, Уильям Л., политика в отношении Кубы, III, 136.

Мар-де-ла-Нуэстра-Сеньора, I, 18.

Маригуана. См. Гуанахани.

Марин, Сабас, сменяет Кампоса в командовании, IV, 63.

Маркхэм, сэр Клементс, о первой высадке Колумба, I, 12.

Мармоль, Донато, III, 173, 184.

Маркес, Педро Менендес, I, 206.

Закон о браке, реформирован во время американской оккупации, IV, 152;

споры вокруг него, 153.

Марти, Хосе, портрет, фронтиспис, том IV;

лидер Войны за независимость, IV, 2;

его карьера, 9;

в Нью-Йорке, 11;

организует Хунту, 11;

отправляется на Кубу, 15;

смерть, 16;

его военный манифест, 17;

воплощение его идеалов, 355.

Марти, Хосе, военный секретарь, портрет, IV, 360.

Марти, пират, II, 357.

Мартинес Кампос. См. Кампос.

Мартинес, Дионисио де ла Вега, губернатор, II, 8;

надпись на Ла-Пунта, 14.

Мартинес, Хуан, I, 192.

Мученик, Петр, I, 53.

Масо, Бартоломе, революционер, IV, 34;

упрекает Споторно, 35;

президент Кубинской республики, 43;

вице-президент Совета, 48;

президент Республики, 90;

кандидат в вице-президенты, 242;

стремится к президентству, 243.

Мейсон, Джеймс М., посланник США во Франции, III, 141.

Массе, Э. М., описание работорговли, II, 202;

сельская жизнь, 216;

о политике Испании в отношении Кубы, 227;

общественная мораль, 230.

Матансас, основан, I, 321;

значение названия, 321.

Маура, сеньор, предлагает реформы на Кубе, IV, 5.

Маккалла, Джон Б., реорганизует полицию Гаваны, IV, 150.

Мак-Кинли, Уильям, президент Соединенных Штатов, послание 1897 года о Кубе, IV, 87;

отклоняет европейское посредничество, 103;

послание о войне, 104.

Маса, Энрике, нападает на Хью С. Гибсона, IV, 308.

Масариегос, Диего де, губернатор, I, 191;

скандальный моралист, 193;

оборона против каперства, 193;

берет на себя руководство Ла-Фуэрса, 195;

спор с губернатором Флориды, 196;

заменен Сандовалем, 197.

Медина, Фернандо де, I, 111.

Мендес-Капоте, Фернандо, секретарь по вопросам санитарии, портрет, IV, 360.

Мендиета, Карлос, кандидат в вице-президенты, IV, 328;

мятежи, 338.

Мендиве, Рафаэль Мария де, III, 328.

Мендоса, Мартин де, I, 204.

Менендес, Педро де Авилес, I, 199;

командующий испанским флотом, 200;

столкновение с Осорио, 201;

губернатор Кубы, 205;

борьба с растущим числом врагов, 208;

укрепляет Гавану, 209;

отозван в Испанию, 213;

конфликт с епископом Кастильо, 226.

Менокаль, Анисето Г., портрет, IV, 50.

Менокаль, Марио Г., помощник военного секретаря, IV, 49;

начальник полиции Гаваны, 144, 150;

ответственный за маячную службу, 168;

кандидат в президенты, 290;

оклеветан либералами, 291;

избран президентом, 312;

биография, 312;

портрет, напротив 312;

вид места рождения, 313;

кабинет министров, 320;

взгляд на потребности Кубы, 321;

первое послание, 322;

конфликт с Конгрессом, 323;

важные реформы, 324;

подавляет восстание, 327;

кандидат на переизбрание, 328;

решительные действия против восстания Гомеса, 335;

отказывается от американской помощи, 337;

избегает покушения, 339;

переизбрание подтверждено, 341;

милосердие к предателям, 342;

послание о вступлении в Великую войну, 346;

воплощение идеалов Марти, 355;

оценка его администрации, 356;

достижения в области образования, 357;

здравоохранение, 357;

промышленность и торговля, 358;

финансы, 359;

«от Веласкеса до Менокаля», 365.

Менокаль, сеньора, руководство кубинскими женщинами в Красном Кресте и другой работе, IV, 354;

портрет, напротив 352.

Мерседес, Мария де лас, цитируется, II, 174;

о восстании рабов, 368.

Мерчан, Рафаэль, III, 174;

патриотические работы, 335.

Мерлин, графиня де. См. Мерседес.

«Мерримак», затоплен у Сантьяго, IV, 111.

Меса, Эрнандо де, первый епископ, I, 122.

Местре, Хосе Мануэль, очерк и портрет, III, 326.

Меса, сеньор, секретарь народного просвещения и искусств, IV, 297.

Мексика, открыта и исследована с Кубы, I, 87;

замыслы в отношении Кубы, II, 262;

кубинская экспедиция против нее, 346;

предупреждена Соединенными Штатами, III, 134;

падение Максимилиана, 150.

Миланес, Хосе Хасинто, очерк, портрет и работы, III, 324.

Майлз, генерал Нельсон А., готовится к вторжению на Кубу, IV, 111.

Миранда, Франсиско, II, 156;

с Боливаром, 335.

Метисация, II, 204.

Молина, Франсиско, I, 290.

Монашеские ордена, I, 276.

Доктрина Монро, предвосхищена, II, 256;

провозглашена, 328.

Монро, Джеймс, интерес к Кубе, II, 257;

провозглашает Доктрину, 328;

портрет, 329.

Ворота Монсеррат, Гавана, изображение, II, 241.

Монтальво, Габриэль, губернатор, I, 215;

вражда с семьей Рохас, 218;

расследование и отставка, 219;

призыв к военно-морской защите Кубы, 220.

Монтальво, Лоренцо, II, 89.

Монтальво, Рафаэль, секретарь общественных работ, призывает к сопротивлению революционерам, IV, 270.

Монтаньес, Педро Гарсия, I, 292.

Монтаньо. См. Веласкес, Х. М.

Монтес, Гарсия, секретарь казначейства, IV, 254.

Монтесино, Антонио, I, 78.

Монтьель, Васкес де, командующий флотом, I, 278.

Монторо, Рафаэль, представитель в Кортесах, III, 308;

представитель автономистов, IV, 59;

в кабинете автономистов, 95;

кандидат в вице-президенты, 290;

подвергся нападкам либералов, 291;

биография, 317;

портрет, напротив 320.

Дело Моралеса, IV, 92.

Моралес, Педро де, командующий в Сантьяго, I, 299.

Мораль, странным образом смешанная с благочестием и пороком, II, 229.

Морелл, Педро Аугустино, епископ, II, 53;

конфликт с Альбемарлем, 83;

в изгнании, 87;

смерть, 113.

Морено, Андрес, секретарь иностранных дел, IV, 90.

Закон Морета, отменяющий рабство, III, 243.

Морган, Генри, планирует набег на Гавану, I, 297;

дальнейшая карьера, 303.

Замок Морро, Гавана, изображение, напротив I, 180;

место расположения батареи, 180;

башня, построенная Масариегосом, 196;

укреплен против Дрейка, 249;

спроектирован Антонелли, 261;

осажден британцами, II, 55.

Замок Морро, Сантьяго, построен, I, 289;

изображение, напротив 298.

Мукарас, I, 11.

Мюнстер, географ, I, 6.

Острова Мухерес, I, 84.

Муниве, Андрес де, I, 317.

Мургина-и-Мена, А. М., I, 317.

Музыка, ранние концерты в Гаване, II, 239.

 

Набия, Хуан Альфонсо де, I, 207.

Глобус Нэнси, I, 6.

Замыслы Наполеона в отношении Кубы, II, 203.

Наранхо, вероятное место высадки Колумба, I, 12.

Нарваэс, Панфило де, портрет, I, 63;

прибытие на Кубу, 63;

кампания против туземцев, 65;

исследует остров, 67;

поручение в Испанию, 77;

отправлен в Мексику для противостояния Кортесу, 98;

добивается назначения пожизненных членов муниципального совета, 111.

Военно-морские базы США на Кубе, IV, 255.

Наваррете, цитируется, I, 3, 12.

Наварро, Диего Хосе, губернатор, II, 141, 150.

Флот, испанский, в кубинских водах, III, 182, 225.

Негры, ввезены как рабы, I, 170;

обращение с ними, 171;

рабы и свободные, растущая численность, 229. См. Рабство.

Новый Орлеан, антииспанские выступления, III, 126.

Новая Испания. См. Мексика.

Газеты: «Гасета», 1780, II, 157;

«Папель периодико», 179;

246;

публикации в Париже, Мадриде и Нью-Йорке, 354;

«Эль Фаро Индустриаль», III, 18;

«Диарио де ла Марина», 18;

«Ла Вердад», 18;

«Ла Вос де Куба», 260;

«Ла Вос дель Сигло», 232;

«Ла Революсьон», 333;

«Эль Сигло», 334;

«Эль Лаборанте», 335.

Норманны, американские колонисты, I, 7.

Нугаре, Жан Батист, цитируется, II, 26.

Нуньес, Эмилио, в кубинской Хунте, IV, 12;

на войне, 57;

гражданский губернатор Гаваны, 179;

глава Ассоциации ветеранов, 305;

секретарь сельского хозяйства, 320;

кандидат в вице-президенты, 328;

избрание подтверждено, 341.

Нуньес, Энрике, секретарь здравоохранения и благотворительности, IV, 320.

 

Окампо, Себастьян де, совершает кругосветное плавание вокруг Кубы, I, 54.

О'Доннелл, Джордж Леопольд, губернатор, II, 365;

грязные интриги его жены, 365.

Оглторп, губернатор Джорджии, враждебен Испании, II, 24, 30.

О'Хара, Теодор, с Лопесом, III, 46.

Охеда, Алонсо де, I, 54;

приносит христианство на Кубу, 55.

Олид, Кристобаль де, отправлен в Мексику, I, 88.

Олни, Ричард, государственный секретарь США, отношение к Войне за независимость, IV, 71.

Окендо, Антонио де, I, 281.

Орехон-и-Гастон, Франсиско Давила де, губернатор, I, 301, 310.

О'Рейли, Александр, отправлен для оккупации Луизианы, II, 123;

жестокое правление, 125.

Орельяно, Диего де, I, 86.

Орнофай, провинция, I, 20.

Ортис, Бартоломе, алькальд-майор, I, 146;

в отставке, 151.

Осорио, Гарсия де Сандоваль, губернатор, I, 197;

конфликт с Менендесом, 199, 201;

в отставке, 205;

под судом, 206.

Осорио, Санчо Пардо, I, 207.

Остендский манифест, III, 142.

Овандо, Альфонсо де Касерес, I, 214;

пересматривает правовую систему, 233.

Овандо, Николас де, I, 54.

 

Пальма, Томас Эстрада, глава кубинской Хунты в Нью-Йорке, IV, 3;

временный президент Кубинской республики, 15;

делегат в целом, 43;

отвергает все, кроме независимости, 71;

кандидат в президенты, 241;

его карьера, 241;

избран президентом, 245;

прибытие на Кубу, 247;

портрет, напротив 248;

принимает передачу власти от генерала Вуда, 248;

кабинет министров, 254;

первое послание, 254;

процветающая администрация, 259;

сначала беспартийный, 264;

вынужден примкнуть к Консервативной партии, 264;

переизбран, 266;

отказывается верить в надвигающееся восстание, 266;

отказывается поддаться шантажу, 268;

предан Конгрессом, 269;

действует слишком поздно, 270;

ищет американской помощи, 271;

интервью с У. Х. Тафтом, 276;

уходит с поста президента, 280;

оценка характера и работы, 282;

смерть, 284.

Пальма-и-Ромай, Рамон, III, 327.

Парра, Антонио, ученый, II, 252.

Парра, Масо, революционер, IV, 30.

Партии, политические, на Кубе, IV, 59;

происхождение и характеристики консерваторов и либералов, 181, 261.

Pasalodos, Damaso, Secretary to President, IV, 297

Пасамонте, Мигель, интриги против Колумба, I, 58.

Пас, донья де, выходит замуж за Хуана де Авила, I, 154.

Пас, Педро де, I, 109.

Пеньялоса, Диего де, губернатор, II, 31.

Пеньяльвер. См. Пеньялоса.

Пеньяльвер, Луис, епископ Нового Орлеана, II, 179.

«Пенинсуляры», III, 152.

Пенсакола, поселение, I, 328;

захвачена французами, 342;

отвоевана испанцами, II, 7;

защищена Гальвесом, 146.

Переда, Гаспар Луис, губернатор, I, 276.

Перес, Диего, отражает каперов, I, 179.

Перес, Перико, революционер, IV, 15, 30, 78.

Перес де Самбрана, Луиса, очерк и портрет, III, 328.

Личная свобода ограничена, III, 8.

Перу, добрые пожелания кубинской революции, III, 223.

Филипп II, король, признание Кубы, I, 260.

Пильтейн, Кандидо, губернатор, III, 275.

Пирс, Франклин, президент Соединенных Штатов, политика в отношении Кубы, III, 136.

Пинья, Северо, секретарь финансов, IV, 48.

Пинар-дель-Рио, город основан, II, 131;

Масео вторгается в провинцию, IV, 61;

война в, 73.

Пинейро, Энрике, III, 333;

очерк и портрет, 334.

Пинто, Рамон, очерк и портрет, III, 62.

«Пираты Америки», I, 296.

Писарро, Франсиско де, I, 54, 91.

Платт, Орвилл Х., сенатор, об отношениях Соединенных Штатов и Кубы, IV, 198;

поправка к Конституции Кубы, 199;

поправка принята, 203;

текст поправки, 238.

Покок, сэр Джордж, экспедиция против Гаваны, II, 46.

Поэй, Фелипе, очерк и портрет, III, 315.

Мыс Лукресия, I, 18.

Полавьеха, генерал, губернатор, III, 314.

Полиция, реорганизована, II, 312;

во время американской оккупации, IV, 150;

созданы полицейские суды, 171.

Полк, Джеймс К., президент Соединенных Штатов, политика в отношении Кубы, III, 135.

Поло-и-Бернабе, испанский посланник в Вашингтоне, IV, 98.

Понсе де Леон, на Кубе, I, 73;

смерть, 139.

Понсе де Леон, из Нью-Йорка, в кубинской Хунте, IV, 13.

Папа Римский, усилия по поддержанию мира между Соединенными Штатами и Испанией, IV, 104.

Порро, Корнелио, измена, III, 257.

Порт-Банес, I, 18.

Порт-Нипе, I, 18.

Порт-Нуэвитас, I, 3.

Португальские поселенцы, I, 168.

Портуондо, Рафаэль, секретарь иностранных дел, IV, 48;

флибустьер, 70.

Прадо-и-Портокассо, Хуан, губернатор, II, 49;

неисполнение служебных обязанностей, 52;

приговорен к разжалованию, 108.

Прага, Франсиско де, I, 282.

Президентство, первые кандидаты на пост, IV, 240;

избран Томас Эстрада Пальма, 245;

Хосе Мигель Гомес стремится к посту, 260;

кандидаты в 1906 году, 265;

отставка Пальмы, 280;

избран Хосе Мигель Гомес, 290;

четвертая кампания, 312;

избран Марио Г. Менокаль, 312;

пятая кампания, 328;

генерал Менокаль переизбран, 341.

Прим, генерал, испанский революционер, III, 145.

Печать, первая типография на Кубе, II, 245.

Каперы, французы разоряют Кубу, I, 177;

Гавана и Сантьяго атакованы, 178;

Гавана разграблена, 179;

Жак Сорес, 183;

Гавана захвачена, 186;

Сантьяго разграблен, 193;

французские набеги, 220 и далее.

Проктор, Редфилд, сенатор, расследует и докладывает о состоянии Кубы в Войне за независимость, IV, 87.

Прокураторы, назначение, I, 112.

Протекторат, трехсторонний, отвергнут Соединенными Штатами, II, 261;

III, 130, 133.

Провинциальные правительства организованы, IV, 179, путаница в них, 292.

Общественные работы, продвигались генералом Вудом, IV, 166;

Магуном, 286.

Пуэрто-Гранде. См. Гуантанамо.

Пуэрто-Принсипе, I, 18, 167.

Пунта, Ла, первое укрепление, I, 203;

усилена против Дрейка, 249;

крепость спроектирована Антонелли, 261;

изображение, IV, 33.

Пунта-Лукресия, I, 3.

Пунта-Серафина, I, 22.

 

Сады Королевы, I, 20.

Керо, Херонимо, I, 277.

Кесада, Гонсало де, секретарь кубинской Хунты, IV, 3;

посланник в Соединенных Штатах, 275.

Кесада, Мануэль, очерк и портрет, III, 167;

прокламация, 169;

смерть, 262.

Кесо, Хуан де, I, 113.

Килес, Х. М., гражданский губернатор Пинар-дель-Рио, IV, 179.

Киньонес, Диего Эрнандес де, командующий укреплениями в Гаване, I, 240;

вражда с Лусаном, 241;

объединяется с Лусаном для сопротивления Дрейку, 243.

Киньонес, донья Леонора де, I, 117.

 

Раби, Хесус, революционер, IV, 34, 42.

Железные дороги, первые на Кубе, II, 343.

Раха, Висенте, губернатор, I, 337.

Рамирес, Алехандро, очерк и портрет, II, 311.

Рамирес, Мигель, епископ, сторонник Гусмана, I, 120;

политическая деятельность и алчность, 124.

Рамос, Грегорио, I, 274.

Рансель, Диего, I, 295.

Ресио, Р. Лопес, гражданский губернатор Камагуэя, IV, 180.

Ресио, Серафин, III, 86.

Взаимность, обеспечена Рузвельтом для Кубы, IV, 256.

«Реконцентрадос», смертность среди них, IV, 86.

Красный Крест, кубинская деятельность, IV, 353.

Редробан, Педро де, I, 201.

Рид, Уолтер, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Реформисты, испанские, поддерживают автономистскую политику Бланко, IV, 97.

Реджо, Андреас, II, 32.

Рино, Джордж, в Войне за независимость, IV, 12;

прорыв блокады, 21;

портрет, 21;

служба в Великой войне, 351.

Рентерия, Педро де, партнер Лас Касаса, I, 75;

противник рабства, 76.

Репартимьенто, I, 70.

Республика Куба: провозглашена и организована, III, 157;

первое представительное Собрание, 161;

Конституция 1868 года, 164;

первая Палата представителей, 176;

судебная власть, 177;

законодательство, 177;

армия, 178;

не удалось добиться признания, 203;

правительство реорганизовано, 275;

после Занхонского мира, 301;

реорганизована в Войне за независимость, IV, 15;

Масо избран президентом, 43;

Конвенты Яра и Нахаса, 47;

Конституция принята, 47;

правительство реорганизовано, Сиснерос президент, 48;

столица в Лас-Тунас, 56;

переезжает в Кубитас, 72;

осуществляет функции правительства, 72;

реорганизована в 1897 году, 90;

после эвакуации острова испанцами, 134;

распущена, 135;

созван Конституционный конвент, 185;

Конституция завершена, 192;

отношения с Соединенными Штатами, 195;

поправка Платта, 203;

вступает в Великую войну, 346.

Революции: подъем духа, II, 268;

в Южной Америке, 333;

«Солес де Боливар», 341;

попытки восстания, 344;

«Черный орел», 346;

планы Лопеса, III, 36;

первое вторжение Лопеса, 49;

восстание Агуэро, 72;

комментарии «Нью-Йорк Геральд», 89;

последняя экспедиция Лопеса, 91;

результаты его работы, 116;

европейский интерес, 125;

начало Десятилетней войны, 155;

конец Десятилетней войны, 299;

восстание возобновлено, 308, 318;

Война за независимость, IV, 1;

братья Сарториус, 4;

конец Войны за независимость, 116;

восстание против президента Пальмы, 266;

ультиматум, 278;

правительство свергнуто, 280;

восстание негров, 307;

заговор против президента Менокаля, 327;

великая измена Хосе Мигеля Гомеса, 332;

Гомес захвачен, 337;

предупреждения от правительства Соединенных Штатов, 338;

революции осуждены Соединенными Штатами, 343.

Революционная партия, кубинская, IV, 1, 11.

Рей, Хуан Ф. Г., III, 40.

Рианьо-и-Гамбоа, Франсиско, губернатор, I, 287.

Рибера, Диего де, I, 206;

работы над Ла-Фуэрса, 209.

Рикафорт, Мариано, губернатор, II, 347.

Рикла, Конде де, губернатор, II, 102;

в отставке, 109.

Рио-де-ла-Луна, I, 16.

Рио-де-Марес, I, 16.

Рива-Мартис, I, 279.

Ривера, Хуан Руис, флибустьер, IV, 70;

сменяет Масео, 79.

Ривера, Руис, секретарь сельского хозяйства, торговли и промышленности, IV, 160.

Роа, вражда с Вильялобосом, I, 323.

Родас, Кабальеро де, губернатор, III, 213;

декрет об эмансипации, 242.

Родни, сэр Джордж, экспедиция в Вест-Индию, II, 153.

Родригес, Алехандро, подавляет восстание, IV, 266.

Родригес, Лауреано, в кабинете автономистов, IV, 95.

Рохас, Альфонсо де, I, 181.

Рохас, Гомес де, изгнан, I, 193;

губернатор Ла-Фуэрса, 217;

отстраивает Сантьяго, 258.

Рохас, Эрнандо де, экспедиция во Флориду, I, 196.

Рохас, Хуан Баутиста де, королевский казначей, I, 218.

Рохас, Хуан де, помощь леди Изабель де Сото, I, 145;

командующий в Гаване, 183.

Рохас, Мануэль де, губернатор, I, 105;

принимает политику «Куба для кубинцев», 106;

второе губернаторство, 121;

отношения с индейцами, 126;

благородные начинания сорваны, 130;

в отставке, 135;

уникальная дань уважения короля ему, 135.

Рольдан, Франсиско Домингес, секретарь народного просвещения, очерк и портрет, IV, 357.

Рольдан, Хосе Гонсало, III, 328.

Ролофф, Карлос, революционер, IV, 45;

военный секретарь, 48;

флибустьер, 70.

Романо-Ки, I, 18.

Ромай, Томас, вводит вакцинацию, II, 192;

портрет, напротив 192.

Ронкали, Федерико, губернатор, II, 366;

об испанских интересах на Кубе, 381.

Рузвельт, Теодор, на холме Сан-Хуан, IV, 113;

портрет, 113;

президент Соединенных Штатов, об отношениях с Кубой, 245;

оценка работы генерала Вуда на Кубе, 251;

борьба с Конгрессом за кубинскую взаимность, 256;

стремится помочь президенту Пальме против революционеров, 275;

письмо Кесаде, 275.

Рут, Элиу, военный секретарь, о Конституции Кубы, IV, 194;

об отношениях Кубы с Соединенными Штатами, 197;

объясняет поправку Платта, 201.

Роуэн, А. С., посланник в Ориенте, IV, 107.

Рубалькава, Мануэль Хусто, II, 274.

Рубенс, Горацио, адвокат кубинской Хунты, IV, 3.

Рубио, Паласиос, I, 78.

Руис, Хоакин, шпион, IV, 91;

смерть, 92. См. Арангурен.

Руис, Хуан Фернандес, флибустьер, IV, 70.

Рум-Ки. См. Консепсьон.

Сельская гвардия, организована генералом Вудом, IV, 144;

эффективность, 301.

Рюйш, географ, I, 6.

 

Сааведра, Хуан Эскиро, I, 278.

Сабиналь-Ки, I, 18.

Сако, Хосе Антонио, пионер независимости, II, 378;

портрет, напротив 378;

литературная и патриотическая работа, III, 325, 327.

Сагаста, Пракседес, премьер-министр Испании, предлагает кубинские реформы, IV, 6;

в отставке, 36.

Сент-Огастин, экспедиция против, I, 332.

Сен-Мери, М. де, поиски гробницы Колумба, I, 34.

Саламанка, Хуан де, губернатор, I, 295;

продвигает промышленность, 300.

Саламанка-и-Негрете, Мануэль, губернатор, III, 314.

Зарплаты, некоторые ранние, I, 263.

Салас, Индаласио, IV, 21.

Саласар. См. Сомеруэлос.

Сальседо, епископ, конфликт с губернатором Техадой, I, 262.

Мыс Сама, I, 4.

Самана. См. Гуанахани.

Сэмпсон, Уильям Т., адмирал, в Испано-американской войне, IV, 110;

в Сантьяго, 114;

портрет, 115.

Санчес, Бартоломе, составляет планы для Ла-

Фуэрса, I, 194;

начинает строительство, 195;

вражда с Масариегосом, 197.

Санчес, Бернабе, II, 345.

Санкти-Спиритус, основан Веласкесом, I, 68, 168.

Сандоваль, Гарсия Осорио, губернатор, I, 197. См. Осорио.

Санитария, предпринята Гемесом, II, 18;

вакцинация введена д-ром Ромаем, 192;

неудовлетворительное состояние, III, 313;

генерал Вуд в Сантьяго, IV, 142;

достижения при президенте Менокале, 357.

Сангильи, Хулио, пал в ходе революции, IV, 29, 55.

Сангильи, Мануэль, в Конституционном конвенте, IV, 190.

Сторожевая башня Сан-Ласаро, илл., I, 155;

укреплена против Дрейка, 248.

Сан-Сальвадор. См. Гуанахани.

Санта-Клара, граф де, губернатор, II, 194, 300.

Санта-Крус-дель-Сур, I, 20.

Санта-Крус, Франсиско, I, 111.

Сантьяго-де-Куба, Колумб в, I, 19;

основан Веласкесом, 68;

вторая столица острова, 69;

центр очистки золота, 80;

местонахождение собора, 123;

состояние во времена Ангуло, 166;

разграблен каперами, 193;

укреплен Менендесом, 203;

совершено нападение и разрушен французами, 256;

восстановлен Гомесом де Рохасом, 258;

столица Восточного округа, 275;

построен замок Эль-Морро, 289;

захвачен британцами, 299;

атакован Франкине, 310;

атакован адмиралом Верноном, II, 29;

литературная деятельность, 169;

проведены значительные улучшения, 180;

сражения поблизости в ходе Войны за независимость, IV, 112;

морское сражение, 114;

администрация генерала Вуда, 135;

большая работа по санитарии, 142.

Сантьяго, сражение при, IV, 114.

Сантьяго, вид на закате, перед III, 280.

Сантильян, Диего, губернатор, I, 205.

Санто-Доминго. См. Эспаньола.

Санудо, Луис, губернатор, I, 336.

Сармьенто, Диего де, епископ, создает проблемы, I, 149, 152.

Сондерс, Ромулус М., зондирует почву в Испании относительно покупки Кубы, III, 135.

Сарториус, Мануэль и Рикардо, революционеры, IV, 4.

Савин, Альбер, о британских планах в отношении Кубы, II, 40.

Шлей, Уинфилд С., адмирал, в Испано-американской войне, IV, 110;

портрет, 110;

в Сантьяго, 114.

Глобус Шенера, I, 5.

Школы, отсталое состояние, II, 174, 244, 312. См. Образование.

Шафтер, У. Р., генерал, ведет американскую армию на Кубу, IV, 111.

Судостроение в Гаване, II, 8, 33, 113, 300.

Сиклс, Дэниел Э., посланник в Испании, предлагает посредничество, III, 217.

Сильва, Мануэль, министр внутренних дел, IV, 90.

Восстание рабов, II, 13;

III, 367 и сл.

Рабство, начато в системе репартимьенто, I, 70;

не санкционировано королем, 82;

начата работорговля, 83;

рост и регулирование, 170;

репрессивная политика Испании, 266;

«асьенто», II, 2;

значительный рост

торговли, 22;

грубые злоупотребления, 202;

описано Массе, 202;

перепись рабов, 204;

зарождение движения за эмансипацию, 206;

права рабов определены королем, 210;

африканская торговля запрещена, 285;

перепись негров, 286;

ранние записи о торговле, 288;

Гумбольдт о ней, 288;

statistics of trade, 289 et seq.;

внутрисемейные отношения рабов, 292;

опасности системы осуждаются, 320;

официальное соучастие в незаконной торговле, 366;

восстание рабов, 367;

inhuman suppression by government, 374 et seq.;

эмансипация в ходе революции 1868 года, 159;

Соединенные Штаты призывают Испанию отменить рабство, 242;

декреты Родаса, 242;

закон Морета, 243.

Смит, Калеб, публикует книгу об Антильских островах, II, 37.

Контрабанда, II, 133.

«Sociedad de Amigos», II, 169.

«Sociedad Patriotica», II, 166.

«Sociedad Patriotica y Economica», II, 178.

Общество прогресса, II, 78.

Солано, Хосе де, морской командующий, II, 147.

«Soles de Bolivar», II, 341;

попытки подавления, 343.

Солорсано, Хуан дель Ойя, I, 337;

II, 10.

Сомеруэлос, маркиз де, губернатор, II, 196, 301.

Сорес, Жак, французский рейдер, II, 183;

атакует Гавану, 184;

захватывает город, 186.

Сото, Антонио де, I, 292.

Сото, Диего де, I, 109, 217.

Сото, Эрнандо де, губернатор и аделантадо, I, 140;

портрет, 140;

прибытие на Кубу, 141;

тур по острову, 142;

делает Гавану своим домом, 144;

в основном заинтересован во Флориде, 144;

отплывает во Флориду, 145;

его судьба на Миссисипи, 147;

проблемы с индейцами, 148.

Сото, донья Исабель де, I, 141;

ее бдение в Ла-Фуэрса, 147;

смерть, 149.

Сото, Луис де, I, 141.

Суле, Пьер, посланник в Испании, III, 137;

неосторожности, 138;

Остендский манифест, 142.

Компания Южных морей, II, 21, 201.

Испания: фискальная политика в отношении Кубы, I, 175;

войны с Францией, 177;

дискриминация в отношении Кубы, 266, 267;

протесты против Компании Южных морей, II, 22;

курс в Американской революции, 143;

война с Великобританией, 151;

отношение к Америке, 159;

мир с Великобританией, 162;

ограничительные законы, 224;

политика при Годое, 265;

упадок власти, 273;

пытается заложить Кубу Великобритании в обмен на заем, 330;

протесты Соединенным Штатам против экспедиции Лопеса, III, 59;

ищет британской защиты, 129;

отказывается продать Кубу, 135;

revolution against Bourbon dynasty, 145 et seq.;

отвергает предложение американского посредничества на Кубе, 219;

ищет американского посредничества, 293;

стремится задобрить Кубу, IV, 5;

кризис из-за кубинских дел, 35;

отношение к Войне за независимость, 40;

рассматривает автономию, 71;

кабинетный кризис 1897 года, 88;

предлагает совместное расследование катастрофы «Мэна», 100;

в состоянии войны с Соединенными Штатами, 106;

заключает Парижский мир, отказываясь от Кубы, 118.

Испано-американская война: причины, IV, 105;

объявлена, 106;

блокада кубинского побережья, 110;

высадка американской армии на Кубе, 111;

боевые действия близ Сантьяго, 112;

форт в Эль-Каней, илл., 112;

битва при холме Сан-Хуан, 113;

холм Сан-Хуан, илл. памятника, 114;

морское сражение при Сантьяго, 115;

мирные переговоры, 116;

«Дерево мира», илл., 116;

мирный договор, 118.

Испанская литература в XVI веке, I, 360.

Споторно, Хуан Баутиста, ищет мира, получил выговор от Масо, IV, 35.

Стейнхарт, Фрэнк, американский консул, советует президенту Пальме просить об американской помощи, IV, 271;

переписка с Государственным департаментом, 272.

Животноводство, раннее внимание, I, 173, 224;

развитие, 220.

Стоукс, У. Э. Д., помогает Войне за независимость, IV, 14.

Студенты, убийство добровольцами, III, 260.

Суарес-и-Ромеро, Ансельмо, III, 326.

Сахарная промышленность, начата при Веласкесе, I, 175, 224;

рост промышленности, 265;

примитивные методы, II, 222;

рост, III, 3;

значительное развитие при президенте Менокале, IV, 358.

«Suma de Geografia» Энсисо, I, 54.

Сумана, Диего де, I, 111.

 

Такон, Мигель, губернатор, II, 347;

деспотическая ярость, 348;

конфликт с Лоренсо, 349;

общественные работы, 355;

рыбный рынок, 357;

мелодраматическое отправление правосудия, 359.

Тафт, Уильям Г., военный министр Соединенных Штатов, вмешивается в революцию, IV, 272;

прибывает в Гавану, 275;

ведет переговоры с президентом Пальмой и революционерами, 276;

портрет, 276;

передает ультиматум революционеров президенту Пальме, 279;

принимает отставку президента Пальмы, 280;

амнистирует революционеров, 280;

неудачная политика, 283.

Таино, антильский народ, I, 8.

Тамайо, Диего, государственный секретарь, IV, 159;

министр правительства, 254.

Тамайо, Родриго де, I, 126.

Тариф, после британской оккупации, II, 106;

снижение, 141;

репрессивные пошлины, III, 5;

при американской оккупации, IV, 183.

Налогообложение, восстание против, II, 197;

«реформы», 342;

репрессивное бремя, III, 6;

увеличение в Десятилетней войне, 207;

уклонение от уплаты, 312;

при американской интервенции, IV, 151.

Тейлор, Хэннис, американский посланник в Мадриде, IV, 33.

Техада, Хуан де, губернатор, I, 261;

великие дела для Кубы, 262;

уходит в отставку, 263.

Тенеса, д-р Франсиско, протомедико, I, 336.

Ten Years' War, III, 155 et seq.;

первые сражения, 184;

помощь из Соединенных Штатов, 211;

предложения американского посредничества, 217;

отвергнуты, 219;

кампании разрушения, 222;

сообщения о потерях, 290;

конец в Занхонском договоре, 299;

потери, 304.

Терри, Эмилио, министр сельского хозяйства, IV, 254.

Театры, первое представление на Кубе, I, 264;

первый построенный театр, II, 130, 236.

Трэшер, Дж. С., о переписи, II, 283.

Тинес-и-Фуэртес, Хуан Антонио, губернатор, II, 31.

Табак, раннее использование, I, 9;

поощрение культуры, 300;

монополия, 334;

«Табачная война», 338;

последствия монополии, II, 221.

Тобар, Нуньес, I, 141, 143.

Толон, Мигель де, III, 330.

Тольтеки, I, 7.

Томайо, Эстебан, революционер, IV, 34.

Торкемада, Гарсия де, I, 239;

расследует Лусана, 241.

Торре, маркиз де ла, губернатор, II, 127;

работа для Гаваны, 129;

смерть, 133.

Торрес Айяла, Лауреано де, губернатор, I, 334;

повторно назначен, 337.

Торрес, Гаспар де, губернатор, I, 234;

конфликт с семьей Рохас, 235;

бежит, 235.

Торрес, Родриго де, морской командующий, II, 34.

Торрьенте, Косме де ла, министр правительства, IV, 320.

Тосканелли, I, 4.

Парижский мир, IV, 118.

Трес Паласиос, Фелипе Хосе де, епископ, II, 174.

«Трибьюн», Нью-Йорк, описывает революционных лидеров, III, 173.

Тринидад, основан Веласкесом, I, 68, 168;

великий пожар, II, 177.

Троча, начата Кампосом, IV, 44;

Вейлера, 73.

Тронкосо, Бернардо, губернатор, II, 168.

Тернбулл, Дэвид, британский консул, II, 364;

соучастие в восстании рабов, 372.

 

Убите, Хуан де, епископ, I, 123.

Ульоа, Антонио де, послан принять во владение Луизиану, II, 118;

произвол, 120.

Союз конституционалистов, III, 306.

Соединенные Штаты, ранние отношения с Кубой, II, 254;

первое предложение об аннексии, 257;

политика Джона Куинси Адамса, 258;

политика Джефферсона, 260;

политика Клея, 261;

представления Колумбии и Мексике, 262;

политика Бьюкенена, 263;

Доктрина Монро, 328;

консулы не допущены на Кубу, 330;

политика Ван Бюрена, 331;

рост торговли с Кубой, III, 22;

прокламация президента Тейлора против флибустьеров, 41;

курс в отношении Лопеса, 60;

отношение к кубинским революционерам, 123;

разделение настроений между Севером и Югом, 124;

политика Эдварда Эверетта, 130;

попытки покупки Кубы, 135;

конец Гражданской войны, 151;

новая политика в отношении Кубы, 151;

отказ в признании революции, 172;

тайная помощь и сочувствие, 195;

кубинские призывы к признанию, 200;

отказ в признании, 203;

протесты против декретов Родаса, 216;

предложения посредничества, 217;

отвергнуты Испанией, 219;

растущий интерес и сочувствие к революционерам, 273;

предупреждение испанскому правительству, 291;

влияние взаимности на Кубу, 313;

отношение к Войне за независимость, IV, 27, 70;

Конгресс выступает за признание, 70;

предложение добрых услуг, 71;

послание президента Кливленда 1896 года, 79;

ассигнования на помощь жертвам политики «концентрации», 86;

послание президента Мак-Кинли 1897 года, 87;

сенсация из-за уничтожения «Мэна», 99;

объявление войны Испании, 106;

Парижский мир, 118;

установление первого правительства интервенции, 132;

отношения с Республикой Куба, 195;

сохранение протектората, 196;

Поправка Платта, 199;

интриги, сеющие раздор, 200;

военно-морские базы на Кубе, 255;

взаимность, 256;

вторая интервенция, 281;

предупреждение Хосе Мигелю Гомесу, 305;

требует урегулирования претензий, 308;

нападение на поверенного в делах, 308;

надзор за кубинским законодательством, 326;

предупреждение революционерам, 339;

отношение к революции Гомеса, 343.

Гаванский университет, основан, II, 11.

Унсага, Луис де, губернатор, II, 157.

Уррутия, историк, цитируется, I, 300.

Уррутия, Санчо де, I, 111.

Утрехтский мир, I, 326;

начало новой эры, II, 1.

Уснага, Луис де, послан управлять Луизианой, II, 126;

реформы, 165.

 

Вака, Кабеса де, I, 140.

Вадильо, Хуан, отказывается расследовать Гусмана, I, 118;

временный губернатор, 119;

грозное обвинение Гусмана, 120;

уходит в отставку после хорошей работы, 121;

столкновение с епископом Рамиресом, 124.

Вальдес, историк, цитируется, II, 175.

Вальдес, Габриэль де ла Консепсьон, III, 325.

Вальдес, Херонимо, епископ, I, 335.

Вальдес, Педро де, губернатор, I, 202, 272;

уходит в отставку, 276.

Вальдес, Херонимо, губернатор, II, 364.

Вальдуэса, маркиз де, I, 281.

Вальенте, Хосе Пабло, II, 170, 180.

Вальенте, Хуан Баутиста, губернатор Сантьяго, II, 180.

Вальисо, Диего, I, 277.

Вальмаседа, граф, губернатор, прокламация против революции, III, 171, 270;

отозван за варварство, 273.

Ван Бюрен, Мартин, о Соединенных Штатах и Кубе, II, 331.

Вандеваль, Николас К., I, 331, 333.

Варела, Феликс, очерк и портрет, III, 320;

работы, 321.

Варнхаген, Ф. А. де, цитируется, I, 2.

Варона, Бернабе де, очерк и портрет, III, 178.

Варона, Хосе Энрике, министр финансов, IV, 159;

вице-президент, 312;

биография, 316;

портрет, перед 316.

Варона, Пепе Херес, начальник секретной службы, IV, 268.

Васкес, Хуан, I, 330.

Ведадо, вид, IV, 176.

Вега, Педро Герра де ла, I, 243;

просит беглецов помочь в обороне против Дрейка, 248.

Веласко, Франсиско де Агуэро, II, 345.

Веласко, Луис Висенте, защитник Морро против британцев, II, 58;

выдающаяся доблесть, 61;

смерть, 67.

Velasquez, Antonio, errand to Spain, I, 77

Веласкес, Бернардино, I, 115.

Веласкес, Диего, первый губернатор Кубы, I, 59;

портрет, 59;

колонизирует Кубу, 60;

враждебность с туземцами, 61, исследует остров, 67;

брак и утрата, 68;

основывает различные города, 68;

начинает кубинскую торговлю, 68;

организует правительство, 69;

пользуется благосклонностью короля Фердинанда, 73;

назначен аделантадо, 74;

стремится управлять Юкатаном и Мексикой, 85;

отзывает Грихальву, 88;

ссорится с Кортесом, 91;

посылает Кортеса исследовать Мексику, 92, 94;

пытается перехватить и отозвать Кортеса, 97;

посылает Нарваэса в Мексику, 98;

отстранен от должности Диего Колумбом, 100;

восстановлен королем, 102;

смерть и эпитафия, 103;

посмертное судебное разбирательство Альтамарино, 107;

признан виновным и осужден, 108.

Веласкес, Хуан Монтаньо, губернатор, I, 293.

Велес Гарсия, государственный секретарь, IV, 297.

Велес-и-Эррера, Рамон, III, 324.

Венегас, Франсиско, губернатор, I, 278.

Вернон, Эдвард, адмирал, экспедиция в Дарьен, II, 27;

вторжение на Кубу, 29.

Виамонте, Битриан, губернатор, I, 286.

Виана-и-Инохоса, Диего де, губернатор, I, 317.

Заем Победы, кубинские подписки, IV, 353.

Вилья-Клара, основана, I, 321.

Вильяфана, попытки покушения на Кортеса, I, 99.

Вильяфана, Анхело де, губернатор Флориды, спор с Масарьегосом, I, 196.

Вильяльба-и-Толедо, Диего де, губернатор, I, 290.

Вильялобос, губернатор, вражда с Роа, I, 323.

Вильялон, Хосе Рамон, в кубинской хунте, IV, 13;

министр общественных работ, 160, 330.

Парк Вильялон, сцена, IV, 247.

Вильянуэва, граф де, II, 342.

Вильяпандо, Бернардино де, епископ, I, 225.

Вильярин, Педро Альварес де, губернатор, I, 333.

Вильяверде, Сирильо, III, 327.

Вильяверде, Хуан де, губернатор Сантьяго, I, 276.

Вильегас, Диас де, министр финансов, IV, 297;

уходит в отставку, 302.

Вильюэндас, Энрике, в Конституционном конвенте, IV, 188;

секретарь, 189.

«Вирджиниус», захват, III, 277;

butchery of officers and crew, 278 et seq.;

британская интервенция, 280;

список пассажиров, 281;

дипломатические переговоры по поводу, 283.

Вивес, Франсиско, губернатор, II, 317;

деспотизм, 317;

экспедиция против Мексики, 346.

Виюри, Луис, II, 197.

Добровольцы, организованы, III, 152;

убивают Аранго, 188;

добиваются отзыва Дульсе, 213;

причина убийства Зенеа, 252;

усиление деятельности, 260;

убийство студентов, 261.

 

Война за независимость, IV, i, 8;

обстоятельства начала, 9;

финансы, 14;

провозглашение Республики Куба, 15;

отношение кубинского народа, 22;

фактическое начало, 29;

провозглашение военного положения, 30;

испанские силы на Кубе, 31;

прибытие и политика Мартинеса Кампоса, 38;

Гомес и Масео начинают великую кампанию, 53;

испанцы разбиты и подкреплены, 55;

кампания опустошения, 60;

охвачен весь остров, 61;

падение Кампоса, 63;

Вейлер в командовании, 66;

разрушения с обеих сторон, 68;

потери, 90;

вступление Соединенных Штатов, 107;

отношение кубинцев к американской интервенции, 108;

конец войны, 116.

Остров Уотлинг. См. Гуанахани.

Воск, развитие промышленности, II, 132.

Уэбстер, Дэниел, переговоры с Испанией, III, 126.

Вейлер-и-Николау, Валериано, губернатор, IV, 65;

портрет, 66;

жесткий декрет, 66;

завоевывает Пинар-дель-Рио, 83;

политика «концентрации», 85;

отозван, 88.

Уилер, ген. Джозеф, в Сантьяго, IV, 113, 115.

Уайт, полковник Г. У., с Лопесом, III, 40.

Уитни, Генри, посланник к Гомесу, IV, 107.

Уильямс, Рамон О., консул Соединенных Штатов в Гаване, IV, 32;

действует от имени американцев на Кубе, 72;

выступает против отправки «Мэна» в Гавану, 100.

Виттемейер, майор, докладывает о революции Гомеса правительству в Вашингтоне, IV, 336;

предлагает президенту Менокалю помощь Соединенных Штатов, 337.

Вуд, генерал Леонард, на холме Сан-Хуан, IV, 113;

военный губернатор Сантьяго, 135;

его предыдущая карьера, 140;

уникальная ответственность и власть, 141;

борьба с эпидемией, 142;

организует Сельскую гвардию, 144;

портрет, перед 158;

военный губернатор Кубы, 158;

хорошо принят кубинцами, 158;

оценка «Ла Луча», 158;

его кабинет, 159;

комментарии о его назначениях, 160;

реорганизация школьной системы, 161;

содействует общественным работам, 166;

спор о контракте Дади, 171;

применяет теорию Финлея о желтой лихорадке с большим успехом, 171;

реформа юриспруденции, 177;

организует провинциальные правительства, 179;

проводит муниципальные выборы, 180;

промульгирует избирательный закон, 181;

созывает Конституционный конвент, 185;

призывает к всеобщим выборам, 240;

его комментарии о выборах, 245;

объявляет об окончании американской оккупации, 246;

передает правительство Кубы

кубинцам, 249;

оценка его работы президентом Рузвельтом, 251;

вид одной из его горных дорог, перед 358.

Вудфорд, Стюарт Л., посланник Соединенных Штатов в Испании, IV, 103;

представляет ультиматум и отбывает, 106.

 

Залив Хагуа, I, 21.

Хименес, кардинал и регент, дает Лас Касасу аудиенцию по поводу Кубы, I, 77.

 

Яньес, Адольфо Саэнс, министр сельского хозяйства и общественных работ, IV, 146.

Желтая лихорадка, первое нашествие, II, 51;

теория д-ра Финлея применена генералом Вудом, IV, 171;

болезнь ликвидирована на острове, 176.

Йеро, Эдуардо, министр народного просвещения, IV, 254.

Инестроса, Хуан де, I, 207.

Иньигес, Бернардино, I, 111.

Юкатан, острова — источник работорговли, I, 83;

исследован Кордовой, 84.

Иснага, Хосе Санчес, III, 37.

 

Сальдо, Карлос, государственный секретарь, IV, 254.

Самбрана, Рамон, III, 328.

Занхонский договор, III, 299.

Полуостров Сапата, посещен Колумбом, I, 22.

Саррага, Хулиан, флибустьер, IV, 70.

Сайас, Альфредо, секретарь Конституционного конвента, IV, 189;

соглашение с Хосе Мигелем Гомесом, 265;

представитель революционеров против президента Пальмы, 277;

избран вице-президентом, 290;

становится вице-президентом, 297;

очерк и портрет, 300;

ссора с Гомесом, 306;

кандидат в президенты, 328;

намеки на революцию, 330.

Сайас, Франсиско, вице-губернатор, I, 205;

уходит в отставку, 206.

Сайас, Франсиско, в кабинете автономистов, IV, 95.

Сайас, Хуан Б., убит в бою, IV, 78.

Сайас, Линкольн де, в кубинской хунте, IV, 12;

суперинтендант школ, 162.

Зенеа, Хуан Клементе, очерк и портрет, III, 252;

убит, 253;

его работы, 332.

Секера-и-Аранго, Мануэль, II, 274.

Зипангу. См. Сипанго.

Суасо, Альфонсо де, назначен вторым губернатором Кубы, I, 100;

уволен королем, 102.

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back

back