Etext transcriber's note:
Некоторые изображения можно просмотреть в увеличенном размере, щелкнув по ним.

Хотя некоторые опечатки были исправлены, разнообразие в использовании испанских диакритических знаков не менялось (например, встречаются как Senor, так и Señor).

Указатель, включенный в конец этой электронной книги (который охватывает тома с 1 по 4), находится в конце четвертого тома «Истории Кубы». Здесь он приводится для удобства.

КОЛУМБ

Портрет Колумба, который был выгравирован для этой работы и представлен здесь, известен как портрет Янеса; в Испании он общепризнан как наиболее достоверное изображение черт лица великого первооткрывателя.

ИСТОРИЯ КУБЫ

УИЛЛИС ФЛЕТЧЕР ДЖОНСОН, магистр гуманитарных наук, доктор гуманитарных наук. Автор книг «Век экспансии», «Четыре века Панамского канала», «Внешние связи Америки». Почетный профессор истории внешних связей Америки в Нью-Йоркском университете. С ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ. ТОМ ПЕРВЫЙ

НЬЮ-ЙОРК. B. F. BUCK & COMPANY, INC. 156 Пятая авеню. 1920

Авторское право, 1920 г., CENTURY HISTORY CO.

Все права защищены. Зарегистрировано в Стейшнерс-холле, ЛОНДОН, АНГЛИЯ. ОТПЕЧАТАНО В США.

——— РЕСПУБЛИКА КУБА

ЗАДУМАНА ХОСЕ МАРТИ

ОСНОВАНА ТОМАСОМ ЭСТРАДОЙ ПАЛЬМОЙ

ОТСТОЯНА МАРИО Г. МЕНОКАЛЕМ

———

Contents.

Illustrations.

Index to Volumes 1 thru 4.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Моя цель в этих томах — написать историю Кубы. Название может подразумевать как саму землю и ее природные условия, так и народ и нацию, которые ее населяют. На самом деле оно подразумевает и то, и другое, и я буду обращаться к обоим аспектам, хотя в повествовании, что вполне уместно, основное внимание будет уделено последнему, а не первому. Ибо с Кубой дело обстоит так же, как и с другими странами: в конечном счете, историю земли творят люди. Если не считать народа, остров Куба, безусловно, представляет необычайный интерес. Мало найдется стран подобного размера, которые могли бы сравниться с ней по природному разнообразию, очарованию и богатству. Немногие страны вносят больший вклад, как фактически, так и потенциально, в мировые запасы широко используемых продуктов. Один из самых повсеместно используемых и ценимых растительных продуктов стал впервые известен человечеству именно благодаря Кубе, и по сей день там он выращивается и обрабатывается наиболее обильно и совершенно; в то же время другой, один из самых повсеместно используемых и необходимых продуктов питания, производится там в величайшем изобилии. Там также можно найти огромное количество и поразительное разнообразие самых полезных продуктов как растительного, так и минерального царства, в примечательном изобилии и совершенстве, наряду с возможностями и условиями для сопоставимого развития животного мира.

Географическое положение острова не менее благоприятно и привлекательно, чем его природные ресурсы. Располагаясь в пределах жаркого пояса, он обладает климатом, который сочетает в себе плодотворное влияние тропиков с приятной умеренностью умеренных поясов. Он выходит одновременно на самый оживленный океан земного шара и на два величайших и важнейших полувнутренних моря. Он лежит прямо между двумя великими континентами Западного полушария, с такой исключительно удачной ориентацией, что путешествия и торговля между ними естественным образом огибают и касаются его берегов, а не следуют более длинным и трудным сухопутным путем, который является единственной альтернативой. Линия, проведенная из центра Соединенных Штатов в центр Южной Америки, проходит через сердце Кубы. Линия, проведенная от устья Миссисипи до устья Амазонки, пересекает Кубу почти из конца в конец. Вокруг острова, омывая узкие моря, отделяющие их от него, расположены территории не менее чем четырнадцати независимых национальных суверенитетов. Более того, он лежит прямо на пути мировой торговли между двумя великими океанами, Атлантическим и Тихим, через тот гигантский искусственный водный путь, который, будучи созданным во многом благодаря Кубе, стал воплощением четырехвековых усилий и стремлений мира. В мировой истории вряд ли найдется более многозначительная и романтическая тема, чем эта: что Колумб предпринял свое эпохальное приключение с главной целью найти проход из Атлантического океана в Тихий; или, скорее, из Европы в Азию через Атлантику, поскольку он полагал, что Атлантический и Тихий океаны — это одно целое; что, не найдя этого несуществующего прохода, он вместо этого нашел Кубу и вообразил, что обрел в ней исполнение своих мечтаний; что четыре столетия спустя этот проход был искусственно создан благодаря предприимчивости и энергии державы, которая в его времена еще не существовала; и что это выдающееся деяние было совершено во многом благодаря Кубе и благодаря конфликту, в ходе которого этот остров насильственно расторг узы с имперским суверенитетом, который Колумб насадил на его берегах.

Находясь, таким образом, в особом смысле в коммерческом центре мира, между Северной и Южной Америкой, между Европой и Азией, между всеми землями Атлантики и всеми землями Тихого океана и будучи доступной для подхода со всех направлений, мы должны считать не простой случайностью, а проявлением благого замысла то, что Куба почти на всем протяжении своей необычайно обширной береговой линии наделена большим количеством первоклассных гаваней, чем любая другая страна мира. Признание этих фактов, а также их постепенное развитие и применение к целям и процессам цивилизации — это тема, достойная того, чтобы разжечь интерес и поглотить внимание самого амбициозного историка, будь то для простого описания условий и событий или для философского анализа причин и результатов.

Все эти вещи, однако, какими бы захватывающими они ни были и как бы обильно они ни намекали на интерес, в конечном счете являются лишь второстепенной и менее важной частью подлинной истории Кубы, которую я должен попытаться написать. Без кубинского народа Куба осталась бы незначительным фактором в уравнениях человечества. Без народа острова «что для меня солнце или климат?». Мягкий климат, плодородная почва, богатство недр, полей и лесов, вместительные гавани и окружающие моря — все это было бы суетой сует. И не зря я предложил разграничение между кубинским народом и кубинской нацией. Без развития первого во вторую все эти вещи никогда не смогли бы достичь своей наибольшей ценности и полезности. Кубинский народ существует четыре столетия, кубинская нация в своем полном смысле — менее одного поколения. Однако за этот короткий промежуток времени было достигнуто больше прогресса в реализации возможностей и судеб Кубы, чем за все предыдущие века. Особо примечательно то, что почти старейшее из всех цивилизованных сообществ в Западном полушарии должно быть самым молодым из всех наций. Это будет задача немалого масштаба, но приносящая непревзойденную пользу и удовольствие — проследить сознательное развитие этой ранней колонии в эту позднюю нацию и наблюдать причины и силы, которые так долго подавляли и препятствовали суверенным стремлениям кубинского народа, а также, что более отрадно, причины и силы, которые неизбежно, в медленной полноте времен, достигли своего окончательного осуществления в надежном установлении кубинской нации.

Происхождение кубинского народа представляет собой поразительную историческую и этнологическую аномалию. Первые поселенцы острова, а следовательно, и прародители нынешнего кубинского народа, были, вне всякого сомнения, цветом испанской расы в то самое время, когда эта раса находилась на вершине своего удивительного могущества и эффективности. Шестнадцатый век был золотым веком Испании, и именно выдающиеся представители тех, кто сделал его таковым, привили гений своего времени на гостеприимную почву великого вест-индского острова. Это правило, по сути, было общим для колониальных предприятий всех стран. Лучшие люди становятся первопроходцами. Колонизация подразумевает приключение, а приключение подразумевает мужество, предприимчивость, выносливость, видение, благоразумие — самые существенные элементы как индивидуального, так и гражданского величия. Сильные люди, а не слабаки, являются основателями новых поселений. Даже в тех землях, которые в значительной степени заселялись недобровольно, как каторжные поселения, это правило остается в силе; потому что многие из осужденных изгнанников были просто политическими ссыльными, которые на самом деле были людьми добродетели, просвещения и лидерства, часто превосходящими тех, кто их изгнал.

Существует пища для почти бесконечных размышлений и спекуляций в том обстоятельстве, что так много ранних кубинских поселенцев, как, впрочем, и всех испанских исследователей и завоевателей XVI века, происходили из двух иберийских провинций — Эстремадуры и Севильи. Это были и остаются две наиболее контрастирующие провинции Испании. Одна — грубый, суровый, полубесплодный край свинопасов и горцев, нищий и отдаленный; другая — изобилующая богатствами сельского хозяйства, промышленности и торговли, и наделенная больше, чем большинство регионов мира, сокровищами науки и искусства. И все же именно из бесплодной, обедневшей и некультурной Эстремадуры вышли Кортес, Писарро, Бальбоа, де Сото и их сверстники и последователи. Мы могли бы поразмышлять над вопросами, были ли великие люди в таком количестве порождены природой в том регионе в качестве компенсации за скудость и бедность других продуктов; и было ли это из-за их врожденного гения или из-за их желания искать лучшую землю, чем их собственная, что они стали теми авантюристами, которыми были. Другая провинция, которая внесла наибольший вклад в основание Кубы, с незапамятных времен славилась своим богатством и культурой. Во времена Цезарей она была излюбленным колониальным курортом плутократии и аристократии Рима, и была родиной императоров Адриана, Траяна и Феодосия. При католических королях она была столицей и метрополией Испании и главным рынком ее всемирной торговли. Действительно, было бы несложно обосновать положение о том, что именно с переносом столицы из Севильи в Мадрид и изменением национальной и международной политики, которое было неразрывно связано с этим переносом, начался упадок Испании.

Таким образом, Куба в своем основании стала счастливым получателем сурового и властного духа Эстремадуры, а также элементов управления, социальной грации и интеллектуальной мощи, которые Севилья могла так хорошо и так обильно предоставить; и эти два контрастирующих, но отнюдь не несовместимых элемента стали характерными для кубинского народа; взаимодополняюще способствуя развитию национального характера, совершенно отличного от характера метрополии или любого другого из ее ответвлений. Ибо кубинский народ и их социальный организм, отделенные далеко от Испании, хотя и подчиненные ее правлению, в значительной степени сохранили в неприкосновенности свою первозданную силу и избежали участия в вырождении и упадке, которые постигли полуостров вскоре после того, как злокачественное влияние Габсбургов стало доминировать в его государственных делах; упадок, который в XVII веке стал одной из самых печальных и патетических трагедий в мировой драме.

Интересным и значимым обстоятельством было также то, что, пока Испания блистала и ликовала в золотом веке XVI столетия, Куба оставалась интеллектуально дремлющей и неактивной, и что когда в конце XVIII века Испания достигла своего надира деградации, Куба начала подниматься к интеллектуальной мощи. Пока Испания была великой, о Кубе можно было сказать «stat nominis umbra» (лишь тень имени); но когда Испания пришла в упадок, Куба восстала, чтобы занять ее место, настаивая на том, чтобы раса и ее литература, по крайней мере, не пришли повсеместно в упадок.

Одной из аномалий кубинской истории является то, что, хотя острову было отказано в наслаждении даже теми начальными и незрелыми намеками на потенциальную национальность, которые были дарованы другим испанским провинциям, таким как Мексика, Венесуэла, Колумбия и Перу, он, тем не менее, был, возможно, больше, чем любой другой, вовлечен с ранних времен в международные осложнения и конфликты Испании. По крайней мере, наравне с побережьями материка берега Кубы разорялись пиратами и флибустьерами, а также подвергались нападениям или угрозам со стороны уполномоченных флотов враждебных держав. Ее островной характер и географическое положение, несомненно, в значительной степени объясняли это, как и близорукая политика Испании, не сумевшей уделить ей заботу и защиту, которыми были одарены другие, не более достойные владения.

Так случилось, что на некоторое время Куба была фактически завоевана и захвачена чужой державой и насильственно отделена от испанского суверенитета; и что в течение многих лет после этого она была объектом алчного желания и, по сути, почти непрекращающихся интриг с целью приобретения двумя главными соперниками и противниками Испании. В течение почти полувека Великобритания и Франция часто, почти непрерывно, планировали аннексировать Кубу как колониальное владение, либо путем завоевания в войне, либо путем обмена или покупки в мирное время. Только когда возникла третья великая держава и заявила в недвусмысленных выражениях о своем первостепенном интересе к острову, лишь незадолго до нашего времени, от таких замыслов неохотно отказались.

Интересной судьбой Кубы, следовательно, было не только привлечь ранний и серьезный дипломатический интерес Соединенных Штатов в свою пользу, но и предоставить этой стране повод для концепции, формулирования и провозглашения, возможно, самого важного из всех фундаментальных принципов ее государственной политики в международных делах. Мы предположили, в предвосхищении повествования, что Кубе во многом следует приписать зарождение импульса к скорейшему строительству Истмийского канала. В гораздо более обоснованном и прямом смысле Куба подсказала формулировку доктрины Монро. Правда, в отношении сначала Луизианы, а затем Флориды ранее были предварительные намеки и приближения к этой доктрине. Но это были территории, прилегающие к нашим собственным и уже намеченные Соединенными Штатами для возможной аннексии и включения. Куба, напротив, была полностью отделена от нашего домена, и хотя тогда были те, кто предвидел и желал ее окончательной аннексии, не было такой уверенной и решительной резолюции на этот счет, как в случае с другими названными регионами. Куба, следовательно, была первой отделенной страной, не предназначенной для аннексии, к которой Соединенные Штаты распространили и применили фундаментальный принцип, который позже был развит в доктрину Монро. Мы не можем сомневаться, что доктрина Монро была бы выдвинута, даже если бы не было Кубы. Мы не можем отрицать или оспаривать, что именно из-за Кубы и в отношении Кубы был дан первый конкретный и несомненный намек на эту доктрину.

Развитие американской политики в отношении Кубы является важной и интересной частью истории Соединенных Штатов, а также Кубы. Прогрессивно значимые высказывания младшего Адамса, Клея и Форсайта, кульминацией которых спустя годы стали высказывания Кливленда и Мак-Кинли, образуют одну из самых последовательных, логичных и убедительных глав в американской дипломатической истории. Она испорчена, должны мы признать, некоторыми случайными наростами, главным образом привнесенными Кэлхуном и Пьером Суле. И все же даже они, какими бы прискорбными их ни считали, не могут разрушить симметрию целого. Это глава, действительно, которая больше, чем любая другая, является всеобъемлющей и поясняющей весь дух и тенденцию американских международных транзакций.

Куба также была тесно связана с тремя великими проблемами американской внутренней политики, а также с тем высшим принципом ее внешней политики. Первой из них было рабство. С конца второй войны с Великобританией до начала Гражданской войны эта проблема доминировала в американской политике и поэтому в значительной степени определяла американское отношение к Кубе. Прорабовладельческие влияния, которые в целом были первостепенными в Вашингтоне, сопротивлялись всем усилиям, которые в противном случае могли бы увенчаться успехом, по вовлечению Кубы в сообщество республик, освобожденных от испанского правления в Центральной и Южной Америке, из-за нежелания видеть ее, подобно им, свободной землей; и впоследствии те же влияния планировали, плели интриги и боролись за аннексию Кубы Соединенными Штатами, либо путем завоевания, либо путем покупки, чтобы она могла быть таким образом добавлена к рабовладельческому домену. С другой стороны, антирабовладельческая партия, из-за своего отвращения к этим схемам, противостояла проявлению того, что было бы вполне законным и благожелательным интересом к кубинским делам. В течение сорока лет Куба была пешкой в игре между этими противоборствующими фракциями. Конечно, эта проблема была решена Гражданской войной и последовавшей за ней отменой рабства в Соединенных Штатах.

Другой проблемой была экспансия. С самого начала в Соединенных Штатах существовала значительная партия, которая выступала за максимально широкое приобретение территории, иногда совершенно не считаясь со средствами, и она рано остановила свой выбор на Кубе как на том, что Джефферсон и младший Адамс провозгласили самым интересным и самым естественным дополнением, которое могло быть сделано к федеральной системе. Существовала также партия, которая решительно выступала против любого дальнейшего расширения американского территориального суверенитета, будь то путем завоевания или покупки. Иногда одна, иногда другая из них преобладали в американской политике, и нередко Куба была главной проблемой между ними. В конечном счете, именно из-за Кубы велся их величайший конфликт; что привело к компромиссу, по которому Соединенные Штаты, с одной стороны, отказались от всех замыслов аннексии Кубы, а с другой стороны, аннексировали другие, еще более обширные территории.

Третьей из этих проблем был тариф. Торговые отношения между Кубой и Соединенными Штатами были естественным образом тесными и важными для обеих стран и давали простор для почти бесконечных дискуссий относительно манипуляций с таможенными пошлинами. Власть Соединенных Штатов позволяла повышать или понижать процветание Кубы путем корректировки тарифных ставок. Допуск кубинского сахара, не говоря уже о табаке, свободно или по низкой пошлине на американский рынок означал процветание для острова. Установление высокой тарифной ставки на него означало тяжелые времена, если не катастрофу на Кубе. В период между Десятилетней войной и Войной за независимость на Кубе такие тарифные изменения очень серьезно влияли на экономическое, а также политическое состояние Кубы; и окончательный отказ от соглашения о взаимности, которое открыло американские рынки для Кубы, был одной из главных провоцирующих причин окончательной революции на острове. Эта революция, несомненно, произошла бы в любом случае, но она была заметно ускорена и обострена экономическим бедствием, которое было таким образом обрушено на остров, и против которого, как было осознано, не могло быть никакой гарантии, пока Куба не станет независимой нацией с полной властью регулировать и контролировать свою собственную торговлю и свою собственную экономическую систему. Даже тогда, как мы увидим, некоторое время остров был вовлечен в экономическое бедствие из-за нежелания определенных низменных интересов в Соединенных Штатах выполнить самый очевидный и неоспоримый моральный долг этой страны по отношению к своему соседу. Мало найдется отрывков, которые дружественный историк должен более сожалеть о записи в истории кубино-американских отношений, чем тот, что касается задержки американского Конгресса в установлении надлежащей торговой взаимности с Кубой, как только независимость этого острова была установлена.

Мы увидим на этих страницах, почему было необходимо с самого начала, чтобы Куба была полностью освобождена и отделена от всех политических связей с Испанией, и почему все различные предложения автономии были по существу и неизбежно неприемлемыми. Такие предложения неоднократно делались испанским правительством, но они неизменно были либо сознательно, либо бессознательно обманчивыми. История обещаний Испании Кубе — это история нарушенных обещаний и разочарованных надежд. И не стоит удивляться тем, кто принимает во внимание обстоятельства, в которых были даны обещания. Когда обещается невозможное, обещание обречено на невыполнение. Испания находилась в невозможном положении. Чтобы умиротворить Кубу, она должна была обещать ей реформы, автономию, свободу. Но чтобы сохранить себя дома, она должна была отказаться от этих обещаний. Их выполнение в Вест-Индии было бы катастрофическим на Иберийском полуострове. Пока Испания была реакционной монархией дома, она не могла практиковать либеральную и прогрессивную демократию в своих колониях. Даже когда ее монархия стала конституционной, и даже в течение коротких периодов ее республиканского правления, полное удовлетворение требований Кубы было бы несовместимо с ее внутренним статусом. Существовал непримиримый конфликт между европейской системой — даже европейским республиканством — и американской системой. Испания была вынуждена ради своей целостности и спокойствия на полуострове придерживаться первой, в то время как Куба не могла и не хотела довольствоваться ничем, кроме последней. Таковы были условия проблемы, возникшей в начале XIX века. Единственным возможным ее решением было полное разделение двух стран и полная независимость Кубы.

Мы не должны, однако, удивляться тому обстоятельству, что это не было повсеместно признано поначалу, но что год за годом некоторые из мудрейших и лучших кубинских патриотов стремились лишь к реформам в правительстве при продолжении и вечном союзе с испанской короной, и что они даже осуждали и противостояли всем усилиям к независимости. Мы не должны даже удивляться тому, что так поздно, как во время Войны за независимость, некоторые из ведущих кубинских государственных деятелей, которые уступали первенство никому в чистоте целей и искренней преданности тому, что они считали лучшими интересами острова, были готовы и даже гордились тем, чтобы быть известными как автономисты и пытаться выполнить невозможную задачу попытки сделать автономистское правительство успешным. Кубинцы сегодняшнего дня, с видением, очищенным от красного зарева войны и туманов недопонимания, несомненно, понимают, каковы были условия в то время, и ценят мотивы, какими бы ошибочными они ни оказались, автономистов. Американские читатели, с меньшим видением и пониманием кубинских дел, должны одинаково понимать этот вопрос, когда им напоминают, что кубинские автономисты просто следовали примеру некоторых людей, которых американцы больше всего чтят.

Ибо точно такие же условия преобладали, только в гораздо более широкой степени, в Тринадцати колониях в начале Американской революции, когда Вашингтон, Франклин, Джефферсон и Джей были американскими автономистами, неумолимо выступавшими против независимости. Лексингтон, Конкорд и Банкер-Хилл были сражениями не за независимость, а за автономию под британской короной и в вечном союзе с Британской империей. Когда Первый Континентальный конгресс собрался весной 1774 года, не было ни слова, по крайней мере, о независимости. Напротив, по словам некоторых из самых выдающихся членов этого исторического органа, идея независимости, по крайней мере в Средних и Южных колониях, была «столь же непопулярна, как и сам Акт о гербовом сборе». Мало того, что этот Конгресс завершил свой курс, не сказав ни слова в пользу независимости, он принял обращение к народу Великобритании, объявляя, что слухи, распространившиеся за границей о том, что колонии хотят независимости, были «просто клеветой», и что ничего не желалось, кроме равенства прав с их собратьями-подданными на Британских островах. Второй Колониальный конгресс собрался после Лексингтона и Конкорда и как раз перед Банкер-Хиллом. Джон Адамс и Томас Джефферсон были его членами. Но они не произнесли ни слова в пользу независимости. Вместо этого Джефферсон составил декларацию, которую Конгресс принял, о том, что колонии «не поднимали армии с замыслами отделения от Великобритании и создания независимых государств»; и в других обращениях, которые тот же Конгресс принял после битвы при Банкер-Хилле, было прямо заявлено, что колонисты верны британской короне, что они желают прочного союза с Великобританией и что они взялись за оружие не для того, чтобы найти свободу вне Британской империи, а чтобы отстоять и защитить свободу внутри этой империи. После закрытия этого Конгресса в августе 1775 года, менее чем за год до Декларации независимости, такой представительный человек и такой пылкий патриот, как Джон Джей, публично осудил подозрение в том, что Конгресс «стремился к независимости», как «неблагородное и беспочвенное», и как отмеченное «злобой и фальшью». Только весной 1776 года произошел значительный поворот к независимости как к неизбежному средству.

Если я так подробно остановился на хорошо известных фактах, которые относятся к истории Соединенных Штатов, а не к истории Кубы, то это для того, чтобы напомнить американским читателям, опираясь на прецедент, который они, во всяком случае, должны рассматривать с величайшим уважением, насколько разумно было для кубинцев даже в 1897 и 1898 годах цепляться за политику и надежду, по существу идентичные тем, которые лелеяли ведущие представители американских патриотов в 1774 и 1775 годах. Мы видим теперь, они сами могут видеть теперь, что они были в заблуждении и что их надежды были тщетны. Но они были не более в заблуждении, чем бессмертные американские автономисты начала Американской революции.

Точно так же было необходимо, чтобы Куба была не только полностью отделена от Испании, но и стала независимой, а не была аннексирована Соединенными Штатами. В этом вопросе тоже многие хорошие люди были в заблуждении. Как мы увидим, первый важный кубинский революционер — хотя и не будучи сам уроженцем Кубы — имел в виду не независимость, а аннексию Соединенными Штатами, как и многие другие выдающиеся патриоты после него. Вероятно, общее чувство заключалось в том, что единственное, что было крайне важно, — это быть отделенным от Испании, и поскольку аннексия Соединенными Штатами, казалось, обещала осуществление этого наиболее быстро, наиболее легко и наиболее верно, она должна была быть принята как лучшее решение проблемы. Конечно, также, настроения в пользу аннексии на Кубе были значительно поощрены и продвинуты сторонниками аннексии в Соединенных Штатах, которые были многочисленны, агрессивны и движимы множеством мотивов.

По трем фундаментальным причинам, однако, аннексия была бы прискорбной ошибкой для обеих сторон. Одной из них было то, что кубинский народ в глубине души хотел независимости и постоянно не удовлетворился бы ничем меньшим. Каждая другая испанская колония в Западном полушарии достигла независимого суверенитета, и было бы упреком Кубе удовлетвориться статусом меньшим, чем их. Вторая причина заключалась в том, что Куба и Соединенные Штаты были несовместимы по темпераменту и не смогли бы хорошо ужиться вместе. Это следует сказать без малейшего отражения на ком-либо из них. Две страны были разных расовых корней, разных языков, разных традиций, разных гражданских идеалов. Для них было и есть возможно быть лучшими друзьями и соседями, но это совсем другое, чем быть соратниками по ярму.

Третья причина заключалась в том, что Куба не подумала бы об аннексии без статуса штата в Федеральном союзе, в который Соединенные Штаты не хотели или, во всяком случае, не должны были ее принимать. И это не является отражением на Кубе. Принцип был установлен правительственными высказываниями почти за полвека до того, как была достигнута кубинская независимость, и, действительно, до того, как были предприняты какие-либо важные усилия Соединенными Штатами по покупке Кубы, что отдаленные территории, не прилегающие к континентальному Союзу штатов, не должны рассматриваться как подходящие кандидаты на статус штата. Если бы Куба была приобретена Соединенными Штатами в любое время, несомненно, ее принятие в качестве штата было бы решительно оспорено на этом историческом основании. Результатом было бы либо то, что Куба была бы исключена из Союза, к ее полному и сильному недовольству, либо Соединенные Штаты отказались бы от весьма желательной политики и установили бы прецедент, при котором впоследствии могли бы возникнуть серьезные злоупотребления.

Освобождение Кубы от испанского правления было надолго отложено по ряду причин. Одной из них была, очевидно, трудность достижения этого в одиночку. Южно- и центральноамериканские провинции восстали одновременно или в быстрой последовательности, так что каждая из них была помощью другим. Но в то время Куба оставалась верной Испании; и когда спустя годы она попыталась последовать примеру других, она обнаружила, что должна делать это в одиночку против неразделенной мощи полуострова. Другой очень веской причиной была сила происпанских настроений и влияния на острове, вызванная стечением туда многих испанских лоялистов из центрально- и южноамериканских штатов и из Санто-Доминго. Здесь тоже американские читатели могут интерпретировать кубинские условия через ссылку на свою собственную историю. В конце Американской революции множество британских лоялистов покинули Соединенные Штаты и поселились в Верхней Канаде, с результатом, что та провинция Онтарио стала пословично «более британской, чем Великобритания». Мы увидим в нашем повествовании, насколько сильной была испанская лоялистская партия на Кубе и до каких крайностей она доходила в своем противодействии кубинской независимости. В этом мы можем усмотреть просто повторение условий, которые преобладали в конце Американской войны за независимость. Вероятно, также, что островное положение Кубы, с ее прибрежными водами, контролируемыми испанским флотом, и ее центральное положение, делающее ее объектом интенсивного международного интереса и интриг, также способствовали тому же результату. Конечно, также, поскольку Куба и Пуэрто-Рико были ее последними оставшимися владениями в Западном мире, Испания предприняла чрезвычайные усилия, чтобы удержать их и предотвратить успех любого революционного движения.

Следует отметить еще одно влияние — влияние Соединенных Штатов. Если бы в любое время советы этой страны были гармоничными и едиными, они оказали бы мощное, возможно, преобладающее влияние на кубинские дела. Но, как мы намекнули и как мы более полно увидим в нашем повествовании, они были сильно, часто насильственно разделены. Некоторые были за вмешательство, некоторые — за невмешательство; некоторые были за то, чтобы сделать Кубу свободной страной, некоторые — за сохранение ее как рабовладельческой земли; некоторые были за помощь ей в обретении независимости, некоторые — за аннексию ее Соединенными Штатами. Не было единства политики, и поэтому не было уверенности в том, что Соединенные Штаты будут делать в любой данной чрезвычайной ситуации. Кубинцы не знали, на что они могут рассчитывать. Если бы они восстали, Америка могла бы помочь им, а могла бы и нет. Не может быть сомнений, что эта неопределенность была мощным фактором в сдерживании кубинцев от радикальных действий, и что она существенно отложила окончательный кризис.

Мы увидим, что все больше и больше, однако, Соединенные Штаты были вынуждены логикой неотвратимых событий принять единую и последовательную политику в отношении Кубы, и что в конечном кризисе эта страна была неразрывно вовлечена в кубинское дело. Это было, действительно, логическое развитие. В каждой последующей кубинской революции, начиная с революции Лопеса, Соединенные Штаты были все более заинтересованы. Коммерческие и социальные отношения между двумя странами были сильными и тесными. В течение почти трех четвертей века Соединенные Штаты поддерживали квазипротекторат над островом от имени Испании на то время, но — хотя и бессознательно — от имени самой Кубы на большее время в будущем. Благополучие Соединенных Штатов стало вовлеченным в распоряжение островом в степени, лишь меньшей, чем благополучие кубинского народа.

Не может быть сомнений, что Соединенные Штаты оказали очень большую услугу и помощь кубинским патриотам в Войне за независимость. Никто не засвидетельствовал этот факт более искренне или более всесторонне, чем сами кубинцы. Они осознавали это. Они ценили это. Они были и остаются глубоко благодарны за это. Их свидетельство об этом достаточно на все времена. Америка избавлена от необходимости хвастаться этим. Было бы, однако, великой ошибкой и великой несправедливостью предполагать, что вмешательство Соединенных Штатов в апреле 1898 года было незаменимым для достижения кубинской независимости, или, действительно, что именно Соединенные Штаты освободили Кубу от Испании. Это было бы таким же искажением исторической правды, как и притворство, что Соединенные Штаты вступили в войну с Испанией из-за потопления «Мэна». Для Соединенных Штатов сделать последнее было бы одним из монументальных преступлений истории; и, конечно, этого не было сделано. Война была неизбежна до того, как «Мэн» отправился в гавань Гаваны, и пришла бы точно так же, если бы «Мэн» не отправился туда; возможно, раньше, чем это произошло, возможно, не так скоро. Так и кубинская независимость была бы завоевана самими кубинцами, если бы Соединенные Штаты не вмешались. Возможно, она пришла бы раньше, чем это произошло; вероятно, она не пришла бы так скоро. Но она бы пришла. Никто, кто изучал состояние дел, какими они тогда были на Кубе, не может разумно сомневаться в этом. Также признание этого факта не должно уменьшать в какой-либо степени уместность — действительно, необходимость — американского вмешательства или благодарную признательность за него, которую чувствуют кубинцы.

Чтобы еще раз обратиться к американской истории за примером, который должен убедительно обратиться к американцам, случай можно сравнить с вмешательством Франции в Американскую революцию. Нет американца, который не помнил бы это выступление с искренней благодарностью и с глубокой признательностью за несомненно большую помощь, которую Франция оказала Тринадцати колониям. Но я сомневаюсь, что найдется хорошо информированный американец, желающий признать, что французская помощь была незаменимой, или что без нее Вашингтон и Грин были бы побеждены и революция потерпела бы неудачу. Американская независимость была бы достигнута без французской помощи, хотя, возможно, не так быстро и с большими затратами.

Огромная услуга, которую Соединенные Штаты оказали Кубе в Войне за независимость, также предшествовала фактическому вмешательству и состояла в помощи людьми, деньгами и припасами, которые шли из Соединенных Штатов на Кубу. Правда, эта помощь была оказана в значительной степени кубинцами, проживающими в Соединенных Штатах, хотя многие американцы также дали много денег, и некоторым было позволено кубинцами отдать себя для службы в армии. Также правда, что многое из этого было сделано в тайном нарушении законов о нейтралитете; вид нарушения закона, на который многие официальные лица Соединенных Штатов были склонны закрывать глаза, и который по общему согласию должен был считаться предосудительным только тогда, когда он был обнаружен, и тогда обнаружение было более достойным сожаления, чем сам акт, который следовало осудить! Таков «неписаный закон» международных отношений в случаях, в которых технические требования закона идут вразрез с щедрыми и праведными человеческими симпатиями.

Хотя, следовательно, мы должны верить, что даже без американского вмешательства в фактическую войну кубинцы завоевали бы свою независимость, мы можем сомневаться, был ли бы такой случай, если бы Соединенные Штаты не были все время поблизости, находчивой и гостеприимной страной, в которой кубинские политические изгнанники могли найти надежное убежище, в которой кубинская хунта могла планировать революцию, в которой могли быть собраны средства для помощи патриотическому делу, и которая, короче говоря, могла частично тайно и частично открыто использоваться как база снабжения и операций. Именно такой помощи Куба обязана больше, чем достижениям американской армии и флота в 1898 году, какими бы восхитительными и полезными они ни были.

Сравнительно великими, как мы наиболее заметно увидим в последующих главах, были услуги Соединенных Штатов Кубе после Войны за независимость. Они были многообразны. Первая была дипломатической, в качестве посредника между Кубой и Испанией, в заключении мирного договора и в обеспечении испанского вывода с острова. Нет сомнений, что все эти вещи были сделаны более гладко, более удовлетворительно и более оперативно, чем они могли бы быть, если бы их оставили для прямого урегулирования между Кубой и Испанией. Услуги Соединенных Штатов в течение последней части 1898 года были более незаменимыми, чем услуги весны и лета того года. Действительно, можно было бы, возможно, утверждать, что главное преимущество в том, что Соединенные Штаты вмешались, заключалось в том, что это позволило ей сыграть ту важную роль в заключении мира и послевоенной перестройке.

Второй великой услугой, оказанной Соединенными Штатами, была реабилитация острова. Это было многогранное предприятие. Оно включало реабилитацию после многих лет испанского неправосудия и пренебрежения, и реабилитацию после разрушений трех лет особенно разрушительной войны. Гражданские недуги, которые нужно было вылечить, были, таким образом, как хроническими, так и острыми. Более того, работа была политической, санитарной, образовательной и экономической. Порядок должен был быть восстановлен, закон должен был отправляться, правительство должно было быть организовано, эпидемии должны были быть уменьшены, школы должны были быть созданы, вся работа цивилизации должна была быть выполнена. Великолепной, как была работа флота Сэмпсона в Сантьяго, еще более благотворной была работа генерала Вуда в пределах этого города и по всей провинции Орьенте. Благородно памятной была работа армии Шафтера, но мы будем читать историю с малой пользой, если не отдадим более высокий кредит работе военного губернатора и его лейтенантов.

Третьей услугой было выступление в качестве гида, философа и друга в великой задаче организации и установки туземного кубинского правительства, которое было обещано Соединенными Штатами в акте объявления войны против Испании. Это самоотверженное обязательство было благородной вещью, и благородным было верное выполнение его. Я слышал об одном выдающемся и просвещенном кубинце, который рассматривал это обязательство с недоверием, говоря: «Оно никогда не может быть выполнено!» и который упорствовал в этом недоверии до того памятного полудня, когда американский флаг спустился с дворца и Морро, а флаг Куба Либре поднялся на его месте; и затем, с наполненными слезами глазами, воскликнул: «Это не может быть; но это есть!». Никогда прежде в истории мира такая вещь не была сделана, но она была сделана, и она была сделана хорошо.

Последовала четвертая услуга, которая, мы можем надеяться, теперь окончательно завершена, но которая по самой природе дела является потенциально повторяющейся услугой, которая может — absit omen! — потребоваться снова и снова; и которую Соединенные Штаты могут быть доверены выполнить, если необходимо, так же верно, щедро и эффективно, как они уже выполнили ее. Ибо мы увидим, что после того, как кубинское правительство было установлено и оправдало свое существование великой хорошей службой острову, низменные и предательские люди незаконно сговорились против него и стремились свергнуть его путем насилия и преступления. Их успех означал бы крах для острова. Их частичный успех — ибо такой они имели — означал неизмеримую потерю. Но, к счастью, Соединенные Штаты вмешались так же охотно против кубинского преступления, как они сделали против испанского угнетения, и республика была спасена, хотя «как через огонь».

Именно эта услуга, следующая за другими, которые я назвал, отличает Кубинскую республику от большинства других государств, которые были сформированы из Испанской империи в Америке. Из двух государств, которые одно время планировали вырвать Кубу из рук Испании силой и сделать ее частью своего сообщества наций, Колумбия была в течение полувека в хроническом состоянии революции, а Мексика через те же злые процессы дала слово «мексиканизировать» политическому словарю. Намерением Соединенных Штатов было, чтобы Куба не попала в эту категорию; но отнюдь не уверенно, что она не сделала бы этого, если бы не опека этой страны.

Наша история раскроет больше, чем все эти вещи. Это записи достижений. Но есть другие записи, даже те условий, как они существуют, и как они были сделаны существовать благодаря этим достижениям. Изумительными, действительно, мы найдем их. История развития Кубы от заброшенной и угнетенной колонии до независимой нации является волнующей и впечатляющей, украшенной именами и делами храбрых людей. История ее развития в цивилизации, от отсталого ранга до передового, не менее впечатляющая, и она украшена именами и трудами мудрых людей, государственных деятелей и ученых, которые отдали лучшее для благополучия островной республики, за которую так много их родни отдали охотно свои самые жизни.

Отчет, который мы будем иметь об изобильных прелестях и ресурсах Кубы, может рассматриваться как том современной истории. Он откроет нам некоторые последствия того повествования о прошлом, которое составляет большую часть нашей истории. Но он будет больше и сделает больше, чем это. Он должен служить намеком, предложением, почти, возможно, пророчеством того, каким будет будущее Жемчужины Антильских островов. Благодарной, как есть работа вспоминания и репетиции истории прошлого, со времен Колумба и Веласкеса до настоящего, историк находит более приятным и более желанным останавливаться на настоящей сцене. Если эти тома, трудолюбиво произведенные и с сознанием слишком часто не дотягивающим до высоких достоинств темы, послужат своей намеченной цели представления Кубы, прошлого и настоящего, более полно и наиболее благоприятно к знанию мира, я буду более чем обильно вознагражден. Но высшее и самое прочное удовлетворение придет от некоторой уверенности, что я принес к признательному вниманию мира не просто Кубу четырех веков прошлого, со всеми ее легендами приключений и романтики, и слишком часто жестокости и преступления, и с ее колеблющимся, хотя все еще настойчивым прогрессом к «передовым рядам времени», но также и еще больше Кубу этого настоящего момента и, мы можем надеяться, неизмеримого будущего времени. Это Куба, которая прекрасна по расположению, изобильна в ресурсах, очаровательна в прелести, безгранична в потенциалах; земля «прекрасных женщин и храбрых мужчин», на которой воспоминание нежно останавливается; земля, которая оправдывает последнего писателя, касающегося ее, повторить еще раз оценку первого, кто когда-либо писал о ней — «самая красивая, которую глаза человека когда-либо видели».

Уиллис Флетчер Джонсон. Нью-Йорк, США, июнь 1919 г.

CONTENTS

 PAGE
Chapter I1
"In Cuba the Annals of America Begin"—The First Landing
Place of Columbus—Theories Concerning Various Islands—His
Expectation of Reaching the Coast of Asia—Cuba Supposed to
be Cathay—The Physical History of Cuba—Character of the
Aboriginal Inhabitants—A Race of Amiable Savages Without Enduring
Monuments.
Chapter II11
Discovery of Cuba on Sunday, October 28, 1492—The First
Landing Place on the Island—Named for the Heir of the Spanish
Throne—Appreciation of the Beauty and Charm of the
Island—First Contact with its Inhabitants—Exploration of the
Northern Coast—Cuba Supposed to be the Country of the Great
Khan—Further Explorations of the Coast—Departure for Hispaniola—Second
Visit to Cuba—Exploration of the Southern
Coast—Discovery of Jamaica—Navigating the Caribbean Sea—Some
Inland Excursions—Experiences with the Natives—Reaching
the Western End of the Island—Exhortation of a Native
Sage—Columbus's Final Departure from Cuba.
Chapter III28
First Impressions of Cuba—Columbus's Observations of the People
and Resources of the Island—Native Villages and Boats—Negotiations
with the Natives—First Use of Tobacco by Europeans—Columbus's
Meagre Knowledge of the Island—His
Death and Burial in Hispaniola—Removal of His Remains to
Havana—Disputes Concerning His Tomb—Final Return of His
Remains to Spain.
Chapter IV37
Archeology of Cuba—The Oldest Rock Formation—Theory of
Cuban Continuity with Florida—The Eocene Age—Submersion
in the Oligocene Period—Miocene Uplift—Changes During the
Pleistocene Period—Topography of the Island—The Mountain
Ranges—The Mountains of Oriente—The Organ Mountains and
Magotes—The Valley of the Vinales—Plains and Valleys—Composition
of the Soil—The Climate of Cuba—Fortunate Situation
of the Island—The Rainfall of a Land of Sunshine.
Chapter V 53
Neglect of Cuba by Spanish Explorers and Conquerors—Rule of
Ovando—Ocampo Discovers Cuba to be an Island—First Attempts
at Colonization—Enciso's Story of Ojeda's Adventure—A
Test Between Christianity and Paganism—The Lust of Gold—Diego
and Bartholomew Columbus—Diego Velasquez Appointed
Governor—His First Settlement at Baracoa—The War with
Hatuey—Narvaez and His Horsemen—Las Casas the "Apostle
to the Indies"—More Trouble with the Natives—Exploration of
the Island Throughout its Length.
Chapter VI68
Marriage and Bereavement of Velasquez—Other Settlements
Founded in Cuba—Santiago Made the First Capital—System of
Government—Apportionment of the Natives to the Settlers—Appropriation
of the Land—Evils of the Repartimiento System—The
Statesmanship of Velasquez—Enslavement of the Natives—Famous
Men in Cuba's Early History—Gold Mines and Fertile
Plantations—Beginning of the Mission of Las Casas—Death of
King Ferdinand and Accession of Charles I—Cardinal Ximenes—The
Order of St. Jerome—The Fate of the Natives.
Chapter VII81
Gold Mining in Cuba—Political Organization of the Island—Relations
with the Spanish Crown—Development of the Slave
Trade—Expeditions to Yucatan—Exploration of the Mexican
Coast—Failure of Grijalva's Expedition—The Expedition of
Christopher de Olid—Unmerited Fate of Grijalva, the Discoverer
and First Explorer of Mexico.
Chapter VIII90
Hernando Cortez Commissioned by Velasquez to Explore Mexico—Some
Romantic Adventures—Why Cortez went to Cuba—His
Relations with Velasquez—A Crisis in Spain's American
Affairs—Appointment of Velasquez as Adelantado—Departure of
Cortez—His Refusal to Return when Summoned by Velasquez—Arrival
in Mexico—Appointment of Cortez as Royal Governor
of New Spain—Preparations by Velasquez to Subdue Cortez—Disastrous
Fate of Narvaez's Expedition—Conspiracy to Assassinate
Cortez—Velasquez Removed from the Governorship of Cuba—Zuazo,
the Second Governor—Vindication of Velasquez and
Repudiation of Zuazo—Character and Work of First Cuban
Governor.
Chapter IX105
Administration of Manuel de Rojas—The Rise of Cuba's Proper
Interests—Development of Resources—Appointment of Altamarino—Post
Mortem Investigation of Velasquez—Violent Opposition
to Altamarino—Removal of a Discredited Governor—Accession
of Guzman—Controversies over Local Government—Injudicious
Course of Guzman—Protest Against the Tyranny of the
Councils—"Cuba for the Cubans."
Chapter X115
Controversies Over the Treasurership—Appointment of Hurtado,
the Honest but Cantankerous—Fortunes of the Guzman Family—A
Marriage for Money and its Consequences—Services of Vadillo—Investigations
and Reforms—Heavy Sentences Against Guzman—An
Appeal to the Council for the Indies—Manuel de Rojas
again Governor.
Chapter XI122
Development of the Church Establishment in Cuba—The First
Bishop—Early Conflict Between Church and State—Transfer of
the Cathedral from Baracoa to Santiago—A Bishop in Politics—The
Governor Excommunicated—Insurrections and Raids of the
Natives—Effective Work of Rojas against the Cimarrones—Disposal
of the "Tame" Indians—Further Conflicts of Church and
State—Intervention of the Crown—Practical Extermination of the
Natives—Reforms that Were not Made—Well Meant Efforts of
Rojas—Failure of Attempts to Civilize the Natives—A Good
Governor Ill Treated—His Resignation and Departure.
Chapter XII137
Guzman's Second Administration—A Masterful Politician—Decline
of Cuban Welfare—An Interregnum in the Governorship—The
Coming of De Soto—His Imposing Arrival at Santiago—Progress
Across the Island—Vasco Porcallo de Figueroa Made
De Soto's Lieutenant—Cuba a Stepping Stone to Florida—De
Soto's Removal from Santiago to Havana—Organization of the
Florida Expedition—Report of the First Scouts—Departure of
De Soto—Lady De Soto's Faithful Watch—Tragic Fate of the
Explorer—Evil Effects upon Cuba—Serious Trouble with the Indians—Intrigues
of Guzman and Bishop Sarmiento.
Chapter XIII151
Governorship of Juan de Avila—Royal Order against Slavery in
the Mines—An Appeal to the Council for the Indies—Popular Revolt
Against the Council—De Avila's Marriage to a Rich Widow—Removal
to Havana—Appointment of Antonio Chaves—Scandalous
Charges Against de Avila—The Matter Carried to Spain
for Settlement—Another Bad Administration—Chaves Reprimanded
by the King—His Persistence in Slavery—Hurtado's Indictment
of Chaves—Gonzalo de Angulo Made Governor—Trial
and Punishment of Chaves—Emancipation Proclamation.
Chapter XIV165
A Bad Time in Cuban History—Santiago in 1550—Raid of a
French Privateer—The Founding and Rise of Havana—The
Founding of Puerto Principe—Baracoa, Trinidad and Other Settlements—Italians
and Other Aliens in Cuba—Efforts to Populate
the Island—Importation of Negro Slaves—Slaves Treated Humanely—Disappearance
of the Native Indians—The Early Industries
of Cuba—Discovery of the Copper Mines of El Cobre—Beginning
of the Sugar Industry—Fiscal Policy of the Spanish
Government.
Chapter XV177
A Turning Point in Cuban History—International Interest in the
Island—Raids of French Privateers—A Famous Fight in Santiago
Harbor—The Capture and Looting of Havana—First Building of
La Fuerza—Rise of Havana in Importance—The Governor's
Residence in Havana—Deposition of Angulo—Guarding Havana
Against French Attack—Inadequacy of the Defenses—Seizure of
the City by Jacques Sores—Flight of the Governor and Resolute
Defense of Lobera—Attempt to Destroy the French Conquerors—Destruction
of the City.
Chapter XVI191
Administration of Mazariegos—His Disastrous Voyage—Rebuilding
of Havana—Manners and Morals of a Soldier of Fortune—Defense
of Havana by a Military Governor—Improvement of the
Fortifications—Rebuilding La Fuerza—The Founding of Morro
Castle—Complications in Florida—Osorio Appointed Governor—His
Care for the Defenses of the Island—The Campaigns of
Pedro Menendez—Conflict Between Osorio and Menendez—Attempts
at Mutiny—Disagreement over Fortifications—Illegitimate
Trade at Santiago—Menendez Appointed Governor—A Succession
of Lieutenants—Charting the Bahama Channel—Codifying
Municipal Ordinances.
Chapter XVII208
Approach of the "Sea Beggars"—More Work on La Fuerza—Seeking
Financial Aid from Mexico—A Requisition for Slave
Labor—Investigating Public Accounts—The Downfall of Menendez—Investigation
of His Accounts—Succeeded by Montalvo—Increase
of Smuggling—General Progress of the Island—Havana
the Commercial Metropolis.
Chapter XVIII217
Governorship of Montalvo—Rehabilitation of Santiago—Disorder
at Havana—Conflict with the Rojas Family—Charges Made
Against the Governor—The Increase of Smuggling—Ravages of
the French—Seeking Naval Defenses for Cuba—Haggling Over
the Building of La Fuerza—A Badly Built Fort—Montalvo's
Development of Insular Resources—Promotion of Sugar Growing
and General Agriculture—The Governor's Quarrel with the
Bishop.
Chapter XIX228
Administration of Francisco Carreño—The First Cuban Governor
to Die in Office—A Record of Hard Work and Progress—The
Problem of Free Negroes—Features of the Slave System—Some
Literally Constructive Statesmanship—The First Custom House—Trying
to Deal with the Land Question—The Reforms Proposed
by Caceres—Development of Stock Raising—Bad Administration
of Torres.
Chapter XX236
Administration of Gabriel de Luzan—Controversies Among Officials—The
Quarrel Between Luzan and Arana—Questions of
Official Residence—Removal of the Royal Accountant—Charges
Against the Governor—Further Efforts to Complete La Fuerza—The
Work of Quiñones—Unseemly Personal and Political Feuds—Investigation
of the Governor's Administration—Renewal of
the Quarrel with Quiñones—Governor and Captain-General
Brought into Accord Through Peril of an Attack by the British—Desperate
Preparations for Defense.
Chapter XXI246
War Between Spain and England—Drake's Conquest of Hispaniola—An
Attack upon Cuba Anticipated—Raising Forces for Defense—Feuds
Forgotten in the Common Emergency—Plans for the
Defense of Havana—Increase of the Garrison—Admirable Unity
of the People—Drake's Approach to Cuba—His Landing at the
Western End of the Island—Appearance of his Fleet off Havana—Departure
of Drake's Fleet without an Assault—His
Doings at St. Augustine and in the North—Reasons for Not
Attacking Havana—Disaster to Santiago—That City Destroyed
by the French—Rebuilt by an Energetic Patriot—Interest in
Copper Mining.
Chapter XXII260
Drake's Menace a Blessing to Cuba—Spanish Interest in Cuba for
Its Own Sake—The Governorship of Tejada—The Public Works
of Antonelli—Building Roads, Dams and Aqueducts—Havana
Made a Real City—Controversy with Bishop Salcedo—Appreciation
of Tejada's Services—Accession of Barrionuevo—Progress
of Civilization in Cuba—The First Theatrical Performance.
Chapter XXIII267
Changes in European Nations—Rise of the Protectionist Policy—Retaliation
by Smugglers—Hostilities against Spain—Prevalence
of Piracy—Some Strong Governors of Cuba—Good Works of
Maldonado and Valdes—Invasions by Pirates—Division of the
Island—Interest in Religious Affairs—Successive Governors
Working at Cross Purposes—Building a Fleet—Protection of the
Port of Havana—An Attack by the Dutch—The Exploits of
Oquendo—The Slave Market in Havana—Fall of Cabrera.
Chapter XXIV283
The Decline of Spain—Enterprise and Aggressions of the Dutch—The
Dutch West India' Company—Governors Who Saved Cuba
for Spain—Warring with Dutch Privateers—The Great Fight
with Pie de Palo—Fiscal Reforms in Cuba—Gamboa's Improvement
of Fortifications—Sarmiento's Organization of Cuban
Troops—Ravages of a Great Pestilence—Noble Deeds of the Religious
Orders—Public Works Planned—The Walls of Havana—Aggressions
of the British—Conquest of Jamaica—Records of
Piracy—Exploits of Lolonois—Henry Morgan—British Capture
and Plundering of Santiago—Repairing the Fortifications—A
Compact against Piracy.
Chapter XXV304
British Designs against Spanish Possessions—Covetous Eyes
Turned upon Cuba by British Empire-Builders—Isolation of Cuba
from Spain—France Playing False—Cuban Reprisals—Further
Attacks by Freebooters—Controversy over British Prisoners—Disastrous
Earthquakes—Ecclesiastical Troubles—Spain at the Brink
of Bankruptcy—Cordova's Administration—Revised Code of Laws
for the Indies—Civil and Ecclesiastical Controversies—Some
Ruthless Work—Founding of the City of Matanzas—Official Disputes
and Scandals.
Chapter XXVI325
The War of the Austrian Succession—The Treaty of Utrecht—Reign
of Philip V—Renewed Conflicts in the West Indies—Settlement
of Pensacola—Aggressions of the French—Cuban Interests
Affected by European Affairs—Increased Protection of the
Island—Two Local Governors—Attacks upon Charleston—Raids
of British Warships—Speculation in Tobacco—More Fortifications
in a Time of Peace—Churches and Convents—Sanitary
Measures—Official Quarrels—Reorganization of the Tobacco Industry—Seeking
Administrative Stability—A Tobacco Insurrection—A
Warning to the British—Fortifications of Havana.
Chapter XXVII345
Great Impetus Given to Discovery and Exploration Throughout
the World—Interesting Observations upon Cuba and the Indies—Some
Quaint Records—A Description of the Natives of Cuba—Something
About the Natural Resources of the Island from Ancient
Authorities—Spanish and Alien Descriptions of Cuba—Early
Writings About Cuba in Various Languages—Fra Vincente
Fonseca—A Dutch Description of Cuba—Attention Given to the
Wealth of Cuban Forests—Reasons Given for the Rise and Subsequent
Decline of Spanish Power—Some Superstitions and
Legends.
Chapter XXVIII360
Cuba Neglected During an Era of Great Achievements—The
Golden Age of Spain—Culture at Home and Conquest Abroad—A
Noteworthy Group of Spanish Historians—The University of
Santo Domingo—The First American Books—Cuba's Lack of
Participation in these Activities, and the Reasons for it—A
Turning Point in Cuban History at the End of the Sixteenth
Century—Cubans Beginning to Become Cubans and Not Spaniards—A
Significant Change in the Temper and Character of the
People of the Island.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

FULL PAGE PLATES:
Columbus (Janez Portrait)Frontispiece
 FACING

PAGE
The Havana Cathedral36
La Fuerza146
Morro Castle, Havana180
San Francisco Church226
Morro Castle, Santiago298
TEXT EMBELLISHMENTS:
 PAGE
Monument on Supposed First Tending Place of Columbus, Watling's Island3
Queen Isabella13
Diego Velasquez59
Baracoa, First Capital of Cuba60
Panfilo de Narvaez63
Bartholomew de las Casas64
Ponce de Leon72
Hernando Cortez90
Hernando de Soto140
San Lazaro Watch Tower, Havana155
Pedro Menendez de Aviles199

ИСТОРИЯ КУБЫ

ГЛАВА I

Куба; Америка: Америка; Куба. Два имени неразделимы. Запись каждого в особом смысле идентифицирована с записью другого. Гораздо больше, чем любая другая земля, Королева Антильских островов ассоциируется с тем колумбовским предприятием, с которого датируется современная и практическая история Западного полушария. На Кубе начинаются анналы Америки.

Этот остров не был, это правда, первой землей, открытой Колумбом после ухода из Испании. Это была по крайней мере пятая посещенная и названная им, и это была, возможно, десятая или двенадцатая, которую он видел и которой касался проездом. Но по крайней мере в трех главных отношениях она имела несомненное первенство среди всех открытий его первого, второго и третьего путешествий, в то время как по его собственной оценке она не была превзойденной по важности материковой землей континента, которой он наконец достиг в своей четвертой и последней экспедиции. Это была первая земля, посещенная или увиденная им, идентичность которой никогда не вызывала ни малейшего вопроса. Это была первая значительная земля, открытая им, первая, которая стоила того, чтобы пересечь океан, чтобы открыть, и она была, безусловно, самой важной из всех, найденных им в его первых трех приключениях. Это была, также, первая и, действительно, единственная земля, которая заставила его поверить, что теория его предприятия была оправдана и что высшая цель его поиска была достигнута. Давайте, чтобы оценить трансцендентную значимость его открытия Кубы, кратко рассмотрим эти три обстоятельства.

Мы должны помнить в отношении первого, что идентичность первого места высадки Колумба была предметом многих споров, и, действительно, никогда не была определена к всеобщему удовлетворению: Мы знаем, что это был остров малого или умеренного размера. Колумб сам называл его в одном месте «малым», а в другом «довольно большим». Он был ровным, низменным, хорошо орошаемым, с большой центральной лагуной, которая могла или не могла быть постоянной особенностью, видя, что его визит был в сезон дождей, когда любая впадина в земле, вероятно, была затоплена. Это был, безусловно, один из Багамского архипелага. Но эта обширная группа включает 36 островов, 687 рифов и 2414 скал. Какой из всех этих был тот, на который высадился адмирал, который был назван туземцами Гуанахани, и который, с его характерным религиозным рвением, Колумб немедленно переименовал в Сан-Сальвадор, Остров Святого Спасителя?

На это отличие претендовали, авторитетами, достойными уважительного рассмотрения, не менее пяти. Вплоть до середины XIX века вес мнения и традиции благоприятствовал острову Кэт, и на большинстве карт и диаграмм он был обозначен как «Гуанахани, или Сан-Сальвадор». Он, безусловно, самый большой и самый северный из пяти рассматриваемых островов. Далее, на юго-восток, лежит остров Уотлинг, которому отличие быть сценой высадки Колумба теперь уже полвека наиболее общепризнанно отдается, и на картах он обычно называется Сан-Сальвадор. Это единственный из пяти, который выделяется в Атлантике, за пределами обычно равномерной линии Багамских островов, как своего рода передовой пост, чтобы приветствовать путешественника с востока. Самана, к югу от Уотлинга, также называемая рифом Эттвуда, была выбрана как истинная Гуанахани некоторыми офицерами Береговой службы Соединенных Штатов. Маригуана, далее в том же направлении, была провозглашена «La Verdadera Guanahani» Ф. А. де Варнхагеном в научном трактате, опубликованном в 1864 году в Сантьяго-де-Чили. Наконец, остров Гранд-Терк, на юго-восточной оконечности Багамской цепи, и как раз к северу от побережья Гаити, был обозначен Наваррете в 1825 году и различными другими авторитетами, главным образом американскими, в более поздние даты.

MONUMENT ON SUPPOSED FIRST LANDING PLACE OF COLUMBUS,
WATLING'S ISLAND

Главный интерес этих предположений для целей настоящего сочинения заключается в том, как они соотносятся с дальнейшим маршрутом Колумба, с определением островов, которые он посетил следующими, и, наконец, с точкой, где он впервые коснулся побережья Кубы. Если первоначальная высадка произошла на острове Кэт или Уотлинг, то второй посещенной землей, которую Колумб назвал Санта-Мария-де-ла-Консепсьон, вероятно, был либо крошечный остров, ныне известный как Консепсьон, либо более крупный Рам-Ки; третий, названный им Фердинандина или Фернандина, был либо Большой Эксумой, либо Лонг-Айлендом; четвертый, Изабелла, мог быть либо Лонг-Айлендом, либо островом Крукед, в зависимости от того, была ли Фернандина Большой Эксумой или Лонг-Айлендом; а побережья Кубы он достиг в какой-то точке между Пунта-Лукресия и портом Нуэвитас. С другой стороны, если первой была достигнута Гранд-Терк, то второй землей, как считал Наваррете, естественно, был Гран-Кайко; третьей — Малый Инагуа; четвертой — Большой Инагуа; а Кубы он достиг бы где-то между мысом Майси и мысом Сама. Мне представляется гораздо более вероятным, что был выбран первый маршрут, и я, соответственно, принял теорию, согласно которой Колумб впервые высадился на Кубе в районе между Нуэвитасом и Пунта-Лукресия.

Второе обстоятельство, которое я упомянул, едва ли требует обсуждения. Первое, второе и третье плавания Колумба ограничивались открытиями и исследованиями островов Вест-Индии, и среди всех них, включая Гаити и Ямайку, не может быть сомнений в первенстве Кубы — будь то по размеру, богатству ресурсов, политическому и стратегическому значению или историческому интересу. Это признавал и сам Колумб, который, впрочем, в одном отношении ценил ее даже выше, чем она того заслуживала. Ибо после долгих и тщательных исследований он убедился, что это не остров, а материк азиатского континента — Манги или Катай: та самая страна Великого хана, о которой писал Марко Поло и которую Тосканелли обозначил на своей карте, и посещение которой было главной целью предприятия Адмирала.

Чтобы понять это правильно, мы должны помнить, что Колумб не искал новый континент. У него не было мысли, что таковой существует. Он придерживался мнения Исидора Севильского, что все земли мира заключены в Европе, Африке и Азии и что существует только один великий океан, Атлантический, который простирается непрерывно, если не считать островов, от западных берегов Европы и Африки до восточного побережья Азии и Ост-Индии. Более того, он значительно переоценил размеры Азии и недооценил окружность Земли. Спустя годы, уже после того как было совершено кругосветное плавание, Антонио Гальвано, будучи ученым историком и географом, вычислил экваториальную окружность Земли всего в 23 500 миль, что примерно на 1 400 миль меньше действительной; в то время как лучшие карты XVI века изображали азиатский континент простирающимся далеко в западное полушарие, а Тихий океан — узкой полосой, по размерам не сопоставимой с Атлантикой. Глобус Шёнера 1520 года, который до сих пор можно увидеть в Нюрнберге, представляет «Terra de Cuba» как неотъемлемую часть всего североамериканского континента, западное побережье которого находится всего в пяти градусах долготы, или 300 милях, от берега Сипанго, или Японии, и всего в 30 градусах, или 1 800 милях, от материковой части Азии.

Поэтому Колумб ожидал найти побережье Азии примерно на той долготе, на которой он фактически обнаружил Америку. Когда он достиг Багамских островов, он уверенно предположил, что это группа островов, которую Тосканелли указал как лежащую у побережья Катая; а когда он узнал от туземцев о гораздо более крупном острове, лежащем к югу, который они называли Кольба, Куба или Кубанакан, он поверил, что это не что иное, как Сипанго, или Зипангу, который Тосканелли показал как самый большой из островов Ост-Индии. Обычно предполагалось, по-видимому, без особых споров или попыток исследования, что Сипанго — это Япония. Но расстояние в 1 500 миль, на котором он, как говорили, находится от побережья Китая, южная широта, приписанная ему, и множество мелких островов, сгруппированных вокруг и вблизи него, — это обстоятельства, которые позволяют предположить, что вместо Японии под этим островом мог подразумеваться Лусон, самый северный и самый большой из Филиппинских островов. Как бы то ни было, Колумб немедленно решил взять курс прямо на Сипанго, в результате чего он достиг северного берега восточной части Кубы.

Затем проявилось третье обстоятельство, которое я упомянул. Это был великий триумф и оправдание его предприятия — то, что он достиг Сипанго. Но даже этого было недостаточно. Он искал материк Манги или Катая, землю Великого хана. На Кубе он не нашел никаких следов богатства и великолепия, о которых писал Марко Поло. Тем не менее туземцы часто упоминали «Куба-накан» как некое великое место где-то во внутренних районах. Эта фраза означала лишь центральную часть острова, но последний слог был отождествлен Колумбом с «Ханом», и, принимая желаемое за действительное, он вскоре пришел к мысли, что высадился не на острове Сипанго, а на самом берегу Катая. Дальнейшие исследования, включая плавание вдоль северного берега почти до самой западной оконечности, укрепили его в этом убеждении, которое стало абсолютной уверенностью. Поэтому до конца своей жизни он верил, что Куба — это восточная оконечность азиатского континента, который, собственно, Тосканелли и изобразил на своей карте заканчивающимся длинным узким мысом; и именно на основании этого убеждения и донесения Колумба Шёнер в 1520 году и Мюнстер в 1532 году отождествили Кубу со всем североамериканским континентом, в то время как другие картографы того времени сделали ее неотъемлемой частью самого Катая. Карты Ла Косы и Рюйша 1508 года намекали на это. Глобус Нэнси и примечательная карта в рукописях Слоана в Британском музее, датированная 1530 годом, действительно указывают на то, что Куба является островом, но они также изображают Индию Высшую и Тибет примыкающими к Мексике на северо-западе, причем последняя страна выходит прямо к Индийскому океану. Мы знаем, конечно, что во время своего второго плавания, в 1494 году, находясь у южного побережья Кубы, Колумб потребовал от своих спутников подписать вместе с ним официальную декларацию о том, что они находятся у берегов Азии. Такова, стало быть, была оценка Кубы Адмиралом, в которой, нет оснований сомневаться, он упорствовал до конца своей жизни. Он достиг цели своего великого приключения: он достиг страны Великого хана.

Несмотря на эти заблуждения и фантазии, остаются факты: он действительно открыл и частично исследовал Кубу, и это была первая земля в Западном полушарии, о которой можно с уверенностью так сказать. Таким образом, Куба является отправной точкой истории колумбова открытия и исследования, а также последующей колонизации и цивилизации Америки. С Кубы начинается история Нового Света.

Точно так же, и с не меньшей справедливостью, мы можем сказать, что история Кубы начинается с колумбова открытия Америки. Это верно не для всех частей американских континентов. Некоторые из них уже имели важную историю. Северо-восточное побережье Северной Америки посещали и временно колонизировали норманны, а северо-западное — китайцы; и оба этих народа оставили прочные следы своей деятельности. Ирокезы и алгонкины веками наслаждались определенным уровнем социального, политического и промышленного развития, записи о котором сохранились до сих пор. Тольтеки, майя и инки достигли высот культуры, вполне сравнимой с культурой Египта, Персии, Греции и Рима, остатки которой по сей день вызывают удивление и восхищение мира. Но не Куба. Карлейль, возможно, имел в виду этот остров, когда сказал: «Счастлив народ, чьи летописи пусты в книгах по истории».

Физическая история Кубы указывает на то, что в какой-то отдаленный период две гористые оконечности острова были двумя отдельными и совершенно разными островами, разделенными значительным участком моря, и что впоследствии они соединились в результате поднятия морского дна, образовав центральную равнину Кубы. Замечено, что эти две оконечности не похожи друг на друга по геологическому строению и составу, по почве и по местной флоре. Действительно, они всегда радикально отличались друг от друга своими возделываемыми культурами. В какую дату произошло их объединение и каким образом оно было осуществлено, мы можем только догадываться. Но разумно предположить, что поднятие морского дна для формирования центральной равнины острова было вызвано одним из сейсмических потрясений, которым этот общий регион земной поверхности подвергался с незапамятных времен. Более того, есть основания подозревать, что это произошло в период после появления человека и, во всяком случае, после того, как оба первоначальных острова стали обитаемыми. Это связано с тем, что две части острова, по-видимому, во времена Колумба были заняты разными народами. О жителях западной части мы знаем сравнительно мало, кроме того, что они были более воинственными и предприимчивыми, чем жители восточной, и некоторые авторитеты сравнивали их либо с карибами, либо с майя Юкатана. Однако то, что они были майя, кажется сомнительным, поскольку они не оставили следов высокого уровня цивилизации, который ранее преобладал среди этого выдающегося народа на Юкатане.

Жители восточной части Кубы, когда остров был открыт Колумбом, несомненно, были антильского происхождения, или «таино», как некоторые их называли, возможно, с небольшой примесью карибской крови, хотя и недостаточной, чтобы существенно повлиять на них в каком-либо отношении. Физически это были красивые, статные люди светло-красновато-коричневого цвета, несколько светлее североамериканских индейцев. Они не носили одежды, за исключением замужних женщин, которые носили набедренные повязки, и ограничивали свои украшения небольшими ожерельями и браслетами. Они жили в аккуратно построенных хижинах из тростника или бамбука и соломы, прямоугольной или круглой формы, обычно из двух или трех комнат каждая; оснащенных мебелью из тростника или красиво вырезанного дерева. Однако для сна они использовали гамаки из плетеного хлопка или травы; само название «гамак» имеет антильское или карибское происхождение. Эти дома, согласно ранним испанским свидетельствам, содержались в безупречной чистоте и порядке. Они группировались в деревни вокруг центральной площади, которая служила рынком и местом для игр.

Они были земледельцами, обрабатывали землю с немалым мастерством и выращивали юкку, кукурузу, бобы, арахис, тыкву, перец и различные другие культуры, помимо фруктов и табака. Они были исключительно искусными рыбаками, и для этой цели строили прекрасные каноэ из выдолбленных стволов больших деревьев, но, в отличие от карибов, они, по-видимому, не прибегали к мореплаванию для каких-либо иных целей. Они также охотились на дичь на суше, исключительно ради пропитания, но их охота была сильно ограничена, поскольку на острове не было крупных животных. Их ремесла ограничивались примитивным ткачеством из хлопка, резьбой по дереву, плетением корзин, гончарным делом — довольно хорошего качества с декором — и различными изделиями из камня.

По характеру и манерам они были дружелюбными, гостеприимными, вежливыми и доверчивыми. Несмотря на свою наготу, они обладали естественной скромностью, а их мораль была выше, чем у большинства примитивных народов. Традиция о том, что среди них были распространены венерические заболевания и что именно так они впервые стали известны европейским народам, будучи приобретенными людьми Колумба от туземцев, кажется совершенно лишенной оснований; существуют несомненные доказательства распространенности этих заболеваний как в Европе, так и в Азии еще до времен Колумба. Они практиковали, но признавали домашнее, социальное и гражданское равенство полов. Они были почти поголовно курильщиками табака, и именно от них впервые узнали об употреблении этого растения. Они были жизнелюбивы, очень склонны к танцам, играм с мячом и плаванию.

Их форма правления была патриархальной, хотя, по-видимому, существовали вожди того или иного рода над целыми деревнями или даже округами. Законы, однако, были мягкими и гуманными. В религии они представляли собой поразительный и весьма отрадный контраст с тольтеками, ацтеками и другими народами континента, не имея человеческих жертвоприношений и жестоких пыток, которые обезображивали их культы. Они верили в Верховное Существо и будущую бессмертную жизнь. У них была форма поклонения, в которой значительную роль играло использование идолов в качестве символов и курение табака. У них было регулярно организованное жречество, члены которого наделялись способностями к прорицанию и исцелению. Однако не было никаких отвратительных практик и суеверий, которые были обычны для многих примитивных народов. Они не были воинственными и не имели военной организации, но, безусловно, не были трусами, как некоторые из ранних испанских конкистадоров имели случай убедиться.

У них, очевидно, не было ничего, что могло бы пережить их как памятник их существования. Их архитектура, если ее можно так назвать, была крайне недолговечной. У них не было искусства, кроме гончарного, да и то не было высокоразвитым. У них не было литературы. В результате, когда они погибли из-за неблагоприятного контакта с более могущественной и агрессивной расой, они почти не оставили после себя следов, кроме записей и свидетельств своих завоевателей и разрушителей. Некоторые образцы их гончарных изделий сохранились: слова «гамак» и «каноэ» пришли к нам от них; а употребление табака — их всеобщий памятник.

Таковы были аборигены, если не абсолютные автохтоны, Кубы. Их единственная история живет в кратких и скудных записях, сделанных их разрушителями. Они не оставили на острове никакого прочного следа, кроме его названия. Сколько их было — неизвестно, а оценки, являющиеся лишь догадками, сильно разнятся. За одно поколение они исчезли, частично из-за истребления, а частично из-за таких болезней, как оспа и корь, которые были занесены на остров — конечно, не намеренно — испанцами и которым туземцы не смогли противостоять. Единственная значимая история Кубы начинается, следовательно, с высадки Христофора Колумба на ее берега.

ГЛАВА II

Воскресенье, 28 октября 1492 года, было днем рождения Кубы; днем ее появления в поле зрения цивилизованного мира. На острове, который он назвал Изабелла — либо Лонг-Айленд, либо остров Крукед, — Колумб услышал о весьма обширной земле, которую туземцы называли Куба, и которую, принимая желаемое за действительное, он мгновенно отождествил с Сипанго. Поэтому в дальнейшем его курс был направлен к ней. Продвижение было медленным из-за встречных ветров и штилей, и по пути встречалось множество мелких островов, которые привлекали по крайней мере мимолетное внимание. В частности, там была группа из семи или восьми островов, лежащих в ряд с севера на юг, которые он назвал Ислас-де-Арена и которые мы можем с уверенностью отождествить с Мукарас. Рано утром в субботу, 27 октября, он оставил позади последний из Песчаных островов и из точки значительно восточнее их, вероятно, недалеко от того, что сейчас известно как Роки-Хедс, взял курс немного западнее юга к берегу Кубы. Таким образом, он пересек юго-восточную оконечность Большой Багамской банки, с тех пор весьма уместно называемой банкой Колумба, пока как раз в сумерках не увидел возвышающуюся перед ним на южном горизонте гористую форму обширной земли. Однако было уже слишком поздно продолжать плавание в ту ночь, поэтому он лег в дрейф, а на рассвете воскресного утра, оставив позади островок, уместно названный Кая-Санто-Доминго, завершил свой путь к земле, которую он нежно, но тщетно приветствовал как столь желанный Сипанго.

Побережье в той точке, где он его достиг, казалось, было специально создано природой для его благоприятного и многообещающего приема. Перед ним лежал эстуарий, казалось, большой и красивой реки, свободный от скал или других препятствий, с очень слабым течением. В нем была достаточная глубина воды для его судов, и он был достаточно широк, даже на значительном расстоянии вглубь суши, чтобы они могли маневрировать. Он был окружен высокими и живописными холмами, вид которых напоминал ему «Pena de los Enamorados» близ Гранады в Испании; а на вершине одного из них находилось то, что он описал как еще один маленький холм, по форме напоминающий изящную мечеть. Очарованный этим видением и безмерно довольный тем, что, как он уверенно полагал, достиг своей цели и оправдал свое предприятие, он дал этому месту повторение названия, которое он благоговейно присвоил своей первой высадке, назвав порт Сан-Сальвадор.

Идентичность этого места была предметом многих вопросов и споров; возможно, даже больших, чем место первой высадки Колумба на Багамах; и ее нельзя считать полностью установленной. Вашингтон Ирвинг довольно уверенно помещал его в Каравелас-Грандес, далеко к западу от Нуэвитас-дель-Принсипе, в то время как другие настаивают, что это был сам Нуэвитас. Наваррете, с другой стороны, со своей теорией о том, что первая высадка произошла на острове Гранд-Терк, считал, что Кубы достигли в заливе Нипе, к востоку от Ольгина; в то время как Лас Касас и Эррера настаивали, что порт Сан-Сальвадор находился в Баракоа, близ мыса Майси, на самой восточной оконечности острова. Посередине между этими крайностями, самый ученый и рассудительный из географов, сэр Клементс Маркем, выбрал естественную гавань Наранхо, немного западнее Пунта-Лукресия и Пунта-Мулас. Другие историки и географы после кропотливых исследований заявляют, что не верят в возможность определения этого места.

С этим, в конечном счете, я бы согласился. Вероятно, невозможно бесспорно установить идентичность этого места. И все же мне кажется, что аргументы в пользу Наранхо, выбранного Маркемом, настолько сильны, что почти полностью убедительны, и поэтому будет разумно предположить, что именно там Адмирал впервые достиг берега Кубы. Взгляд на карту показывает, что это регион, который был ближайшим и которого он вероятнее всего мог достичь первым, следуя с Лонг-Айленда или острова Крукед, восточнее Мукарас, курсом на юго-юго-запад, которым, как нам говорят, он и следовал. Порт Наранхо отвечает его описанию по глубине и ширине ближе, чем любой другой на этой части побережья. Это эстуарий значительной реки, как и Сан-Сальвадор Колумба, хотя, насколько велика была река на самом деле, он, по-видимому, не пытался выяснить, хотя и поднялся вверх по течению на некоторое расстояние в свой первый день посещения. Наконец, следует отметить, что Наранхо окружен холмами, точно так же, как и его Сан-Сальвадор, а на гребне одного из них есть огромная скала, выступающая как «еще один маленький холм» и грубо напоминающая по форме мечеть, из-за чего холм называется «Loma del Temple». Это, следовательно, а не Нуэвитас, Нипе или Баракоа, я считаю местом открытия Колумбом Кубы.

QUEEN ISABELLA

Мы видели, что Колумб поначалу без колебаний верил, что достиг Сипанго. Несмотря на этот факт, а также несмотря на то, что туземцы называли ее Куба, он настоял на переименовании ее. В соответствии со своей прежней практикой в номенклатуре, она должна была иметь очень благородное и выдающееся имя. Свою первую высадку он назвал в честь Самого Святого Спасителя; вторую — в честь Святой Девы; третью — в честь Короля, а четвертую — в честь Королевы Леона и Кастилии. Следующим именем по порядку, достоинству и значению было имя наследника двойного престола, поэтому он назвал эту землю Хуана. Большинство писателей, включая Ирвинга, совершили любопытную, но легкую ошибку, сказав, что это имя было дано «в честь принца Хуана, сына Фердинанда и Изабеллы». На самом деле оно было дано в честь принцессы Хуаны, дочери этих монархов. Она была той несчастной принцессой, которую из-за ее безумия называли «La Loca» и которая своим браком с Филиппом Бургундским и Габсбургом принесла новую династию на испанский престол и сильно вовлекла монархию в политику и войны Центральной Европы. Хуана была психически неспособна наследовать престол Кастилии, который она унаследовала после смерти матери, поэтому она была вынуждена уступить его регентству своего отца; и когда он объединил Кастилию с Арагоном, завоевал и аннексировал Наварру и Гранаду и таким образом стал первым королем Испании, Куба была переименована в его честь и стала известна уже не как Хуана, а как Фердинандина, или Фернандина. Еще позже ее называли Сан-Диего, или Сантьяго; а затем Аве Мария Альфа и Омега. Но эти названия были преходящими. Туземцы никогда не принимали ни одного из них, а цеплялись за старое название Куба, и в том, что это название пережило исчезновение народа, который его лелеял, была тонкая нотка поэтической справедливости. Под безжалостным правлением конкистадоров аборигенное население острова почти полностью исчезло, а вместе с ними практически все следы их существования, кроме четырех. Это были название и употребление табака, название и использование гамаков, название и использование каноэ и само название острова.

Не было бы удивительным, и это было бы вполне простительно, если бы Колумб видел все в Новом Свете сквозь розовые очки. Будучи от природы романтическим и воображаемым темпераментом, он испытал при реализации своей давно лелеемой амбиции такую степень духовного и душевного подъема, какая редко выпадала на долю смертного человека. И все же, совершенно независимо от этого, природная красота Кубы, какой мы видим ее сегодня, с лихвой оправдывает рапсодии, в которые он пускался, описывая ее. В то первое памятное воскресенье он записал в своем дневнике: «Это самая красивая земля, которую когда-либо видели человеческие глаза». С квартердека «Санта-Марии» он с восторгом созерцал обильную зелень берега и холмов, поднимавшихся на заднем плане, с восхищением и удивлением отмечая, что деревья растут до самой кромки воды, как и трава, чего он никогда не видел в других местах. Пальмы и другие деревья были в значительной степени иных видов, чем те, что он видел в Испании, Гвинее и других местах, и они цвели и плодоносили в большом изобилии, в то время как среди них было бесчисленное множество птиц, прекрасных для глаз и с песнями, завораживающими слух.

Два каноэ, в каждом из которых было по несколько туземцев, вышли из углубления на берегу гавани навстречу испанским кораблям, но когда с одного из последних была спущена лодка, чтобы пройти вперед и произвести промеры, они без промедления бежали. Сам Колумб затем сел в маленькую лодку и отправился на берег, где нашел два дома, которые, как он предположил, принадлежали владельцам двух каноэ. Никого в помещениях не оказалось, и единственными живыми существами были «некая собака, которая никогда не лает», что, как мы можем предположить, было каким-то мелким животным из семейства муравьедов, ныне, вероятно, вымершим или, во всяком случае, более не одомашненным. Дома были удивительно опрятными и чистыми и, очевидно, были жилищем рыбаков, поскольку в них были сети и снасти из пальмового волокна, рыболовные крючки из рога и гарпуны из кости. Вокруг домов трава была такой же обильной в конце октября, как в Андалусии в мае. Большинство трав, как и деревьев, были незнакомы Колумбу, но он нашел немного дикого амаранта и много обычного портулака. Он прошел некоторое расстояние вверх по гавани, или реке, как он ее называл, на каждом шагу или взмахе весел видя что-то новое, что вызывало его восхищение.

Туземцы Гуанахани, которых он взял на свой корабль, сообщили ему, что Куба — это очень большой остров, который невозможно обогнуть за двадцать дней; что в нем десять больших рек и что вся его территория хорошо орошается. Колумб также понял их слова так, что на острове можно найти золотые прииски и жемчуг и что большие корабли приходят туда с материковых владений Великого хана, находящихся в десяти днях плавания. Большая часть этой «информации», конечно, была совершенно неверно истолкована Колумбом, его яркое воображение и жадные желания легко вводили его в заблуждение, заставляя интерпретировать все, что туземцы могли сказать, в основном на языке жестов, как означающее именно то, что он хотел видеть правдой.

На следующий день Колумб покинул Сан-Сальвадор и поплыл на запад вдоль побережья. Это было направление, в котором, согласно туземцам Гуанахани, находились материк и столица Короля или Великого хана. Это также было направление, в котором, согласно карте Тосканелли, находились Манги и Катай, если предположить, что Куба — это Сипанго: во что Колумб на этой стадии своего предприятия уверенно верил. Об исследованиях великого мореплавателя вдоль кубинского побережья у нас есть подробный отчет в его журнале. К сожалению, нет верного способа идентифицировать точки, в которых он высаживался. Они описаны как находящиеся на таком-то количестве лиг от его отправной точки, Сан-Сальвадор; поэтому очевидно, что все зависит от идентичности последнего. И все же мне кажется, что его отчет о прибрежных исследованиях решительно подтверждает теорию о том, что его Сан-Сальвадор был портом Наранхо, а не Нуэвитасом. Ибо нам говорят, что в шести лигах к западу он нашел мыс или точку суши, простирающуюся на северо-запад; в десяти лигах далее — еще одну точку, простирающуюся на восток; в одной лиге далее — небольшую реку, которую он назвал Рио-де-ла-Луна; а за ней — другую, гораздо большую реку, которую он назвал Рио-де-Марес. Эта последняя река имела в качестве эстуария широкий бассейн, напоминающий озеро, а ее вход был отмечен двумя круглыми горами с одной стороны и высоким мысом с другой.

Теперь, делая разумную скидку на отсутствие точности в измерениях и на расхождения в описаниях, этот отчет можно легко применить к побережью к западу от порта Наранхо до Нуэвитаса, в то время как он совершенно неприменим к побережью к западу от Нуэвитаса. Ибо на протяжении двадцати лиг к западу от Наранхо есть мысы, горы и реки, и есть более чем одна река с точно таким же лагунообразным эстуарием, как тот, который Колумб нашел у своей Рио-де-Марес. Действительно, порт Падре с его обширной лагуной, в которую впадают несколько рек, или порт Манати с реками Крамаль и Яригуа могли бы быть отождествлены, по приблизительному расстоянию и топографии, с Рио-де-Марес. С другой стороны, если бы мы предположили, что Нуэвитас был отправной точкой, что бы мы нашли? Либо он должен был огибать внешнюю сторону рифов Сабиналь и Романо и острова Гуахаба, которые совсем не совпадают с данным описанием, либо он должен был плыть по большой прибрежной лагуне между этими рифами и материковой частью Кубы; в последнем случае следует отметить, что эта часть кубинского побережья не соответствует его описанию, и что, безусловно, странно, что он не упомянул о том, что его плавание проходило в практически внутреннем море. То, что он мог пройти через канал Нуэвитас, или канал Карабелас, или канал Гуахаба, не заметив и не отметив риф Сабиналь, остров Гуахаба или риф Романо, просто немыслимо. Такая особенность «Сипанго» не могла ускользнуть от внимания при его первом прибытии туда, хотя ее легко могли проигнорировать или пропустить как не имеющую особого значения в последующих исследованиях.

Во вторник той памятной недели, 30 октября, Колумб покинул Рио-де-Марес и поплыл на северо-запад на пятнадцать лиг, где обнаружил точку, которую назвал мысом Пальм. За ним была река, вход в которую, как говорили, находился в четырех днях пути от того, что туземцы называли Кубанакан, что означает сердце острова, центр Кубы. Со своей характерной привычкой интерпретировать туземные названия и утверждения в соответствии со своими собственными желаниями, Колумб сразу же предположил, что это означает Хубилай-хан, или Город Хана, который он искал; и, соответственно, он направил всю свою энергию и уделил все свое внимание тому, чтобы добраться туда, не обращая внимания на то, что он проходил по пути. Вероятно, именно в это время он проплыл через один из каналов между рифами и вошел в большой прибрежный пролив, который простирается от Нуэвитаса до Кайбарьена, если не до Карденаса. Он достиг реки в среду, но нашел ее слишком мелкой для своих кораблей, и поэтому, после нескольких бесплодных круизов, вернулся в Рио-де-Марес.

Именно 12 ноября он снова отплыл из Рио-де-Марес, а на следующий день поплыл на юго-запад в большой залив, который, как он предполагал, отделял Кубу от другого острова, называемого туземцами «Бохио» — слово, которое на самом деле означало вовсе не остров, а «дом». Впоследствии в течение некоторого времени он, очевидно, крейсировал вокруг острова Гуахаба и рифа Романо, которые вместе с рифом Сабиналь он считал мифическим «Бохио». Какой-то порт, возможно, Бока-де-ла-Яна, он назвал Пуэрто-Принсипе, а воду, предположительно между островом Тигуано и рифом Кокос, он назвал Мар-де-ла-Нуэстра-Сеньора. Обогнув риф Гильермо, как мы можем предположить, он повернул в Старый Багамский канал и ветром и течением был отнесен назад к острову Гуахаба и, возможно, к Нуэвитасу. Оттуда он направился на запад и юг, обогнув мыс Сама и мыс Лукресия, и достиг порта Нипе и порта Банес утром 27 ноября. В эти две вместительные бухты он не пытался войти. Он рассматривал их, собственно, не как бухты, а как проливы, или рукава моря, а мыс между ними он считал островом. В Тако он высадился на несколько мгновений, а затем продолжил свой путь и с наступлением темноты бросил якоря в том, что назвал Пуэрто-Санто, который мы, вероятно, можем отождествить с современным Баракоа. Там он оставался до 4 декабря, когда поплыл на юго-восток, а на следующий день скрылся из виду мыс Майси и оставил Кубу позади; пересек Наветренный пролив, чтобы достичь «Бохио» или «Бабеке», где, как говорили, были жемчуг и золото, и достиг Гаити, или Санто-Доминго, который он назвал Эспаньолой. Он не посещал Кубу повторно в течение остальной части своего первого американского плавания.

Эспаньола, латинизированная нами в Эспаньолу, стала впоследствии главной заботой Адмирала. Именно там он основал во время своего второго плавания первую европейскую колонию в западном полушарии. Но после различных операций на Гаити, отмеченных как испытаниями, так и триумфами, во время своей второй американской экспедиции он вернулся к кубинскому побережью для дальнейших исследований того, что он все еще считал Сипанго. В конце апреля 1494 года он отплыл от Моль-Сен-Николя, Гаити, через Наветренный пролив к мысу Майси, который он сам назвал мысом Альфа и Омега. Однако вместо того, чтобы вернуться в Баракоа и вдоль северного побережья, он пошел левее мыса Майси и начал огибать южное побережье Кубы. Этот маршрут, согласно карте Тосканелли, должен был привести его к югу от Манги и Катая, но он привел бы его к Золотому Херсонесу, вокруг южного берега Азии, и таким образом домой в Европу путем кругосветного плавания.

Точки, посещенные им во время этой экскурсии, легче и надежнее идентифицировать, чем точки его первого плавания. Его первая высадка была в Гуантанамо, который он назвал Пуэрто-Гранде. Он нашел входной проход, извилистый, но глубокий, ведущий во вместительную, закрытую сушей лагуну, окруженную холмами, покрытыми зеленью. Здесь он установил дружеские отношения с туземцами и оставался в течение двух или трех дней. Оттуда он поплыл на запад, так близко к берегу, как позволяла безопасность, и часто вступал в дружеское общение с туземцами, которые толпились на берегу, чтобы с изумлением смотреть на его странные корабли. В Сантьяго-де-Куба он провел ночь, и во время своего пребывания он усердно расспрашивал туземцев о земле, в которой можно найти золото. Они указали, что она лежит дальше на юг и запад, несомненно, имея в виду Южную Америку. Колумб после этого взял курс в этом направлении, отчасти потому, что золото было весьма желательно получить, а отчасти потому, что он предполагал, что земля золота — это земля Великого хана, до которой он все еще намеревался добраться. Результатом стало его открытие Ямайки. Две недели спустя, однако, 18 мая, он вернулся на Кубу, достигнув ее у Кабо-де-ла-Крус, или мыса Крус. Здесь он нашел большую деревню, чей вождь и, собственно, все жители слышали о нем как о человеке, сошедшем с небес. Его гостеприимно приняли, и он смог задать много вопросов о стране. Ему сказали, что Куба — это остров, но настолько обширный, что никто никогда не обплывал его вокруг. Он после этого отправился обогнуть его и поплыл от мыса Крус на север в залив Гуаканаябо. Там он обнаружил множество мелких островов, которые назвал Садами Королевы, и там, вспомнив, что Марко Поло и сэр Джон Мандевиль сообщали, что побережье Азии окаймлено густым архипелагом, он снова утвердился в своем убеждении, что приближается к берегу либо Катая, либо Золотого Херсонеса.

Навигация среди этих островов, однако, была трудной, опасной и медленной, особенно когда бушевали тропические грозы, как это было тогда почти ежедневно, и с большим облегчением экспедиция наконец достигла кубинского побережья, вероятно, у или около Санта-Крус-дель-Сур. Там им сказали, что они находятся в провинции Орнофай; провинция, которую они ранее посещали, у мыса Крус, была Макака; а на западе лежала важная провинция Мангон, где они могли получить гораздо более полную информацию по всем вопросам. Их снова заверили, что Куба — это остров, но настолько обширный, что никто не может надеяться когда-либо обогнуть его. Упоминание провинции Мангон снова стимулировало надежды и фантазию Колумба. Он отождествил ее с Манги, самой южной и богатой провинцией Великого хана, и в этом он утвердился благодаря фантастическому утверждению туземцев, что у людей Мангона есть хвосты и они носят длинные одежды, чтобы скрывать их! Колумб вспомнил, что сэр Джон Мандевиль рассказывал подобную историю как распространенную среди некоторых племен в Восточной Азии. Поэтому он с возобновленным рвением и ожиданием отправился к побережью Мангона.

Выйдя из архипелага, он проплыл много миль вдоль южного побережья Кубы, через открытое море, с горными хребтами Санта-Клары справа от себя и слева — открытым простором Карибского моря, чей интенсивный синий цвет свидетельствовал о его глубине. После прохождения залива Хагуа, однако, произошло внезапное изменение. Море стало мелким и густо усеянным мелкими островами, рифами и банками, в то время как вода была белой, как молоко. Путешественники пересекли залив Касонес и оказались среди рифов Хуан-Луис, где вода мелкая и где временами взбалтывание воды штормами вызывает ее побеление и делает непрозрачной из-за известковых отложений, которыми там густо покрыто морское дно. Этот характер дна также сделал невозможным для судов найти якорную стоянку. Якоря волочились, а вода становилась все более белой и мутной. У членов экипажей эти явления вызывали великий ужас, который был отнюдь не беспочвенным, поскольку существовала неминуемая опасность того, что суда будут выброшены на берег и разбиты. Для Колумба, в его состоянии душевного подъема и высоких ожиданий, однако, они были полны вдохновения и побуждения продолжать путь, указывая ему, что он входит в странные регионы, где предстоит сделать необычайные открытия. Ибо мы должны помнить, что, будучи далеко впереди своего времени в географическом видении, он все еще думал, что Земля не шарообразная, а грушевидная, и ожидал найти племена людей с хвостами, и только с одним глазом, и с головами, растущими под плечами!

Найдя наконец якорную стоянку у берега небольшого острова, он отправил самое маленькое из своих судов вперед, чтобы исследовать архипелаг, а также посетить побережье материка. Отчет, который был принесен ему, гласил, что архипелаг был таким же густым и запутанным, как Сады Королевы, которые они оставили позади себя, и что побережье материка было плоским, болотистым и покрытым почти непроходимыми мангровыми лесами, далеко за которыми виднелись плодородные возвышенности и горные хребты, в то время как многочисленные поднимающиеся столбы дыма свидетельствовали о значительном населении. При этом вся экспедиция продолжила путь, чтобы повторить курс, которым следовала пилотная каравелла, и после больших трудностей и случайных посадок судов на мель, было достигнуто побережье Кубы, несомненно, недалеко от восточной оконечности большого полуострова Сапата. Обширные болота давали мало надежды на высадку, и экспедиция продолжила путь на восток, пока не была достигнута Пунта-Горда, которой Колумб дал название Пунта-Серафина.

Обогнув эту точку и направившись на север, они столкнулись с прекрасным простором залива Броа, с побережьем провинции Гавана далеко за ним и с другим архипелагом на западе. Горы, которые лежат между Гуинесом и Матансасом, окаймляли горизонт, и к ним направил свой путь Адмирал, вскоре достигнув хорошей якорной стоянки у весьма привлекательного побережья. Мангровые болота Сапаты остались позади, и здесь берег был высоким и сухим, покрытым рощами пальм и других деревьев. Здесь была произведена высадка, и были найдены обильные запасы пресной воды для наполнения их бочек, в то время как некоторые из лучников забрели в лес в поисках дичи. Один из последних вскоре вернулся в спешке и страхе, взывая о помощи. Он сообщил, что видел в лесной поляне трех людей белого цвета, одетых в длинные белые туники, ведущих компанию из около тридцати других, вооруженных дубинами и копьями. Они не напали на него, но один из них вышел вперед, как будто чтобы поговорить с ним; после чего он бежал. При этом сообщении все его спутники присоединились к нему, поспешно возвращаясь к кораблям ради безопасности.

Когда Колумб услышал эти вещи, он был очень доволен. Он увидел в них подтверждение того, что ему говорили о провинции Мангон, с ее людьми, у которых были хвосты и которые носили длинные одежды, чтобы скрыть их. Он немедленно отправил хорошо вооруженный отряд вглубь суши, чтобы найти этих людей и переговорить с ними; направив их пройти до сорока миль вглубь, если потребуется, чтобы найти их и найти густонаселенные города, которые, как он уверенно полагал, существуют в том регионе. Эти исследователи довольно легко пересекли открытый пальмовый лес, который граничил с побережьем. Но затем они вышли к обширным открытым возвышенным равнинам или саваннам, с немногими деревьями, но с густой травой и другой растительностью высотой с их головы и настолько плотной, что она была почти непроходимой. Никаких дорог или троп не было найдено, и необходимо было прорубать путь через растительность. Милю они пробивались вперед, а затем оставили попытку и вернулись к кораблям. На следующий день другой отряд был отправлен в другом направлении, с не лучшими результатами. Его члены нашли прекрасные открытые леса, изобилующие виноградными лозами, нагруженными фруктами, и они видели стаи журавлей, которых они описали как вдвое превышающие размер европейских. Но они также видели на земле следы, как они предположили, львов и грифонов, что так напугало их, что они поспешно отступили.

Львы, и, собственно, все крупные хищные звери, как известно, никогда не существовали на Кубе, а грифон, конечно, никогда не был ничем иным, кроме как воображаемым — если только это не традиция о каком-то доисторическом монстре, вымершем века назад. Но огромные аллигаторы или кайманы изобиловали в кубинских водах, и следы, которые напугали исследователей Колумба, несомненно, были оставлены ими. Наблюдение крупных журавлей также предполагает объяснение истории охваченного паникой лучника о людях, одетых в белые одежды. Стая этих огромных птиц, стоящих прямо и в ряд, с их вожаком, выдвинувшимся перед ними, как это принято у них, в полумраке странного леса, вполне могла произвести на него впечатление компании людей в белых одеждах. Конечно, никаких людей такого описания на Кубе никогда не находили, как не было и следов таковых.

Колумбу не потребовалось много времени, чтобы исследовать залив Броа достаточно, чтобы убедиться, что это не рукав моря, а просто прибрежное углубление; после чего он возобновил свое плавание на запад. Немного дальше, вероятно, в окрестностях Батабано, он нашел берег обитаемым, и хотя ни он, ни его переводчики не могли понять язык туземцев, они ухитрились поддерживать некоторое общение с ними с помощью знаков. Он почерпнул от них таким образом информацию, что далеко на западе, среди гор, есть великий король, правящий в великолепии над многими провинциями; что он носит длинные белые одежды и считается полубожественной особой, и что он никогда не говорит, а передает свои указы знаками, которым никто не смел ослушаться. В какой степени это действительно подразумевалось туземцами и в какой степени было лишь плодом живого воображения Адмирала, сказать невозможно. Вполне мыслимо, однако, что кубинцы имели некоторые знания об ацтеках и тольтеках Мексики и майя Юкатана и ссылались на них. Конечно, они не могли ссылаться ни на кого на Кубе. Но Колумб, как всегда, нежно веря во все, что он хотел видеть правдой, уверенно предположил, что они рассказывают ему о мифическом Пресвитере Иоанне и что он находится на берегах владений этого властителя. Горы, о которых говорили туземцы, он предположил, были горами Пинар-дель-Рио, которые уже были видны на северо-западном горизонте.

Относительно размеров Кубы и побережья, вдоль которого он плыл, Колумб мог получить мало информации. Ему сказали, что побережье простирается на запад по крайней мере на двадцать дней пути, но заканчивается ли оно тогда и как оно заканчивается, он не мог узнать. Поэтому он взял одного из туземцев с собой в качестве проводника и возобновил свое плавание. Почти сразу, однако, он погрузился в другой архипелаг, почти такой же густой и хлопотный, как тот, через который он прошел несколько дней назад. Пробираясь через него с большим трудом, он достиг побережья Пинар-дель-Рио и совершил высадку среди болот и лесов, только чтобы обнаружить, что регион необитаем, хотя частые столбы дыма, поднимающиеся вглубь суши, указывали ему на присутствие значительного населения. Некоторое время он пробирался вдоль этого негостеприимного побережья, которое неуклонно тянулось к юго-западу, направление, согласующееся с его представлениями об азиатском побережье, как описано Марко Поло. Конечно, думал он, он находится на побережье Индокитая, направляясь прямо к Золотому Херсонесу. Если он будет упорствовать, он пересечет Индийский океан и достигнет Красного моря, откуда сможет завершить свое путешествие в Европу по суше через Палестину; или он может взять курс на юг вдоль африканского побережья и вокруг этого континента, и таким образом достичь дома путем кругосветного плавания.

Эти фантазии, по-видимому, разделялись его спутниками, среди которых было несколько опытных мореплавателей и географов. Заблуждения, конечно, были в значительной степени вызваны ошибочной оценкой размеров земного шара, из-за чего его окружность была меньше на несколько тысяч миль. Но его спутников нельзя было убедить одобрить его план продолжения кругосветного плавания. Очарование этого видения не ослепило их глаза к изношенному и ветхому состоянию кораблей, нехватке припасов и усталости экипажей. Они были не в том состоянии, настаивали они, чтобы продолжать путь через неизвестные регионы. Уже было удовлетворительно продемонстрировано, считали они, что они достигли азиатского побережья. Частью благоразумия было повернуть назад к Изабелле, если не в Испанию, и переоснастить свои суда для другого и более длительного плавания.

Эти советы в конечном счете убедили самого Колумба в то время, когда его флотилия стояла на якоре в заливе Кортес, недалеко от западной оконечности Кубы. Он был действительно так близко к этой оконечности, что еще день или два плавания привели бы его к мысу Сан-Антонио и показали бы, что Куба — это остров. Или же с вершины какого-нибудь высокого дерева, или даже с верхушки мачты он мог бы посмотреть через озера и низменности этого региона и увидеть воды залива Гуадиана на северной стороне острова. Но этому не суждено было сбыться. Вместо этого он потребовал, чтобы каждый член его команды, от штурмана до юнги, поклялся и подписал официальную декларацию о том, что земля, которую они открыли и исследовали, является частью Индии и азиатского континента. Затем, 13 июня, он повернул свой курс на юго-восток, только для того, чтобы войти в другой архипелаг — рифы Сан-Фелипе и Индиан. За ними лежала большая земля с горами, которой он дал название Евангелиста. Это был, конечно, остров Пинос, до которого он добрался немного южнее мыса Баркос. Пополнив запасы воды и дров, он обогнул побережье в южном направлении, в результате чего попал в закрытые бухты залива Сунианеа. Не найдя прохода в этом направлении, он отплыл назад почти до залива Кортес, а затем проложил свой путь вдоль кубинского побережья через архипелаги, молочные моря и прочее, что доставило ему столько хлопот во время его плавания на запад.

7 июля была совершена следующая высадка на Кубе, в точке на юго-восточном побережье Камагуэя, в устье прекрасной реки, которую Колумб назвал Рио-де-ла-Мисса, но чья идентификация в настоящее время неясна. Возможно, это была Сан-Хуан-де-Нахаса, или Севилья, или один из нескольких потоков между ними. Там, в весьма приятном и плодородном регионе, они провели несколько дней и установили дружеские отношения с вождем значительного поселения. В присутствии этого вождя и его приближенных под большим деревом был воздвигнут алтарь и отслужена месса. Пожилой туземец, по-видимому, жрец, наблюдал за этим процессом с большим интересом, а по его окончании подошел к Колумбу и обратился к нему, сказав:

«То, что ты сделал, как я вижу, есть твой способ поклонения твоему Богу; и это хорошо. Мне сказали, что ты пришел сюда с сильным войском и покорил многие земли, наполнив людей великим страхом. Не будь, однако, тщеславен. Души людей после того, как эти тела умирают, согласно нашему верованию, должны совершить одно из двух путешествий. Одно — в место, которое мрачно, скверно и темно, которое уготовано для тех, кто был жесток и несправедлив к своим ближним. Другое — в место света и радости, уготованное для тех, кто практиковал мир и справедливость. Поэтому, если ты смертен и должен когда-нибудь умереть, и ожидаешь, что все люди будут вознаграждены согласно делам, совершенным в их телах, смотри, чтобы ты творил справедливость и не причинял вреда тем, кто не причинил вреда тебе».

В этой речи было раскрыто больше всего того, что мы знаем о религии кубинских аборигенов. Колумб выслушал ее с удивлением и удовлетворением, не предполагая, что среди туземцев Кубы существует какая-либо подобная вера или такое знание о загробной жизни. Он ответил через своего переводчика сочувственно, уверяя старика, что он был послан своими государями, чтобы учить истинной вере и творить добро, а не зло, и что все невинные и мирные люди могут с уверенностью рассчитывать на его дружбу и защиту. Он также велел своему переводчику рассказать людям о величии, богатстве и великолепии Испании; что они выслушали с доверчивым изумлением. Затем, 16 июля, он снова отплыл от Кубы среди выражений сожаления со стороны вождя и его товарищей, взяв с собой одного из молодых людей, которого он впоследствии отправил к испанскому двору. Но шторм обрушился на его слабые суда и почти разбил их. 18 июля они встали на якорь возле мыса Крус для ремонта и были очень гостеприимно приняты туземцами. Наконец, 22 июля, они отправились на Ямайку, откуда вернулись на Изабеллу. Колумб больше никогда не посещал Кубу, хотя приближался к ее южному берегу во время своего четвертого плавания, направляясь к побережью Центральной Америки. До конца своей жизни, по-видимому, он верил, что Куба является частью азиатского континента, непрерывно связанной с Гондурасом и Верагуа.

ГЛАВА III

Мы уже процитировали восторженную похвалу Колумба Кубе при первом же взгляде на ее берег и высадке на него. Его дневник и его повествование государям Леона и Кастилии по возвращении в Испанию изобилуют подобными выражениями, а также информативными описаниями Кубы, какой они ее тогда застали. В самые первые дни своего первого визита он обнаружил деревни из домов, «сделанных как шалаши, очень больших и похожих на палатки в лагере, без регулярных улиц, но один здесь, а другой там. Внутри они были чистыми и хорошо подметенными, с хорошо сделанной мебелью. Все они были из пальмовых ветвей, прекрасно сконструированные. Они нашли много изображений в форме женщин и много голов, похожих на маски, очень хорошо вырезанных. Было неизвестно, использовались ли они как украшения или им следовало поклоняться».

Воды изобиловали рыбой, и жители прибрежных районов были, по-видимому, почти все рыбаками. Единственными домашними животными были «собаки, которые никогда не лаяли», и птицы в клетках. Однако были замечены черепа, похожие на коровьи, из-за чего Колумб предположил, что в глубине страны есть стада скота. Всю ночь воздух был наполнен пением птиц и стрекотом сверчков и других насекомых, которые убаюкивали путешественников. Вдоль берега и в устьях рек были найдены большие раковины, не похожие ни на какие, которые он знал в Испании, но жемчуга в них не было. Воздух был мягким и целебным, а ночи были ни жаркими, ни холодными. На других островах, которые он посетил, жара была гнетущей, обстоятельство, которое он приписывал плоской и низменной земле; в то время как Куба была гористой и поэтому была благословлена прохладными бризами.

В какой-то точке на северо-восточном побережье, вероятно, в окрестностях мыса Сама, через месяц после своей первой высадки, он вообразил, что обнаружил залежи золота. Именно в русле реки, недалеко от ее устья, он увидел камни, сияющие, как золото, и велел собрать их, чтобы отвезти домой в Испанию и преподнести государям. В той же точке некоторые из матросов обратили его внимание на сосны на соседнем холме. Они были «настолько удивительно большими, что он не мог преувеличить их высоту и прямоту, и он понял, что в них есть материал для огромных запасов досок и мачт для самых больших кораблей Испании».

Далее, вероятно, в окрестностях Баракоа, «они подошли к самому большому населенному месту, которое они до сих пор видели, и огромное скопление людей с громкими криками спустилось к пляжу, все нагие, с дротиками в руках». Колумб пожелал поговорить с ними и, соответственно, поставил свои корабли на якорь и отправил лодки на берег, неся подарки для туземцев. Люди поначалу, казалось, были склонны сопротивляться любой высадке, но когда испанцы в лодках продвинулись вперед и начали высаживаться, не проявляя никакого страха, они оставили свое враждебное отношение и начали отступать. Испанцы, которые высадились, окликнули их и попытались заманить их обратно, но безуспешно. Они все убежали. Вследствие этого и подобных инцидентов Колумб писал:

«Я не смог много увидеть туземцев, потому что они пускаются в бегство. Но теперь, если Господу нашему будет угодно, я увижу как можно больше и буду продвигаться понемногу, изучая и постигая; и я заставлю некоторых из моих последователей выучить язык — ибо я понял, что до сих пор существует только один язык. После того как они поймут преимущества, я буду трудиться, чтобы сделать всех этих людей христианами. Они легко станут таковыми, потому что у них нет ни религии, ни идолопоклонства; и Ваши Высочества» — обращался он к государям в своем журнале — «отдадите приказы построить город и крепость и обратить этих людей».

«Мне не кажется, — продолжал он, — что под солнцем может быть более плодородная страна или лучший климат, с более обильными запасами воды. Это не похоже на реки Гвинеи, которые все пагубны. Я благодарю Господа нашего, что до этого времени не было ни одного человека из моей компании, у которого болела бы голова, за исключением одного старика, который всю жизнь страдал от камней, и он был здоров уже через два дня. Я говорю обо всех трех судах. Если будет угодно Богу, чтобы Ваши Высочества послали сюда ученых людей, они увидят истинность всего, что я сказал».

Находясь в окрестностях Баракоа, в конце ноября и начале декабря 1492 года, он увидел каноэ, сделанное из ствола одного дерева, 95 ладоней в длину и способное перевозить 150 человек. «Покинув реку, они подошли к бухте, в которой было пять больших каноэ, настолько хорошо сконструированных, что было приятно смотреть на них. Они находились под раскидистыми деревьями, и к ним вела тропинка от очень хорошо построенного лодочного сарая, покрытого соломой так, что ни солнце, ни дождь не могли причинить никакого вреда. Внутри него было другое каноэ, сделанное из одного дерева, как и другие, похожее на галеру с 17 скамьями. Было приятно смотреть на такую добротную работу».

«Адмирал поднялся на гору, а впоследствии обнаружил, что местность ровная и возделанная со многими вещами. Посреди нее была большая деревня, и они наткнулись на людей внезапно, но как только их увидели, мужчины и женщины пустились в бегство. Адмирал заставил индейца с корабля, который был с ним, дать им колокольчики, медные украшения и стеклянные бусы, зеленые и желтые, которыми они были вполне довольны. Он увидел, что у них нет ни золота, ни какой-либо другой драгоценной вещи, и что будет достаточно оставить их в покое. Весь район был хорошо заселен... Никакого оружия они не носят, кроме жезлов, на конце которых закреплен короткий кусок дерева, закаленный огнем, и ими они очень охотно обмениваются».

«Вернувшись туда, где он оставил лодки, он отправил обратно несколько человек вверх по холму, потому что ему показалось, что он видел большую пасеку. Прежде чем те, кого он послал, смогли вернуться, к ним присоединилось много индейцев, и они направились к лодкам, где Адмирал ждал со всеми своими людьми. Один из туземцев вышел в реку возле кормы лодки и произнес длинную речь, которой Адмирал не понял. Периодически другие индейцы поднимали руки к небу и кричали. Адмирал подумал, что оратор уверяет его, что он доволен его прибытием. Но он увидел, что индеец, пришедший с корабля, изменился в лице и стал желтым, как воск, сильно дрожа и показывая Адмиралу знаками, чтобы он покинул реку, так как они собирались убить его. Адмирал тогда указал на арбалет, который был у одного из его последователей, и показал его индейцам, давая им понять, что они все будут убиты, потому что это оружие убивало людей на большом расстоянии. Он также вытащил меч из ножен и показал его им, говоря им, что он тоже убьет их. После этого они все пустились в бегство; в то время как индеец с корабля все еще дрожал от трусости, хотя он был высоким, сильным человеком».

Затем Колумб решил продолжить знакомство с туземцами и, соответственно, приказал грести к точке на берегу реки, где они собрались в большом количестве. Они были нагими и раскрашенными; некоторые носили пучки перьев на головах, и все несли связки дротиков. «Я подошел к ним, — сказал Колумб, — и дал им хлеба, прося дротики, в обмен на которые я дал медные украшения, колокольчики и стеклянные бусы. Это сделало их мирными, так что они снова подошли к лодкам и отдали нам то, что у них было. Матросы убили черепаху, и панцирь был на лодке, разрезанный на куски, некоторые из которых матросы отдали им в обмен на связку дротиков. Они были похожи на других людей, которых мы видели, с тем же убеждением, что мы прибыли с небес». Они были готовы, добавил он, отдать все, что у них было, в обмен на любую безделицу, которую они принимали, не говоря, что это мало, и Колумб верил, что они таким образом отдали бы золото и специи, если бы они у них были. В одном из домов, в который он вошел, «раковины и другие вещи были прикреплены к потолку». Он подумал, что это храм, и спросил знаками, так ли это и возносятся ли там молитвы. Туземцы ответили отрицательно, и один из них взобрался, чтобы снять потолочные украшения и отдать их Колумбу, который принял несколько из них.

В начале ноября 1492 года было сделано одно из самых примечательных открытий в отношении Кубы. В то время Колумб отправил вглубь страны из порта в устье Рио-де-Марес двух человек, Родриго де Хереса и Луиса де Торреса, чтобы исследовать внутреннюю часть страны и найти, если возможно, большую дорогу к столице и дворцу Великого Хана. Эти люди не нашли того, за чем их послали, но нашли кое-что другое, что спустя годы оказалось неоценимым для Кубы и для всего мира. Цитируя Лас Касаса:

«Они встретили на дороге много мужчин и женщин, идущих в свои деревни, мужчины всегда с полуобгоревшими головнями в руках и некоторыми травами для курения. Эти травы сухие и помещаются в сухой лист, сделанный в форме бумажных трубок, которые мальчики делают на Пасху. Зажженные с одного конца, с другого дым всасывается или втягивается с дыханием. Эффект от этого заключается в том, что они становятся сонными и как бы опьяненными, и они говорят, что использование этого снимает чувство усталости. Эти свертки они называют 'табакос'». Некоторые из людей Колумба, когда им об этом доложили, попробовали курить «табакос», и эта привычка вскоре стала распространенной среди испанских колонистов на Эспаньоле.

Эти несколько пунктов, таким образом, составляют практически всю сумму и суть знаний, которые Колумб приобрел о той земле, которая была, уступая только континенту, безусловно, самой важной из всех его открытий. Их мало, и они скудны. Действительно, сомнительно, чтобы история зафиксировала хотя бы приблизительно сравнимый случай исчезновения многочисленного и способного народа из страны огромного интереса и важности, оставившего после себя так мало следов и так мало информации о себе. Ибо это не просто все, что Колумб узнал о Кубе. Это все, что его преемники узнали и что мир когда-либо узнавал о Кубе, какой она существовала до и во время великого открытия. Табак, гамаки, каноэ, название острова и названия различных мест на нем, которые сохранились, несмотря на неоднократные попытки заменить их новой номенклатурой; это памятники мира доколумбовой Кубе.

Краткие визиты и поверхностный осмотр, которые мы зафиксировали, однако, не были предназначены стать полным охватом личных отношений Первооткрывателя с Кубой. Хотя он больше не посещал остров при жизни и не уделял ему того внимания, которого, как показало бы ему более полное знание, он заслуживал, его бренные останки были перевезены туда и оставались там в течение значительного периода; хотя по странной фатальности этот факт, хорошо подтвержденный, настойчиво и тщательно оспаривался, пока гробница Колумба в умах многих не стала почти таким же предметом домыслов и неопределенности, как и место его рождения.

Именно в день Вознесения, 20 мая 1506 года, Колумб умер в Вальядолиде, в Испании, и там его тело было предано земле в приходской церкви Санта-Мария-де-ла-Антигуа, церкви отцов-францисканцев. Дата первого переноса неизвестна и вызывает много споров. Некоторые относят его к 1513 году, в то время как другие, в результате более поздних и более достоверных исследований, заявляют, что это произошло в течение года или двух, или, самое большее, в течение трех лет после его смерти. О новом месте погребения, однако, нет никаких вопросов. Это была часовня картезианского монастыря Санта-Мария-де-лас-Куэвас в Севилье; где также, спустя годы, были погребены останки его сына Диего, который умер в Монтальбане 23 февраля 1526 года.

Но как в жизни, так и в смерти Колумб должен был быть странником. В 1542 году город Санто-Доминго, столица той островной колонии Эспаньола, которой Колумб уделял главное внимание, потребовал, чтобы он стал местом хранения тела своего основателя. Соответственно, Карл I постановил перенести, и тела Христофора Колумба и его сына Диего были перевезены из Севильи в двойную гробницу в соборе Санто-Доминго, рядом с крепостью, в которой Первооткрыватель был когда-то заключен Бобадильей в качестве пленника. До сих пор запись была и остается ясной; и в течение двух с половиной веков гробница оставалась неприкосновенной. Действительно, ее так мало тревожили, что ее точное местоположение стало предметом сомнений, за исключением того, что она находилась где-то «в главном святилище» собора.

Первая попытка определить его была предпринята около 1783 года французским политиком и писателем Моро де Сен-Мери, родственником императрицы Жозефины и членом Колониального совета Санто-Доминго. Тщательное расследование, без фактической эксгумации, привело к информации, что останки Христофора Колумба, заключенные сначала в свинцовый ларец, а затем в массивный каменный гроб, лежали под стороной Евангелия святилища, а останки его брата, Варфоломея Колумба, аналогично заключенные, лежали под стороной Послания. Это противоречило в одном отношении пониманию лет назад, которое заключалось в том, что именно тело внука Колумба Луиса лежало под стороной Послания святилища. Проблема осложнялась тем фактом, что собор был настолько перестроен, что гробница Колумба оказалась под его стеной, где фактическое исследование было затруднено; и, по сути, никакой эксгумации тогда не было предпринято.

В 1795 году, однако, остров был передан под французский суверенитет, и испанский губернатор, отказываясь от своего правления, попросил разрешения перевезти останки Колумба в Гавану, Куба, чтобы они могли продолжать покоиться под испанским флагом. Это было предоставлено ему, и, соответственно, в январе 1796 года гробница под стеной на стороне Евангелия святилища собора Санто-Доминго была открыта, и найденный внутри гроб был благоговейно извлечен и доставлен в Гавану, где он был помещен в новую гробницу в соборе — бывшей церкви иезуитов — где его присутствие было обозначено медальоном и надписью на стене алтаря. В течение многих лет это несомненно считалось гробницей Первооткрывателя.

Только в 1877 году возникло сомнение в этом факте. В том году в соборе Санто-Доминго проводился ремонт, в ходе которого настоятель, преподобный Фрэнсис Навье Биллини, настоял на повторном открытии гробницы под стороной Послания святилища, которая издавна считалась содержащей гроб Луиса Колумба, но о которой Сен-Мери был проинформирован, что она содержит останки Варфоломея Колумба. Был обнаружен свинцовый ларец, который, как и тот, что был доставлен в Гавану, не имел надписи. Но на нем или рядом с ним лежал лист свинца со словами: «Адмирал дон Луис Колон, герцог Верагуа и маркиз...». Остальное было неразборчиво. Ларец был поэтому принят как ларец внука Колумба; подтверждая общее убеждение до времени Сен-Мери.

Не довольствуясь этим открытием, предприимчивый настоятель продолжил свои раскопки, и вскоре было объявлено о нахождении другого свинцового ларца, который, как сообщалось, имел надпись, сильно сокращенную, которая в расширенном виде гласила: «Первооткрыватель Америки; Первый Адмирал». Это произвело большую сенсацию и стимулировало доминиканскую гордость. Настоятель немедленно послал за президентом Санто-Доминго и другими государственными и церковными сановниками, включая различных иностранных дипломатов и консулов, и в их присутствии продолжил осмотр найденного сокровища. При открытии ларца внутренняя сторона крышки также оказалась с надписью, сильно сокращенной, которая была интерпретирована как гласящая: «Иллюстративный и благородный муж, дон Кристоваль Колон». Это доминиканцы радостно провозгласили неопровержимым доказательством того, что останки Первооткрывателя все еще находятся в их распоряжении, а ларец, который был доставлен в Гавану, содержал кости какого-то другого члена семьи Колумба.

Из этого события возник спор, который, вероятно, никогда не будет решен к всеобщему удовлетворению. Доминиканцы привлекли в поддержку своих претензий различных исторических и антикварных авторитетов, а кубинцы и испанское правительство обеспечили по крайней мере равный массив в поддержку своего утверждения, что останки Колумба были перевезены в Гавану. Весьма убедительный отчет по последнему поводу был представлен испанскому правительству сеньором Колмейро из Испанской королевской академии истории, и его суждение было в целом принято по всей Кубе и Испании. Было указано, что надписи содержат различные анахронизмы, указывающие на то, что они должны были быть написаны гораздо позже даты смерти и погребения Колумба.

Гавана поэтому продолжала уверенно гордиться тем, что является местом хранения праха Великого Адмирала, и его гробница в древнем соборе была таким образом признана и почитаема бесчисленными посетителями. Но наконец, в 1899 году, после того как независимость Кубы от Испании была достигнута, испанское правительство обратилось с просьбой о передаче ларца и его драгоценного содержимого обратно в Испанию, где исторически они и принадлежали. Было действительно указано, что перенос в Гавану в 1796 году был задуман только как временный, в ожидании подходящей возможности для дальнейшего перемещения в Испанию. Эта просьба была удовлетворена, и прах Первооткрывателя был окончательно перезахоронен в соборе Севильи.

ГАВАНСКИЙ СОБОР

Первоначально церковь иезуитов, это внушительное здание было построено в 1656 году, хотя и не завершено до 1724 года, и заняло место первого собора в 1762 году. В гробнице внутри его стен останки Колумба покоились с 1796 года, когда они были доставлены туда из Санто-Доминго, до 1899 года, когда они были перевезены в Испанию.

ГЛАВА IV

Между этими первыми лишь предварительными и безрезультатными визитами Колумба на Кубу, в которых так много было воображено и так мало узнано или сделано, и фактической оккупацией и заселением острова, которые были отложены на несколько лет позже, будет полезно сделать паузу на короткое время, чтобы рассмотреть, что наука открыла нам не только о доколумбовой, но и о том, что мы можем назвать архаической историей этого главного члена Антильской группы. Это история, написанная в скалах и почвах, в горах, равнинах и реках; короче говоря, естественная история острова.

Это было то, о чем Колумб мог только догадываться, если бы он вообще взял на себя труд подумать об этом. Он знал только, что это прекрасная земля для взора и обещала быть приятной землей для жизни; и его преемники в поисках надеялись найти ее русла рек и горные породы богатыми золотом, которого они жаждали. Это было все. Оставалось для более полных знаний и более терпеливых и кропотливых исследований последующих лет проанализировать структуру острова, распознать причины и процессы, посредством которых он был развит в свое нынешнее прекрасное и богатое состояние, и узнать, что на поверхности и чуть ниже поверхности его почти бесконечно пестрого лица лежали потенциал и обещание богатства, выходящие за пределы самых смелых мечтаний тех конкистадоров древней Испании, которые были движимы auri sacra fames.

Давайте рассмотрим, следовательно, геологическую историю Кубы, насколько она была установлена; и топографию земли, как она была раскрыта через гораздо более всестороннее исследование, чем восторженное видение Великого Адмирала.

Конечно, невозможно узнать геологическую историю страны, пока ее палеонтология не была тщательно изучена и исследована. Там, где формации разных геологических эпох литологически настолько похожи, что часто неразличимы, единственным методом их дифференциации являются их окаменелости. Некоторая палеонтологическая работа была проделана на Кубе, но собранные образцы не сопровождались необходимыми данными.

В нынешнем несовершенном состоянии наших знаний о стратиграфии и ареальной геологии острова было бы рискованно пытаться указать времена, в которые развивались различные уровни, или обозначать периоды, в течение которых они оставались выше уровня моря. Для этого потребовалось бы детальное знание почти всех различных фаз его геологии.

Древнейшие породы на Кубе, за возможным исключением сланцевых известняков Тринидада, состоят из гранитов и серпентинитов. Относительный возраст этих пород по отношению к центральной массе известняков в провинции Пинар-дель-Рио не был определен, но мы знаем, что древнейшие магматические породы сами были смяты в складки, нарушены разломами и подвергнуты другим процессам метаморфизма, и что после изменений, которым они были подвергнуты, весь регион был поднят и глубоко эродирован до начала мелового осадконакопления. Данных для определения геологического периода, в который началась домеловая эрозия, нет, но регион, несомненно, находился над водами океана в течение очень долгого интервала, поскольку количество вынесенной породы было явно велико.

Поверхность, на которую отлагались меловые осадки, по-видимому, была сведена эрозией к очень низкому рельефу, так что земля была безликой равниной, когда началось меловое опускание. Временной интервал, необходимый для осуществления этой эрозии, должен был быть очень долгим, поскольку, когда она началась, регион был, несомненно, гористым.

Сложный характер и нарушенное залегание домеловых пород, гранитов, диоритов и других зернистых пород, которые появляются на поверхности из-за этой эрозии, были первоначально сформированы глубоко в земной коре и поэтому дают основание полагать, что этот период эрозии был чрезвычайно долгим.

Было высказано предположение, что в юрские времена юго-восточное побережье Соединенных Штатов было соединено длинным перешейком, следуя линии Антильских островов, с северо-восточным побережьем Южной Америки. Представленные данные, по-видимому, указывают на то, что по крайней мере восточная половина Кубы стояла высоко над уровнем моря в течение этого периода истории Земли, и хотя данные относительно западной половины менее определенны, она тоже, вероятно, состояла из высоких массивов суши.

За поднятием и долгим периодом эрозии, только что описанными, последовало опускание, и на поверхности этих старых пород были отложены меловые формации. Самые нижние меловые породы, найденные до сих пор, состоят из аркоза, полученного в значительной части из исходной магматической массы. Основная часть пластов состоит из известняков, и те окаменелости, которые они содержат, принадлежат к родам, подобным родам меловых пород Ямайки — Radiolites, Barrettra, Requienia и т. д.

В течение этого времени весь остров Куба, вероятно, был погружен ниже уровня моря. Меловые породы в провинции Санта-Клара встречаются в днищах синклиналей, и спроецированные падения кажутся достаточными, чтобы перенести пласты через вершины разделяющей антиклинальной оси. Считается, однако, что глубина мелового моря над островом, вероятно, никогда не была очень большой.

Из-за отсутствия палеонтологических данных история острова в эоценовое время расплывчата, но вероятно, что большая его часть была погружена. Это, безусловно, верно для провинции Орьенте, где были собраны эоценовые окаменелости. В течение, и, возможно, до этого периода, вулканические агентства были активны в Орьенте, поскольку вулканические породы встречаются переслоенными с осадками эоценового возраста. Те же силы, вероятно, были активны в других частях острова, и интрузия диоритовых порфиров в Санта-Кларе и других провинциях, вероятно, произошла в течение этого периода.

Часть острова, по крайней мере в окрестностях Баракоа, была глубоко погружена в течение нижнеолигоценовых времен, что доказывается наличием радиоляриевой земли под верхнеолигоценовыми известняками недалеко от вышеупомянутого города. Радиоляриевые илы в настоящее время формируются на морском дне на глубинах от 2000 до 4000 морских саженей. Это, конечно, не доказывает, что отложения Баракоа были заложены на такой большой глубине, как указывало бы современное дноуглубление, но мы можем, по крайней мере, чувствовать уверенность, что они были сформированы в очень глубокой воде. Это не подразумевает, однако, что весь остров был погружен на абиссальные глубины.

В течение верхнеолигоценового времени почти весь остров, несомненно, был погружен. До этого вулканические агентства были очень активны на большей части острова. Горообразование в Орьенте началось до отложения верхнеолигоценовых пластов, и Сьерра-Маэстра уже была поднята на значительную высоту над морем. Вероятно, что море в это время покрывало весь остров, за исключением частей провинции Орьенте вдоль ее северного и южного побережья и случайных высоких пиков вдоль оси провинций дальше на запад.

Миоценовый период был периодом общего поднятия. Весь остров, каким мы его знаем в настоящее время, находился выше уровня океанских вод. В течение этого периода происходили складкообразования и поднятия, причем вулканическое поднятие вдоль осевой линии было больше, чем по бокам. Вероятно, что складкообразование олигоценовых пластов, отмеченное в окрестностях Гаваны и Матансаса, произошло в течение этого времени. Можно сделать вывод, что центральная часть провинции Орьенте была поднята выше, чем прибрежные части, поскольку верхнеолигоценовые известняки встречаются в этой секции на значительно больших высотах, чем вдоль северного или южного побережья.

Более того, очень вероятно, что террасирование олигоценовых коралловых рифов, такое, какое можно увидеть в окрестностях города Сантьяго, происходило в течение этого времени. Все доказательства указывают на то, что это волноприбойные террасы. Здесь можно добавить, что все зарегистрированные поднятые плейстоценовые коралловые рифы налеплены на поверхность верхнеолигоценовых формаций или, в некоторых случаях, более старых геологических пород. Это относится к каждой более поздней коралловой террасе, которая была описана, начиная с Кабаньяса и простираясь полностью вокруг острова до города Сантьяго.

Существование морского плиоцена на Кубе не было доказано. Возможно, существуют плиоценовые породы в окрестностях Гаваны примерно на 60 футов выше уровня моря. Если это истинный плиоцен, это указывало бы на опускание в течение этого времени от 150 до 180 футов. Характер фауны, найденной в карьере на улице Инфанта, не указывает на большую глубину, чем от 50 до 70 футов для воды, в которой был отложен известняк.

После этого отложения произошло поднятие, которое заставило землю стоять примерно на сорок или пятьдесят футов выше, чем сегодня. Это, вероятно, произошло в раннеплейстоценовые времена, в то время, когда остров Пинос и Куба были соединены. Одной из причин веры в это поднятие является существование старого, глубокого и сравнительно узкого разреза в русле нынешнего канала, ведущего из гаванской гавани. Существуют дальнейшие доказательства общего поднятия, найденные при бурении на воду, в трех милях к юго-востоку от города Сантьяго.

На глубине около 70 футов ниже уровня моря, в долине Рио-Сан-Хуан, были найдены перенесенные потоком гальки. Это указывало бы на то, что дно этой долины когда-то стояло по крайней мере на 70 футов или более выше уровня моря. После этого поднятия произошло опускание, варьирующееся от 40 до 70 футов. Несомненно, были и другие незначительные колебания в течение плейстоценового периода, и они могут происходить в настоящее время, хотя у нас нет доказательств из записей фактически измеренных памятников, установленных со времени испанской оккупации острова.

Палеонтологические, биологические и физиографические исследования, по-видимому, указывают на то, что не было никакой сухопутной связи между Кубой и Северной Америкой в любое время с начала третичного периода, если только, возможно, в течение олигоценового периода, и кажется вероятным, что не было никакой связи вообще в течение меловых времен.

Куба представляет собой очень интересное поле не только для геологических исследований, но и для гораздо более расширенного изучения и обследования ее многих важных минеральных зон как по научным, так и по экономическим причинам.

Топографически поверхность Кубы можно разделить на пять довольно отчетливых зон, три из которых являются по существу горными. Первая включает всю восточную треть провинции Орьенте, вместе с большей частью ее береговой линии, где находятся самые высокие горы острова. Вторая включает большую часть провинции Камагуэй, состоящую из полого холмистых равнин, разбитых случайными холмами или низкими горами, которые вдоль северного побережья, и снова в юго-восточном центре провинции, поднимаются на высоту примерно 1500 футов над общим уровнем.

Следующий — горный район, включающий большую часть восточной Санта-Клары. Четвертый включает западную часть этой провинции вместе со всем Матансасом и Гаваной. Поверхность этой средней секции в значительной степени состоит из холмистых равнин, разбитых здесь и там холмами, которые поднимаются на несколько сотен футов над уровнем моря.

Пятый включает провинцию Пинар-дель-Рио, северная половина которой пересекается из конца в конец несколькими более или менее параллельными хребтами сьерр, со средними высотами от 1000 до 2000 футов, оставляя южную половину провинции плоской равниной, в которую вдоль ее северного края вдаются отроги и предгорья главного хребта.

Самые высокие горы Кубы расположены в провинции Орьенте, где их общая высота несколько выше, чем у Аллеганских или восточных хребтов Соединенных Штатов. Горная площадь этой провинции больше, чем совокупная горная площадь всех других частей острова. Горы встречаются группами, состоящими из различных видов пород, и имеют разнообразные структуры, более или менее связанные друг с другом.

Главный хребет — Сьерра-Маэстра, простирающийся от мыса Крус до залива Гуантанамо, в сорока милях к востоку от Сантьяго. Эта цепь непрерывна и имеет довольно равномерную высоту, за исключением разрыва в окрестностях Сантьяго, где широкий бассейн залива Сантьяго пересекает основное направление хребта. Самый высокий пик острова известен как Туркино, расположенный недалеко от середины Сьерра-Маэстры и достигающий высоты 8642 фута.

Холмы за заливом Сантьяго, отделяющие его от долины Кауто, схожи по структуре с северными предгорьями главной сьерры. В западной части хребта горы поднимаются круто из глубин Карибского моря, но недалеко от города Сантьяго и к востоку они отделены от океана узкой прибрежной равниной, очень сильно расчлененной. Потоки, которые пересекают ее, занимают долины глубиной в несколько сотен футов, в то время как остатки плато появляются на вершинах холмов.

К востоку от залива Гуантанамо есть горы, которые структурно отличаются от Сьерра-Маэстры, и они продолжаются до мыса Майси, восточной оконечности Кубы. К западу они поднимаются круто из океанского дна, но дальше на восток они граничат с террасированными предгорьями. К северу они продолжаются прямо через остров как черты смелого рельефа, соединяясь с изрезанными Кучильяс-де-Баракоа и с «Эль-Юнке», лежащим на юго-западе.

Простирающиеся на запад от этого восточного массива высокие плато и столовые горы образуют северную сторону большого амфитеатра, который дренируется в залив Гуантанамо. Большая часть этой секции, когда она была поднята из моря, вероятно, была большой возвышенной равниной, изрезанной и эродированной в течение веков после сейсмического поднятия, которое вызвало ее рождение.

Самой заметной чертой северных гор провинции Орьенте, к западу от «Эль-Юнке», является хребет, включающий Сьеррас-Кристаль и Нипе. Они простираются с востока на запад, но разделены на несколько отдельных массивов реками Рио-Сагуа и Рио-Маяри, которые прорываются и впадают в гавани на северном побережье. Высокая страна к югу от этих хребтов имеет характер глубоко расчлененного плато, верхний пласт которого — известняк.

Характер поверхности указывал бы на то, что почти все горы восточной части Орьенте были вырезаны эрозией столетий из высокого плато, вершины которого находятся в «Эль-Юнке» недалеко от Баракоа и других плоских горах в пределах водосборных бассейнов рек Маяри и Сагуа. Плоские вершины Сьерра-Нипе, вероятно, являются остатками того же большого поднятия.

Ниже этого уровня находятся другие уступы или широкие плато, два самых заметных из которых встречаются соответственно на высоте 1500 и 2000 футов над уровнем моря. Самые высокие вершины поднимаются на высоту 2800 или 3000 футов. 2000-футовое плато Сьерра-Нипе одно включает площадь, оцениваемую не менее чем в 40 квадратных миль. Казалось бы, эти возвышенные плато с их богатыми почвами могли бы быть использованы для производства пшеницы и некоторых северных фруктов, которые требуют более прохладной температуры, чем та, что найдена в других частях Кубы.

В провинции Орьенте различные горные группы образуют два маргинальных хребта, которые сливаются на востоке и расходятся к западу. Южный хребет гораздо более непрерывен, в то время как северный состоит из нерегулярных групп, разделенных многочисленными речными долинами. Между этими расходящимися хребтами лежит широкая волнистая равнина знаменитой долины Кауто, которая увеличивается в ширину по мере того, как простирается на запад. Северная половина этой долины сливается с равнинами Камагуэя, поверхность которых была нарушена вулканическими поднятиями только небольшой группой, известной как холмы Нахасса, в юго-восточном центре провинции, и хребтом Сьерра-Кубитас, который идет параллельно побережью от бассейна залива Нуэвитас, пока не заканчивается изолированным холмом, известным как Лома-Кунагуа.

Центральный горный регион острова расположен в провинции Санта-Клара, где пояс гор и холмов, следующий примерно по северо-восточным и юго-западным линиям, проходит через города Санкти-Спиритус и Санта-Клара. Здесь встречаются четыре группы, одна из которых лежит к юго-западу от Санкти-Спиритуса и к востоку от Рио-Агабама. Вторая группа включена между долинами Агабамы и Рио-Аримао.

Самый высокий пик Санта-Клары известен как Потрерильо, расположенный в семи милях к северу от Тринидада, с высотой 2900 футов. Третья группа лежит к юго-востоку от города Санта-Клара и включает Сьерра-дель-Эскамбрай и Альта-де-Агабама. Округлые холмы этого региона имеют высоту около 1000 футов, хотя несколько вершин несколько выше.

Четвертая группа состоит из линии холмов, начинающейся в 25 милях к востоку от Сагуа-ла-Гранде и простирающейся в провинцию Камагуэй. Направление этого хребта поперечно общей геологической структуре региона.

К востоку от города Санта-Клара холмы этой последней группы сливаются с холмами центральной части провинции. Вершины в северной линии достигают высоты всего в тысячу футов. Основные члены известны как Сьерра-Морена, к западу от Сагуа-ла-Гранде, Ломас-де-Санта-Фе, недалеко от Камагини, Сьерра-де-Бамбуранао, недалеко от Ягуахая, и Ломас-де-лас-Саванас, к югу от последнего упомянутого города.

В провинции Пинар-дель-Рио мы находим другую систему, или цепь гор, в которой доминирует Сьерра-де-лос-Органос, или Органные горы. Они начинаются немного западнее залива Гуардиана, с цепью «маготес», известных как «Пенья-Бланка», состоящих из третичного известняка. Они являются результатом сейсмического поднятия, идущего с севера на юг, почти под прямым углом к главной оси цепей, которые образуют горные позвонки острова.

Между городом Пинар-дель-Рио и северным побережьем Ла-Эсперанса Органос разбиты на четыре или пять параллельных хребтов, два из которых состоят из известняка, в то время как другие — из сланца, песчаников и сланцев. Термин «маготе» на Кубе применяется к одной из самых интересных и поразительно красивых горных формаций в мире. Они, очевидно, являются остатками высоких хребтов, идущих обычно с востока на запад, и возникли в результате поднятия третичных пластов, которое датируется, вероятно, юрским периодом.

Мягкий белый материал этого известняка в течение бесчисленных эонов времени подвергался ударам тропических дождей, которые постепенно смывали поверхность и вырезали их некогда рваные пики в своеобразные, круглые, куполообразные возвышения, которые часто поднимаются перпендикулярно на высоту 1000 футов или более над уровнем травянистых равнин, образующих их основание. Тем временем постоянное просачивание воды сформировало внутри большие пещеры, которые рано или поздно обрушивались и падали, ускоряя таким образом постепенное выравнивание, к которому обречены все горы, пока мир снабжается воздухом и водой. Размягчение и постоянное осыпание породы сформировали богатую почву, на которой растет удивительное богатство тропической растительности, не похожее ни на что, известное другим частям Кубы, или, возможно, миру.

Долину Виньялес, лежащую между городом Пинар-дель-Рио и северным побережьем, можно было бы назвать садом «маготес», поскольку она не только окружена их отвесными стенами, но и несколько из них, отделенных от главной цепи, поднимаются круто с пола долины, превращая ее в одно из самых странно красивых мест в мире.

Джон Д. Хендерсон, натуралист, говоря об этом регионе, говорит: «Долину Виньялес нельзя сравнивать с Йосемити или Гранд-Каньоном, или каким-то знаменитым альпийским проходом, ибо она не может показать поразительный контраст этих, или многих хорошо известных долин среди более высоких гор мира. Мы все были путешествующими людьми, которые смотрели на эту панораму, но все согласились, что никогда прежде мы не видели столь очаровательного зрелища. Есть углубления среди Скалистых гор Канады, в которые смотришь с благоговением и затаив дыхание, где сама тишина подавляет, и созерцатель инстинктивно тянется за поддержкой, чтобы уберечься от соскальзывания в ужасную пропасть внизу. Но долина Виньялес, напротив, кажется, успокаивает и убаюкивает чувства. Подобно большим птицам, подвешенным в небе, мы стремимся парить над ней, а затем, приземлившись в какой-нибудь пальмовой роще, далеко внизу, радоваться ее атмосфере совершенного мира».

Горный лабиринт из высоких холмов с округлыми вершинами (ломас) занимает почти всю северную половину провинции Пинар-дель-Рио. Это живописный остаток возвышенной равнины, которая в какой-то период геологической истории острова поднялась над поверхностью моря на 1500, а возможно, и на 2000 футов. За тысячи веков эрозия превратила ее в огромные возвышенности, не имеющие какой-либо четкой ориентации или системы.

Прямо через центр этой горной области проходят ряды более или менее параллельных известняковых хребтов. Как правило, они имеют широтную ориентацию (с востока на запад) и достигают большей высоты, чем ломас. Они известны как Сьерра-де-лос-Органос, хотя в разных местах имеют множество местных названий. Вода и атмосферные явления придали им самые причудливые формы, из-за чего местами они напоминают органные трубы. Они почти всегда крутые, часто с вертикальными стенами или «парадонес», которые поднимаются на 1000 футов от основания, на котором они стоят.

Самый северный хребет, идущий параллельно побережью Мексиканского залива, известен как «Костанеро». Самая высокая вершина Пинар-дель-Рио называется Гуахайбон; она поднимается на высоту 3000 футов, при этом ее основание находится лишь немногим выше уровня моря. Вероятно, она сложена юрским известняком и образует восточный форпост хребтов Костанерос.

Южный хребет Органос начинается с интересной вершины, известной как Пан-де-Асукар, расположенной всего в нескольких милях к востоку от Пенья-Бланка. От этого западного стража с множеством разрывов тянется великая южная цепь Органос с ее различными группами «моготес», простирающаяся на восток через всю провинцию. На ее крайнем восточном конце мы находим более низкий и обособленный хребет, известный как Пан-де-Гуанахай, который на несколько миль выходит за пределы границы и заходит в провинцию Гавана.

Окружая Органос от Ла-Эсперансы на запад, а также гранича с ними на юге на небольшом расстоянии к востоку от города Пинар-дель-Рио, лежат хребты с округлыми вершинами, состоящие преимущественно из песчаника, сланца и глинистого сланца. Их поверхность покрыта низкорослыми соснами, кустарниковыми пальмами и подлеском, которые встречаются только на бедных почвах.

От реки Мулато на восток, вдоль северного побережья, характер холмов резко меняется. Здесь мы видим глубокие плодородные почвы, покрытые великолепными лесами из твердых пород деревьев, которые поднимаются в горы Органос примерно на десять миль от побережья. Вдоль южного края Органос, от Эрредуры на восток, лежит очаровательная узкая полоса холмистой местности, покрытая богатым песчаным суглинком, которая простирается почти до города Артемиса.

Продолжения или отдельные выходы горной системы Пинар-дель-Рио появляются в провинции Гавана и продолжаются в Матансас, где к западу от долины Юмури возникает еще один короткий прибрежный хребет. Как уже упоминалось, он продолжается в виде обособленных хребтов, которые тянутся вдоль всего северного побережья почти без перерывов, пока не сливаются с горным лабиринтом восточной части провинции Орьенте.

За пределами описанного горного района общая поверхность Кубы представляет собой слегка волнистую равнину с высотами, варьирующимися от нескольких футов над уровнем моря до 500 или 600 футов вблизи Эль-Кристо в Орьенте. В Пинар-дель-Рио она образует предгорную равнину, которая полностью окружает горный хребет. На юге эта равнина имеет максимальную ширину около 25 миль и постепенно поднимается от берегов Карибского моря со скоростью семь или восемь футов на милю, пока не достигает края предгорий вдоль линии автомобильной дороги, соединяющей Гавану со столицей провинции Пинар-дель-Рио.

К северу от горного хребта низменная полоса гораздо уже и местами достигает высоты 200 футов; как правило, она глубоко расчленена, так что местами только уровень вершин холмов отмечает положение первоначальной равнины.

Две предгорные равнины Пинар-дель-Рио соединяются у восточной оконечности гор Органос и простираются на большую часть провинций Гавана и Матансас, а также на западную половину Санта-Клары. Водораздел в целом находится в центре этой равнины, хотя земля имеет постепенный уклон от северной окраины к югу.

В окрестностях Гаваны высота варьируется от 300 до 400 футов, продолжаясь на восток до Карденаса. Потоки, текущие на север, углубили свои русла по мере поднятия суши, и поверхность, дренируемая ими, стала глубоко расчлененной, в то время как потоки, текущие на юг, почти не подверглись влиянию поднятия и в основном остаются в очень узких руслах.

К востоку от Карденаса общая высота равнины невелика, она постепенно понижается как на север, так и на юг от оси острова. Значительные участки этой равнины встречаются среди различных горных групп в восточной половине провинции Санта-Клара, за пределами которой она простирается на большую часть Камагуэя и в Орьенте. Здесь она достигает северного побережья между изолированными горными группами, простираясь на восток до залива Нипе, а на юге сливается с великой долиной Кауто.

От Кабо-Крус равнина тянется вдоль северного подножия Сьерра-Маэстры до верховьев долины Кауто. Ее высота вблизи Мансанильо составляет около 200 футов, откуда она возрастает до 640 футов у Эль-Кристо. В центральной части Орьенте река Кауто и ее притоки прорезали в этой равнине русла глубиной от 50 до 200 футов. В нижней части долины эти русла иногда достигают нескольких миль в ширину и заняты аллювиальными равнинами или речными поймами. К востоку их ширина уменьшается, а в верховьях долины они превращаются в узкие ущелья.

Значительная часть этой равнины Кубы, особенно в центральных провинциях, подстилается пористым известняком, через который поверхностные воды нашли подземные проходы. Этим объясняется тот факт, что обширные территории временами лишены проточных поверхностных водотоков. Дождевая вода уходит в землю, как только выпадает, и, протекши под землей большие расстояния, выходит наружу в виде мощных источников, таких как источники Альмендареса, которые бьют из берега реки примерно в восьми милях к югу от города Гаваны. Инженеры завода по производству веревок и канатов, расположенного к северу от города Матансас, во время бурения скважины для получения воды неожиданно обнаружили быструю текущую реку всего в десяти футах под поверхностью, которая обеспечила их неисчерпаемым запасом отличной воды.

Большинство указанных выше равнин Кубы сформировались в результате эрозии поверхности и покрыты остаточными почвами, образовавшимися из подстилающих известняков. Там, где они состоят из красных или черных глин, они, как правило, чрезвычайно плодородны. Некоторые части равнин, особенно граничащие с южной стороной гор Пинар-дель-Рио, покрыты слоем песка и гравия, смытых с прилегающих возвышенностей, и, как правило, уступают по плодородию почвам, образовавшимся в результате эрозии известняка. Подобные поверхностные отложения встречаются в окрестностях Сьенфуэгоса и в других частях острова, где равнина образует предгорье, прилегающее к возвышенностям, сложенным кремнистыми породами.

Самым поразительным и, пожалуй, самым важным фактом, касающимся климата Кубы, является отсутствие тех экстремальных температур, которые считаются вредными для здоровья в любой стране. Разница между средней годовой температурой зимы и лета составляет всего двенадцать градусов, или от 76 до 88 градусов по Фаренгейту. Даже между самыми холодными днями зимы, когда ртутный столбик однажды опускался до 58 градусов, и крайним пределом лета, зарегистрированным как 92 градуса, разница составляет всего 34 градуса; и летние экстремумы редко ощущаются, поскольку свежие северо-восточные пассаты, дующие с Атлантики, проносятся над островом, унося с собой нагретый воздух внутренних районов.

Тот факт, что главная ось острова, протянувшаяся на семьсот миль, ориентирована с юго-востока на северо-запад, почти под прямым углом к общему направлению ветра, играет очень важную роль в мягкости климата Кубы. Кроме того, остров полностью окружен океанами, температура которых остается постоянной, и это играет важную роль в предотвращении экстремальных температур жары или холода.

Лед, конечно, не может образоваться, а иней встречается только на вершинах самых высоких горных хребтов. Те немногие холодные дни зимой, когда термометр может опуститься до 60 градусов после захода солнца, являются передовыми волнами «северных ветров» (Northers), которые проносятся из Дакоты через Оклахому и великие равнины Техаса, в конечном итоге достигая Кубы, но только после того, как острота холода смягчается при прохождении шестисот миль через Мексиканский залив.

Температура 60 градусов на Кубе неприятна для местных жителей или даже для тех резидентов, которые когда-то жили в северных широтах. Это может быть связано с тем, что жизнь в тропиках имеет тенденцию разжижать кровь и делать ее менее устойчивой к низким температурам; а также с тем, что кубинские дома в основном построены из камня, кирпича или железобетона, с полами из плитки или мрамора, и в них нет никаких приспособлений против холода. И хотя стены толстые, окна, двери и проемы во много раз больше, чем в домах в Соединенных Штатах, поэтому холод нельзя легко исключить, как в других странах. Говорят, что на острове Куба есть только один камин, и тот был построен в красивом доме американца недалеко от Гуаябаля, просто чтобы напоминать ему, как он сказал, о стране, откуда он приехал.

Опять же, в вопросе осадков и их влияния на климат страны Кубе очень повезло. Все дожди выпадают в виде ливней в летние месяцы, с середины мая до конца октября, и служат для очищения и смягчения летней жары. С другой стороны, более прохладные зимние месяцы довольно сухие и абсолютно свободны от пронизывающих дождей, слякоти, снега, туманов и сырости, которые угрожают здоровью, если не жизни, тех менее удачливых людей, которые живут в широтах, близких к 40 градусам.

Облачные, пасмурные дни на Кубе почти неизвестны, и можно рассчитывать на то, что солнце будет светить не менее тридцати дней каждый месяц, а по свидетельству врачей, ничто не сравнится с солнечным светом для уничтожения микробов инфекционных заболеваний. Поэтому мы можем правдиво сказать, что в вопросах климата и здоровья Куба не просит одолжений ни у одной страны на земле.

ГЛАВА V

В течение значительного времени после последнего визита Колумба Куба странным образом игнорировалась предприимчивыми исследователями и конкистадорами Испании. Эспаньола, известная с тех пор как Гаити или Санто-Доминго, стала главной колонией и центром испанской власти на Антильских островах, и в течение многих лет она значительно превосходила Кубу по интересу и важности. По-видимому, в течение более чем дюжины лет после последнего визита Колумба не предпринималось никаких попыток колонизировать или исследовать этот великий остров, если его вообще посещали добровольно. Мореплаватели, несомненно, часто проходили мимо его берегов по пути в Дарьен и к венесуэльскому побережью, и иногда суровые погодные условия на «штормовом Карибском море» или настоящее кораблекрушение заставляли некоторых высаживаться на нем. Такие невольные высадки, по-видимому, совершались либо в окрестностях полуострова Сапата, либо, что еще более вероятно, вовсе не на самой Кубе, а на южном берегу соседнего острова Хувентуд (Острова Сосен). В результате путешественники привозили на Эспаньолу или в Испанию не лишенное оснований сообщение о том, что Куба состоит только из болот; сообщение, которое, конечно, не внушало другим рвения посещать столь неблагоприятное место.

В течение такого же периода времени также преобладало заблуждение, что Куба является частью континента. Правда, на карте Хуана де ла Косы, которой приписывается 1500 год, Куба обозначена как остров. Но дата эта отнюдь не достоверна; и общеизвестно, что не один ранний картограф опирался на воображение так же, как и на установленные географические факты. Несколько более значимым является тот факт, что Пьетро Мартире говорил о Кубе как об острове и утверждал, что некоторые моряки претендовали на то, что обогнули его. Однако нет доказательств того, что это было чем-то большим, чем слухи. Что кажется несомненным, так это то, что еще в 1508 году лучшие авторитеты не знали, является ли Куба островом или материком, и что только к тому времени этот вопрос был решен.

Преемником Колумба в управлении Эспаньолой стал Франсиско де Бобадилья, а последний, в свою очередь, в 1501 году уступил место Николасу де Овандо. Не похоже, чтобы Овандо стремился колонизировать Кубу. Но он хотел определить ее размеры и выяснить, является ли она островной или континентальной, и в меморандуме королю Испании он выдвинул предложение по крайней мере об исследовании ее побережья. Фердинанд, однако, не оказал ему никакой поддержки. Напротив, он запретил ему тратить какие-либо государственные средства на столь ненужное и бесполезное предприятие. Тогда Овандо решил предпринять эту экспедицию за свой счет и, по словам Лас Касаса, поручил Себастьяну де Окампо исследовать берега страны и, если он обнаружит, что это остров, обогнуть его. Окампо сделал это, вернувшись на Эспаньолу осенью 1508 года с докладом, что он полностью обогнул Кубу. По пути, сказал он, он время от времени высаживался на берег и обнаружил, что весь остров населен добрым и разумным народом, хорошо расположенным к Испании.

Сразу после этой экспедиции были предприняты различные усилия по колонизации Кубы и установлению отношений с туземцами. Примечательным среди этих усилий было то, целью которого было распространение христианства на Кубе, и о котором интересный отчет дает Мартин Фернандес де Энсисо в своей «Suma de Geografia», первой книге, когда-либо опубликованной об Америке. Энсисо, как помнится, был партнером Алонсо де Охеды, того блестящего и галантного кавалера Испании, который в 1508 году был губернатором Новой Андалусии, региона, который мы сейчас знаем как карибское побережье Колумбии. Именно Энсисо в 1509 году отправился в Урабу на помощь Франсиско Писарро, который командовал там, но пал духом, понес тяжелые потери от нападений туземцев и собирался покинуть это место. Также именно на одном из кораблей Энсисо его друг Васко Нуньес де Бальбоа, спрятавшись в бочке, чтобы избежать кредиторов, сбежал с Эспаньолы и был доставлен в Дарьен, получив таким образом возможность пересечь перешеек и открыть Тихий океан.

Энсисо рассказывает, что испанское судно, крейсировавшее у южного побережья Кубы, где-то недалеко от мыса Кабо-де-ла-Крус, высадило на берег молодого моряка, который заболел, чтобы у него было больше шансов выздороветь, чем на борту корабля. Личность этого молодого человека не установлена, хотя настойчиво предполагалось, что это был не кто иной, как сам Охеда. Как бы то ни было, во время своего выздоровления он оказался гостем местного вождя или касика, который исповедовал христианство. Вождя, по-видимому, посещала экспедиция Окампо. Он был очень впечатлен доблестью и культурой испанцев и пожелал приобщиться к религии, которую они исповедовали и которой он приписывал их превосходство над туземцами Кубы. Услышав от них, что они были посланы туда командором Овандо — губернатор Эспаньолы был командором Ордена рыцарей Алькантары, — он выбрал этот титул в качестве своего крестильного имени и с тех пор был известен как касик Комендадор.

Радуясь тому, что нашел христианского вождя, и благодарный за свое собственное восстановление здоровья, Охеда — если это действительно был он — воздвиг в доме Комендадора алтарь, поместил на нем образ Пресвятой Девы и велел людям кланяться ему каждый вечер и повторять «Ave, Maria!» и «Salve, Regina!». Это было приятно Комендадору, но оскорбительно для соседних касиков, которые поклонялись идолу, называемому ими Семи. В результате среди туземцев возникла примитивная религиозная война, в которой, по словам Энсисо, Комендадор и его последователи были довольно стабильно успешны. Его победы приписывались вмешательству и помощи «прекрасной женщины, одетой в белое и несущей жезл». Наконец, было решено провести испытание, которое напоминает нам битву богов Илии на опаленном гребне горы Кармель. Представитель воинов каждой из сторон должен был быть надежно связан по рукам и ногам и помещен в открытом поле на ночь, и если один из них освободится от своих пут, это будет доказательством превосходства его Бога. «Бог, который развяжет путы своего слуги, пусть будет Господом!» Это было сделано, и вокруг поля были расставлены стражники обеих сторон, чтобы убедиться, что никто не вмешается в эксперимент.

В полночь, говорит Энсисо, Семи пришел развязать своего последователя. Но прежде чем он смог добраться до него или коснуться его пут, появилась Пресвятая Дева, одетая в белое и несущая жезл. При ее приближении Семи немедленно бежал. От прикосновения ее жезла путы упали с конечностей христианского чемпиона и были добавлены к тем, что уже были на конечностях другого человека. Несмотря на присутствие стражников, касики настаивали на том, что это был обман, и потребовали другого испытания, на что Комендадор, уверенный в своей вере, согласился. Результат был таким же, как и прежде. Все же они не были убеждены и потребовали третьего испытания, на котором они сами присутствовали бы в качестве наблюдателей и стражников. Это также было разрешено, и еще раз было совершено то же чудо. После этого все касики признали свое поражение и поражение Семи и заявили, что Дева достойна поклонения.

Это многообещающее насаждение христианства и добрых отношений между туземцами и испанцами, к сожалению, не продлилось долго. Ему помешала слишком распространенная в те времена причина неприятностей — auri sacra fames, проклятая жажда золота. Мы видели, что король Фердинанд в своей скупости не желал, чтобы из его казны тратились деньги на исследование Кубы. Но после того, как эта работа была проделана за личный счет Овандо, Фердинанд пожелал пожинать плоды, если таковые имелись. Вновь возникло предположение, что Куба может быть богата золотом. Король подозревал, что Овандо и другие обманывают его относительно острова и тайно планируют обеспечить его богатства для себя. Эти подозрения существенно усилились из-за действий Диего Колумба, которые, хотя, вероятно, были вполне честными, не отличались тактом и житейской мудростью. Ибо когда Диего сменил Овандо на посту генерал-губернатора или вице-короля Индий на Эспаньоле, одним из его первых действий было поручение своему дяде, Бартоломео Колумбу, возглавить экспедицию для исследования и заселения Кубы. Это было законное и, безусловно, похвальное предприятие. Но, к сожалению, Диего не заручился заранее согласием короля на это, равно как и не поставил короля в известность о своих намерениях. Его враги, однако, которых у него было немало, поспешили доложить об этом королю, представив дело в свете, наиболее невыгодном как для Диего, так и для Бартоломео; и результатом стало то, что Фердинанд немедленно отозвал Бартоломео Колумба в Испанию и заставил Диего выбрать другого главу экспедиции.

В 1510 году король приказал Диего Колумбу отправить предложенную им экспедицию на Кубу, чтобы провести тщательное обследование острова, установить характер его ресурсов и, прежде всего, определить, содержит ли он золото. Он также позаботился о том, чтобы внушить Диего, а через него и фактическим участникам экспедиции, исключительную желательность поддержания самых дружественных и доверительных отношений с туземцами, как в интересах политики, так и ради гуманности и религии. Результатом стала отправка в начале 1511 года с Эспаньолы экспедиции, в которой были заинтересованы, если не фактически замешаны, ряд наиболее видных людей в Индиях, и которая ознаменовала фактическое и постоянное открытие Кубы для испанского заселения и цивилизации.

Диего Колумб был сыном и наследником Великого Первооткрывателя, который по условиям королевского договора 1492 года должен был унаследовать все полномочия и титулы своего отца как адмирала и вице-короля Западного полушария. Некоторое время Фердинанд под различными предлогами отказывался выполнять этот договор и признавать его права, назначив вместо него Овандо править на Эспаньоле. Но после женитьбы Диего на донье Марии де Толедо, дочери Великого командора Леона и племяннице любимого советника и друга короля, герцога Альбы, сочетание личного, социального и политического влияния возобладало для защиты его притязаний, и он был наделен верховной властью вместо Овандо, которому нашли место в другом месте. Диего, по-видимому, был человеком честным и привлекательным по характеру, хотя, возможно, более идеалистичным, чем практичным, и не всегда мог соперничать в политике с интригующими политиками, которыми он был окружен.

Бартоломео Колумб был братом Христофора, тесно сотрудничал с ним в его великих предприятиях и был назначен им Аделантадо, или вице-губернатором Индий. Он также был человеком с характером и прекрасными качествами, смелым и предприимчивым, и обладал большей практической житейской мудростью, чем его брат или племянник.

Эти двое стояли в одиночестве против многочисленной компании личных и политических врагов, как на Эспаньоле, так и в Испании. Действительно, поскольку Бартоломео был отозван в Испанию и некоторое время удерживался там, Диего остался один, чтобы бороться со своими врагами или уступать им. Поэтому, вероятно, по необходимости он организовал кубинскую экспедицию в основном из людей, враждебно настроенных к нему.

Мигель Пасамонте был его главным врагом. Он был секретарем королевы Изабеллы и занимал важные посольские должности, но теперь был королевским казначеем на Эспаньоле. Он был одним из самых ярых врагов Христофора Колумба и перенес полную меру враждебности на Диего; и именно он доложил королю в самом невыгодном свете планы Диего по отправке Бартоломео Колумба на Кубу. В своей враждебности как к Христофору, так и к Диего Колумбу ему активно помогал и подстрекал Хуан Родригес де Фонсека, епископ Севильи, который яростно поссорился с Христофором Колумбом из-за снаряжения его второго плавания и который также перенес свою ненависть на сына адмирала.

DIEGO VELASQUEZ

Диего Веласкес был еще одним представителем фракции, враждебной Колумбам, хотя поначалу он был другом и спутником адмирала. Вероятно, у него не было личной вражды к Диего Колумбу, но он примкнул к другой фракции по мотивам, не лишенным личной денежной выгоды. Он отправился из Испании на Эспаньолу с Христофором Колумбом во время его второго плавания и с тех пор был одним из самых эффективных администраторов на этом острове и, действительно, во всех Индиях. Некоторое время он был военным лидером в кампаниях против враждебных туземцев, а впоследствии стал вице-губернатором острова. Он был человеком больших способностей, необычайно красивой внешности, привлекательных манер, пользовался большой популярностью и обладал достаточной силой характера для успешного руководства и командования людьми. Однако он не всегда был щепетилен в своих делах, и не в его пользу говорит то, что он стал самым богатым человеком во всех Индиях. Он был близким другом и сторонником Пасамонте, и в том же союзе с ним состояли королевский секретарь на Эспаньоле Кончильос, а также королевский бухгалтер Христофор де Куэльяр, который был одновременно двоюродным братом и тестем Веласкеса.

Диего Колумб, таким образом, либо по политическим соображениям, либо по принуждению, назначил Веласкеса своим лейтенантом на Кубе и поручил ему организовать и лично возглавить задуманную экспедицию на этот остров. Он также пообещал, что король возместит любые личные расходы, которые Веласкес и его спутники понесут в связи с этим; обещание, которое было санкционировано королем, но не выполнено, за исключением косвенного способа предоставления членам экспедиции возможности возместить свои расходы за счет жителей острова; договоренность, решительно противоречащая прежней заботе Фердинанда о хорошем обращении с туземцами. Кроме того, Диего имел мало или вообще никакого отношения к Кубе, и вскоре Веласкес стал известен не как лейтенант, а как губернатор, как будто он был полностью независим от вице-короля на Эспаньоле.

BARACOA

First Capital of Cuba

В начале 1511 года Веласкес собрал флотилию из трех или четырех судов на северо-западном побережье Эспаньолы, в том месте или рядом с тем местом, где Колумб высадился, когда открыл этот остров и впервые посетил его с Кубы. В прилегающем регионе он набрал роту из около трехсот человек и с этой силой отправился на завоевание и колонизацию Кубы. Точная дата его экспедиции не установлена, но, вероятно, это был февраль или, самое позднее, март того года. Место его высадки на Кубе, однако, известно. Это был Баракоа, где до него высаживался Колумб. Следуя практике Колумба и других исследователей, он быстро дал месту новое имя по своему выбору, назвав его городом Нашей Леди Успения (Сьюдад-де-Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон). Там он основал свою резиденцию правительства и базу для дальнейших операций, придав месту как в гражданских, так и в церковных делах технический ранг и достоинство города. Но, как это часто случалось, новое имя не смогло вытеснить старое в народном употреблении; и когда в 1514 году столица острова была перенесена в Сантьяго-де-Куба, а в 1522 году туда же был перенесен собор епархии, новое имя было позволено забыть, и место снова стало повсеместно известно как Баракоа. Несмотря на превратности судьбы и потерю своего прежнего высокого статуса, Баракоа имеет право на тройное отличие: быть местом первого постоянного европейского поселения на Кубе, первого цивилизованного правительства и первой соборной церкви.

В Баракоа, сразу по прибытии, Веласкес построил форт, точное местоположение которого сейчас является предметом догадок, и различные другие здания. Все они были построены из дерева, вероятно, из бамбука и соломы, и сегодня от них не осталось и следа. Также были предприняты быстрые поиски золота, и некоторое его количество, по-видимому, было найдено в руслах рек, хотя и в небольших количествах, и попытка эксплуатации рудников была вскоре оставлена. Затем внимание было переключено на дальнейшие исследования и завоевания, а также на поиски золота в других частях острова.

Еще более прискорбным, чем неудача в поисках большого количества золота, и во многом из-за этого бесплодного поиска, стало возникновение ожесточенной вражды между испанцами и туземцами. Это было также следствием и отчасти результатом испанской администрации на Эспаньоле и, в частности, той роли, которую Веласкес сыграл в ней. Незадолго до прибытия на Кубу Веласкес вел несколько напряженных и, вероятно, несколько безжалостных кампаний против туземцев Эспаньолы, главным образом в той части острова, которая лежала ближе всего к Кубе и в которой он набирал свою кубинскую экспедицию. Его главным противником там был местный вождь по имени Атуэй, который, обнаружив, что не может справиться с испанцами, бежал на Кубу со многими своими последователями и поселился в стране недалеко от Баракоа. Эти беженцы, конечно, поспешили сообщить туземцам Кубы о причине своего переселения и изобразить поведение и характер испанцев, и лично Веласкеса, в самом невыгодном свете. Естественным результатом было предрасположение кубинских туземцев относиться к испанцам с недоверием и неприязнью. И когда сам Веласкес вскоре появился среди тех самых людей, которые были таким образом предубеждены против него, неизбежно возникли неприятности.

Лидером в этих неприятностях был Атуэй, у которого было большое количество последователей как из его собственного племени с Эспаньолы, так и из числа кубинцев. Он поддерживал систему шпионажа и связи, благодаря которой был прекрасно осведомлен о действиях Веласкеса, которого считал своим главным врагом не только политически, но и лично, и когда узнал, что тот направляется на Кубу, занялся подготовкой к сопротивлению. Он был первым в распространении среди кубинских туземцев всякого рода злых слухов об испанцах, все из которых, правдивые или ложные, находили готовую веру.

Так, однажды, как рассказывает Эррера, он собрал многих туземцев вместе с обещанием открыть им Бога испанцев, которому они поклонялись и которому приносили человеческие жертвы жизнями индейцев. Когда они собрались и их ожидание было подогрето, он поставил перед ними небольшую корзину, наполненную золотом. «Это, — сказал он, — тот Бог, которому поклоняются испанцы и в поисках которого они следуют за нами сюда. Давайте же сами воздадим этому Богу почтение и умолим его приказать своим испанским поклонникам не причинять нам вреда, когда они придут сюда!» Туземцы исполняли религиозный танец и другие обряды вокруг золота, пока не выбились из сил, а затем Атуэй посоветовал им бросить золото в реку, где испанцы не смогут его найти; поскольку, если они найдут его, они продолжат свои поиски, вплоть до вырезания сердец у людей в погоне за ним.

Правдива ли эта история или вымышлена, она указывает на отношение Атуэя к испанцам и объясняет остроту горечи, которая преобладала между ним и Веласкесом. Конечно, когда испанцы прибыли и немедленно начали охоту за золотом, слова Атуэя об их Боге, казалось, подтвердились. Началась война, которая вскоре привела к поражению и пленению Атуэя, который был предан смерти. Предание гласит, что он был сожжен на костре, как это было принято в те времена, и что прямо перед тем, как зажгли огонь, ему предложили принять христианство и креститься, но он отказался на том основании, что не хочет встречать никаких испанцев на том свете. Его преемником в командовании враждебными туземцами стал Кагуаш, который был его товарищем на Эспаньоле и который приехал на Кубу вместе с ним; и военные действия продолжались с обычным результатом конфликтов между более высокой и более низкой цивилизацией. Вскоре провинция Майси была завоевана и частично усмирена, а провинция Баямо была захвачена.

PANFILO DE NARVAEZ

В это время и в этих операциях на Кубе появились еще два человека, имевшие огромное значение в ранней истории острова, которые были посланы туда с Эспаньолы на помощь Веласкесу вскоре после поражения и смерти Атуэя. Одним из них был Панфило де Нарваэс, солдат и лидер роты из тридцати опытных арбалетчиков, которые служили на Ямайке, но больше не были нужны губернатору этого острова Эскивелю. Нарваэс был уроженцем Вальядолида, Испания, недалеко от которого родился и Веласкес. Возможно, действительно, что эти двое были родственниками, так как между ними было заметное физическое сходство; оба были высокими, красивыми и с ярко выраженной светлой внешностью. Во всяком случае, они давно были друзьями, и Веласкес был рад сделать Нарваэса своим главным лейтенантом и правой рукой. Нарваэс, по-видимому, был человеком высокого интеллекта, благородного характера и большого личного обаяния. Однако он был слишком склонен к дракам, иногда был безрассуден в своем руководстве и был не более щепетилен в своем поведении по отношению к туземцам, чем многие другие завоеватели различных земель в те дни приключений и насилия. Во главе отряда из более чем ста пятидесяти человек, включая два десятка всадников, он возглавил завоевание сначала Баямо, а затем и всей остальной части острова. В своей кампании он пользовался огромным преимуществом благодаря страху и ужасу, которые вызывало у туземцев появление лошадей, которые были первыми, когда-либо виденными на Кубе.

BARTHOLOMEW DE LAS CASAS

Другим и более известным из этих двух людей был Бартоломе де лас Касас, известный миру как «Защитник индейцев» и «Апостол Индий». В юности он сопровождал своего отца в третьем плавании Колумба в Америку, и он приехал на Антильские острова во второй раз и навсегда с Овандо, губернатором Эспаньолы, в 1502 году. В 1510 году он был рукоположен в священники, и именно в этом духовном сане он был послан на Кубу, чтобы помочь Веласкесу в завоевании, усмирении и заселении острова. Поначалу у него, по-видимому, не было важных религиозных сомнений против угнетения туземцев, но он присоединился к Веласкесу и Нарваэсу в их порой безжалостной политике. Когда остров был разделен между завоевателями по системе репартимьенто, или распределения туземцев в качестве практических рабов испанцев, он получил и принял без возражений свою энкомьенду или командорство и владел ею некоторое время в партнерстве со своим другом Педро де Рентерией. Но чуть позже, осознав несправедливость и жестокость, от которых страдали туземцы при этой системе, он, как он сам это описал, «обратился» и с тех пор стал искренним, ревностным и почти фанатичным поборником их прав. Он несколько раз посещал Испанию, чтобы добиться комиссий по расследованию и других мер для их облегчения. Также, думая таким образом избавить их от принудительного рабства, он добился королевской санкции на введение негритянского рабства и ввоз негров-рабов на Кубу; политика, о которой он впоследствии глубоко сожалел.

После короткой кампании в Баямо, которая не была особенно успешной, помимо убийства Кагуаша и окончательного разгона сил, которые организовал Атуэй, Нарваэс сформировал экспедицию из, возможно, пятисот человек для более широких предприятий, в которой его главными спутниками были Лас Касас и молодой племянник Веласкеса, Хуан де Грихальва. Точный маршрут этой экспедиции сейчас нельзя назвать. Она, однако, безусловно, прошла через регион Баямо и дошла на западе до Камагуэя. Она также посетила окрестности мыса Кабо-Крус и там прошла через город Куэйба, как называл его Лас Касас, где, как рассказывалось ранее, испанский моряк, предположительно Охеда, высадился и основал христианскую святыню со статуей Пресвятой Девы. Здесь и в других местах поддерживались дружественные отношения между испанцами и туземцами.

К несчастью, это не всегда было правилом. В большом городе Каонао, вероятно, недалеко от Мансанильо, ряд испанских солдат, как будто внезапно пораженные безумием, начали резню туземцев, убили большое количество и обратили остальных в бегство. Нарваэс, по-видимому, не приказывал и не участвовал в резне, но он также не приложил усилий, чтобы предотвратить или остановить ее. После чего Лас Касас, праведно разгневанный, послал его к черту и впоследствии посвятил себя служению пострадавшим и успокоению выживших.

Из Каонао экспедиция двинулась на запад, через южную часть провинции Камагуэй, где туземцы были так напуганы, что бежали на маленькие острова у побережья, которые Колумб назвал Садами Королевы. Оттуда она пересекла остров до северного побережья и, вероятно, в районе Сагуа-ла-Гранде в провинции Санта-Клара, нашла небольшие залежи золота. После остановки там на некоторое время она продолжила свой путь в провинцию Гавана, где было найдено больше золота и где, к несчастью, возобновились серьезные неприятности с туземцами.

По пути через остров Нарваэс услышал о трех испанцах, мужчине и двух женщинах, которые потерпели кораблекрушение у побережья и жили с индейцами где-то на западе. Он отправил сообщение об этом докладе обратно Веласкесу, который вернул ему приказы искать потерпевших кораблекрушение даже в предпочтение золоту, а также отправил корабль вдоль северного побережья, чтобы встретить Нарваэса и его отряд в регионе, куда они направлялись. В Санта-Кларе две женщины были найдены, невредимыми и здоровыми, и они вскоре вышли замуж за членов экспедиции. Наконец, в Гаване был найден и мужчина. Он тоже был невредим и здоров, хотя по речи и привычкам стал больше похож на индейца, чем на испанца. Согласно его рассказу, он и две женщины были единственными выжившими из компании в двадцать шесть человек. Они бежали из злополучного поселения Охеды в Урабе, на заливе Дарьен, и пытались пробраться обратно на Эспаньолу, но были сбиты с курса вокруг северного побережья Кубы. Недалеко от мыса Сан-Антонио они потерпели кораблекрушение и оттуда пробирались по суше, вдоль северного побережья. Большинство из них были убиты туземцами при попытке пересечь морской рукав, который, как предполагается, был заливом Матансас, который был так назван по этой причине.

На побережье Гаваны экспедиция встретила судно, которое прислал Веласкес. Но, оставив его там в порту, экспедиция снова пересекла остров до Хагуа, или Сьенфуэгоса, чтобы встретить там самого Веласкеса и другую экспедицию, которую он возглавлял, и провести с ним рождественский сезон 1513 года. В начале 1514 года Нарваэс и сто человек вернулись в Гавану и оттуда двинулись на запад в Пинар-дель-Рио, при этом судно поддерживало с ними связь вдоль побережья. Как далеко они зашли в этой провинции, сейчас точно не известно. Некоторые отчеты гласят, что они остановились в Баия-Онда и оттуда сели на корабль обратно в Баракоа, в то время как другие настаивают, что они добрались до Номбре-де-Диос. Все, что достоверно, это то, что Нарваэс и его товарищи посетили в этой экспедиции все части острова и таким образом завершили номинальное исследование и оккупацию Кубы в начале 1514 года.

ГЛАВА VI

Веласкес в течение ряда лет был доминирующей фигурой в истории Кубы, и ему гораздо больше, чем любому другому человеку, следует приписать заслугу в заселении острова и его социальной, политической и экономической организации. Он женился в Баракоа в начале 1513 года на донье Марии де Куэльяр, дочери Христофора де Куэльяра, королевского казначея на острове, но через неделю остался вдовцом. Чтобы найти утешение в своем горе в действии, он с необычайной энергией бросился в работу по исследованию, усмирению и колонизации острова.

После основания города Сан-Сальвадор-де-Баямо он отправился на запад, как уже говорилось, чтобы встретить Нарваэса и провести Рождество в Хагуа или Сьенфуэгосе. Менее чем через месяц он основал Ла-Вилья-де-Тринидад, а позже в том же году — Ла-Вилья-де-Санкти-Спиритус и, наконец, Сантьяго-де-Куба. Во всех этих местах, за исключением последнего, было найдено золото, хотя и не в больших количествах. Он был таким образом воодушевлен продолжать свои поиски этого драгоценного металла, в то же время ему было рекомендовано не слишком полагаться на него для процветания острова, а обратить внимание на развитие других его ресурсов, и в частности его очевидных сельскохозяйственных возможностей.

Соответственно, весной 1514 года он отправил судно на Эспаньолу за лошадьми и скотом, чтобы заселить Кубу, а также за запасами зерна и других семян и сельскохозяйственными орудиями. В грузе, который оно привезло ему обратно, лежало зерно последующего сельскохозяйственного величия Кубы. Примерно в то же время он также основал кубинскую торговлю путем установления регулярного сообщения между островом и Ямайкой, Дарьеном и другими испанскими поселениями на юге. В этом последнем предприятии король был особенно заинтересован, и его указания Веласкесу заключались в том, чтобы он развивал его в максимально возможной степени. Он не ожидал, что Куба когда-либо будет соперничать с Дарьеном и другими регионами в минеральных богатствах, но этот остров мог, по его мнению, превзойти их в сельском хозяйстве и, таким образом, мог служить источником снабжения для них и базой операций.

Именно в соответствии с этой политикой торговли со странами на юге и западе Карибского моря Сантьяго-де-Куба был основан как седьмой из семи городов, между которыми был разделен остров, и был сделан столицей острова. Место было, как уже говорилось, единственным, где не было найдено золота. Оно было выбрано отчасти из-за безопасной и удобной гавани, одной из лучших на берегах Карибского моря, и отчасти из-за того, что его расположение на южном побережье делало его особенно доступным для Ямайки, Дарьена и других регионов, в которых была заинтересована испанская корона. Как только он был основан, резиденция гражданской, военной и церковной власти была перенесена туда из Баракоа, и Сантьяго-де-Куба стал второй столицей острова. Тем временем Нарваэс на севере основал Гавану, которой суждено было стать третьей и последней столицей.

Каждый город или поселение, однако, был сделан столицей сам по себе. Принцип местной автономии или самоуправления долгое время лелеялся испанским народом в Иберийском королевстве, и он был пересажен ими в большей степени в их антильские колонии. В соответствии с этим принципом эти первые семь городов были спланированы и устроены с расчетом на гражданскую самодостаточность. План был единообразным. У каждого места был свой центральный парк или площадь, на которую выходили ратуша, приходская церковь и резиденция губернатора или алькальда. План управления также был единообразным. В каждом месте Веласкес назначал алькальда, который был не мэром, а судьей первой инстанции; заместителя алькальда и трех рехидоров или советников; алькальд и рехидоры, заседая вместе, образовывали городской совет. Были также прокурадор, или государственный обвинитель; альгуасиль, или шериф; и один или несколько эскрибано, или нотариусов.

В это время на острове была также установлена социальная и экономическая система, заимствованная с Эспаньолы, где она не действовала достаточно долго, чтобы проявились ее пагубные последствия. Ее намерение было, несомненно, благожелательным, и при достаточно альтруистическом качестве человеческой природы ее результаты могли бы быть хорошими. С человеческой природой, какой она была, она стала почти неизменно злой. Это было известно как система репартимьенто, или энкомьенда. Прежде всего, вся территория острова была разделена между семью городами. Затем в каждом из них были назначены лица, которых мы могли бы описать как землевладельцев и рабовладельцев. Первые, известные как весинос, были представителями короля в собственности на землю, вся которая рассматривалась как собственность короны, подлежащая распределению для работы подходящим лояльным подданным. Последние назывались энкомендерос, и им было распределено местное население, находящееся под опекой и в рабстве.

Теперь фундаментальное зло системы заключалось в присвоении земли. Она была вся взята для короны, и туземцы, которые занимали ее, были ipso facto превращены в сквоттеров или нарушителей границ. Но поскольку король претендовал на всю площадь острова, другой земли для них не было; поэтому они должны были оставаться на земле короля. Но если они делали это, они должны были стать его крепостными. Поэтому они были распределены между землевладельцами; чтобы оставаться в своих домах и получать образование, питание, одежду и в целом находиться под опекой последних; а взамен выполнять определенный объем полезной работы. Таким образом, они стали бы цивилизованными и христианизированными и, возможно, сами были бы приспособлены стать землевладельцами.

Теоретически это был превосходный план; и он казался тем более вероятным к успеху, поскольку испанские колонисты не проявляли по отношению к туземцам таких кастовых предрассудков, как жители некоторых других земель. Так, для французского поселенца в Северной Америке было необычным, а для британского — еще более необычным делом жениться на индейской женщине, и подобные союзы, когда они все же случались, как правило, считались унизительными. Но у испанцев подобных чувств не было, и межрасовые браки, носившие вполне законный и почетный характер, были не редкостью и не вызывали неодобрения. Тем не менее система репартимьенто вскоре выродилась в абсолютное зло, как это неизбежно происходит с подобными отношениями между высшей и низшей расами. Короче говоря, она превратилась в рабство в чистом виде.

Благожелательный и государственный дух Веласкеса проявился, в отличие от большинства других конкистадоров того времени, в том, что он приказал привлекать туземцев к работам лишь на срок в один месяц, оплачивать их труд по установленной ставке и по возможности максимально задействовать их в сельскохозяйственных работах. Он не запрещал использовать их на добыче золота, но искренне стремился расширить сельскохозяйственное производство. Несомненно, отчасти это делалось во исполнение королевского указа о том, чтобы сделать Кубу источником продовольствия для якобы менее обеспеченных регионов в Дарьене и других местах, но отчасти и потому, что Веласкес осознавал сельскохозяйственный потенциал Кубы и был полон решимости сделать ее самодостаточной. Он осуществлял эту власть не только как генерал-губернатор острова, но и как репартидор, или распределитель туземцев, на каковую должность он был специально назначен королем, неся ответственность только перед самим королем. Он распределял туземцев группами от сорока до трехсот человек, в зависимости от земельных владений весино, и приказывал, чтобы с ними хорошо обращались и, разумеется, не продавали и не передавали от одного хозяина другому.

К сожалению, существовал и другой класс туземных слуг, а именно те, кто был захвачен в плен в ходе случайных военных столкновений между двумя расами. Королевским указом они были объявлены полными и пожизненными рабами, которых можно было покупать, продавать и даже клеймить именами владельцев, подобно скоту. Поскольку после подавления недолгого сопротивления Атуэя их число было невелико, возникла практика пополнения их рядов туземцами из Мексики, Дарьена и других мест, которых захватывали и привозили на Кубу в качестве рабов. Все это было объявлено незаконным и подлежало отмене согласно королевскому указу, обнародованному на Кубе в ноябре 1531 года. Но задолго до этого времени порочная система получила широкое распространение и вовлекла в абсолютное рабство как энкомендадо, так и пленных. Пагубные последствия этой системы отразились на хозяевах, возможно, даже сильнее, чем на рабах, и ощущались еще долгие годы после того, как туземное население почти исчезло и перестало быть фактором, заслуживающим внимания в делах Кубы.

PONCE DE LEON

После установления этих политических и промышленных систем кубинская колонизация стала развиваться необычайно быстрыми темпами. Остров, который годами был заброшен и почти забыт, стал главным центром интересов на Антильских островах. Он привлек из Эспаньолы, Дарьена и других земель, как островных, так и материковых, многих лучших колонистов, включая тех, кто впоследствии прославился своими достижениями в других местах. Так, Эрнан Кортес был алькальдом Сантьяго-де-Куба. Берналь Диас, чья честная душа восстала против бесчинств Педрариаса Давилы в Дарьене, некоторое время жил в Санкти-Спиритус, прежде чем последовать за Кортесом в Мексику. Васко де Фигероа был крупным владельцем плантаций в Камагуэе. Лас Касас находился в Тринидаде, пока не вернулся в Испанию, чтобы начать свою пропаганду в защиту индейцев. Понсе де Леон также провел некоторое время на Кубе, как и Ла Саль. Сам Веласкес, разумеется, обосновался в Сантьяго-де-Куба вместе с Кристобалем де Куэльяром, королевским казначеем, а также Уртадо де Исунсоло и Амадором де Ларесом, фискальными агентами короля. В Сантьяго была учреждена королевская пробирная палата и аффинажный завод для переработки продукции золотых рудников острова.

Короче говоря, остров во всех отношениях процветал. Рудники были богатыми, плантации — плодородными и продуктивными, а животноводство процветало. Остров, по словам Овьедо, стал «густо населен как христианами, так и индейцами». По-видимому, именно по настоянию Веласкеса в 1515 году его название было изменено с Хуаны на Фернандину в честь короля; этот инцидент укрепил высокое расположение, которое монарх питал к Веласкесу, о котором он говорил, что «никто не смог бы мудрее управлять делами острова». Эта похвала, вероятно, была заслуженной. Но нельзя сказать, что Веласкес служил своему королю даром или что он продвигал интересы острова, пренебрегая собственными, поскольку он сам настолько преуспел, что стал богатейшим человеком на всей Кубе и, вероятно, на всех Антильских островах, и был настолько уверен в своем положении, что мог чувствовать себя совершенно независимым даже от самого адмирала Диего Колумба на Эспаньоле.

Примечательной данью уважения Веласкесу стала также серия королевских седул, изданных королем. Первая, от 12 декабря 1512 года, благодарила его за умиротворение Кубы и тактичное и гуманное обращение с туземцами. Другая, от 8 апреля 1513 года, была во многом того же содержания и содержала призыв: «Поскольку я очень желаю, чтобы было приложено все возможное усердие для обращения туземцев острова, я приказываю вам взяться за это всеми возможными средствами. Ни в чем вы не можете оказать мне большей услуги». Пять дней спустя третья седула официально назначила Веласкеса губернатором города и крепости Баракоа с жалованьем 20 000 мараведи в год. После полной организации островного управления и промышленной системы, как было описано выше, король в седуле от 28 февраля 1515 года одобрил все сделанное, добавив: «Главная рекомендация, которую я хотел бы вам дать, состоит в том, чтобы вы проявляли всяческую заботу об обращении и хорошем обращении с индейцами острова, и чтобы вы стремились всеми способами обучать и наставлять их в нашей Святой Католической вере и чтобы они оставались в ней; дабы мы не имели бремени на нашей совести относительно них и чтобы вы могли освободиться от всех обязательств, которые вы взяли на себя ради их благополучия».

Однако Веласкес не мог избежать нападок зависти и злобы. Королю внушали, что он становится слишком богатым и что он манипулирует делами острова в своих интересах, а не в интересах королевской казны. Но это не возымело эффекта, кроме как укрепило Веласкеса в королевском доверии и благосклонности. На предложение провести ресидиенсию, или расследование деятельности Веласкеса и его лейтенантов, король ответил решительным отказом. В седуле от 7 июля 1515 года он прямо приказал не проводить никакой ресидиенсии, поскольку был полностью удовлетворен управлением островом. Это было существенным преимуществом для Веласкеса, а также весьма необычной честью; тем более необычной и примечательной, если вспомнить, что Фердинанд отличался особенно эгоистичным и подозрительным нравом и был мало склонен доверять кому-либо полностью.

Королевская милость не была кратковременной и не ограничивалась правлением Фердинанда. В ноябре 1518 года другой королевский указ преемника Фердинанда, Карла I, назначил Веласкеса аделантадо всех земель, которые он лично или через своих агентов мог бы открыть, и наделил его одной пятнадцатой частью всех доходов, которые могли быть получены от них. В это время Веласкес уже был занят исследовательскими предприятиями, и под влиянием этого стимула его усилия удвоились. Но при этом он разделил ту же участь, которую сам уготовил Диего Колумбу. Ибо он отправил Эрнана Кортеса, который был алькальдом Сантьяго-де-Куба, в экспедицию, приведшую к завоеванию Мексики; совершив этот выдающийся подвиг, Кортес отрекся от него и его власти, подобно тому как Веласкес отрекся от власти Колумба на Эспаньоле.

1515 год стал поворотным моментом в ранней истории Кубы. В том году Лас Касас начал свой великий крестовый поход в защиту туземцев. Поначалу, как мы видели, он принимал и одобрял систему репартимьенто и сам вместе со своим партнером и близким другом Педро де Рентерией взял несколько сотен индейцев в качестве своих подопечных и слуг на землю, которая была выделена ему в Тринидаде. Но когда он «обратился», как он сам это описывал, он убедился, что система, выродившаяся почти исключительно в рабство, была целиком порочной и не могла быть иной, подвергая всех, кто ее практиковал, неминуемой опасности адского пламени. К этому убеждению он пришел, обдумывая то, что слышал в проповедях доминиканских монахов на Эспаньоле.

В это время его партнер Рентерия отсутствовал, находясь на Ямайке, и Лас Касас не знал его взглядов на этот предмет. Более того, он понимал, что туземцы, находившиеся в его распоряжении, принадлежали Рентерии в той же мере, что и ему, и он не мог должным образом сделать ничего, что нанесло бы ущерб интересам его партнера. Соответственно, он отправился к Веласкесу и сказал ему, что совесть больше не позволяет ему держать рабов и поэтому он должен их освободить; но он хотел бы, чтобы дело было отложено и сохранялось в тайне до возвращения Рентерии, чтобы последний мог защитить свои интересы так, как сочтет нужным. Кроме того, он страстно заклинал Веласкеса ради спасения его собственной души освободить всех туземцев и упразднить систему репартимьенто. Веласкес не последовал этому совету, но продолжал относиться к Лас Касасу с глубочайшим уважением и оказывать ему все возможные милости.

Затем Лас Касас сразу же начал публично проповедовать против греха рабства и провозглашать право туземцев на равную свободу с испанцами; этот курс вызвал большое недовольство у многих на острове, но Веласкес защищал его. Тогда он решил немедленно отправиться в Испанию и изложить дело королю, который в своих различных седулах и посланиях к Веласкесу выражал такую большую заботу о благополучии индейцев. Соответственно, он написал Рентерии на Ямайку, что его вызывают в Испанию по неотложному делу и что если он, Рентерия, не сможет немедленно вернуться на Кубу, то ему придется уехать, не увидев его, о чем он будет сожалеть. Получив это письмо, Рентерия немедленно поспешил обратно на Кубу; и тогда раскрылось одно из самых необычайных совпадений в истории.

Встреча двух друзей произошла в присутствии Веласкеса и других лиц, и Лас Касас не сказал ничего о своих планах, как и Рентерия не сказал ничего о своих делах. Но как только они остались наедине, Рентерия объявил, что сам планирует отправиться в Испанию и поэтому будет сопровождать Лас Касаса. Затем он объяснил, что, находясь на Ямайке, он некоторое время пребывал в «уединении» в монастыре францисканцев и, будучи занят благочестивыми размышлениями, убедился, что с индейцами Кубы обращаются очень плохо, и решил отправиться в Испанию, чтобы там ходатайствовать за них перед королем, особенно прося об основании школ и колледжей, в которых можно было бы обучать индейскую молодежь. Изумление и восторг Лас Касаса при этих словах могли сравниться только с подобными чувствами Рентерии, когда Лас Касас в свою очередь рассказал ему о цели своей предполагаемой миссии в Испанию. Находясь за сотни миль друг от друга и совершенно не зная о намерениях друг друга, два друга в одно и то же время вынашивали одни и те же благородные цели. Они быстро договорились, что Лас Касас в одиночку возьмет на себя эту миссию, что их туземные подопечные должны быть немедленно переданы Веласкесу, а их земля и другое имущество должны быть проданы, если потребуется, чтобы обеспечить Лас Касаса деньгами, необходимыми для поездки. В отъезде с Кубы и путешествии в Испанию Лас Касасу также оказал большую помощь Педро де Кордова, глава доминиканского ордена на Эспаньоле.

Одновременно с отъездом Лас Касаса к той же цели была отправлена другая, совсем иная миссия. Она состояла из Нарваэса и Антонио Веласкеса — не губернатора Диего Веласкеса — и везла королю петицию о том, чтобы система репартимьенто была преобразована в систему абсолютного и вечного рабства; чтобы землевладельцы могли владеть своими индейцами постоянно и завещать их своим наследникам, как любое другое имущество. То, что это было отправлено одновременно с отъездом Лас Касаса, однако, не следует считать совпадением. Вполне вероятно, что это действие было продиктовано знанием о цели Лас Касаса и решимостью опередить или победить его.

Как Фердинанд решил бы между ними, что оказалось бы более весомым — страстное красноречие Лас Касаса или золото, которое Нарваэс и Антонио Веласкес везли со своей петицией, — навсегда останется предметом неопределенности; ибо ему так и не довелось принять это решение. Прежде чем вопрос мог быть поставлен перед ним, 23 января 1516 года он скончался. В период междуцарствия, до прибытия нового короля Карла I из Фландрии, регентом был кардинал Хименес, и именно к нему обратился Лас Касас после того, как был сначала презрительно встречен, а его миссия высмеяна епископом Фонсекой Бургосским. Великий кардинал давно был сторонником гуманного обращения с индейцами и был вполне готов выслушать Лас Касаса, призвав для этой цели на совет нескольких других прелатов и государственных деятелей. В начале слушаний, чтобы убедиться в своей правоте, Хименес приказал секретарю прочитать полный текст законов, касающихся индейцев, и этот чиновник, будучи сторонником рабства, намеренно неправильно прочитал один важный пункт. Лас Касас воскликнул: «Это не закон!» Хименес приказал секретарю прочитать его снова. Тот сделал это с тем же искажением; и снова Лас Касас воскликнул: «Закон говорит совсем не это!» Раздраженный Хименес сделал выговор Лас Касасу и пригрозил ему наказанием, если он прервет снова. «Ваша светлость вольна отправить мою голову на плаху, — парировал бесстрашный Лас Касас, — если то, что прочитал секретарь, есть в законе!» Другие члены Совета после этого вырвали законы из рук секретаря и обнаружили, что Лас Касас был прав, после чего секретарь пожалел, что вообще родился, а Лас Касас, как он сам скромно записывает, «не потерял ничего из того уважения, которое питал к нему кардинал, или того доверия, которое он ему оказывал».

Результатом совещаний стало то, что Хименес уполномочил Лас Касаса, Паласиоса Рубиоса и Антонио Монтесино подготовить проект плана по освобождению индейцев и обеспечению их справедливого управления и образования. Когда план был завершен и принят, возник вопрос, кому его доверить для исполнения. Хименес предложил Лас Касасу выдвинуть кандидатуры комиссии, но тот отказался, поскольку из-за долгого отсутствия в Испании он не был знаком с тамошними людьми и их квалификацией. Поэтому кардинал решил выбрать комиссию из числа монахов ордена Святого Иеронима. Этот орден был выбран потому, что, в то время как доминиканцы и францисканцы уже обосновались на Эспаньоле и Ямайке и привержены определенной политике в отношении индейского вопроса, иеронимиты еще не были там и были совершенно свободны от предвзятости или предубеждений.

Это было 8 июля 1516 года. В следующее воскресенье кардинал и другие члены совета, а также Лас Касас отправились в монастырь иеронимитов близ Мадрида, чтобы присутствовать на мессе и выбрать трех комиссаров или судей из двенадцати, номинированных главой ордена. Там Лас Касас был принят с большой честью монахами и кардиналом, к огорчению его врага, епископа Бургосского, присутствовавшего в собрании. После некоторого размышления Хименес объявил, что Лас Касас должен быть обеспечен деньгами и аккредитивами к генералу ордена в Севилье и должен сам отправиться туда и выбрать трех комиссаров. Это было немедленно сделано, и результатом стал выбор Луиса де Фигероа, приора Ла-Мехорады; Алонсо де Санто-Доминго, приора Ортеги; и Бернардино Мансанедо. Эти трое были затем уполномочены Хименесом отправиться на Эспаньолу, отобрать всех индейцев, удерживаемых членами Совета, судьями и другими должностными лицами, и провести суд по импичменту над всеми колониальными чиновниками, которые обвинялись в том, что «жили, как мавры, без короля». Затем они должны были проконсультироваться как с колонистами, так и с главными людьми среди индейцев относительно положения индейцев и способов его улучшения; чтобы индейцы, ставшие христианами, были освобождены и получили возможность управлять собой. Они должны были заверить индейцев, что такова воля кардинала, чтобы с ними обращались как со свободными людьми и христианами. В том, что Хименес был искренен, отдавая эти приказы, не может быть сомнений. Не раз он решительно заявлял, что индейцы по праву являются и должны быть на деле свободными людьми.

Но все это было слишком поздно, чтобы спасти индейцев. Сразу после отъезда Лас Касаса с Кубы обращение с индейцами там и в других местах Вест-Индии стало более суровым и деспотичным, фактически ведя к вымиранию расы. Более того, когда податели петиции Нарваэса и Антонио Веласкеса наконец получили аудиенцию у Хименеса, их направили к трем комиссарам, которые собирались покинуть Испанию и отправиться на Эспаньолу. Поэтому они отправились к ним и, по-видимому, в некоторой степени преуспели в том, чтобы настроить их против Лас Касаса и его коллег и предубедить их против индейцев; до такой степени, что еще до отъезда на Эспаньолу Лас Касас начал сомневаться, принесет ли их миссия много реальной пользы. Он и три комиссара отправились на Эспаньолу на разных кораблях, и по прибытии на остров трое были более склонны совещаться с другими, даже с его противниками, чем с ним.

Правда, кардинал Хименес дал подробные и в целом замечательные указания отцам-иеронимитам относительно курса, которому они должны следовать; не только в отношении туземцев Кубы, но и в отношении жителей других островов и континента. Они предусматривали, что с туземцами следует обращаться хорошо. Они должны были быть объединены в автономные общины, под руководством своих собственных вождей, владея собственной землей и скотом. Они должны были быть обеспечены церквями, школами и больницами, а также обращены в христианство и обучены. Однако от них требовалось работать часть времени на золотых рудниках испанцев, за что им полагалась оплата в виде процента от добытого золота. В качестве компенсации за лишение того, что быстро становилось рабским трудом местных островитян, испанским поселенцам Кубы было разрешено каждому держать в качестве полных рабов четырех или пяти карибов с других островов, негров из Африки или, со временем, краснокожих индейцев с североамериканского континента. Конечным результатом стало то, что некоторое время с кубинскими туземцами обращались довольно хорошо, хотя их судьба была просто отсрочена на несколько лет. В то же время на Кубе, как и в большинстве других стран мира того времени, было повсеместно установлено ненавистное учреждение рабства.

ГЛАВА VII

Добыча золота на Кубе некоторое время, по-видимому, была прибыльной. Там не было того огромного изобилия драгоценного металла, которое чуть позже было обнаружено в Перу и других местах на южноамериканском континенте, но его было достаточно, чтобы значительно поощрить приток колонистов из Испании, а также с других Антильских островов. Сама Эспаньола одно время была почти обезлюдевшей. И это множество поселенцев состояло не только из золотоискателей. Было также много земледельцев, ремесленников и торговцев, которые понимали, что их деятельность будет необходима для дополнения золотодобывающей промышленности.

По той же причине в это время произошло важное развитие политической организации острова. Номинально все провинциальные столицы были равны по достоинству. Но плавильные заводы и пробирная палата находились в Сантьяго, и поэтому все золотодобытчики должны были периодически приезжать туда, чтобы их самородки, песок и руда были переплавлены и определена их стоимость. Они приезжали весной, как раз перед началом сезона дождей. Естественно, их приезд привлекал в то же время торговцев со всех частей острова, и таким образом Сантьяго стал деловой и социальной метрополией.

Более того, каждая из других провинциальных столиц сочла выгодным отправлять в Сантьяго в это время официального представителя своего местного самоуправления. Эти прокурадоры, как их называли, собирались в Сантьяго, чтобы обменяться опытом и советами и посовещаться на благо своих соответствующих общин. Так рано в истории Кубы были заложены основы представительного островного законодательного органа; под влиянием которого различные провинции сблизились в симпатиях и стали единообразными в управлении, и были заложены основы кубинской национальности.

Вскоре, действительно, была добровольно сформирована регулярная организация с алькальдом Сантьяго в качестве председательствующего, с правилами порядка и программой процедур. В результате каждой ежегодной сессии этого примитивного островного совета составлялось обращение для передачи королю Испании. Оно состояло из отчета о состоянии, прогрессе и перспективах острова, а также просьбы об удовлетворении его законодательных, административных или иных нужд. При представлении этого обращения островной совет выполнял функцию, практически идентичную функции испанских кортесов того времени; органа, который не имел законодательной или иной власти, а лишь привилегию протеста и петиции королю. Обычно прокурадор, представляющий совет, отправлялся в Испанию, чтобы лично представить обращение королю; его принимали с некоторым вниманием и почестями, которые оказывались важным иностранным послам.

Первой такой миссией с Кубы к королю была та, которая уже упоминалась как состоящая из Панфило де Нарваэса и Антонио Веласкеса. Она отправилась в Испанию в июле 1515 года и везла не только обращение совета, но и королевскую долю золота, которое к тому времени было добыто на острове. Размер этой доли составлял более 12 000 «песо», что, как мы должны полагать, было весьма приятно любящему деньги королю. Поскольку это должно было составлять двадцать процентов от всей добычи золота, но, безусловно, не превышало этой доли, из этого следует, что примерно за три года было добыто более 60 000 песо золота. Неудивительно, что Фердинанд принял их радушно и незамедлительно удовлетворил многие из их просьб; те, которые требовали денежных расходов, оплачивались из островной дани, которую привезли посланники; и что он выразил глубокое удовлетворение, как уже упоминалось, существующим управлением островом.

Одна из просьб, которую везли эти посланники, однако, не была удовлетворена. Это была их просьба о том, чтобы туземцы Кубы были отданы им в вечное рабство. Вследствие отказа в этом кубинские золотодобытчики и плантаторы все больше страдали от нехватки рабочей силы и все больше занимались охотой за рабами в других местах, чтобы удовлетворить свои потребности. Этому пагубному промыслу решительно противостоял Лас Касас, но не с полным успехом. Но он принес с собой в некоторой мере свое собственное наказание. Как прямой результат этого, вскоре произошло событие, пагубное для Кубы, но имеющее огромное значение для Испании и всего мира.

Охотники за рабами естественно искали новые острова, которые еще не были обезлюдены и где отцы-иеронимиты еще не обосновались, чтобы мешать торговле живым товаром. Соответственно, в 1516 году эскадра судов с Кубы посетила острова Гуанахас, как их назвал Колумб, когда открыл их, у побережья Юкатана. Там они захватили много пленных, нагрузив ими все суда. Оставив двадцать пять человек охранять место высадки на острове, эскадра вернулась на Кубу с рабами. Гавана была портом, в который их доставили; порт, который с того времени начал быстро расти в своем значении. Прежде чем их успели всех высадить, рабы на одном судне подняли мятеж, одолели команду, захватили судно и отплыли обратно к островам Юкатана. Там судно было выброшено на берег и разбито, но рабы спаслись с него и, выйдя на берег, истребили испанский гарнизон, который был там оставлен. Из Гаваны поспешно была отправлена спасательная экспедиция, но она прибыла слишком поздно. Она нашла только обломки корабля и никаких следов испанского гарнизона. Однако она разграбила острова и таким образом смогла увезти обратно на Кубу около 20 000 песо золотом.

Это имело революционный эффект. Кубинцы, которые начинали испытывать недовольство нехваткой рабской силы и убывающей добычей золота на острове, были воодушевлены обещанием больших богатств в землях к западу и начали планировать дальнейшие приключения в том направлении. В этом движении первым важным лидером был Франсиско Эрнандес де Кордова, богатый землевладелец, плантатор и горняк из Санкти-Спиритус. Он вместе с более чем сотней других снарядил эскадру из трех судов, чтобы плыть на запад, однако не за рабами, а за золотом. Одно из этих судов, по-видимому, принадлежало губернатору Веласкесу, и в обмен на его использование он просил, чтобы экспедиция привезла ему груз рабов. Кордова с негодованием отказался, заявив, что работорговля противна Богу и человеку. Так, по крайней мере, говорит Берналь Диас дель Кастильо; хотя есть и другие, кто говорит, что работорговля была реальной целью экспедиции. Как бы то ни было, экспедиция отправилась из Гаваны или близлежащего Харуко 8 февраля 1517 года под лоцманством Антонио Аламиноса, который в юности плавал с Колумбом в его четвертом путешествии, в котором он обогнул побережье Центральной Америки. Колумб верил, что это побережье — Золотой Херсонес, земля сказочных богатств, и Аламинос с нетерпением вел туда кубинскую экспедицию.

Острова Мухерес были первой землей, достигнутой после выхода с мыса Сан-Антонио, и два дня спустя, 4 марта 1517 года, они высадились на Пунта-Каточе — название, как говорят, данное ему ими из-за слов «con escotoch», которые туземцы произнесли при встрече их после высадки, слов, означающих «добро пожаловать в наш дом». Все мысли о захвате рабов были быстро отброшены, когда они обнаружили, что туземцы — хорошо одетый, вооруженный и цивилизованный народ, живущий в больших городах, с домами и храмами, построенными из прекрасной каменной кладки, сравнимыми с городами Испании. Однако вскоре возникли враждебные действия. Неясно, были ли агрессорами испанцы или туземцы Юкатана, но результат был таков, что испанцы попали в засаду и несколько из них были тяжело ранены. Исследователи, однако, упорствовали в своем предприятии и проложили путь вдоль северного побережья, а затем на юг вдоль берега залива Кампече, до Чампотона. Враждебные действия с туземцами усилились, и почти треть отряда погибла от ран, жажды и лихорадки, прежде чем они вернулись в Гавану. Более того, один корабль был потерян, а два других были в столь плохом состоянии, что их с трудом вытащили на берег для ремонта в Гаване, в то время как выжившие пешком прошли через весь остров в Сантьяго, чтобы доложить Веласкесу о результатах своей экспедиции. Считается, что на обратном пути их отнесло «норд-остом» далеко от курса, и они коснулись южной оконечности Флориды или, по крайней мере, некоторых ее островов. Сам Кордова был так тяжело ранен, что не смог поехать в Сантьяго, а добрался до своего дома в Санкти-Спиритус, где вскоре после этого скончался.

Огромный интерес был вызван на Кубе рассказами людей Кордовы и появлением двух пленных майя с Юкатана, которых они привезли с собой. Сообщения о больших городах, построенных из камня, обтесанного, резного и уложенного на раствор, — сообщения, которые, конечно, были совершенно правдивыми, — подогревали любопытство относительно личности людей, которые их построили, и широко распространилось убеждение, что они были одними из Десяти потерянных колен Израилевых или, по крайней мере, потомками евреев, изгнанных после завоевания Иерусалима Веспасианом. Сам Веласкес был первым, кто проявил интерес к этому делу, возможно, отчасти из желания возместить потерю своего корабля; и соответственно он отправил своего племянника Гонсалеса де Гусмана из Сантьяго в качестве посланника к королю в Испанию, чтобы рассказать ему об этих открытиях и попросить, чтобы он, Веласкес, был назначен аделантадо Юкатана и всех других земель, которые он мог бы открыть.

Теперь мы видели, какого высокого мнения был король Фердинанд о Веласкесе; считая его лучшим из возможных губернаторов Кубы, чье управление не должно было подлежать даже балансировке и аудиту счетов, которые он требовал в других местах. Но Фердинанд теперь был мертв, а новый король Карл не знал Веласкеса, или, по крайней мере, не так хорошо. Гусман защищал дело так сильно, как мог, и так же, мы можем предположить, делал Нарваэс, который все еще был в Испании, хотя Антонио Веласкес вернулся на Кубу. Короля, однако, было не так легко убедить. Он не был настроен враждебно к амбициям Веласкеса, но и не был безоговорочно благосклонен к ним. Соответственно, он стал тянуть время. Вместо того чтобы дать Веласкесу назначение, он отправил двух агентов, прокурадоров, на Эспаньолу, чтобы рассмотреть все дело с полными полномочиями. Этими агентами, имя одного из которых знаменует эпоху в кубинской и американской истории, были Диего де Орельяно и Эрнан Кортес.

Веласкес был разочарован, но не удержан от продолжения великого предприятия, которое он задумал. Он не стал ждать отчета прокурадоров и действий, которые король мог предпринять на его основе, а ускорил подготовку к другой экспедиции на Юкатан, который он считал, безусловно, самой важной землей из всех, что были до сих пор открыты испанцами в Западном полушарии. Лидером нового предприятия должен был стать его племянник Хуан де Грихальва, который, по-видимому, не был хорошо приспособлен для этой задачи. Грихальва был назначен в январе 1518 года и в том же месяце отправился из Сантьяго-де-Куба с флотилией из четырех судов. Плывя на восток, он обогнул мыс Майси и оттуда направился на север и запад вдоль кубинского побережья к тому месту, что сейчас является Матансасом, где была сделана остановка для ремонта и пополнения запасов. Оттуда он отправился в Гавану за дополнительными припасами и людьми и задержался там на некоторое время, так что только в апреле — некоторые говорят 5 апреля, другие называют гораздо более позднюю дату — он наконец отправился с Кубы. У него было четыре судна, перевозивших двести пятьдесят человек, среди которых были несколько тех, о ком мир позже услышит много; таких как Берналь Диас и Педро де Альварадо, который был капитаном одного из судов. Главным лоцманом был Антонио Аламинос, чей план состоял в том, чтобы следовать тем же курсом, которым следовала экспедиция Кордовы.

Однако при прохождении мыса Сан-Антонио маленькая эскадра попала в тиски «норд-оста», который снес ее несколько с курса, и 3 мая она впервые увидела землю у острова Косумель, первооткрывателем которого таким образом стал Грихальва. Повернув назад, экспедиция последовала курсом своего предшественника вокруг Пунта-Каточе и вдоль побережья Юкатана до Чампотона. Оттуда она продолжила путь на запад, открыв Табаско и другие реки, а также большой залив близ Веракруса, который до сих пор носит имя Альварадо. Как далеко вверх по мексиканскому побережью она проплыла, не совсем ясно, но она определенно прошла Кабо-Рохо и, вероятно, достигла Тампико и устья реки Пануко. Таким образом, двум кубинским экспедициям должно быть приписано открытие огромной империи, впоследствии известной как Новая Испания. Де Солис и Пинсон обогнули часть побережья Юкатана в 1506 году, но не совершили высадки. Действительно, сам Колумб в своем последнем путешествии посетил некоторые прибрежные острова, но, по-видимому, проигнорировал близость материка. Кордова был первым, кто достиг собственно побережья Юкатана и исследовал часть этой страны. Грихальва, в свою очередь, был первым, кто открыл Мексику и высадился в ней; этой стране он формально провозгласил владение от имени Веласкеса для короля Испании; именно он, или кто-то из членов его экспедиции, дал Мексике название Новая Испания.

В своем назначении Грихальве было предписано открывать и исследовать новые земли и принимать их во владение для короля Испании, но ему было запрещено предпринимать их колонизацию или создавать какие-либо постоянные поселения. Этому запрету следует приписать практический провал его экспедиции. Он, по-видимому, осознавал желательность создания постоянных поселений, но чувствовал себя ограниченным своими приказами. Его люди роптали и почти взбунтовались из-за того, что им не разрешили строить форты, захватывать землю и основывать колонии; но Грихальва, хотя и был тверд в сопротивлении им, не осмелился нарушить приказы своего дяди. Однако в середине лета он отправил Альварадо обратно с двумя кораблями, перевозившими больных и раненых, а также много сокровищ в золоте, которые были получены от туземцев в результате обмена. Он также написал Веласкесу, прося и даже настаивая на том, чтобы его полномочия были изменены таким образом, чтобы позволить ему создавать постоянные поселения на землях, которые он открыл.

Не похоже, чтобы Веласкес дал благоприятный ответ на эту просьбу, если он вообще его дал. Он ранее проявлял свое нетерпение узнать, что делает Грихальва и что он нашел, отправив Кристобаля де Олида с одним судном, чтобы предложить ему подкрепление и припасы, если потребуется, и получить отчет о его достижениях. У мексиканского побережья, однако, эта экспедиция попала в череду сильных штормов, которые настолько обескуражили и привели в смятение Олида, что он бросил свое поручение и поспешно вернулся на Кубу, даже не связавшись с Грихальвой. Последний, соответственно, проведя лето и начало осени в Мексике и отчаявшись получить расширенные полномочия, которые он считал необходимыми для дальнейшего успеха своей экспедиции, вновь сел на корабль и вернулся на Кубу, прибыв в Матансас в начале октября.

Там он нашел Олида, который прибыл в этот порт лишь за несколько дней до этого и еще не сообщил Веласкесу новости о провале своего поручения. Отчет Олида Веласкесу, который был затем незамедлительно отправлен, содержал поэтому новости о возвращении Грихальвы, а также о его собственном. Как только он получил это, Веласкес послал Грихальве приказ немедленно прибыть в Сантьяго и отчитаться перед ним лично, но позволить своим людям остаться в Матансасе или в Гаване, поскольку он хотел, чтобы они служили в другой мексиканской экспедиции, которую он уже снаряжал. Большинство людей были готовы сделать это и, соответственно, содержались там за счет Веласкеса или испанской короны, пока он не был готов их использовать; хотя определенное число выразили желание, что с них хватит исследований, и соответственно вернулись в свои дома в различных частях Кубы.

Грихальва прибыл, как было велено, в Сантьяго и там встретил то, что мы должны считать несправедливой и незаслуженной судьбой. Веласкес выразил полное недовольство его поведением, особенно тем, что он не основал постоянных поселений в Мексике; именно тем, что Грихальва хотел сделать, но был запрещен самим Веласкесом. Это необычайное противоречие со стороны Веласкеса можно, вероятно, объяснить тем, что ему самому было запрещено отцами-иеронимитами основывать такие колонии, и он не рискнул ослушаться их, но надеялся, что Грихальва ослушается их. Он далее дал понять своему несчастному племяннику, что из-за его неспособности нарушить приказы он больше не будет иметь в нем нужды. Он отправлял другую экспедицию в Мексику, чтобы основать там постоянные колонии, но она будет под другим руководством, и Грихальва не будет принимать в ней никакого участия. Поскольку Грихальва уже настроил против себя большинство своих людей, отказавшись нарушить свои приказы, он остался без друзей и больше не играл никакой роли в истории ни Кубы, которой он верно служил, ни Мексики, первооткрывателем и первым исследователем которой он был.

ГЛАВА VIII

Новая мексиканская экспедиция была доверена Веласкесом руководству величайшего из всех испанских конкистадоров, Эрнана Кортеса, тогдашнего алькальда Сантьяго-де-Куба. Этому знаменитому человеку тогда, в 1518 году, было всего тридцать три года. ЭРНАН КОРТЕС. Он родился в Эстремадуре, пережил особенно слабое и болезненное детство и изучал право в Университете Саламанки. Покинув университет, он записался в роту Николаса де Овандо, также из Эстремадуры, для экспедиции в Америку. Но накануне отплытия он отправился попрощаться со своей возлюбленной; взбираясь на садовую стену, чтобы добраться до ее окна, он упал, и часть стены обрушилась на него, в результате чего он был прикован к постели на некоторое время, в то время как экспедиция Овандо отплыла без него. Оправившись от этой неудачи, он провел год или два в безвестности и бедности, а затем в 1504 году получил место на корабле до Эспаньолы. Его мужество и доблесть во время шторма, который грозил потопить судно, сделали его заметным членом компании, и по прибытии на Эспаньолу он быстро вошел в милость и на службу как к Веласкесу, так и к Овандо. Преодолев свою раннюю хрупкость телосложения, он был теперь статным, красивым юношей, с привлекательными манерами, прекрасным образованием и большим духом и способностями к военным приключениям; короче говоря, удивительно подходящим для великой карьеры, с которой он уже бессознательно сталкивался.

Мы видели, что неудача в любовных делах определила время и обстоятельства его отъезда из Испании в Новый Свет. Продолжение этого инцидента снова определило его курс. Он записался в экспедицию Диего де Никуэсы, направлявшуюся в Дарьен, когда от старой травмы, полученной при катастрофе с садовой стеной, развился абсцесс в правом колене, что снова вывело его из строя на некоторое время и удержало от участия в том плавании. Если бы он отправился в него, возможно, он мог бы стать завоевателем Перу вместо своего соотечественника из Эстремадуры Писарро, который был членом компании Никуэсы, и первооткрывателем Тихого океана вместо того другого уроженца Эстремадуры Бальбоа, который отправился в Дарьен чуть позже. Вместо этого Кортес был направлен Диего Колумбом на Кубу в качестве секретаря Веласкеса. В этой должности он проявил себя настолько хорошо, что получил обширный земельный надел вместе с большим количеством туземцев в качестве рабов, и некоторое время жил как кубинский плантатор.

Его авантюрный дух, однако, не позволял ему постоянно заниматься столь спокойным занятием, и вскоре он оказался вовлечен в некоторые напряженные сделки, которые едва не покончили с ним. Что именно произошло, неясно. Исторические отчеты разнятся. Согласно Бенито Мартинесу, он стал лидером фракции, противостоящей Веласкесу, и предпринял попытку отправиться с Кубы на Эспаньолу в открытой лодке, чтобы доставить тамошним королевским судьям жалобы и обвинения против губернатора. Однако, когда он отправлялся в это предприятие, он был предан и арестован, обвинен в разжигании восстания против Веласкеса и приговорен к повешению. По заступничеству друзей, однако, Веласкес заменил приговор изгнанием с Кубы и посадил Кортеса на судно, направлявшееся на Эспаньолу. Вскоре после того, как судно отплыло, Кортес умудрился незамеченным соскользнуть за борт, ухватился за плавающее бревно и доплыл обратно на Кубу. Там он нашел убежище в церкви, пока однажды снова его страсть к прекрасному полу не привела его к краху. Ибо однажды, когда он выскальзывал из церкви на любовное свидание, он был схвачен альгуасилом по имени Хуан Эскудеро и возвращен в тюрьму. Веласкес тогда снова приказал повесить его, но снова уступил заступничеству и дал Кортесу свободу. Кстати, Кортес впоследствии повесил Эскудеро в Мексике.

Так гласит одна версия истории, рассказанная Эррерой и другими. Гомара, Барсия и другие рассказывают совсем другую. Она состоит в том, что Кортес отправился на Кубу в качестве бухгалтера Мигеля де Пасамонте, королевского казначея, хотя он также вел много дел для Веласкеса и отвечал за пробирную палату и больницу в Сантьяго; и что вражда между ним и Веласкесом возникла из-за любовной истории. Кортес обручился с доньей Каталиной Суарес, одной из фрейлин Марии де Толедо, супруги адмирала и вице-короля Диего Колумба, но либо медлил с выполнением помолвки, либо подозревался Веласкесом, который был очень заинтересован в сестре этой дамы, в намерении разорвать ее. В ходе этой вражды Кортес был арестован, и у него были найдены бумаги, недружелюбные к Веласкесу. Он сбежал и нашел убежище в церкви. Но со временем он вышел из святилища, женился на донье Каталине и «жил с ней долго и счастливо». Он также примирился с Веласкесом, настолько, что последний стал крестным отцом первенца Кортеса.

Эта последняя история кажется более вероятной из двух и более соответствующей тому, что мы знаем о характерах и нравах как Веласкеса, так и Кортеса. Несомненно то, что после их разногласий и конфликтов Веласкес вернул Кортеса в полное расположение, сделал его алькальдом Сантьяго-де-Куба и выбрал его в предпочтение своему собственному племяннику Грихальве в качестве лидера того, что он сам считал самым важным из всех своих предприятий.

Делая этот выбор, который имел эпохальное значение как для него самого, так и для Кубы и испанской колониальной империи, Веласкес, несомненно, находился под сильным влиянием аргументов и убеждений своего собственного секретаря Андреса де Дукро и королевского контадора на Кубе Амадора де Лареса. Эти двое, по-видимому, работали вместе, с взаимным пониманием, а также с пониманием с Кортесом; так что мы могли бы почти считать, что эти трое сформировали заговор, чтобы склонить губернатора. Возможно, их главным аргументом или искушением было обещание Веласкесу королевского назначения аделантадо не только над Кубой, но и над всеми другими землями, которые он мог бы открыть, и ему хитро указывали, что если поторопиться, он может получить это назначение вовремя, чтобы претендовать на невероятно богатую землю Мексики как часть своего домена. Все, что было бы необходимо, — это получить назначение до возвращения Грихальвы с официальным отчетом о его открытиях. Поскольку это назначение было самым заветным желанием и амбицией всей жизни Веласкеса, легко понять, насколько весомым было это предложение в убеждении его сделать Кортеса лидером экспедиции.

С другой стороны, было много оппозиции этому выбору. Все родственники и многие друзья и советники Веласкеса предостерегали его не доверять Кортесу. Лас Касас присоединил свой совет к их советам, предостерегая Веласкеса, однако, не столько против Кортеса, сколько против королевского контадора де Лареса и любого, кому он мог бы покровительствовать. Де Ларес, сказал он, долго жил в Италии, стране, которая тогда считалась настоящим рассадником хитрости и предательства, и, несомненно, был глубоко пропитан духом заговора и интриг, который он вполне мог применить против самого Веласкеса.

Кортес, разумеется, прекрасно осознавал наличие этих противоречивых влияний и некоторое время пребывал в большой неуверенности относительно того, какая сторона окажется сильнее. Он особенно опасался возвращения Грихальвы, боясь, что тот либо вновь обретет расположение своего дяди, либо представит настолько восторженный отчет о богатствах Мексики, что это разожжет алчность Веласкеса до такой степени, что тот решит отправиться туда лично. Узнав, что Грихальва прибыл в Гавану и собирается пересечь остров, чтобы добраться до Сантьяго, он с лихорадочной поспешностью форсировал приготовления к отплытию, по-видимому, решив отправиться в путь независимо от того, одобрит Веласкес его отъезд или нет. Он занимал крупные суммы денег, где только мог, чтобы при необходимости снарядить экспедицию за свой счет, и, по сути, именно так он обеспечил значительную часть ее стоимости. Он также завербовал ряд людей, на которых мог положиться в любой чрезвычайной ситуации, даже если ему пришлось бы бросить вызов власти Веласкеса и отплыть без его разрешения.

Середина ноября 1518 года стала решающим и, по сути, эпохальным временем, когда определились судьба Веласкеса, состояние Кортеса и в значительной мере будущее Испанской империи в Америке. В течение недели произошло три важных события. Во-первых, 13 ноября Веласкес получил от короля патент в качестве аделантадо Кубы и всех новых земель, которые он мог бы открыть. Получив его для него, Де Дукро и Де Ларес выполнили свое обещание; после чего Веласкес, в свою очередь, выполнил свое соглашение, подтвердив назначение Кортеса. Два дня спустя, 15 ноября, Грихальва прибыл в Сантьяго и, как уже упоминалось, был встречен неблагосклонно. Тем не менее, опасения Кортеса частично оправдались. Веласкес, правда, не вернул своего племянника в число приближенных, но был настолько впечатлен отчетами, а также видимыми и осязаемыми свидетельствами богатства Мексики, что заколебался, стоит ли отпускать Кортеса. Ему пришла в голову мысль, что было бы лучше отправиться самому или послать кого-то, на кого он мог бы положиться более безоговорочно.

Его колебания стали известны Кортесу и, конечно, сильно встревожили и обеспокоили его. Но с присущими ему бесстрашием и решительностью он ускорил приготовления к отплытию и дополнил их подготовкой к тому, чтобы в случае необходимости вырваться силой. Некоторые говорили, что в конце концов он отплыл тайно, под покровом ночи. Лас Касас рассказывает эту историю, а американский историк Кортеса Прескотт верит ей и повторяет ее. Другие изображали Кортеса отплывающим открыто, в то время как Веласкес падал на колени на берегу, умоляя его не уезжать. Мы можем благоразумно отнести обе эти версии к области воображения. Гораздо более вероятной представляется история, изложенная честным Берналем Диасом. Он сообщает нам, что Андрес де Дукро — вероятно, зная об опасности того, что Веласкес изменит свое решение и отзовет назначение Кортеса, — убеждал Кортеса отплыть без промедления; что Кортес, соответственно, на второй день после прибытия Грихальвы в Сантьяго приказал всем своим людям подняться на борт корабля и оставаться там; что затем он отправился с Де Дукро и Де Ларесом, чтобы попрощаться с Веласкесом; и что на следующий день, 18 ноября, после посещения ранней мессы в соборе, он поднялся на борт и немедленно отплыл в Мексику. Это произошло через пять дней после назначения Веласкеса аделантадо и через три дня после прибытия настоящего первооткрывателя Мексики, Грихальвы, в Сантьяго.

С этими тремя событиями, как мы уже сказали, началась новая эра. Нам не нужно здесь заниматься дальнейшими действиями Кортеса, за исключением того, что он увез с Кубы несколько сотен самых предприимчивых и компетентных людей, включая многих из тех, кто был с Грихальвой, и что он незамедлительно отрекся от власти Веласкеса над новыми землями, которые предстояло открыть. Разрыв между ними произошел, когда Кортес, отплыв из Сантьяго, зашел в кубинский порт Тринидад за людьми и припасами. Там его перехватил гонец от Веласкеса с приказом немедленно вернуться в Сантьяго. Если он не подчинится этому вызову, алькальд Вердусо был уполномочен силой лишить его полномочий и передать их вместо этого Васко Порталло. Последний был другом Веласкеса, которого тот ранее рассматривал в качестве кандидата на руководство экспедицией, прежде чем выбор пал на Кортеса. Другим кандидатом был Бальтазар Бермудес, которого Веласкес фактически выбрал на это место, но тот отказался.

Кортес, как и следовало ожидать, отказался вернуться. Вместо этого он убедил самого гонца губернатора присоединиться к своей экспедиции. На требование алькальда сдать свои полномочия он ответил высокомерным отказом, и сила, которая была с ним, была настолько велика, что Вердусо благоразумно воздержался от каких-либо попыток принудить его. Затем он написал дружеское письмо Веласкесу, заверяя его, что тот беспокоится напрасно, принял дополнительные припасы и возобновил свое плавание. Ранее он беспрепятственно воспользовался королевским складом в Макаке, заявив, что действует по поручению короля и поэтому имеет право на королевское имущество. Также говорят, что он остановил торговое судно, направлявшееся на Эспаньолу, и взял из его груза те товары, которые пожелал.

Снабженный таким образом, он затем зашел в гавань в Батабано или поблизости от него, которая в 1514 году называлась Сан-Кристобаль-де-ла-Гавана, но к тому времени приходила в некоторое запустение и уступала свое название гораздо более важному порту на северном побережье. Здесь его перехватил другой гонец от Веласкеса с аналогичным приказом, на который Кортес дал аналогичный ответ. Наконец, он зашел в Гуане, в месте, которое теперь справедливо называют заливом Кортеса, недалеко от западной оконечности острова, и оттуда в середине февраля 1519 года покинул Кубу, направившись к острову Косумель, чтобы затем продолжить путь в Веракрус, Мексика. История о том, как он сжег свои корабли после высадки, чтобы у его людей не было мыслей или надежды на возвращение, является историческим фактом и правдой. Но, по сути, он сделал то же самое, по крайней мере для себя, еще до этого времени. Он покинул Кубу при обстоятельствах, которые делали его возвращение на этот остров невозможным, по крайней мере до тех пор, пока Веласкес оставался его губернатором. Затем, чтобы закрепить дело и сделать разрыв со своим бывшим другом и покровителем окончательно непоправимым, сразу после высадки в Веракрусе он организовал правительство, назначив некоторых из своих людей муниципальным советом. Затем этому Совету, созданному им самим, он сдал полномочия, которые даровал ему Веласкес, и, наконец, также от своих собственных ставленников, он принял назначение на пост королевского губернатора Новой Испании!

Конечно, не могло быть и речи о том, чтобы Веласкес кротко смирился с этим попранием своей власти, и особенно с этой открытой попыткой лишить его недавно обретенной власти аделантадо Мексики. Он немедленно сообщил королю о том, что сделал Кортес, и выразил протест против этого как против неповиновения власти короля, а также его собственной. Но Кортес ответил на его протесты и апелляции к Короне еще более вескими аргументами в оправдание своего курса. Эти аргументы приняли форму слитков золота, которые он добыл в Мексике и отправил в Испанию; в некоторых случаях «балластируя свои корабли» драгоценным металлом. Одним из первых таких кораблей с сокровищами была бригантина, отправленная в середине лета 1519 года под командованием капитана-лоцмана Аламиноса. Когда она проходила мимо Гаваны, ее заметил Хуан де Рохас, двоюродный брат Веласкеса, который послал весть об этом Веласкесу. Последний отправил Гонсало де Гусмана перехватить и захватить ее, но тот не справился с задачей.

Обнаружив, что его апелляции и протесты неэффективны против золота Кортеса, Веласкес решил применить силу. Он был аделантадо по королевскому патенту. Следовательно, Кортес был мятежником. Он сплотил своих друзей как на Кубе, так и на Эспаньоле. Он свободно использовал свое огромное состояние для покупки и оснащения кораблей. Он завербовал армию вдвое больше той, что сопровождала Кортеса. С этой экспедицией он намеревался последовать за Кортесом в Мексику и принудить его к подчинению. Удалось бы ему это предприятие, если бы в него не вмешались, должно оставаться предметом догадок, ибо вмешательство было быстрым и эффективным. Диего Колумб на Эспаньоле был сильно обеспокоен. Он все еще был адмиралом и номинально, по крайней мере, стоял выше Веласкеса, как и Кортеса, и он не хотел, чтобы его подчиненные воевали между собой. Поэтому он послал одного из самых выдающихся испанских колониальных судей, Лукаса Васкеса де Айльона, на Кубу, чтобы установить мир. Этот посланник прибыл в Сантьяго в январе 1520 года как раз вовремя, чтобы обнаружить, что Веласкес и его экспедиция уже отплыли в Мексику. На самом быстром судне, которое он смог найти, он отправился в погоню и ему посчастливилось настичь их там, где они остановились для пополнения припасов, в заливе Корриентес, недалеко от крайней западной точки острова.

Айльон, по-видимому, не был наделен реальной властью над Веласкесом. Он лишь пытался отговорить его от осуществления своего намерения. Он убеждал его ограничиться отправкой одного или двух судов в Мексику с требованием к Кортесу вернуться или, по крайней мере, отказаться от своих претензий на независимость и признать власть Веласкеса под угрозой доноса королю как о мятежнике. Остальную часть экспедиции, предложил он, можно было бы использовать для исследований в других местах. Прежде всего, он умолял Веласкеса не ехать в Мексику самому, а вернуться в Сантьяго, где его присутствие было крайне необходимо. Веласкес уступил этим мольбам настолько, что отказался от личного руководства экспедицией. Он сделал Панфило де Нарваэса лидером вместо себя, а затем вернулся в Сантьяго. Айльон отправился вместе с Нарваэсом, чтобы поддерживать мир. Результатом стало то, что вскоре после высадки в Мексике Нарваэс был ранен и взят в плен Кортесом, и практически все его люди со своими припасами, боеприпасами, оружием и кораблями, которые были посланы, чтобы покорить Кортеса, стали верными последователями этого находчивого конкистадора. На самом деле, мы можем разумно полагать, что Кортес обязан своим успехом в завоевании Мексики подкреплениям, которые он таким образом получил от экспедиции, посланной против него.

Позже, правда, некоторые члены отряда Нарваэса стали источником серьезной опасности для Кортеса. Это было в начале 1521 года, после смерти Монтесумы и «печальной ночи» (noche triste), в то время, когда Кортес планировал вернуться в город Мехико как его завоеватель. Ряд людей Нарваэса вступили в заговор с целью убийства Кортеса, и во главе их стоял некий Вильяфана, который был очень близким другом и искренним сторонником Веласкеса. Из-за этой связи Кортес заподозрил, что человека подстрекал к совершению преступления сам Веласкес. Однако доказательств этому не было, и не было предпринято никаких попыток возложить ответственность или позор на Веласкеса, что, мы можем быть уверены, было бы сделано, если бы были обнаружены какие-либо реальные основания для этого. По ироничному совпадению, заговор был составлен, раскрыт и наказан как раз в то время, когда, как мы увидим, Веласкес был смещен с поста губернатора Кубы.

Вильяфана строил свои планы по образцу убийц Юлия Цезаря. Все заговорщики должны были подойти к Кортесу на публике, и один из них должен был подойти к нему с тем, что должно было выглядеть как письмо от его отца, Мартина Кортеса, только что прибывшего на корабле из Испании. В тот момент, когда он взял бы письмо и начал читать его, все должны были наброситься на него и заколоть его своими ножами. Кортес раскрыл заговор как раз вовремя. Он лично отправился с охраной в покои Вильяфаны и арестовал его, в то время как другие взяли под стражу остальных заговорщиков. Вильяфана был предан смерти, а остальные заключены в тюрьму. Затем Кортес, с присущей ему находчивостью, использовал этот инцидент в своих интересах, сделав его предлогом для того, чтобы в дальнейшем постоянно окружать себя вооруженной охраной из своих самых доверенных солдат.

Веласкес вернулся в Сантьяго и обнаружил, что дела находятся в плачевном состоянии. Свирепствовали оспа, корь и другие эпидемии, а разрушительные тропические ураганы пронеслись по острову, уничтожая посевы и здания. Большая часть самых эффективных людей острова последовала за Кортесом — и Нарваэсом — в Мексику. Более того, Диего Колумб на Эспаньоле грозил неприятностями. Следует помнить, что Веласкес практически попрал власть Колумба почти так же сильно, как его собственная была попрана Кортесом. Во всяком случае, адмирал имел на него серьезную обиду и счел это подходящим временем для того, чтобы призвать его к ответу. По-видимому, он был еще более раздосадован тем, что Веласкес не захотел в полной мере принять совет Айльона. Во всяком случае, в середине января 1521 года он послал на Кубу гонца, чтобы тот занял место Веласкеса в качестве губернатора Кубы и расследовал то, как Веласкес управлял своими делами. Этим посланником был Альфонсо де Суасо, который таким образом стал вторым губернатором Кубы.

С этим действием Веласкес смирился, вероятно, потому, что не осмелился поступить иначе. Было бы опасно при любых обстоятельствах бросать вызов адмиралу, и это было бы в высшей степени опасно в то время, когда Куба только что была лишена своих кораблей и лучших боевых людей. Тем не менее, он указал, что сам он по-прежнему является комендантом крепости в Баракоа и репартидором туземцев по всему острову. Последняя должность в некоторых важных отношениях была более влиятельной, чем должность губернатора, и ее Веласкес занимал не по назначению адмирала, а в силу патента, выданного непосредственно самим королем. Поэтому он не мог быть смещен или ограничен каким-либо образом адмиралом или кем-либо из его подчиненных, ни кем-либо, кроме самого короля. В этом он был совершенно прав, и когда Суасо, полагаясь на власть Диего Колумба, действительно посягнул на некоторые функции и полномочия Веласкеса, последний пожаловался королю, и король дезавуировал Суасо и сделал строгий выговор Колумбу.

Однако трудности Веласкеса на этом не закончились. Королевское оправдание его претензий было приятным, и он, несомненно, испытал некоторое тайное удовлетворение от унижения Диего Колумба. Но сын великого адмирала не был человеком, которого можно было безнаказанно попирать, даже королю Испании. Правда, он вынужденно смирился с королевским указом. Но его находчивый ум быстро придумал другую линию атаки на Веласкеса. В начале 1522 года в сопровождении двух судей верховного суда Эспаньолы он направился в Сантьяго-де-Куба и там начал судебное расследование деятельности администрации Веласкеса. На это Веласкес возразил на основании уже упомянутого факта, что как репартидор он подотчетен только королю. Диего Колумб ответил, указав в патенте Веласкеса как репартидора положение о том, что судьи Эспаньолы могут и даже должны давать ему конкретные советы относительно ведения его дел; и такие советы они затем принялись давать в выражениях, неотличимых от приказов. На это Веласкес не мог возразить; текст его патента действительно предусматривал именно это. Но его ответ был быстрым и эффективным. Патент предусматривал дачу советов, но не требовал от Веласкеса принимать их! На самом деле, они не были приняты, а проигнорированы, и Диего Колумб и его судьи вернулись на Эспаньолу побежденными.

Веласкес предпринял еще одну попытку отстоять свою власть над Кортесом в Мексике. Он зашел так далеко, что снарядил третью экспедицию, которую лично возглавил, намереваясь вторгнуться в Мексику и принудить Кортеса подчиниться его власти. Эта экспедиция отплыла с Кубы осенью 1522 года, но так и не достигла побережья Мексики. Ее перехватило послание от короля, объявляющее, что он назначил Кортеса губернатором Мексики в полной независимости от Кубы, и прямо запрещающее Веласкесу каким-либо образом вмешиваться в его дела. Это было окончательным решением, и Веласкес вернулся домой, оставив все дальнейшие мысли о Мексике.

Несмотря на свои потери и огромные расходы, на которые он пошел в бесплодных мексиканских предприятиях, он все еще оставался одним из самых богатых людей на Кубе, особенно после смерти своего тестя Кристобаля де Куэльяра, который оставил ему большую часть своего крупного состояния. Как репартидор он также продолжал свою деятельность в общественных делах. Летом 1523 года он лично руководил кампанией против восстания и грабежей индейского племени, населяющего некоторые из небольших островов у побережья Кубы. Он испытал унижение, это правда, когда примерно в то же время на Кубе было публично провозглашено королевское постановление, запрещающее ему дальнейшие замыслы против Кортеса. Но до конца года искупление за это было сделано в другом королевском указе, полностью восстанавливающем Веласкеса на его месте губернатора Кубы.

Причины, которые привели к этому чрезвычайному действию, неясны, но кажется вероятным, что король признал действительно большие заслуги и достоинства Веласкеса, и вполне возможно, что у него были причины для недовольства Суасо. Во всяком случае, примерно во время Рождества 1523 года Веласкес был восстановлен, а Суасо был немедленно уволен. Никаких обвинений в то время Суасо предъявлено не было, и он не подвергался судебному преследованию или каким-либо наказаниям. Но его назначение губернатором было объявлено незаконным, а все его действия, следовательно, ничтожными. Поэтому все было возвращено в состояние, максимально приближенное к тому, в котором оно находилось, когда Веласкес был губернатором ранее.

Суасо, по-видимому, воспринял свое увольнение философски, без возражений или негодования; поэтому мы можем подозревать, что как юрист он осознавал, что в его назначении действительно был фатальный изъян. Он оставался в Сантьяго несколько недель, а затем отправился в Мексику в качестве поверенного и посланника Франсиско де Гарая, губернатора Ямайки, у которого был спор с Кортесом о том, кто из них является законным губернатором Пануко. В этом поручении он потерпел неудачу из-за кораблекрушения и других превратностей судьбы, и не похоже, чтобы у него когда-либо была возможность служить Гараю так, как предполагалось. Со временем, однако, он добрался до Мексики и был встречен с большой благосклонностью Кортесом, который назначил его на прибыльную и влиятельную должность. Чуть позже он был экстрадирован кубинским правительством и доставлен обратно на остров в качестве заключенного, чтобы предстать перед судом за предполагаемые проступки, совершенные им, когда он был губернатором. Это решительное действие было предпринято в 1525 году. Суасо горько жаловался на такое суровое обращение, которое, вероятно, было неоправданным. Во всяком случае, он был оправдан; после чего он отправился на Эспаньолу и провел остаток своей жизни там в процветании.

Мы видели, что восстановление Веласкеса на посту губернатора Кубы стало своего рода утешением за его потери и унижения в отношении Мексики. Но это не совсем примирило его с разрушением его надежд и амбиций. Напротив, он задумал план выразить протест королю и лично защитить свое дело. Приведя свои дела в порядок, он приготовился отплыть в Испанию и был уже на грани того, чтобы сделать это, когда наступила смерть. Он скончался 12 июня 1524 года и был похоронен, согласно его желанию, в соборе Сантьяго-де-Куба.

Король, который совсем недавно и унизил, и почтил его, был глубоко тронут потерей того, кто добавил много блеска короне Испании, и написал для его гробницы эпитафию на латыни, красноречиво излагающую его достоинства и заслуги. Однако она не была начертана над его останками и вскоре была забыта. Вместо этого в народе распространилась и запомнилась эпиграмма о нем, придуманная каким-то противником, чья личность неизвестна. В ней объявлялось, что Веласкес был «алчен до чести, но еще более алчен до наживы».

Это мы должны считать несправедливым. У Веласкеса были свои недостатки, и некоторые из них были серьезными. Он временами был деспотичен и безжалостен, как и большинство строителей империй во все времена. Он не всегда был благодарен тем, кто верно служил ему, и не был беспристрастен в своих отношениях с людьми. Эти недостатки, однако, были обычными в те времена, и они были не более выражены у Веласкеса, чем у его современников. С другой стороны, он, несомненно, обладал великими достоинствами. У него были мужество, видение, предприимчивость и государственные взгляды на развитие своих владений. Его работа на Кубе была затенена работой Кортеса в Мексике и Писарро в Перу, но по сути она была не менее достойной, чем их, для чего, собственно, она подготовила и открыла путь. Это одна из трагедий истории, что его могила была забыта и потеряна, а его имя запомнилось как имя и ничего более. Ибо в ранней истории Кубы нет другого имени, которое означало бы так много в завоевании и колонизации, а также в основании, организации и развитии государства, как имя первого кубинского губернатора Диего де Веласкеса.

ГЛАВА IX

Веласкес был губернатором — технически вице-губернатором при адмирале Диего Колумбе на Эспаньоле — более тринадцати лет, за исключением неудачного и незаконного правления Суасо. Но после него губернаторские сроки были обречены на гораздо меньшую продолжительность и отмечены многими превратностями. Его номинальный преемник был назначен за некоторое время до его смерти. Было ли это в ожидании его кончины или с целью вытеснить его, неясно. Во всяком случае, в середине мая, вероятно, 20 мая 1524 года, Хуан Альтамарино был назван королем следующим губернатором на срок два года и не более. Он, по-видимому, никоим образом не был связан с островом, хотя, вероятно, был связан с Диего Колумбом на Эспаньоле; и во время своего назначения он находился в Испании. Он не спешил ехать на Кубу и вступать в должность, поэтому было необходимо после смерти Веласкеса несколько недель спустя, чтобы был назначен какой-то временный губернатор. Диего Колумб, который как адмирал мог бы сделать такое временное назначение, также находился в Испании. В результате Аудиенсия, или верховный суд Эспаньолы, действовала вместо него и назначила Мануэля де Рохаса.

Этот энергичный и патриотичный человек был двоюродным братом Веласкеса, который был послан последним в Испанию в июле 1521 года в качестве его адвоката перед королем в споре с Кортесом по поводу Мексики. Он некоторое время служил алькальдом Баракоа; он был верным другом Веласкеса и человеком с подтвержденными способностями и честностью. Он был также первым кубинским губернатором Кубы. Под этим я подразумеваю, что он был первым, кто рассматривал Кубу как отдельную сущность, отдельно от Эспаньолы и Мексики и даже от самой Испании. Веласкес, какими бы огромными ни были его заслуги, никогда не мог отделить интересы Кубы от интересов Испании или даже от интересов Мексики и других испанских земель в этом полушарии, островных и континентальных; и фактически поставил под угрозу благополучие Кубы, стремясь к вице-королевству Новой Испании. Суасо, если его вообще можно считать в ряду губернаторов, был совершенно чужд Кубе. Но Рохас был островным патриотом. Он, конечно, был полностью верен Испании. Но этот факт не удерживал его от развития интенсивного местного патриотизма. Он считал Кубу достаточно великой страной, чтобы требовать всего его внимания и преданности. Его политикой была «Куба для кубинцев», и он был первым из ряда губернаторов, не всегда непрерывного, приверженных этой просвещенной политике.

Остров в это время, действительно, вполне заслуживал такого внимания. Он был широко заселен, и его ресурсы начинали развиваться. Добыча золота практиковалась с выгодой. Сельское хозяйство и скотоводство достигли больших успехов. Хуан Москера, как посланник или представитель кубинских муниципалитетов в Испании, в феврале 1523 года добился от короля первого признания и поощрения сахарной промышленности, которая уже была основана на Эспаньоле и которую дальновидные люди считали способной на великие дела на Кубе. Он также, годом ранее, добился от короля грантов на свободную торговлю между Кубой и всеми другими испанскими колониями вокруг Карибского моря, островными или континентальными; вместе с некоторыми реформами системы роялти в золотодобыче и всеобъемлющей и упорядоченной схемой налогообложения для строительства дорог и мостов и других необходимых общественных работ. Фактически, Куба начинала «находить себя» и показывать, что она достойна любви и патриотизма своего народа.

Администрация Рохаса, однако, была на время прервана. Она была назначена достаточно законно, но с пониманием того, что это лишь временно, в ожидании приезда Альтамарино. К сожалению, аудиенсия Эспаньолы зашла слишком далеко. Она также назначила Рохаса преемником Веласкеса в качестве репартидора туземцев, чего она не имела права делать, поскольку право делать это назначение было зарезервировано исключительно за самим королем. Не похоже, чтобы он злоупотреблял своей властью или даже вообще осуществлял ее как репартидор; хотя вполне вероятно, что его незаконное назначение на эту должность вызвало некоторую совершенно незаслуженную предвзятость против него в Мадриде. Его администрация губернаторства, которая была законной, была недолгой. Альтамарино въехал в Сантьяго-де-Куба 14 марта 1525 года и сразу же вступил в должность, а Рохас ушел без возражений и без упреков.

Альтамарино был назначен в качестве судьи по резиденции (juez de residencia), чтобы расследовать администрацию и поведение Веласкеса. Эта комиссия исходила, конечно, от короля, но есть основания подозревать, что Диего Колумб имел к этому отношение. Если он не подстрекал к этому, он, безусловно, сердечно одобрял это. Теперь Веласкес во время назначения Альтамарино был жив и находился в должности. Но к тому времени, когда Альтамарино фактически принял полномочия и обязанности губернатора и судьи по резиденции, Веласкес был мертв и похоронен в соборе Сантьяго в течение девяти месяцев. Никакое такое пустяковое обстоятельство, однако, не должно было позволить вызвать какое-либо отклонение от курса испанской официальной процедуры; особенно когда последняя подталкивалась личной неприязнью. Диего Колумб желал, а король приказал расследовать деятельность Веласкеса, и он должен был быть расследован, живой или мертвый. Его останки, правда, не должны были быть эксгумированы и помещены на скамью подсудимых. Но его имя и репутация стали мишенью для всякого рода нападок. Было издано прокламация, приглашающая всех, у кого было что-то против бывшего губернатора, сделать это известным, публично, полно и бесстрашно, будучи уверенными в иммунитете за все, что они могут сказать.

В ответ последовал мощный поток инсинуаций, жалоб, обвинений, клеветы. Не ограничился этим и Альтамарино. Он перерыл архивы Кубы в поисках всех жалоб, протестов и прочего, что когда-либо было сделано, и если авторов их можно было найти, как большинство из них можно было, он вызывал их в свой трибунал и требовал от них свидетельствовать обо всем, что они могли, во вред Веласкесу. Аналогичное расследование было проведено в отношении дел всех главных должностных лиц и администраторов при Веласкесе. Результат был таким, какой можно было ожидать, учитывая, что у Веласкеса не было возможности ответить на обвинения или подвергнуть перекрестному допросу свидетелей против него, или представить другие доказательства в опровержение. Основатель кубинского государства был обвинен в принятии подарков, включая лошадь и мула; в том, что он взимал и собирал налоги без особого разрешения короля, хотя они, как признавалось, предназначались для дорожного строительства и других полезных общественных целей; в участии в азартных играх, хотя Рохас указывал, что его товарищи-игроки были среди самых выдающихся членов общества; в том, что он не пресекал и не наказывал богохульные высказывания; в том, что он не оплатил некоторые из припасов, которые были взяты для его мексиканских экспедиций; и в том, что он отправлял правосудие без должного внимания к букве статутного права, что не было странным, учитывая, что он не был юристом. В его отсутствие из-за смерти он был признан виновным заочно и приговорен к уплате крупных штрафов, которые были взысканы с его наследников.

Мертвый лев, однако, не остался без мести шакалам, которые хотели осквернить его гробницу. Расследование зашло слишком далеко и слишком явно обнаружило свою предвзятость. Вскоре возникло энергичное негодование и реакция, широко распространенная и грозная; среди муниципальных советов и среди народа. Родственники и друзья Веласкеса были многочисленны, верны его памяти и влиятельны. Гонсало де Гусман, который был адвокатом Веласкеса при дворе в Мадриде, не только против Кортеса, но и против самого Диего Колумба, и Нуньес де Гусман, королевский казначей в Сантьяго-де-Куба, были зятьями Веласкеса; а Андрес Дуэро, Педро де Пас и Диего де Сото были его верными друзьями. Все они были людьми богатства и влияния. Как и Рохас, они были кубинскими колонистами и возмущались вмешательством в кубинские дела того, кого они считали чужаком. Они были, более того, пожизненными членами Муниципального совета Сантьяго по назначению короля и поэтому были независимы от губернатора, насколько это касалось их пребывания в должности, и могли быть смещены только королем.

Поэтому они сплотились против Альтамарино и привлекли к оппозиции советы других муниципалитетов и многих главных людей по всему острову. Альтамарино ответил, сфабриковав обвинения против нескольких пожизненных советников в том, что они расходовали государственные средства без разрешения, и отстранил их от исполнения их функций, или попытался это сделать. Он, конечно, не мог сместить их окончательно, и было много вопросов о его праве отстранять их, если только не во время реального судебного разбирательства. Гусманы и их союзники ответили тем, что получили от суда на Эспаньоле судебный запрет, ограничивающий Альтамарино от посещения заседаний Совета, чтобы он не знал, продолжают ли отстраненные члены свои функции или нет. Против этого губернатор яростно протестовал, заявляя, что его предшественники обычно посещали все заседания Совета, и он издал приказ, запрещающий Совету Сантьяго совершать какие-либо дела вообще или даже встречаться официально в его отсутствие. Конечно, это привело дела в тупик, который мог быть решен только через апелляцию к королю. Это было сделано и привело к королевскому решению в пользу Советов, подтверждающему запрет трибунала Эспаньолы против вторжения губернатора на заседания совета.

Это, ранней осенью 1525 года, было очевидно началом конца для Альтамарино. Чуть позже, в октябре того же года, различные муниципальные советы острова объединились, послав Родриго Дурана на Эспаньолу, чтобы предъявить суду там обвинения против Альтамарино самого серьезного характера. Они были, по сути, равносильны его импичменту и требованию о его смещении с поста губернатора. Суд колебался предпринять столь радикальные действия, но счел обвинения достаточно важными, чтобы оправдать передачу их королю. Результатом стало то, что король незамедлительно решил дело против губернатора. Менее чем через девять месяцев после его фактического вступления в должность и немногим более чем через полтора года после его назначения на нее, Альтамарино был немедленно смещен с места, на которое он был назначен на два года.

Сразу после этого, в начале декабря 1525 года, главный антагонист Альтамарино, Гонсало де Гусман, пожизненный советник Сантьяго, был назначен его преемником на посту губернатора, а также репартидором туземцев, со всей полнотой власти, которую осуществлял Веласкес. И это было еще не все. Гусман был назначен судьей по резиденции, чтобы расследовать дела смещенного Альтамарино, как последний расследовал дела покойного Веласкеса. Гусман, по-видимому, не вступил в должность до 25 апреля 1526 года и не начал свое расследование дел своего предшественника до середины лета того же года. Но затем он наверстал упущенное время тщательным и безжалостным характером своего расследования. Мы едва ли можем сомневаться, что им двигала большая степень личной мстительности. Конечно, он, казалось, старался быть как можно более раздражающим и унизительным для Альтамарино; тем более, возможно, потому, что он понимал, что доказывать нечего, и что главным наказанием, которое понесет экс-губернатор, будут придирки и осуждение, которые он получил во время расследования. Против него было достаточно обвинений, но ни одно из них не оправдывало какого-либо сурового наказания. На самом деле, все наказания, наложенные на него, были легкими, и все они были незамедлительно отменены королем; королевские советники в Мадриде доложили Его Величеству, что все это дело было не чем иным, как бурей в стакане воды. Тем не менее, эпизод положил конец карьере Альтамарино на Кубе. Он сразу же отправился в Мексику и больше на острове не появлялся.

Теперь мы можем уместно отметить определенное весьма значительное политическое развитие, которое в это время проявилось на острове. Уже упоминалось о росте чувства местной гордости и муниципальной независимости в различных провинциях, на которые был разделен остров, а также о заметном утверждении островного патриотизма при Рохасе и его коллегах. Первое движение датируется еще 1518 годом, когда Панфило де Нарваэс добился от короля указа, дающего некоторым членам муниципальных советов пожизненные сроки пребывания в должности. В том году, соответственно, Гонсало де Гусман и Диего де Сумана были назначены королем пожизненными советниками, или рехидорами, в Сантьяго; Алонсо Бембрилья и Бернардино Иньигес в Тринидаде; и Франсиско Санта-Крус и, как мы могли бы предположить, сам Панфило де Нарваэс в Баямо. Чуть позже Диего де Кабальеро и Фернандо де Медина были назначены в Санкти-Спиритус, а Родриго Канон и Санчо де Уррутия в Пуэрто-дель-Принсипе. В дополнение к ним были, конечно, другие советники, назначенные губернатором на ограниченные сроки. Но пожизненные советники задавали тон и направление муниципальным администрациям и развивали определенную степень местной независимости от общего правительства острова. Короче говоря, в это раннее время начала провозглашаться спасительная концепция о том, что различные муниципалитеты или провинции должны пользоваться самоуправлением во всех чисто местных делах, оставаясь, конечно, подчиненными губернатору во всем, что касается общего благосостояния острова; а также о том, что остров должен пользоваться самоуправлением во всех делах, относящихся исключительно к нему, оставаясь при этом подчиненным и верным Короне во всем, что затрагивает общее благосостояние и целостность испанского королевства и его колониальной империи.

Мотивы и цели Нарваэса в стремлении к этому постоянному пребыванию в должности для муниципальных советников были предметом многих споров. Его обвиняли некоторые, и не без оснований, в эгоистичной цели закрепить себя и своих друзей на должностях без возможности смещения. С другой стороны, были те, кто приписывал ему высокодумный и государственный замысел содействия благополучию Кубы путем обеспечения стабильности местного самоуправления под руководством лучших людей. Зная то, что мы знаем о его характере, кажется разумным предположить, что последний мотив был сильным, даже если другой также имел некоторое влияние. Что совершенно точно, однако, так это то, что система быстро стала грозной силой в кубинской политике, иногда благотворной, а иногда вредной. Эти постоянные советники были сильны в том, чтобы свести на нет короткую администрацию Суасо, и они сформировали, как уже упоминалось, голову и фронт успешной оппозиции Альтамарино. В то же время, благодаря своему контролю над выборами алькальдов и других местных должностных лиц, они придавали местным администрациям стабильность, которой они, возможно, не обладали бы в противном случае.

Однако с приходом Гонсало де Гусмана на пост губернатора возникла сильная и широко распространенная реакция против советников. Это было, несомненно, в значительной степени спровоцировано неразумным действием самого Гусмана. Как пожизненный советник Сантьяго, он был первым в обеспечении исключения Альтамарино из заседаний советов. Но когда он сам стал губернатором, он сохранил свое пожизненное советничество и поэтому настаивал на своем праве продолжать посещать заседания. Протест против этого был направлен королю; он назначил Гусмана на обе должности, но отказался вмешиваться. Он, однако, назначил дополнительных пожизненных советников, достаточно, чтобы значительно превзойти числом сторонников Гусмана. Он также предпринял очень важный шаг, уполномочив каждый муниципалитет избирать из числа своих советников прокуратора, или общественного адвоката, соответствующего в некоторых отношениях трибуну древней Римской республики.

Эти прокураторы вскоре нашли свое главное занятие в сопротивлении и протесте против тех актов Советов, которые они считали вредными для общественного благосостояния. Прокураторы всех муниципалитетов встречались вместе, чтобы обмениваться мнениями и советоваться друг с другом ради общего блага, и среди них росла склонность противостоять тому, что они считали растущей тиранией Советов. На такой встрече всех прокураторов в марте 1528 года Мануэль де Рохас, прокуратор Баямо, предпринял сенсационное действие, представив формальный народный протест против того, что было описано как высокомерие и олигархические тенденции Советов. Это вызвало страстный ответ Хуана де Кехо, прокуратора Гаваны, который отрицал утверждения и инсинуации документа и возражал против его принятия собранием. Но после ожесточенного спора Рохас победил. Протест был принят, одобрен конвенцией и направлен королю Испании. Вместе с ним прокураторы направили королю некоторые радикальные рекомендации по улучшению островного правительства. Они заключались в том, что губернатор должен всегда выбираться из числа добросовестных жителей острова и должен назначаться на срок три года; что пожизненное пребывание советников должно быть отменено; и что все советники, алькальды и прокураторы должны ежегодно избираться народом.

Эти предложения не были в полном объеме восприняты королем благосклонно. Он прямо отказался принять те, что касались выбора и назначения губернаторов и отмены пожизненных советничеств. Он, однако, приказал, чтобы прокураторы ежегодно избирались народом, и он значительно расширил функции и полномочия этой должности. Была также декретирована новая система выбора алькальдов. Вместо того чтобы избираться ежегодно Советами, было приказано, чтобы Совет под председательством алькальда выдвигал двух кандидатов, чтобы члены Совета без алькальда выдвигали еще двух, и чтобы губернатор называл одного; и что из этих пяти первый и второй алькальд должны быть выбраны по жребию.

Таким образом, в администрации Гонсало де Гусмана принцип «Куба для кубинцев», впоследствии долгое время игнорировавшийся, был довольно эффективно установлен. Губернатор в то время и все другие королевские чиновники острова были кубинскими колонистами; а народ был наделен властью выбирать своих собственных прокураторов или адвокатов, которые были несменяемыми и которые были компетентны представлять народ не только в кубинских судах и в судах Эспаньолы, но также перед Королевским советом по делам Индий в Мадриде, и которые были уполномочены выступать против муниципальных советов, королевских чиновников или даже самого губернатора.

ГЛАВА X

Ранняя часть администрации Гонсало де Гусмана была в основном занята расследованием управления его предшественников и спорами с муниципальными советами. Был также спор с Короной по поводу выплаты ему жалованья за его услуги, о чем он просил короля и что король приказал выплатить ему, но чего он не получил. Затем возникли осложнения по поводу королевского казначейства на острове. Кристофер де Куэльяр был сменен на этой должности Педро Нуньесом де Гусманом. Последний умер, оставив значительное состояние, и колониальное правительство на Эспаньоле немедленно назначило Андреса Дуэро сменить его временно, до тех пор, пока король не сделает постоянное назначение; ожидание, по-видимому, заключалось в том, что Дуэро будет утвержден в должности. К сожалению для успеха этого замысла, однако, временное назначение было сделано без консультации с королевскими чиновниками, которые были не без оснований задеты и оскорблены. Результатом стало то, что был подан протест королю не только против метода его назначения, но и против самого Дуэро. К этому король прислушался с сочувствием, и он вскоре отменил назначение Дуэро, а вместо него назвал Эрнандо де Кастро временным казначеем до тех пор, пока он не сможет провести расследование условий и выбрать подходящего человека в качестве постоянного должностного лица.

Как ни странно, Кастро уже однажды вытеснил Дуэро в качестве королевского фактора на Кубе. Эту должность сначала занимал Бернардино Веласкес, после смерти которого Андрес Дуэро был назначен временно исполнять ее, только чтобы быть быстро замененным Кастро. Последний, по-видимому, был одним из самых предприимчивых деловых людей того времени и сделал больше, чем большинство его современников, для промышленного и экономического развития острова. Он занялся торговлей между Испанией и Вест-Индией в ранний период и уделял много внимания сельскому хозяйству, которое, как он полагал, станет главной постоянной отраслью Кубы. Именно он ввел культивирование пшеницы и других основных продуктов с целью сделать остров самодостаточным, и за такую деятельность он получил официальную благодарность короля. К сожалению, он тоже несколько скомпрометировал себя, пытаясь присвоить себе кубинских туземцев, которые были крепостными Бернардино Веласкеса и которых Дуэро, временный фактор, захватил.

Вскоре после замены Дуэро на Кастро в качестве временного казначея первый умер, а затем второй был в свою очередь заменен постоянным назначением Лопеса Уртадо, который занимал это место много лет и который отличался одновременно своей честностью и своей неукротимой сварливостью. У него, казалось, была мания придираться, хотя, несомненно, было много законных поводов для упражнения этой способности. По его мнению, почти каждый другой человек на Кубе был мошенником, и он никогда не уставал сообщать королю в бесконечных письменных посланиях свои жалобы и обвинения. Не только вопреки этому, но и благодаря этому он был самым полезным государственным служащим.

Педро Нуньес де Гусман, который умер в 1527 году, оставил, как мы видели, значительное состояние. Практически все оно было оставлено его вдове, и на ней бережливый Гонсало де Гусман вскоре женился, и таким образом втянул себя в один из самых серьезных споров всей своей карьеры. Часть состояния Педро состояла из около двухсот кубинских крепостных. Этих Гонсало де Гусман, как репартидор, передал вдове, а затем, конечно, когда он женился на ней, они стали его собственностью. Это вызвало враждебность честного, но сварливого Уртадо, который считал, что кубинцы должны были быть отданы ему как официальному преемнику их бывшего владельца, согласно примеру, установленному Эрнандо де Кастро, как уже рассказывалось. Уртадо, соответственно, написал королю длинное письмо на эту тему, которое, хотя и не вызвало вмешательства в это особое дело, привлекло внимание короля к осложнениям, которые порождал брак Гусмана.

Мать покойного Педро Нуньеса де Гусмана затем появилась как сторона в споре. Эта дама, донья Леонора де Киньонес, которая осталась в Испании, пожаловалась, что была совершена большая несправедливость по отношению к ней и к ее другим детям путем передачи всего состояния Педро его вдове, а оттуда второму мужу последней, и она обратилась в испанские суды за помощью. Результатом стала серия судебных процессов, которые скандализировали испанские суды в течение ряда лет. В этих исках были замешаны многие видные кубинцы, и почти все население острова приняло сторону того или иного участника. Из-за этого происходили уличные драки, и насилие достигло кульминации в физической потасовке в проходе собора между Гонсало де Гусманом и алькальдом Сантьяго, в которой у последнего была сорвана со спины большая часть одежды, и за что Гусман был обязан понести покаяние.

Король дал свое согласие на брак Гусмана и не желал отзывать его или порицать Гусмана за то, что тот захватил и стремился удержать все имущество Педро. Тем не менее он выразил тяжущимся сторонам свое недовольство яростью их спора, который, как он справедливо заметил, был не только позором для острова, но и наносил ему серьезный практический ущерб. Конфликт, однако, продолжался до тех пор, пока не были исчерпаны все ресурсы судебной системы. К тому времени многие адвокаты значительно обогатились, но большая часть имущества была закреплена за Гонсало де Гусманом и его женой. Все это подорвало доверие, которым ранее пользовался Гусман, и ускорило принятие мер по тому, чтобы он разделил судьбу своих предшественников.

Мы видели, что Гусману было поручено расследовать деятельность его предшественника Альтамарино и что он выполнил эту приятную задачу с энергией и рвением. Теперь пришла его очередь подвергнуться такому же обращению. Прошло немногим более двух лет после его вступления в должность губернатора, когда король или королевские чиновники в Испании решили, что было бы неплохо проверить его дела. Для выполнения этой работы осенью 1528 года был выбран Хуан Вадильо. Он был исключительно эффективным человеком. Некоторое время он состоял на службе у короны в качестве сборщика долгов на Кубе, Эспаньоле, Ямайке и Пуэрто-Рико и добился больших успехов на этом поприще; поэтому предполагалось, что он подвергнет администрацию Гусмана особенно тщательной проверке.

Однако он отказался принять это поручение по ряду причин. Одной из них было то, что до сих пор он получал приказы и полномочия непосредственно от короля, и считал ниже своего достоинства быть подчиненным простого адмирала Индий — или вдовы адмирала, поскольку поручение на эту работу должно было исходить от вдовы Диего Колумба. Другая причина заключалась в условиях, на которых должно было быть выдано поручение. Он должен был стать губернатором Кубы на тридцать дней. В течение этого времени он должен был провести расследование деятельности администрации Гусмана. Затем, исходя из предположения, что тридцати дней ему будет достаточно для завершения работы, он должен был вернуть губернаторство Гусману, по-видимому, совершенно независимо от результатов его дознания. Еще одной причиной было то, что его инструкции были недостаточно четкими. Например, не было ясно, должен ли он заменить Гусмана в качестве репартидора, а также на посту губернатора. Последней причиной, возможно, не менее важной, было то, что предложенное жалованье было недостаточным.

Отказываясь от поручения, Вадильо тем не менее продемонстрировал свою пригодность для него и свою полезную заинтересованность в кубинских делах, указав государю на различные серьезные недостатки в управлении делами Кубы, особенно в выполнении функций репартидора. Одной из важных целей системы репартимьенто было обеспечение надлежащего распределения туземной рабочей силы по всему острову. На самом деле она действовала прямо противоположным образом. Некоторые части острова были перенаселены, в то время как другие были почти полностью лишены рабочей силы. Эти представления возымели действие при дворе; правда, не в виде приказа об исправлении этих зол, а в подтверждении желания, чтобы Вадильо расследовал дела на острове.

После более чем двухлетней задержки, 27 февраля 1531 года, Вадильо был направлен еще один вызов. На этот раз это была не просьба, а категорический приказ немедленно отправиться на Кубу и приступить к работе. Однако условия существенно изменились. Он должен был получить полномочия от короля. Он должен был быть губернатором в течение шестидесяти дней вместо тридцати. Он также должен был стать репартидором совместно с епископом Кубы. Ему полагалось адекватное жалованье. И по окончании расследования деятельности администрации Гусмана он должен был передать губернаторство не обязательно снова Гусману, а любому, кого он мог выбрать, до тех пор, пока вдова Диего Колумба не сделает постоянное назначение.

На этих условиях Вадильо принял поручение и приступил к работе с той эффективностью и рвением, которые отличали его прежние начинания. Он быстро обнаружил, что существует большая потребность в расследовании и коренных реформах. Вся администрация была деморализована личными обидами и местными распрями, которые бушевали годами. Взяточничество, клевета, незаконные аресты и даже убийства использовались политическими сторонниками для достижения своих целей, пока на несчастный остров не обрушился настоящий хаос. В ноябре 1531 года Вадильо прибыл в Сантьяго-де-Куба со своим грозным поручением. Он намеревался провести несколько недель в предварительном ознакомлении с положением дел, объявив, что его шестидесятидневный срок пребывания в должности губернатора начнется 1 января.

В эту дату началась настоящая «чистка». Громадное обвинение, которое Гусман выдвинул против Альтамарино, было пустяком по сравнению с тем, что Вадильо выдвинул против Гусмана. Едва ли существовала какая-либо мыслимая форма ненадлежащего управления, в которой не обвиняли бы губернатора. По словам Вадильо, он вмешивался в свободу голосования на выборах. Он вводил и собирал налоги, на которые не было законных оснований. Он назначал и уполномочивал нотариусов, хотя не имел на то законных полномочий. Он не смог заставить женатых мужчин либо вернуться к своим женам в Испанию, либо вызвать жен на Кубу. Он допускал незаконную торговлю рабами. Он был предвзят и пристрастен в отправлении правосудия. Все эти и другие обвинения были выдвинуты с большими подробностями и с внушительным массивом подтверждающих свидетельских показаний против Гусмана как губернатора. Против него как репартидора было выдвинуто обвинение в том, что он был виновен в грубых и вредоносных искажениях фактов перед Короной и народом; что он распределял туземцев в качестве крепостных между своими родственниками и друзьями вопреки закону; и что он сделал распределение туземной рабочей силы несправедливым.

Все эти обвинения были с негодованием отвергнуты Гусманом, который защищался с большой энергией и хитростью. Но Вадильо признал его виновным почти по каждому из них и приговорил его к уплате крупного штрафа и отстранению от должности как губернатора, так и репартидора. Против этого решения Гусман подал апелляцию в Совет по делам Индий в Испании. Чтобы оказать все возможное влияние на этот орган, он сам отправился в Испанию в августе 1532 года, везя с собой огромную массу документов и в сопровождении епископа Рамиреса, который возвращался в Испанию для посвящения в сан. Этот священнослужитель был самым стойким и ярым сторонником Гусмана во время расследования. Он зашел так далеко, что угрожал отлучением от церкви любому, кто даст показания против губернатора, и фактически отлучил Вадильо. Против этого акта Вадильо подал протест королю, и король сделал епископу выговор и принудил его отозвать указ об отлучении. Поэтому Гусман взял епископа с собой, отчасти для того, чтобы тот мог быть официально посвящен в сан и, если возможно, оправдан в своем поведении, а отчасти чтобы помочь самому себе в апелляции в Совет по делам Индий.

Вадильо не стал утруждать себя поездкой в Испанию, чтобы противодействовать апелляции Гусмана. За месяц до отъезда Гусмана и епископа он покинул Кубу и отправился на Эспаньолу, осознавая, что выполнил свой долг. Он был бесстрашным и дотошным следователем и справедливым судьей; и он оказал Кубе и испанской короне услуги, гораздо большие, чем те, за которые он когда-либо получил компенсацию или признание. Действительно, он не удостоился даже благодарности народа Кубы, большинство из которого были сторонниками Гусмана или какого-либо другого политического лидера и настолько привыкли к коррумпированным методам, которые практиковались годами, что были склонны возмущаться любой попыткой реформ.

По истечении своего шестидесятидневного срока пребывания в должности Вадильо назначил Мануэля де Рохаса губернатором вместо себя, до тех пор, пока адмирал на Эспаньоле не сможет сделать постоянное назначение. Рохас неохотно принял эту должность, зная, что она будет для него более трудной и даже опасной, чем прежде, но в конечном итоге его убедили сделать это, по-видимому, скорее из чувства общественного долга, чем из каких-либо ожиданий личной выгоды.

ГЛАВА XI

Первое губернаторство Гонсало де Гусмана было отмечено двумя особенностями, имевшими огромное значение для молодой нации — ибо именно так мы можем по праву рассматривать Кубу в то время. Одной из них было превращение церковной организации в сильную и порой доминирующую силу в политическом и социальном устройстве; а другой — кризис затянувшейся проблемы обращения с коренными индейцами или их судьбы. Эти два вопроса были, как и с самого начала, тесно связаны друг с другом.

Общеизвестно, что через все подвиги Колумба проходила определенная нить религиозного мотива. Он подчеркивал значение своего имени, Христофор, «Христоносец», иногда подписываясь как X. Ferens. Та же идея была выражена, как мы уже видели, в названиях, которые он давал различным землям, которые открывал. Не были чужды этому духу и его преемники в исследовании и завоевании. Соответственно, первые испанские поселенцы на Кубе приложили усилия, чтобы немедленно насадить там церковь своей веры и попытаться обратить туземцев в христианство. Среди самых первых, высадившихся на берегах острова, были священники римско-католической церкви, и первая церковь была построена в первом пункте поселения, Баракоа.

Некоторая неясность окутывает записи о ранней церковной организации, но представляется вполне вероятным, что первым епископом был Эрнандо де Меса, член ордена Святого Доминика. Нет доступных записей о его назначении и посвящении, но, по-видимому, он начал свою епископскую деятельность в Баракоа в 1513 и 1514 годах. Он построил первый кубинский собор в Баракоа и добился от испанского правительства в 1515 году введения системы десятины для поддержки и распространения церкви. Эта десятина должна была выплачиваться не монетой, а товарами, и собираться не священниками или другими агентами церкви, а чиновниками светского правительства. Последнее, более того, должно было удерживать одну треть от нее для возведения новых церковных зданий — задача, которую оно взяло на себя в качестве меры общественных работ. Нередко отмечалось, что эти королевские сборщики десятины были гораздо более усердны, расторопны и эффективны в сборе десятины с населения, чем в передаче доходов церкви.

Епископ де Меса управлял епархией около трех лет, а затем его сменил Хуан де Убите, о котором записи гораздо более подробны и точны. По-видимому, он был агрессивным и бесстрашным человеком, который не стеснялся вступать в споры и даже в судебные тяжбы с королевским правительством по вопросу о десятине. Он протестовал против того, что правительство удерживало и распоряжалось одной третью десятины, предназначенной для церковного строительства, настаивая на том, что она также должна быть передана церковным властям, которые лучше всего знали потребности и могли руководить работами по строительству церквей. В этом споре он не преуспел, но ему удалось добиться взимания десятины с королевских владений наравне со всей другой собственностью.

Одним из наиболее важных достижений епископа Убите был перенос собора из Баракоа в Сантьяго. Для этого изменения он привел две причины. Одна заключалась в том, что Баракоа был нездоровым местом; в чем он, безусловно, ошибался. Другая состояла в том, что Сантьяго был более крупным и важным местом, фактически главным городом острова; в чем он был совершенно прав. Перенос был санкционирован гражданским правительством в октябре 1522 года, и епископу были выделены участки земли под строительство нового собора и домов для епископа и другого духовенства. Последние — это те же самые участки, которые до сих пор заняты церковными зданиями в самом сердце города Сантьяго-де-Куба.

Эта смена места расположения собора, несомненно, была на пользу церкви. Вероятно, она была выгодна и самому доброму епископу лично. Вслед за этим он стал владельцем обширных земель, больших стад скота и ряда негритянских и индейских рабов. Он с хорошим результатом позаботился о том, чтобы гражданское правительство выделило из своей трети десятины обильные средства на церковное строительство, и таким образом обеспечил возведение двух церквей в Тринидаде, одной в Санкти-Спиритус и одной в Гаване — месте, которое даже в ту раннюю пору быстро росло в своем значении.

Епископ Убите управлял епархией до апреля 1525 года, а затем, при обстоятельствах, которые неясны, и по причинам, которые не вполне очевидны, предпринял необычный шаг, уйдя в отставку со своей кафедры. Должность оставалась вакантной до начала 1527 года, когда на нее был назначен Мигель Рамирес. Этот третий епископ был, как и каждый из его предшественников, доминиканцем. Он официально именовался не только епископом, но и Протектором индейцев, с целью сделать его своего рода противовесом репартидору. Он прибыл в Сантьяго только осенью 1528 года, когда быстро наверстал упущенное, погрузившись как в промышленную, так и в политическую деятельность. Подобно епископу Убите, он был крупным землевладельцем, скотоводом и рабовладельцем.

Епископ Рамирес, по-видимому, был большим любителем вмешиваться в политику, особенно в качестве ярого сторонника Гонсало де Гусмана. Он не раз вступал в конфликт с королевским казначеем Уртадо и был заклеймен этим суровым цензором как скандальный нарушитель спокойствия. Эта характеристика была вызвана отношением и поведением епископа по отношению к расследованию Вадильо деятельности администрации Гусмана; и, вероятно, будет не несправедливо предположить, что отношение и поведение епископа были обусловлены тем фактом, что Вадильо конфисковал большое количество золота, добытого мужем племянницы епископа. Вадильо произвел эту конфискацию на двух основаниях: что муж племянницы был лишь подставным лицом самого епископа, который не имел законного права заниматься золотодобычей; и что золото, о котором идет речь, по праву принадлежало королевской казне и поэтому должно было быть передано Уртадо. Во всяком случае, епископ был в ярости и стремился угрозами отлучения от церкви удержать свидетелей от дачи показаний против Гусмана на дознаниях, которые проводил Вадильо. Вадильо нисколько не был встревожен или смущен епископским гневом, а продолжал проверять дела церкви, так же как и гражданского правительства, и среди прочих реформ приказал епископу и духовенству прекратить взимать за заупокойные мессы плату, превышающую ту, что взималась на Эспаньоле. При этом епископ, кажется, совершенно потерял голову. Он начал обличительную тираду против Вадильо в соборе, на что последний с презрением повернулся спиной к оратору и вышел из здания. Затем епископ отлучил его от церкви. Вадильо подал апелляцию королю, и король, после тщательного рассмотрения и расследования, принудил епископа отозвать отлучение и, кроме того, дал свое королевское одобрение всему, что сделал Вадильо в отношении церкви.

Таким образом, в первом столкновении между гражданскими и церковными властями победу одержали первые. Тем не менее церковь оказывала значительное и постоянно растущее влияние, особенно в вопросах, касающихся коренных индейцев. И эти вопросы имели большое значение. Хотя система репартимьенто, принятая в начале администрации Веласкеса, была разработана и призвана поставить всех туземцев под контроль правительства, она не смогла этого сделать. Среди тех, кто был распределен к колонистам в качестве крепостных — фактически рабов — широко распространились недовольство и возмущение, и иногда вспыхивали восстания. Но далеко не все туземцы были таким образом распределены. Некоторые бежали в горные неприступные места, а другие, возможно, большинство, на небольшие острова или рифы у кубинского побережья, откуда они стали известны как «ключевые индейцы». Более того, они использовали эти острова не только как места убежища, но и как базы для совершения грабительских набегов на материковую часть Кубы, к большому ущербу и беспокойству испанских поселенцев.

Настолько многочисленными, масштабными и катастрофическими стали эти набеги, что Веласкес в 1523 году поручил Родриго де Тамайо организовать военную и морскую экспедицию против «ключевых индейцев» и убить или захватить их всех. Эта программа не была полностью выполнена, но она была осуществлена в достаточной мере, чтобы ослабить неприятности и обеспечить мир на побережьях на несколько лет. Полномочия Тамайо были возобновлены Альтамарино в качестве формальности, так как тогда не было необходимости в действиях; а когда в администрации Гонсало де Гусмана произошло некоторое возобновление враждебных действий, королевское правительство специально санкционировало ведение кампании, которая должна была привести последних из «ключевых индейцев» к подчинению. Новые вспышки, однако, не оказались достаточно серьезными, чтобы потребовать или оправдать решительные действия.

Место действия неприятностей, однако, переместилось с побережья во внутренние районы острова. Несколько многочисленных отрядов индейцев, надежно укрывшихся в горах, начали военные действия, совершая набеги на самые пригороды Сантьяго. Они были известны как симарроны, или дикие индейцы, чтобы отличить их от крепостных и рабов. Их пагубная деятельность началась в 1529 году, а в следующем году их операции были настолько масштабными и настойчивыми, что напоминали гражданскую войну. Мануэль де Рохас организовал отряд и повел его против них с большим успехом, и, вероятно, вскоре положил бы конец неприятностям, если бы его не сдержал Гусман. Губернатор, вероятно, завидовал способностям, популярности и растущему влиянию Рохаса и не желал, чтобы тот получил престиж, который принесла бы ему полная победа. Поэтому он отозвал его при обстоятельствах, которые, как он думал, дискредитируют Рохаса и сделают его кампанию похожей на провал. Вадильо во время своего краткого правления пытался положить конец неприятностям с помощью мирных и примирительных предложений, но потерпел неудачу.

Таким образом, Рохасу, ставшему губернатором после Гусмана, оставалось вновь взяться за работу, от которой его отозвал предшественник. Он сделал это с большим эффектом в конце 1532 года. Он послал сильный отряд против горного убежища Гуамы, главного вождя симарронов, и полностью разгромил его, обратив в бегство и почти истребив его отряд. Вскоре после этой победы Рохаса Гуама был убит одним из своих немногих оставшихся последователей. Затем Рохас послал свои войска разогнать отряды симарронов близ Баямо и Баракоа, что они и сделали с большим успехом, так что мир и безопасность были довольно хорошо восстановлены по всему острову.

Это, однако, оставило нерешенной другую и в некоторых отношениях более важную и более сложную фазу индейского вопроса, а именно обращение с «ручными» индейцами, которые годами находились в состоянии фактического рабства при системе репартимьенто. Напомним, что вначале они были помещены под защиту монахов ордена иеронимитов; защиту, которая не защищала эффективно. Фактически, в течение дюжины лет после основания системы иеронимиты были скорее угнетателями, чем защитниками, и в основном занимались тем, что извлекали всю возможную денежную прибыль из своих несчастных подопечных. По этой причине их номинальный протекторат был официально упразднен короной в 1526 году, а Гонсало де Гусман был назначен репартидором с полномочиями, равными тем, которыми обладал Веласкес. Действительно, его полномочия были даже более абсолютными, чем у Веласкеса, поскольку верховный суд Эспаньолы был лишен юрисдикции над ним в его управлении индейскими делами. Позже епископ Рамирес был назначен со-репартидором вместе с ним.

Затем возникло затяжное и ожесточенное соперничество между губернатором и епископом с одной стороны и муниципальными алькальдами с другой за осуществление полномочий по инспекции и надзору за трудом туземцев. Обе стороны назначали инспекторов, чьи функции сталкивались. Была подана апелляция короне, в результате чего спор был решен в пользу алькальдов, которые были уполномочены назначать инспекторов, что губернатору и епископу было запрещено делать. Как это обычно бывает в таких случаях, главными пострадавшими были объекты спора. Действительно, их положение стало настолько жалким, что некоторые намеки на правду достигли ушей короля, который после этого поручил провинциалу ордена францисканцев отправиться с Эспаньолы на Кубу, чтобы расследовать обвинения в жестокости и сурово наказать всех, кто будет признан виновным. Король также распорядился, чтобы он организовал освобождение туземцев в той мере, в какой они казались к этому готовыми.

Узнав об этом до прибытия этого комиссара, Гусман и его друзья энергично принялись за работу, чтобы заранее сорвать его миссию. Была состряпана огромная масса «доказательств», претендующих на то, чтобы продемонстрировать непригодность индейцев к какой-либо большей мере свободы, чем та, которой они уже пользовались, а именно — практически никакой. Было заявлено, что индейцы в то самое время были в значительной степени вооружены и угрожали испанцам резней и истреблением, и что любые дальнейшие привилегии, предоставленные им, несомненно, спровоцируют трагическую катастрофу. Индейцы истребят испанских колонистов и, конечно, вернутся к языческому идолопоклонству, и потребуется завоевывать и обращать остров заново. Этот лживый материал, ответственность за который следует рассматривать как самое худшее пятно на репутации Гонсало де Гусмана, был представлен королю от имени правительства и народа Кубы.

Но король Карл не был дураком. Несмотря на то, что он находился за тысячи миль и был поглощен важными проблемами других частей своей огромной империи, он приложил усилия, чтобы узнать правду о Кубе. Узнав ее, он выбросил материал, который прислал ему Гусман, в корзину для мусора, дал своему францисканскому комиссару более строгие приказы, заявил, что хочет, чтобы с индейцами обращались как со свободными людьми, а не как с рабами, и обнародовал свод новых законов, касающихся их. В связи с этими законами, как изложение необходимости в них, король выступил с резким обвинением в адрес кубинского правительства и народа за жестокое обращение с туземцами и за то, что они стали причиной депопуляции острова. (Первоначальная численность населения острова во время первых испанских поселений неизвестна, но обоснованно оценивается в несколько сотен тысяч человек. К концу администрации Гусмана число выживших индейцев исчислялось не более чем пятью тысячами!)

Эти новые законы, изданные во второй половине 1526 года, запрещали дальнейшее принуждение индейцев к труду на рудниках. Но в течение нескольких недель некоторые изменения в них — в ущерб индейцам — были получены путем ложных представлений при дворе, в результате чего условия стали почти такими же плохими, как и прежде. Затем король поручил Себастьяну Рамиресу, который был епископом Эспаньолы и президентом верховного суда, доложить ему о желательности сохранения или отмены системы репартимьенто; и этот чиновник высказался в пользу ее сохранения. Затем Мигель Рамирес был назначен епископом Кубы и Протектором индейцев; и он, как мы видели, полностью попал под влияние Гусмана. Результатом стало то, что никаких реформ не было проведено, и положение индейцев становилось все хуже и хуже.

Король узнал об этом и был глубоко недоволен. Во второй половине 1529 года он потребовал ответа, почему реформы не были проведены и особенно почему не был проведен эксперимент по предоставлению туземцам полной свободы. Были даны уклончивые ответы, и только весной 1531 года Гусман предпринял этот эксперимент. В то время один из колонистов, у которого было около 120 рабов, умер, и Гусман распорядился, чтобы их освободили и дали им шанс показать, на что они способны как фермеры. На них было наложено каждое мыслимое условие, которое способствовало бы тому, чтобы эксперимент стал провалом, каким Гусман и намеревался его сделать. В разгар эксперимента, который должен был длиться год, Гусман был отстранен от должности. Вадильо, сменивший его на шестьдесят дней, не имел полномочий что-либо делать в этом отношении, поэтому завершение плохо начатого дела было оставлено Мануэлю де Рохасу.

Затем начался один из самых прискорбных эпизодов во всей ранней истории Кубы, в котором добрые намерения были сорваны, благожелательные цели потерпели поражение, а остатки расы были незаслуженно обречены на уничтожение. Мануэлю де Рохасу следует отдать должное как одному из самых честных и способных людей того времени, и самому искреннему в своем желании восстановить справедливость в отношении коренных индейцев. Он видел насквозь паутину обмана и пагубных условий, в которые их запутали те, кто был заранее настроен на то, чтобы эксперимент с эмансипацией провалился, и он беспощадно осуждал все это. Индейцы, которые были «выбраны» для эксперимента, на самом деле вовсе не были выбраны, а были взяты наугад, без учета их пригодности; если только они не были взяты в значительной степени из-за своей непригодности. Они, более того, были подчинены обучению и руководству тех, кто, казалось, был больше заинтересован в вымогательстве прибыли из них, чем в содействии их независимости.

Рохас потребовал, чтобы эти злоупотребления были исправлены и чтобы туземцы получили по крайней мере честный, ничем не ограниченный шанс показать себя пригодными к свободе и кубинскому гражданству. В результате своего собственного тщательного расследования он доложил королю, что рассказы об индейских восстаниях, реальных или угрожающих, которые распространял его предшественник, были в основном ложными; очевидно, выдуманными с целью дискредитации индейцев. Это была старая история: «Назови собаку плохим именем, и повесь ее». Индейцев нужно было оклеветать и представить как неисправимых преступников, а затем обречь на рабство. Более того, в тех немногих случаях, когда происходили восстания или попытки восстаний, вина должна была лежать на испанцах больше, чем на индейцах, ибо первые довели последних до отчаяния бесчеловечными жестокостями, сопротивляясь которым индейцы проявляли не дикость, а мужество.

В поддержку этого взгляда на ситуацию Рохас смог привести много конкретных и прекрасно подтвержденных примеров жестокости и несправедливости. Чтобы исправить эти зло, он рекомендовал, чтобы всякий раз, когда доказывалось, что владелец рудника, фермер или другой работодатель туземного труда намеренно обращался со своими индейцами жестоко или несправедливо, люди должны были быть отобраны у него и либо освобождены, либо переданы более гуманному работодателю. Опасность быть таким образом лишенным своих работников, как он правдоподобно полагал, удержит работодателей от жестокости. Он также настаивал на том, чтобы профессиональным «охотникам за рабами», которые делали прибыльный бизнес на выслеживании и возвращении своим работодателям беглых индейцев и которые, как известно, обращались с такими пленниками с грубой жестокостью, было запрещено дольше заниматься своим гнусным ремеслом.

Эта мудрая и гуманная политика была одобрена короной, и Рохас искренне и настойчиво стремился сделать ее эффективной по всему острову; посвящая ей в течение пары лет большую часть своего времени и внимания. Но, к сожалению, он обнаружил, что народ, гражданские чиновники и в значительной степени духовенство ополчились против него. Auri sacra fames (проклятая жажда золота) овладела людьми. Рабский труд был прибыльным; поэтому они возмущались и противились всему, что лишало бы их его. Особенно они противились положению о том, что людей следует лишать их работников, потому что они обращались с ними жестоко. Штрафы или другие наказания за чрезмерную жестокость могли быть еще терпимы, но отбирать у человека его рабов было, по их мнению, заходить слишком далеко. Его же не лишали таким образом лошадей и скота. Почему же его должны лишать его индейцев?

И все же перед лицом такой оппозиции Рохас храбро упорствовал. По-видимому, им двигали два мотива, оба достойные и почетные. Один — это гуманность и справедливость. Его возмущало видеть, как с его собратьями-людьми обращаются хуже, чем со зверями. Другой — это патриотическая политика. Он считал, что для Кубы плохо, что это развращает настоящее и компрометирует будущее, поддерживать эту отвратительную систему человеческого рабства. Поэтому он бросился в работу по эмансипации и реформам со всей решимостью и энергией, на которые был способен. Он путешествовал по острову, лично инспектируя условия труда во всех пунктах и лично выслушивая все жалобы, петиции, предложения и прочее, что ему предлагали. Особенно его интересовала «экспериментальная деревня» близ Баямо, где туземцы пытались добиться собственного спасения на собственных фермах. Он исправлял, насколько это было возможно, неблагоприятные условия, которые были на них наложены, и поощрял их к лучшим усилиям.

К сожалению, королевское правительство было введено в заблуждение, санкционировав наложение на этих людей бремени, «почти слишком тяжелого, чтобы его нести». Не обращая внимания на тот факт, что как неопытные новички в сельском хозяйстве они вряд ли могли в первые год или два получить большую прибыль от своего труда, они были обременены гораздо более тяжелыми налогами, чем те, которым подвергались испанские колонисты. От них требовалось платить большую дань наличными в качестве «вассалов». От них также требовалось платить большие жалованья различным чиновникам, которые были навязаны им без их желания или необходимости. Одним из них был священнослужитель, которому было поручено защищать их духовное благополучие. Другим был мирянин, который должен был быть их политическим наставником, философом и другом. Эти надзиратели, вероятно, приносили им гораздо больше вреда, чем пользы, хотя Рохас, по-видимому, выбирал на эти места лучших людей, которых мог найти. Но результатом этих навязываний стало то, что многие индейцы падали духом и выражали предпочтение вернуться к крепостному праву или рабству. Как свободные люди в экспериментальной деревне они должны были содержать себя и в дополнение к этому отдавать практически весь свой заработок сборщику налогов. Было бы лучше отдать весь свой труд работодателю, который взамен по крайней мере обеспечил бы их предметами первой необходимости для существования.

На этом основании многие жители деревни выразили желание отказаться от эксперимента и вернуться к старой системе. Вероятно, некоторые из них были действительно убеждены, что так будет лучше. Они были доведены до отчаяния тем, что их предоставили самим себе, а затем обложили несправедливыми налогами. Но есть также основания подозревать, что на многих из них оказывались и другие влияния. Им угрожали всякого рода наказаниями и преследованиями, если они не откажутся от эксперимента и не попросят вернуть их в рабство. Подобная тактика, безусловно, применялась против тех, кто находился за пределами деревень. Куда бы ни приезжал Рохас в своих инспекционных и следственных поездках, он слышал о туземцах, у которых были жалобы или петиции, или которые хотели освободиться от крепостной зависимости и вступить в свободную деревню. Но когда он добирался до места и искал этих индейцев, они исчезали или меняли свое мнение. У него было мало сомнений в нечестной игре, в том, что их прятали с глаз долой или принуждали к действиям и словам, противоречащим их истинным желаниям; но он редко мог это доказать, настолько всеобщим был заговор против эмансипации.

Результат был неизбежен. Рохас пал духом. Возможно, он все еще цеплялся за свои убеждения, но осознал, что препятствия для его политики слишком велики, чтобы он мог их преодолеть. С другой стороны, может быть, он убедился, что ошибся, что индейцы не были так пригодны к свободе, как он предполагал, и что их всеобщая эмансипация невыполнима. В любом случае он прекратил борьбу. «Перед Богом и своей совестью», — сказал он, — он убежден, что мало, если вообще какая-либо польза вышла из эксперимента со свободой, и что будет лучше отказаться от него и вернуть индейцев под контроль благонамеренных испанцев; с оговоркой, что любой, кто желает свободы и проявляет пригодность к ней, должен быть эмансипирован. Тон печали, но искренности пронизывал отчет, в котором он сделал эту рекомендацию. Король принял ее и одобрил, несомненно, с той же неохотой и сожалением, которые, должно быть, испытывал Рохас, делая ее; и эта глава кубинской истории была завершена.

Ни один из всех ранних губернаторов Кубы не заслуживает более благодарной памяти, чем Рохас. Ни один из них не превзошел его в способностях, в государственном мышлении, в исполнительной эффективности, в широте и глубине видения при распознавании потребностей и возможностей острова. Ни один, конечно, не превзошел, если вообще кто-то соперничал с ним в честности, доброжелательности и самоотверженной преданности долгу. Веласкес, действительно, занимал пост губернатора более длительный период и был связан с более яркими событиями; естественно, будучи первым и основателем династии. Но даже у него не было такого истинного общественного духа или такого справедливого представления о путях и средствах, с помощью которых должно было развиваться прочное и процветающее содружество, как у Мануэля де Рохаса.

И все же ни с одним другим губернатором в те времена не обращались более подло и неблагодарно, чем с ним, как во время, так и после его администрации. Мудрый, справедливый судья, неутомимый администратор, прежде всего честный человек, он посвятил себя задаче продвижения интересов острова, его народа, с искренностью и чистосердечием, к сожалению, необычными в те дни или в любые другие дни. Это правда, что он не смог решить проблему спасения коренных индейцев и некоторые другие, которые стояли перед ним. Но это было не из-за отсутствия благородных усилий или высоких целей. Это было потому, что он был либо честно введен в заблуждение теми, на кого ему необходимо было полагаться, либо потому, что он оказался перед лицом трудностей, слишком больших для того, чтобы человек мог преодолеть их в одиночку, и в то же время брошенным, если не фактически преданным и встретившим противодействие со стороны тех, кто должен был помогать ему и с чьей помощью он мог бы торжествовать.

Он трудился ценой великого самопожертвования. Жалованье, которое выплачивалось ему Короной, было недостаточным, а его личное состояние было невелико. Он был, более того, слишком занят общественными делами, чтобы заниматься доходными занятиями любого рода, будучи губернатором, и он был слишком честен, чтобы обогащаться какими-либо окольными путями. Он свободно тратил свои личные средства на общественные цели, не только в официальных поездках по острову, но и оплачивая расходы по подавлению индейских восстаний и поимке преступников. Результатом стало то, что он обнаружил, что становится обедневшим. Не было у него и утешения в виде признательности. Несомненно, король ценил, теоретически, его лояльность, эффективность и честность; но он совершенно пренебрег тем, чтобы проявить свою признательность практическим образом, дав Рохасу поощрение и поддержку, которых он заслуживал и в которых он очень нуждался. Что касается народа Кубы, то он проявлял еще меньше уважения к нему, в то время как большинство их политических и социальных лидеров были открыто враждебны к нему. Гусман и его родственники и друзья, которые были многочисленны и влиятельны, в частности, не упускали возможности помешать, досадить или дискредитировать его.

В этих обстоятельствах неудивительно, что Рохас устал от своей обескураживающей и неблагодарной задачи, в которой он не имел даже удовлетворения от ощущения, что чего-то достигает, и, следовательно, умолял освободить его от нее. У него было слишком высокое чувство долга, чтобы оставить свое место без разрешения короля, а оно некоторое время удерживалось. Но наконец его все более настойчивые призывы возымели действие. В октябре 1535 года король принял его отставку и, приятно отметить, воздал ему дань уважения, которая была уникальной и которая, должно быть, была особенно приятна Рохасу. Она заключалась в том, что проверка его счетов должна была носить совершенно поверхностный и формальный характер. Не должно было быть такого дознания, которое были вынуждены терпеть все другие губернаторы. В нем действительно не было необходимости, но чтобы поддержать обычай, оно должно было быть проведено. Но не было никаких обвинений, никаких расследований, никаких судов. Это было тем более примечательно из-за враждебности столь многих людей и, прежде всего, преемника Рохаса.

Но это освобождение от дознания было его единственной наградой. Он просил освободить его не только от губернаторства Кубы, но и от всех общественных обязанностей, чтобы он мог уделить безраздельное внимание своим собственным личным и частным интересам. Но в этом ему было отказано. Король принял его отставку с поста губернатора, но отказался дать ему разрешение присоединиться к своему брату в Перу, где он надеялся поправить свои дела. Вместо этого он отправил его на Ямайку в качестве королевского аудитора счетов, трудная и несколько неблагодарная обязанность, которую Рохас принял, несомненно, с большой неохотой. Еще более неприятной была задача, которая последовала за ней, а именно вернуться на Кубу, чтобы провести судебное расследование поведения королевских чиновников там, включая самого губернатора, и судить тех, кто казался заслуживающим судебного преследования. Для некоторых это было бы желанным делом, поскольку оно включало судебное преследование за серьезные проступки тех политиков, которые были наиболее враждебны к нему и доставляли ему наибольшее беспокойство; и даже привлечение под следствие его заклятого врага, губернатора Гусмана. Но это была отвратительная задача для Рохаса, у которого не было мстительности в характере и который желал прежде всего убраться и оставаться вдали от мест своих неудачных трудов и мучительных испытаний. Он, однако, держался с той же твердостью, честностью и высоким духом, которые отличали его прежние службы, и в конце концов отбыл, с королевского разрешения, с Кубы, чтобы больше никогда ее не посещать.

ГЛАВА XII

Преемником Рохаса стал Гонсало де Гусман, который таким образом вернулся на второй срок губернаторства. Этот ловкий, властный и часто беспринципный политик провел свое время в Испании с пользой. Различными путями и с помощью различных методов, не совсем отделенных от золотого сокровища, которое он привез туда с рудников Кубы, он втерся в доверие к ряду влиятельных придворных, а через них и к самому королевскому двору. Вскоре он смог добиться пересмотра приговора, который вынес ему Вадильо, отмены его самых суровых указов и смягчения других. Таким образом, он был в значительной степени оправдан и получил возможность гордиться тем, что удостоился королевской милости. В то же время он провел через своих верных слуг кампанию интриг на Эспаньоле, в результате чего адмирал, или вице-королева, вдова Диего Колумба, назначила его обратно на старое место губернатора Кубы. Назначение, однако, не должно было вступить в силу до тех пор, пока не будет ратифицировано королем, и такую ратификацию король некоторое время откладывал.

Гусман, однако, был уверен в получении королевской ратификации и поэтому, не дожидаясь ее, отправился на Кубу в качестве избранного губернатора и начал тщательную подготовку к возобновлению должности. Это было в середине лета 1534 года, более чем за год до того, как Рохасу было разрешено уйти в отставку. Действительно, мы вполне можем поверить, что именно присутствие и поведение Гусмана сделали остров невыносимым для Рохаса. Ибо Гусман обосновался в прекрасном доме, со свитой слуг, и привлек к себе большинство практических политиков Кубы, особенно тех, кто был склонен «приветствовать приходящего, провожать уходящего гостя». Они все знали, что Рохас должен уйти в отставку, а Гусман должен сменить его; поэтому они оказывали всяческое почтение последнему и относились к первому с пренебрежением, если не с презрением.

Фактическая смена произошла, как мы уже видели, в октябре 1535 года. Рохас сложил с себя полномочия губернатора, а Гусман возобновил их; и начался самый прискорбный упадок Кубы. Гусман немедленно принялся служить своим личным интересам, вознаграждая своих друзей и наказывая всех своих противников, которые все еще были в пределах досягаемости. Немногие из них, однако, были в пределах досягаемости; все, кто мог это сделать, бежали с острова на Ямайку или в другое место. Куба была таким образом лишена некоторых из своих самых полезных граждан, в то время как ее важные государственные должности были заполнены корыстолюбивыми политиками.

К счастью, эта недостойная и пагубная администрация была недолговечной; и она закончилась тем, что было не чем иным, как мирной революцией в политическом статусе Кубы. Некоторое время существовали споры и судебные тяжбы между наследниками Колумба и испанской короной относительно прав, полномочий и привилегий первых в Вест-Индии. Судебные процессы закончились весной 1537 года, когда было достигнуто соглашение, одной из основ которого был полный отказ наследников Колумба от любого права, титула или юрисдикции любого рода над островом Куба. Это, конечно, полностью отделило Кубу от юрисдикции Эспаньолы и сделало ее непосредственно ответственной перед Испанией и зависимой от нее. Она больше не была придатком Эспаньолы, а стала колонией Испании.

До тех пор губернатор и большинство других чиновников на Кубе получали свои полномочия от адмирала или вице-королевы на Эспаньоле, или от Верховного суда там. Так было и в случае с Гусманом, хотя его полномочия от Эспаньолы получили ратификацию короля. Поэтому логически считалось, что все полномочия, таким образом данные на Кубе правительством Эспаньолы, стали недействительными с освобождением Кубы от зависимости от другого и меньшего острова. В результате второй срок Гусмана на посту губернатора закончился в марте 1537 года.

Наступило междуцарствие. Король обдумывал дальнейшую реорганизацию своих американских владений и, следовательно, некоторое время воздерживался от назначения преемника Гусману или, действительно, любому из важных чиновников, чьи сроки полномочий были невольно закончены. Только что, как мы видели, прошли широкомасштабные расследования и суды над королевскими чиновниками за мошенничество, и король был озабочен тем, чтобы найти кого-то, кто был бы несомненно заслуживающим доверия, прежде чем делать дальнейшие назначения. Результатом стало то, что дела острова, которые были серьезно нарушены и повреждены Гусманом, быстро пошли от плохого к худшему и грозили погрузиться в полный хаос.

Не было решением этого кризиса и преимуществом для острова. Напротив, это было еще большим ущербом для него. Однажды прежде, во времена Веласкеса, Куба сильно пострадала из-за развития Мексики и исхода многих предприимчивых кубинцев в эту страну. Этот опыт теперь должен был повториться еще более катастрофически при попытке освоения Флориды. Эта страна была давно известна. Она была нанесена на карты еще в 1502 году, и именно в 1513 году, в то время, когда Веласкес делал свои первые поселения на Кубе, Хуан Понсе де Леон получил королевскую хартию на открытие и заселение острова Бимини, как его называли, на котором, по слухам, находился источник с необычайными целебными свойствами, способный вернуть старикам всю бодрость юности. Фактическая колонизация Флориды, однако, не была предпринята до 1521 года, в ходе этого предприятия сам Понсе де Леон был ранен в бою с индейцами и прибыл на Кубу, чтобы умереть. Снова в 1527 году Панфило де Нарваэс возглавил большую экспедицию с Кубы во Флориду, в которой он и все, кроме четырех из его шестисот человек, погибли в боях с индейцами и во время великого шторма в заливе.

Затем на сцене появилась гораздо более грозная фигура, чем кто-либо из них, или, действительно, чем кто-либо, кто посещал Кубу со времен Колумба, за исключением Кортеса. ЭРНАНДО ДЕ СОТО. Это был никто иной, как Эрнандо де Сото. Как и многие другие знаменитые испанские конкистадоры, он был обедневшим дворянином из Эстремадуры, который в юности был протеже печально известного Педрариаса д'Авилы, конструктивного убийцы Бальбоа и бича Дарьена. Благодаря щедрости д'Авилы он прошел через университет; он отправился в Дарьен со своим покровителем в 1519 году; а в 1532 году он отправился с подкреплением к Писарро в Перу. Там он сыграл большую роль, лично захватив монарха инков Атауальпу и обнаружив горный перевал, который вел к городу сокровищ Куско. Между прочим, он захватил для себя огромное состояние, с которым вернулся в Испанию, где женился на дочери д'Авилы и на некоторое время обосновался в великолепном состоянии.

Когда, однако, Кабеса де Вака, один из четырех выживших участников последней экспедиции Нарваэса, прибыл в Испанию с рассказами о сказочных богатствах Флориды, авантюрный дух де Сото, или же его алчность, вновь пробудились. Он распродал часть своих поместий, приобрел и снарядил четыре корабля, набрал отряд из 620 пехотинцев и 120 всадников и испросил у короля патент на исследование, завоевание и колонизацию Флориды. В нем король, по-видимому, увидел, как ему представлялось, решение проблемы того, что делать с Кубой. Соответственно, он объединил Флориду и Кубу политически, сделав де Сото аделантадо первой и губернатором второй. С этим назначением де Сото отплыл из Испании в апреле 1538 года, направляясь сначала на Кубу, а оттуда — во Флориду. Экспедиция на некоторое время зашла на Канарские острова, где ее участников щедро принимал губернатор Гомеры. Там жена де Сото, донья Исабель, уговорила прекрасную дочь губернатора сопровождать ее в качестве главной фрейлины — выбор, который привел к некоторым интересным личным осложнениям, фактически повлиявшим на ход экспедиции.

7 июня 1538 года де Сото прибыл в Сантьяго, вероятно, с самым внушительным флотом, который когда-либо посещал этот порт или воды Кубы. Он состоял из более чем двадцати судов, перевозивших свыше тысячи солдат. Эта армада включала галеоны «Сан-Кристобаль», «Буэна Фортуна», «Магдалена», «Консепсьон», «Сан-Хуан», «Сан-Антонио» и «Санта-Барбара»; одну каравеллу (трехмачтовое судно), два легких брига (двухмачтовых) и около дюжины судов поменьше. Хуан де Анаско был главным лоцманом экспедиции, а капитанами — Нуньес Тобар, Луис Мороско де Альварадо, Андрес де Васконселас, Ариас Тиноко, Альфонсо Робо де Карденоса, Диего Гарсия и Педро Кальдерон. Среди командиров войск были Карлос Энрикес, Мисер де Эспинола, Дионисио де Пари, Родриго Гальего, Франсиско дель Посо и Диего Баньюэлос. Не было забыто и распространение Истинной Веры. Оно было поручено миссии, состоявшей из четырех священников и нескольких доминиканских монахов под руководством монаха Луиса де Сото, двоюродного брата генералиссимуса экспедиции. Сантьяго был естественным образом выбран для прибытия на Кубу, поскольку он все еще оставался официальной столицей, а де Сото уже был назначен губернатором. При входе в узкое и несколько извилистое устье большой гавани удалось чудом избежать кораблекрушения, после чего губернатор был встречен муниципальными чиновниками со всей пышностью и достоинством, на которые была способна столица. Весть о прибытии нового губернатора распространилась по всему острову, и знатные люди со всех концов стекались в Сантьяго, чтобы приветствовать его, попытаться снискать его расположение и отпраздновать то, что, как они надеялись, станет началом новой и блестящей эры в истории Кубы. Записано, что городские джентльмены прислали к пристани прекрасного рыжего коня для де Сото и богато украшенного мула для доньи Исабель. Он и вся его свита были размещены в самых роскошных помещениях, которые мог предложить город, и их гостеприимно принимали бесплатно. В то время в Сантьяго было около восьмидесяти домов, которые описывались как просторные и хорошо обставленные. Около половины из них были каменными, под черепицей, а остальные — из досок и соломы. Вокруг города также было много привлекательных загородных поместий.

На следующий день после высадки де Сото официально вступил в должность губернатора, а Бартоломе де Ортис стал алькальдом-майором Сантьяго. Однако едва он это сделал, как пришло известие, что французский корсар напал на Гавану, разграбил церковь и сжег несколько домов, после чего уплыл. Де Сото немедленно отправил Матео Асейтуну на место происшествия с отрядом солдат и ремесленников, с инструкциями восстановить дома, а затем начать строительство форта, который послужил бы адекватной защитой для города. Сделав это, он отправил донью Исабель в сопровождении своего племянника дона Карлоса в Гавану морем с сильной эскадрой, а сам с остальной частью своей свиты отправился верхом в поездку по острову. Сначала он направился в Баямо, а оттуда — в Тринидад и Пуэрто-Принсипе. Из последнего места он отправился на каноэ в большое загородное поместье Васко Поркальо де Фигероа в Камагуэе, чтобы получить известия о прибытии доньи Исабель в Гавану. Оттуда он проследовал в Санкти-Спиритус, который в то время насчитывал всего около тридцати домов. Половина его свиты высадилась там, а половина отправилась дальше в Тринидад, который был еще меньшим поселением, насчитывавшим не более двадцати домов, хотя в нем была больница для бедных — единственное подобное учреждение на всем острове. Оттуда он проследовал в Гавану, не встретив по всей дороге ни одного другого города или поселения.

Во время своего пребывания в Гаване де Сото лишил Нуньеса Тобара звания генерал-капитана и передал его Васко Поркальо де Фигероа, поскольку Тобар ухаживал за фрейлиной доньи Исабель, дочерью губернатора Гомеры, и, более того, соблазнил ее. Несмотря на это наказание, а возможно, и благодаря ему, Тобар женился на девушке и впоследствии присоединился к экспедиции де Сото во Флориду в подчиненной должности.

Не может быть сомнений в том, что Эрнандо де Сото прибыл на Кубу с престижем, далеко превосходящим престиж любого из его предшественников. Он был в расцвете сил и на пике своей славы. Он был героем великих приключений и удивительных достижений, и обладал огромным богатством. Он был не только губернатором Кубы, но и аделантадо Флориды, что означало все земли к северу от залива, от Атлантики до Мексики, и поэтому, как уверенно полагали, Куба должна была стать главной провинцией, а Сантьяго — столичным городом империи, превосходящей по размерам и богатству как Мексику, так и Перу.

Эти блестящие ожидания, однако, были обречены на быстрое и самое сокрушительное разочарование. Вскоре стало ясно, что де Сото рассматривает Кубу лишь как трамплин к Флориде, и что он не просто готов пожертвовать интересами острова ради удовлетворения своих континентальных амбиций, но с самого начала был намерен это сделать. Он почти не обращал внимания на представления, которые делались ему от имени Кубы, или, по сути, на обязанности своей должности губернатора. Вместо этого все его мысли, казалось, были заняты, а все усилия направлены на подготовку к продвижению в манящие регионы за заливом. Более того, он соблазнил присоединиться к нему в этом предприятии многих богатейших и самых влиятельных людей Кубы. Среди них был Васко де Фигероа, который был соратником Веласкеса. Он поселился в Камагуэе еще в 1514 году и стал очень богат. Мы можем сказать, действительно, что он был самым богатым и влиятельным человеком во всей той части Кубы. Он с готовностью принял приглашение присоединиться к экспедиции в качестве первого лейтенанта де Сото, и он увлек за собой многих других состоятельных людей из Камагуэя и других частей острова.

И не только остров в целом должен был пострадать ради Флориды. Столица, Сантьяго, должна была пострадать особенно. Ее традиции и давно устоявшиеся интересы ничего не значили для де Сото, который не стремился ни к чему, кроме как продвигать свое флоридское предприятие. Очевидно, что Сантьяго не был местом, подходящим для базы операций на север, поэтому он вскоре перенес свою штаб-квартиру в Гавану. Этот город был основан в 1514 году на южном побережье, недалеко от того места, где сейчас находится Батабано, но несколько лет спустя был перенесен в результате переселения населения и смены названия на свое нынешнее выгодное местоположение на севере. В 1537 году он был разграблен и частично сожжен буканьерами, но ко времени прибытия де Сото быстро восстанавливался и возвращал себе большее значение, чем прежде.

Поэтому через несколько недель после своего прибытия в Сантьяго, в начале августа 1538 года, де Сото безжалостно закрыл свой особняк в Сантьяго и перевез все свое хозяйство в Гавану. Его домочадцы и пехотинцы были отправлены туда на его судах, которых у него теперь было пять. Сам он со своими всадниками отправился по суше, а Васко де Фигероа выступал в качестве проводника. Красота и богатство острова, по-видимому, не произвели большого впечатления на великого авантюриста; во всяком случае, недостаточно, чтобы удержать его хоть на мгновение от его поисков. Горы и равнины были для него лишь дорогой к Флориде.

Было уже поздно в декабре, прежде чем все участники экспедиции собрались в Гаване. Там необходимо было остаться на некоторое время, чтобы переоснастить суда, собрать провизию и подготовиться к приключению в неизвестную и потенциально враждебную глушь. Искали дополнительные корабли и больше людей; и новобранцы со всех концов острова с готовностью стекались туда. Тем временем разведывательный отряд из пятидесяти человек с одним судном был отправлен к побережью Флориды, чтобы обнаружить подходящее место для высадки всей экспедиции. Он вернулся в феврале 1539 года с докладом о том, что подходящего места найти не удалось, и с рекомендацией отказаться от предприятия. Это разозлило де Сото, и он заставил людей поспешить обратно во Флориду и не возвращаться, пока они не найдут то, что было целью их поисков. Их вторая экспедиция длилась три месяца. По истечении этого времени они вновь появились в Гаване, высадились, упали на колени и на коленях проделали путь от пристани до церкви, где вознесли благодарность за свое спасение. Это было выполнение обета, который они дали, когда находились в неминуемой опасности смерти; и они не хотели даже разговаривать с губернатором или кем-либо еще, пока благочестивый акт не был завершен.

Затем они доложили де Сото, что среди великих опасностей они нашли место, которое подошло бы для его целей. Они назвали его заливом Эспириту-Санто, как он называется и по сей день, на западном побережье Флориды. К этому месту, соответственно, де Сото поспешил в конце мая 1539 года с девятью судами, более чем 500 людьми, помимо матросов, и половиной этого числа лошадей; оставив свою жену в Гаване в качестве исполняющей обязанности губернатора в свое отсутствие, с Хуаном де Рохасом в качестве ее главного помощника. Васко де Фигероа вскоре вернулся, разочарованный Флоридой, которую он описал как землю бесконечных болот, но он оставил своего сына с де Сото, чтобы тот служил лейтенантом вместо него. Затем Гомес Ариас, брат доньи Исабель де Сото, также вернулся с восторженными отчетами о красоте и богатстве Флориды, и по всей Кубе было провозглашено, что экспедиция преуспевает сверх всяких ожиданий и что Флорида — это сад мира. Эффект заключался в том, что испанцы на Кубе загорелись желанием покинуть свои дома в поисках удачи в этой новой земле.

Соответственно, когда в феврале 1540 года Диего Мальдонадо прибыл из Флориды в Гавану за новобранцами, оружием и провизией, недостатка в откликах на его призыв не было. Казалось, будто почти каждый трудоспособный мужчина на Кубе подхватил «флоридскую лихорадку» и стекался к знаменам Мальдонадо. Восемь огромных кораблей, груженных людьми, лошадьми и провизией, были быстро снаряжены и отплыли во Флориду, оставив на Кубе три категории людей. Были те, кто сокрушался, что на кораблях не хватило места и для них. Были те, кто сокрушался, что Куба таким образом опустошается и беднеет, чтобы обогатить другую страну, если не ради тщетных и бесполезных поисков. Были также те, выжившие индейцы-аборигены, которые радовались, потому что испанцы покидали Кубу, так что туземцы могли снова стать хозяевами своей земли. Но все три категории ошибались в своих взглядах на ситуацию.

Мальдонадо и Гомес Ариас отплыли со своими восемью кораблями, чтобы встретиться с де Сото в назначенном месте на побережье Флориды. Месяцы спустя они вернулись, не встретив его и не сумев получить никакой информации о его местонахождении. Это было в 1541 году. В 1542 году они снова отплыли, чтобы встретиться с ним в том же месте; с тем же результатом. В 1543 году они предприняли третью такую попытку и исследовали все побережье от южной оконечности Флориды до Мексики. Они оставляли сообщения на деревьях, скалах и мысах. Они посылали индейцев-гонцов вглубь страны, чтобы разузнать об авантюристах. Они прибегали ко всем усилиям, которые могли придумать, чтобы найти своего пропавшего вождя, но все было тщетно.

Тем временем в Гаване донья Исабель ожидала его возвращения с непоколебимой верностью и нерушимой надеждой. Бартоломе Ортис, алькальд-майор, назначенный ее мужем, освободил ее от технических обязанностей губернаторского правления; что было хорошо, ибо на острове было много беспокойств. Ей оставалось только наблюдать и ждать прибытия корабля, который так и не пришел. Утром и вечером, день за днем, она расхаживала по узкой тропинке на гребне форта, который начал строить ее муж, — начало Ла-Фуэрса, о котором мы еще много услышим. Час за часом она смотрела с этого парапета на север, не охраняя от вражеских парусов, а чтобы заметить первый проблеск того, кто возвращается из Страны Цветов. Нет более трогательной картины во всей ранней истории Кубы, чем эта преданная женщина, тщетно вглядывающаяся в северный горизонт в ожидании появления того, чье беспокойное и авантюрное тело спало последним сном в русле Отца Вод.

ЛА-ФУЭРСА

Старейшая и самая известная крепость Гаваны и старейшее обитаемое здание в Западном полушарии. Его строительство затянулось на время правления многих губернаторов и годами было главным предметом политических споров на острове. Долгое время это была резиденция губернатора, а также крепость; из нее Эрнандо де Сото отправился на исследование Флориды и открытие реки Миссисипи, и с ее валов его жена, донья Исабель, долго, но тщетно вела свой ежедневный дозор в ожидании его возвращения.

Наконец пришли новости, чтобы положить конец ее мучительному бдению в горе. Ближе к концу 1543 года около трехсот измученных и истощенных выживших участников экспедиции де Сото достигли Пануко на мексиканском побережье с известиями о смерти их лидера и гибели всех остальных членов отряда. Они блуждали по территории нынешнего штата Джорджия на север до гор Теннесси, оттуда вернулись к заливу Мобил в Алабаме, оттуда на северо-запад к Миссисипи и к Уашите в Арканзасе. Спускаясь оттуда по Миссисипи в июне 1542 года, де Сото умер, и его тело было опущено в великую реку. Оставшаяся часть его свиты во главе с Луисом де Альварадо продолжила путь вниз по реке Миссисипи к заливу, а оттуда отплыла вдоль побережья к Пануко.

Так закончилась карьера одного из самых известных испанских исследователей; и так закончилась еще одна короткая, но катастрофическая глава в истории Кубы. Остров был обескровлен в плане людей, лошадей и всякого рода припасов; ибо его население было еще настолько мало, что потеря нескольких сотен лучших людей и лошадей была серьезным лишением. Его собственные внутренние интересы были заброшены. Его правительство стало неэффективным. Индейцы, пользуясь слабостью испанцев, начали лелеять надежды на возвращение своей прежней свободы и в некоторых местах поднялись с оружием в руках, чтобы достичь этой цели, что привело к тому, что испанцы разъярились на них вплоть до крайности — решения об их полном порабощении или истреблении.

Действительно, серьезные неприятности с индейцами возникли во время короткого пребывания де Сото на острове. Незадолго до его прибытия произошло восстание туземцев в Баракоа, которое привело к частичному разрушению этого города в результате пожара. Города, построенные целиком из высушенной на солнце соломы, легко сгорали. Услышав об этом, де Сото почти в своем первом официальном заявлении на Кубе санкционировал отправку сильных экспедиций против туземцев, чтобы выследить их и безжалостно уничтожить. Виновные индейцы были симарронами, или «дикими» индейцами, которые никогда не были под системой репартимьенто и которые ожидали и призывали «ручных» индейцев восстать и присоединиться к ним. Последние, однако, не только отказались сделать это, но и предложили выйти и сразиться, чтобы покорить симарронов, при условии, что им позволят сделать это без сопровождения испанских войск; на что власти, к сожалению, не согласились.

Де Сото отправил всех доступных людей против индейцев и подавил их на время. Но как только он покинул Сантьяго, направляясь в Гавану, забрав с собой всех боеспособных мужчин в восточной части острова, симарроны снова взялись за оружие у него за спиной и стали еще более угрожающими, чем прежде. Они снова угрожали Баракоа и были активны даже в пригородах самого Сантьяго. Отъезд Васко де Фигероа из Камагуэя был катастрофическим. Он был энергичен и беспощаден в подавлении даже малейшего восстания, и в его отсутствие индейцы были освобождены от величайшего сдерживающего влияния в той части острова.

Общая путаница в делах была еще более усугублена интригами двух смутьянов. Одним из них был Гонсало де Гусман, который остался на острове после своего смещения с должности и который никогда не уставал сеять раздор. Он поддерживал частую связь с правительством в Испании и выдвигал всяческие жалобы против де Сото и против флоридского предприятия. Несомненно, он был прав, говоря, что увод столь многих боеспособных мужчин с Кубы во Флориду ставит под угрозу мир и безопасность острова; хотя мы должны думать, что он преувеличил состояние Кубы, когда писал испанскому правительству, что две трети острова обезлюдели, а все города в центральной его части были сожжены или находились под неминуемой угрозой сожжения.

Другим смутьяном был новый епископ, Диего Сармьенто, который сменил покойного епископа Рамиреса. Он содержал большое хозяйство рабов и продолжал политический курс своего предшественника. Он прибыл на Кубу почти одновременно с де Сото и склонялся к политике последнего в отношении Флориды.

Сильный губернатор, возможно, мог бы спасти даже эту неудачную и неперспективную ситуацию. Но такого не было. Донья Исабель умерла от горя через несколько месяцев после того, как узнала о судьбе своего мужа, и некоторое время после этого фактического губернатора не было вовсе. Де Сото был уполномочен назначить алькальда-майора, чтобы тот служил его заместителем, пока он находился вне острова, если он того пожелает. Он действительно назначил Бартоломе Ортиса; человека достаточно хорошего, но старого и немощного, и совершенно неспособного справиться с проблемами, которые перед ним встали. Он оказался вовлечен в энергичное соперничество между Сантьяго и Гаваной в вопросе укреплений. Де Сото начал строительство земляного форта у входа в Сантьяго. Затем, когда он перебрался в Гавану, он приказал построить там сильный форт из каменной кладки. Это, конечно, вызвало ревность Сантьяго, чьи возмущенные граждане указывали, что их город был и всегда будет столицей острова, а потому имеет по крайней мере такое же право на каменный форт, как и Гавана. Разграбление и сожжение Гаваны, а также Картахены и других мест на континенте встревожили их, чтобы Сантьяго не постигла та же участь. Их настойчивость была в конечном итоге вознаграждена строительством каменного форта недалеко от устья гавани.

ГЛАВА XIII

Бартоломе Ортис был наконец, по его настоятельной просьбе, освобожден от обязанностей алькальда-майора осенью 1542 года, и некоторое время островное правительство снова оставалось без главы. Но в августе 1543 года, поскольку в течение трех лет ничего не было слышно ни от де Сото, ни о нем, корона предположила, что он мертв и что его должность вакантна. Поэтому она назначила Хуана де Авилу не алькальдом-майором, а губернатором; позволив титулу аделантадо Флориды уйти в небытие. Новый губернатор был молодым юристом, чьей главной рекомендацией было то, что он был членом семьи де Авила, родственником доньи Исабель де Сото и ее отца, грозного Педрариаса д'Авилы. Он, по-видимому, сомневался в своей способности успешно управлять должностью и поэтому неохотно принимал ее обязанности. Однако он наконец прибыл на Кубу, достигнув Сантьяго в начале февраля 1544 года, почти через шесть месяцев после своего назначения. Он был, конечно, регулярно назначен и уполномочен короной, с полными полномочиями губернатора, и по этим причинам был встречен в Сантьяго с благодарной радостью. Жители этого города, да и всей Кубы, устали от отсутствующего губернатора и алькальда-майора на его месте.

Первым важным официальным актом Хуана де Авилы было проведение обычной проверки дел своего предшественника. Это была легкая задача из-за короткого времени, в течение которого де Сото фактически исполнял обязанности губернатора, и ничего предосудительного, по-видимому, найдено не было. Дела всех других чиновников также были в полном порядке. Затем он обратил свое внимание на вопрос об индейцах; после чего — хоть потоп.

Королевское правительство на время смирилось с безжалостной политикой де Сото. По крайней мере, оно не наложило на нее вето и не выступило против нее. Но теперь оно пересмотрело этот вопрос и возобновило свою прежнюю и лучшую политику — относиться к туземцам справедливо и по-доброму, даруя им свободу. Возможно, оно было побуждено сделать это отчасти ужасом перед тем, что Педрариас д'Авила сделал в Дарьене, почти истребив целую расу, и было намерено искупить вину, потребовав от молодого сородича этого «Тамерлана Индий» сделать обратное на Кубе. Во всяком случае, на Кубу были отправлены приказы, чтобы больше не было порабощения туземцев на золотых приисках. На самом деле, их вообще не должны были использовать на горных работах. Теперь, поскольку горное дело было практически единственной работой, которой занимались индейцы, эффект от этого приказа, если бы он был исполнен, был бы очень заметным. Он остановил бы добычу золота и оставил бы туземцев в праздности. На самом деле, он не был исполнен. Губернатор получил его и передал различным местным чиновникам для обнародования и исполнения; и они проигнорировали его. Вскоре губернатор захотел узнать, почему приказ не был выполнен, и получил резкий ответ, что это было бы катастрофично для промышленности и интересов острова. Об этом он доложил короне, прося дальнейших указаний.

Ответом было напоминание о том, что новый епископ, Сармьенто, является Защитником индейцев и что губернатор и он должны сотрудничать ради их благополучия и исполнения указов в их пользу. Но люди были не более готовы слушать епископа, чем губернатора; особенно потому, что этот священнослужитель сам был рабовладельцем. Действительно, муниципальный совет Сантьяго официально протестовал против его назначения Защитником индейцев и отказался признать его власть. Произошли некоторые реальные конфликты с применением силы и оружия между двумя фракциями, в которых сторонники местного правительства, по-видимому, одержали верх над меньшим числом приверженцев епископа, и от которых никакой выгоды или пользы не досталось несчастным объектам этой борьбы.

Когда об этих вещах доложили королю и его советникам, возникло много негодования, и губернатору были отправлены новые и категорические приказы о том, что недобровольная служба индейцев должна быть немедленно отменена и что туземцы должны быть свободны работать на кого хотят или не работать вовсе. Более того, с ними следовало обращаться во всех отношениях так же хорошо, как и с самими испанцами. Этот радикальный указ, по-видимому, показался губернатору и епископу заходящим слишком далеко, и по общему согласию была подана апелляция в Совет по делам Индий в Испании. Этот орган разделился во мнениях, но большинство его склонялось к изменению приказа, на что король согласился. Губернатору и епископу было предписано действовать вместе ради благополучия туземцев с целью предоставления им в конечном итоге полной свободы и равных прав. Больше не должно было быть рабства. Все индейские рабы, которые были привезены на Кубу с других островов или с материка, должны были быть освобождены и возвращены в свои дома. Владение такими рабами или участие в работорговле было сделано тяжким уголовным преступлением. Местные кубинцы, которые удерживались по системе репартимьенто, не должны были быть немедленно освобождены, но их нельзя было передавать от одного хозяина к другому, и после смерти их хозяина их нельзя было завещать как движимое имущество его наследникам, а следовало освободить. Более того, если доказывалось, что кто-либо из владельцев жесток к своим туземным работникам или пренебрегает их интересами, туземцы должны были быть освобождены из-под их власти и отпущены на свободу. Во всех случаях туземцы должны были получать справедливую плату за свой труд и не должны были принуждаться к выполнению какой-либо работы, к которой они не были приспособлены или против которой возражали. Наконец, губернатору, епископу или любому другому государственному или церковному чиновнику было запрещено держать местных кубинских индейцев в неволе, хотя рабство негров, по-видимому, все еще было разрешено.

Эти правила, выдвинутые королем и Советом по делам Индий, были на самом деле более далеко идущими, чем указ короны, который оспаривался, хотя они не вступили бы в силу так внезапно. Губернатор получил их и сам приказал публично провозгласить их по всему острову; с ошеломляющим эффектом. Весь остров восстал против них. Муниципальные советы и другие чиновники, а также плантаторы и золотодобытчики протестовали против них и умоляли по крайней мере об отсрочке их исполнения, пока у них не будет возможности подать апелляцию короне и Совету по делам Индий против них. На эту просьбу об отсрочке де Авила согласился; к своему собственному последующему краху, как мы вскоре увидим. Его собственный брат, Альфонсо де Авила, выступил против него и отправился в Испанию в качестве главного представителя противников новых правил.

В то время как вопрос об индейцах оставался в подвешенном состоянии, де Авила обратил свое внимание на другие дела, в основном матримониальные и домашние. Прибыв на Кубу молодым холостяком, он поселился в доме богатой вдовы Педро де Паса. Эта дама, которая до этого была много раз замужем и которая по рождению была членом грозной семьи Гусман, чье имя она теперь носила, была старше пятидесяти лет, или примерно вдвое старше молодого губернатора. Действительно, у нее были сыновья и дочери примерно возраста де Авилы. Поэтому предполагалось, что губернатору вполне позволительно жить в ее доме. Эта договоренность в конце концов оказалась катастрофической. Вероятно, намерением дамы с самого начала было взять молодого человека в мужья — ее четвертого или пятого. Во всяком случае, его домашняя связь с ней, хотя и не могла скомпрометировать ее репутацию, скомпрометировала его настолько, что он не мог найти ни одной из подходящих молодых женщин Кубы, чтобы жениться на них, хотя он искал руки нескольких из них. Поэтому через некоторое время, отчаявшись найти другую невесту и, несомненно, будучи сильно впечатлен богатством своей зрелой хозяйки, он женился на ней; и с тех пор стал ее рабом.

SAN LAZARO WATCH TOWER, HAVANA

Built 1536

В течение остальной части злополучного правления дама была настоящим губернатором. Большая часть ее состояния была в индейских рабах или в предприятиях, зависящих от их труда. Поэтому именно она была в первых рядах противников исполнения указов об их освобождении. Именно благодаря ее влиянию де Авила согласился на их приостановку. Затем, когда дело было обжаловано, именно она заставила де Авилу покинуть Сантьяго для поездки по острову, якобы для инспекции, но на самом деле, чтобы убраться из Сантьяго, где социальная атмосфера была не очень приятной, и поселиться в каком-нибудь более выгодном месте.

Это новое место было найдено в Гаване. После сожжения ее французскими буканьерами этот город был перестроен в гораздо более привлекательном стиле, чем Сантьяго, и общество там было более гостеприимным к жене губернатора. Благовидный предлог для поселения там, более того, был легко найден. Было необходимо, для защиты места от еще одного французского нападения, чтобы доблестный губернатор оставался там лично. Для содействия этой цели он добился бесплатного предоставления ему участка земли на выбор, а также бесплатного дара материалов для строительства ему прекрасного особняка. Дали ли граждане Гаваны материалы добровольно, ради того, чтобы губернатор острова жил среди них, или под каким-то принуждением, нельзя сказать наверняка. Существовали две традиции. Одна заключалась в том, что они дали материалы под принуждением и что по этой причине особняк губернатора называли «Домом Страха». Другая заключалась в том, что они дали их добровольно, даже охотно, из-за реального страха перед еще одним французским десантом; думая, что если сам губернатор будет жить там, он примет все возможные меры для защиты места; и что именно по этой причине его называли «Домом Страха».

После завершения строительства дома и проживания там некоторое время, однако, де Авила счел политически целесообразным вернуться в Сантьяго. Его отсутствие в последнем месте вызвало большое недовольство там и по всей восточной части острова, где, конечно, все еще находилось большинство населения, богатства и политического и иного влияния. Действительно, протесты были поданы короне против того, что описывалось как оставление губернатором законной резиденции правительства острова. Подозрения в его недостойности уже сильно возникли при дворе, и были отправлены приказы Верховному суду Эспаньолы, который все еще имел юрисдикцию на Кубе, расследовать его поведение. Отчет был неблагоприятным, и в результате корона в спешном порядке назначила Антонио Чавеса своим преемником на посту губернатора; приказав Чавесу провести тщательное дознание правления де Авилы, не обращая внимания на отчет, уже сделанный агентом верховного суда Эспаньолы.

Следствием стал величайший общественный скандал, который до сих пор омрачал историю Кубы. В начале октября 1545 года Антонио Чавес был назначен губернатором Кубы, и в начале июня следующего года он прибыл в Сантьяго и приступил к исполнению своих обязанностей. Первой задачей было расследование деятельности его предшественника, и он выполнил ее с тщательностью, которая казалась свирепой и которая, безусловно, предполагает либо какую-то личную ненависть к де Авиле, либо естественное желание быть жестоким и безжалостным. Он обвинил де Авилу в совершении должностных преступлений ради продвижения интересов своей жены; в том, что он сам занимался коммерческими и промышленными предприятиями в ущерб общественным интересам; в создании монополий для обогащения себя или своей жены; в даче и получении взяток; в запугивании местных чиновников и народа; и в том, что, в значительной степени по настоянию своей жены, он пренебрег исполнением приказа короля об освобождении туземцев.

Вполне вероятно, что де Авила был виновен в большинстве этих обвинений, особенно в тех, которые касались его жены. Несомненно то, что Антонио Чавес принялся доказывать их с напряженным рвением, которое никогда ранее не проявлялось. Одним из его первых действий был захват и обыск дома губернатора; не только в его общественных или полуобщественных кабинетах, но и в самых частных помещениях. Гардероб жены губернатора был разграблен, мебель осмотрена, стены и полы простучаты и даже сломаны в поисках спрятанных сокровищ. На некоторые из этих действий губернатор, или экс-губернатор, и его жена тоже пытались оказать физическое сопротивление, но они были подавлены и связаны, пока продолжался обыск. Их слуг, или рабов, допрашивали и даже, говорят, угрожали пытками, если они не расскажут все, что знают. Под таким принуждением они рассказали о слитках золота, спрятанных под полом загородного дома; которые были найдены.

Чавес зашел так далеко, что приказал приковать де Авилу к столбу на рыночной площади, где раньше приковывали беглых рабов, и бывший губернатор был фактически подвергнут этому унижению, хотя он еще не был осужден и приговорен судом правосудия. Но это было уже слишком для преследования. Это рассматривалось не как преследование, а как гонение. Произошла реакция общественного мнения в пользу де Авилы, и ему помогли освободиться от оков и найти убежище во францисканском монастыре. Через некоторое время он попытался убраться в Испанию, но был быстро обнаружен и схвачен Чавесом. После некоторых дальнейших споров Чавес благоразумно согласился, что де Авила может отправиться в Испанию, чтобы защитить себя, если сможет, перед Советом по делам Индий; несомненно, ожидая, что такая защита будет тщетной из-за преступлений де Авилы против указов этого Совета.

Итак, де Авила отправился в Испанию, со своими адвокатами и обвинителями на одном корабле. К величайшему счастью для него, его жена также поехала, взяв с собой достаточный запас золота и драгоценных камней, которые избежали обыска и конфискации Чавеса. Ее поведение в этой чрезвычайной ситуации указывает на то, что она питала искреннюю преданность своему молодому мужу, в дополнение, конечно, к желанию защитить свое собственное материальное состояние. Несомненно то, что она стала его главным и самым эффективным защитником, свободно тратя от его имени золото, которое она взяла в Испанию. Она свидетельствовала, что все имущество, в незаконном приобретении которого его обвиняли, на самом деле было ее, а не его, принадлежало ей до того, как она вышла за него замуж, и что если он в каком-либо смысле приобрел его, то исключительно благодаря тому, что женился на ней; а закона против того, чтобы губернатор женился на богатой жене, не было.

Ее аргумент возобладал. Судебный процесс в Испании длился несколько лет, в течение части которых де Авила находился в тюрьме. Но в конце концов он был освобожден; тяжелые штрафы, которые были наложены на него, были отменены; и приговор о вечном изгнании с Кубы был аннулирован. После этого преданная пара с триумфом вернулась на Кубу с большой свитой слуг и вновь обосновалась в Сантьяго. Они держались в стороне от политических дел и уделяли внимание чрезвычайно прибыльной торговле между Кубой и другими островами Вест-Индии и Испанией; что счастливое положение дел продолжалось до смерти де Авилы, дюжину лет спустя. Он оставил после себя репутацию одного из худших кубинских губернаторов, не столько из-за какой-либо присущей ему порочности, сколько из-за его слабости характера и полной подчиненности часто низменным и иногда беспринципным действиям своей жены.

То, что была какая-то выгода для Кубы в замене Антонио Чавеса на Хуана де Авилу, едва ли, однако, можно утверждать. Напротив, вероятно, были некоторые потери. Это была замена короля-аиста на короля-бревно. Де Авила был слабым и пассивным. Чавес был сильным и агрессивным; как показала его кампания против своего предшественника. С точки зрения морали, вероятно, было мало выбора между ними. Что касается исполнения законов в отношении туземцев, Чавес был хуже де Авилы. Ибо де Авила лично хотел исполнять их, но был отговорен от этого влиянием своей жены и почти единодушными требованиями чиновников и народа. Чавес, с другой стороны, по-видимому, был лично против всех законов об эмансипации и склонялся к тому, чтобы подвергнуть туземцев безжалостному рабству. Хотя он дико нападал на де Авилу за смирение с приостановкой или отсрочкой королевских указов, сам Чавес пошел еще дальше в том же направлении. Он отказался исполнять законы, протестовал против них и ходатайствовал об их отмене на том основании, что они будут губительны для материального благополучия острова. Правило против использования туземцев на шахтах было особенно ненавистно ему, и он советовал короне, что если оно не будет отменено вместе со всеми другими подобными мерами, остров вскоре будет «одержим дьяволом».

Видя, что Чавес теперь делает то самое, за что осуждал своего предшественника, король был разочарован им и отправил ему резчайший выговор, напоминая о его грубой непоследовательности и приказывая ему исполнять закон без дальнейших проволочек. Чавес притворился, что подчиняется. На самом деле он немедленно ответил, что подчиняется. Но он подчинялся только для вида. Он не стеснялся заявлять — на Кубе — что он против предоставления туземцам свободы. Он не считал их пригодными для нее. Почему? Потому что они не были христианами, и если их освободить, они не станут христианами, и поэтому неизбежно будут прокляты вечно. Поэтому, чтобы спасти их души от адского огня, их тела должны быть порабощены, чтобы они могли найти спасение через физическое принуждение к соблюдению внешних практик христианства. Особенно необходимо было, утверждал он, чтобы эта система духовного спасения через телесную неволю преобладала в провинциях Тринидад, Санкти-Спиритус и Пуэрто-дель-Принсипе, потому что у них не было сельскохозяйственных интересов, а они зависели от горного дела, и если они не смогут заставить индейцев работать на шахтах, они будут разорены.

Эта логика, более изобретательная, чем искренняя, не произвела благоприятного впечатления на короля, и он не был более доволен предложением Чавеса о том, чтобы индейцы стали свободными только по названию, и что, хотя торговля ими как движимым имуществом должна быть запрещена, они должны на самом деле оставаться в недобровольном домашнем рабстве. Еще один резкий выговор был соответственно отправлен Чавесу с намеком на то, что может последовать что-то похуже; к этому предупреждению губернатор был слеп и глух. Соответственно, удар вскоре последовал.

Мы до сих пор много слышали о Лопесе Уртадо, сварливом, угрюмом и склочном старом королевском казначее с его безупречной честностью. Было совершенно невозможно, чтобы он мог поддерживать даже пассивно такое поведение, как поведение Чавеса. Поэтому в конце 1548 года он отправил королю ужасающее обвинительное заключение на губернатора, обвиняя его во всех видах общественных преступлений и частных пороков. Он заявил, что Чавес обогащается за счет народа и что он пренебрегает общественными делами ради частных предприятий, что он позволяет своим подчиненным практиковать вымогательство и угнетение, что он плохо обращается с честными людьми и преследует их, и что он развращает женщин острова; все из чего, вероятно, было правдой.

Король действовал быстро. Чавес был назначен губернатором в октябре 1545 года сроком на четыре года с жалованием в тысячу дукатов в год. Теперь, в конце 1548 года, он был в должности три года и более; хотя он утверждал, что его срок длится четыре года с июня 1546 года, когда он фактически вступил в должность. Однако не было закона о сроке пребывания в должности, чтобы удержать его на месте сверх королевского удовольствия; конечно, не для того, чтобы защитить его от смещения по причине. Поэтому верховный суд Эспаньолы получил указание расследовать его деятельность, а Гонсало Перес де Ангуло был назначен губернатором вместо него. Суд Эспаньолы отправил Херонимо де Агуайо на Кубу для проведения частного расследования действий губернатора; Уртадо согласился оплатить расходы из своего собственного кармана. Агуайо прибыл в Сантьяго в апреле 1549 года, пока Чавес отсутствовал в Гаване, планируя перенести резиденцию правительства в этот город. Три месяца были потрачены на расследование, а затем Агуайо представил суду список из около трехсот обвинений против Чавеса, некоторые из которых были достаточно серьезными, но многие из которых были совершенно пустяковыми. Суд решил не предпринимать никаких действий по ним, а придержать их для нового губернатора, Ангуло, чтобы использовать их в качестве основы расследования, которое он, согласно закону и прецеденту, должен был немедленно провести в отношении администрации своего предшественника.

Гонсало де Ангуло был назначен в начале сентября 1548 года, но не сразу приехал в Вест-Индию. Он достиг Эспаньолы летом 1549 года, вскоре после того, как Агуайо представил свой отчет, и оставался там некоторое время, рассматривая отчет и советуясь с членами верховного суда. Наконец, в начале ноября он направился в Сантьяго и принял губернаторство. Он приступил к расследованию, используя триста обвинений Агуайо в качестве основы, несмотря на протест Чавеса, что Агуайо был предвзятым следователем, движимым политическими и даже денежными соображениями и намеренным не на обнаружение истины, а просто на то, чтобы опорочить его (Чавеса) в максимально возможной степени.

Результатом дознания нового губернатора стало то, что в начале июля 1550 года Чавес был арестован и отправлен в качестве заключенного в Испанию для суда там по множеству обвинений. Они были частично серьезными, а частично — в основном — легкомысленными. В первой категории было обвинение в том, что Чавес отказался или, по крайней мере, не смог исполнить королевские указы об освобождении туземцев. Это было очень серьезное дело, по-видимому, и не было сомнений, что это правда. Действительно, Чавес признал это. Но, сказал он, некоторые из этих указов были приостановлены, были просьбы о приостановке других, чиновники не смогли обнародовать некоторые, а суд Эспаньолы вмешивался в другие; так что все дело было в безнадежной путанице, и он действительно не мог определить, что он должен делать. Этот аргумент произвел впечатление на испанские власти, и они, следовательно, отклонили это и другие подобные обвинения против него.

Но когда дело дошло до других обвинений, от них нельзя было так легко избавиться. Так, он отказался заплатить аптекарю за дозу лекарства. Он назвал племянника Уртадо евреем! Он назвал некоторых граждан «заговорщиками», потому что они формировали какую-то тайную организацию. Он арестовал священника за неуважительное отношение к нему. Это были действительно серьезные дела; особенно когда разгневанный Уртадо представил объемные письменные показания от родителей, врачей, духовенства и кого только не, чтобы доказать, что его племянник, как и он сам, был хорошим христианином. Поэтому за эти вещи Чавес был брошен в тюрьму и даже, говорят, закован в тяжелые кандалы, пока он не выплатит штрафы, которые были наложены на него.

Должно быть записано в пользу Чавеса, что он был не в состоянии выплатить эти штрафы. Действительно, у него, по-видимому, не было средств, достаточных, чтобы нанять адвоката для своей защиты, поэтому он был вынужден вести свое собственное дело; что он был вполне компетентен делать, будучи лиценциатом адвокатуры. Не было, конечно, никакой мысли о том, что он сможет повлиять на ход правосудия с помощью денег, как предполагалось, делал де Авила. Был ли он на самом деле так беден или его состояние было так вложено на Кубе, что он не мог сразу реализовать его, неясно. Из милосердия мы можем принять первую теорию как более почетную для него. Во всяком случае, после двух лет судебных разбирательств и тюремного заключения он добился окончательного снижения штрафов, наложенных на него, до чуть более 100 000 мараведи, которые он должен был выплатить в течение года. Эту пустяковую сумму он сумел собрать и таким образом обрел свободу; отправившись после этого обратно на Кубу, чтобы уладить там свои личные дела, а оттуда — в Перу, чтобы больше не участвовать в кубинской политике.

Помимо преследования Чавеса, первым актом Гонсало де Ангуло при вступлении в должность губернатора была попытка радикального решения индейской проблемы. Это он сделал, провозгласив полную и всеобщую эмансипацию всех туземцев, как бы и кем бы они ни удерживались. Видя, как решительно и громко подобные действия встречали сопротивление всего несколько лет назад как верный путь к разорению острова, стоит отметить, что это не вызвало никаких протестов и не вызвало никаких экономических потрясений. Объяснение простое. Прежние предложения об эмансипации включали рабов, которые были привезены на Кубу из других земель, в то время как это касалось только туземцев. Теперь последние, из-за болезней, сражений и других причин, постоянно уменьшались в численности, пока теперь не стали практически пренебрежимо малым количеством. Их, вероятно, насчитывалось не более двух тысяч пятисот на всем острове. На самом деле не имело большого значения, с промышленной точки зрения, были ли они порабощены или свободны. Они были фактически отпущены на свободу, добросовестно, а затем практически исчезли. Они не впали в первобытное варварство, но жили в нищете, большинство из них, и постепенно вымерли.

Впрочем, не всех их постигла такая участь. Некоторые поселились на землях рядом с испанскими колонистами, если не среди них, переняли образ жизни цивилизованного общества и преуспели. Они приобретали в собственность землю и дома, держали стада скота, строили корабли и занимались торговлей. Некоторые из них вступали в браки с испанскими семьями, и потомки от таких союзов часто занимали почетное положение в обществе и государстве.

Вопрос о рабстве отнюдь не был решен этим освобождением коренных индейцев. На острове находилось гораздо большее число рабов, привезенных из других стран, включая как островных и континентальных индейцев, так и африканских негров. Губернатору Ангуло было предписано распорядиться об их освобождении и репатриации одновременно с остальными. Однако он удержал указ. Эти иностранные рабы были гораздо многочисленнее туземцев и, следовательно, важнее для промышленности и торговли. Они не были просто «приписаны» к владельцам, как кубинские индейцы, а были куплены за наличные, как любой другой товар, и юридически являлись такой же собственностью своих владельцев, как земля, дома или скот. Ввиду этого обстоятельства Ангуло отказался провозгласить их освобождение.

ГЛАВА XIV

Управление Гонсало Переса де Ангуло ознаменовало собой низшую точку в ранней истории Кубы. Это произошло не из-за характера его правления, которое было даже лучше, чем у некоторых его предшественников, а потому, что различные процессы, препятствовавшие прогрессу и процветанию острова, достигли тогда своей кульминации. Главным из них была миграция во Флориду, Мексику, Перу и другие земли, которые были богаче или считались богаче, чем «Жемчужина Антильских островов». На Кубе не было таких городов и сокровищ, как в Мексике и Перу; с ней не были связаны такие предания, как легенда о флоридском Источнике вечной молодости. Остров был исследован вдоль и поперек, и его ресурсы были известны, хотя отнюдь не оценены по достоинству. Авантюристы тех дней не были склонны заниматься сельским хозяйством, даже на такой плодородной земле, как Куба, когда золото и драгоценные камни инков были в пределах досягаемости. С упадком и фактическим исчезновением индейцев, а также с растущими трудностями в торговле африканскими и другими рабами, нехватка рабочей силы отбивала у испанских поселенцев охоту даже разводить скот. Таким образом, середина XVI века стала свидетелем угрожающей эмиграции с Кубы в другие земли, которая грозила оставить остров необитаемым.

Статистические данные тех времен скудны и не вполне достоверны. Существовал обычай указывать лишь число домовладельцев, землевладельцев или глав семей в поселении, оставляя на усмотрение оценку того, сколько членов насчитывала каждая семья. Точная перепись населения острова во времена Ангуло поразила бы современного читателя скудостью поселений, которые были созданы за сорок лет.

Из семи городов, основанных Веласкесом — их называли городами, и мы должны из вежливости сохранить это название, — Сантьяго по-прежнему оставался крупнейшим и был столицей. В тот период, о котором мы пишем, в нем, вероятно, проживало менее пятисот испанцев и других европейцев. Де Авила увидел лишь две сотни собравшихся поприветствовать его по прибытии в качестве губернатора. Число домов и других построек было менее сотни. Первая ратуша и церковь, построенные там, были сооружениями из бревен и соломы, которые сгорели во время пожара, уничтожившего большую часть города в 1528 году. Четыре года спустя францисканский монастырь и другие здания разделили ту же участь. Испанское правительство тогда настоятельно призвало возводить каменные здания с черепичными крышами, и несколько таких было построено. К концу второго срока правления Гусмана их было, возможно, около дюжины, из которых сам Гусман владел двумя. Гавань могла похвастаться единственным причалом или пристанью из бревен и земли, рядом с которыми для защиты были установлены две небольшие пушки за земляным валом.

Такой была кубинская столица в 1550 году. Три года спустя, в 1553 году, французский капер вошел в гавань, подавил две пушки и высадил роту из четырехсот человек, которые численно превосходили все население города. Эти флибустьеры захватили Сантьяго и жили там в свое удовольствие, за счет местных жителей, в течение всего июля. Затем, взыскав с жителей выкуп, что составило бы около 80 000 долларов в современной валюте, они отбыли, не причинив городу иного ущерба, кроме истощения кошельков его жителей. После этого визита последовал массовый исход жителей в Баямо и другие места; некоторые и вовсе покинули остров.

Гавана в то время была вторым городом острова и неуклонно поднималась на первое место. Это был последний из семи городов, основанных Веласкесом, и теперь он занимал свое третье и окончательное местоположение. Впервые он был заложен в июле 1515 года недалеко от устья реки Гинес или Маябеке, на южном побережье Кубы; этот берег тогда был излюбленной частью острова для торговли с Ямайкой и южноамериканским континентом. Но место было нездоровым, особенно невыносимыми были рои москитов, и два года спустя город был перенесен почти прямо через остров на северный берег. Это второе место находилось недалеко от устья реки Альмендарес, рядом с нынешним городом Ведадо, и оказалось значительно предпочтительнее прежнего. Однако было невозможно, чтобы превосходная гавань, на которую теперь выходит город, осталась без внимания. Она была открыта в 1508 году Себастьяном де Окампо во время кругосветного плавания вокруг острова и была названа Каренас. Соответственно, в 1519 году молодой город Гавана, носящий индейское название той провинции острова, был перенесен туда.

Согласно достоверному преданию, первое собрание муниципального совета состоялось под огромным деревом сейба, и там же впервые была отслужена месса; место, где росло дерево, теперь отмечено зданием, известным как Темплете, в самом сердце великого города. Две прекрасные исторические картины художника Эскобара, изображающие два упомянутых собрания, висят на стенах этого здания. Во времена Де Сото Гавана стала выделяться как будущая столица и метрополия острова, отчасти из-за своего непревзойденного расположения, а отчасти по причине, схожей с той, что заставила ее впервые основать на южном побережье, а именно — ради торговли с Мексикой и Флоридой. Де Сото во время своего недолгого пребывания там начал возведение укрепления, известного как Ла-Фуэрса, которое долгое время считалось старейшим обитаемым зданием в западном полушарии, построенным европейцами. Ко времени губернатора Ангуло Гавана выросла — или сократилась — до общины из около двухсот европейцев и, возможно, трехсот индейцев и рабов-негров.

Санта-Мария-дель-Пуэрто-Принсипе была первоначально основана в 1515 году на северном побережье, но дюжину лет спустя была перенесена вглубь страны для безопасности от морских разбойников и стала известна под своим нынешним названием Камагуэй. В течение многих лет Васко Поркальо де Фигероа был ее главным человеком; богатый человек с сильным характером, который жил как принц в огромном поместье с большой свитой слуг и рабов. Весь остальной Камагуэй был данником его, при общем населении менее пятисот душ.

Баракоа, первоначально Нуэстра-Сеньора-де-ла-Асунсьон, была первым постоянным поселением на Кубе. Отгороженная от остальной части острова горной стеной и посещенная несколькими катастрофическими эпидемиями, она была почти стерта с лица земли, и во времена Де Сото и Ангуло в ней насчитывалось менее дюжины европейских семей. Что касается Тринидада на южном побережье, то его дела шли еще хуже, ибо каждый испанский или другой европейский поселенец покинул его, главным образом ради Санкти-Спиритуса, оставив там лишь два десятка индейцев. Но это не означало большого притока населения в Санкти-Спиритус, где было всего около двухсот европейцев и, возможно, столько же индейцев и рабов-негров. Баямо был еще одним городом, который был перенесен вглубь страны со своего первоначального места. Во времена Ангуло в нем было менее сотни испанцев и, возможно, вдвое больше индейцев и негров.

Таким образом, после сорока лет заселения и колонизации вся Куба имела не более 1200 жителей европейского происхождения и, возможно, вдвое больше индейцев и негров. Подавляющее большинство первых, конечно, были испанцами. Однако даже в это раннее время наблюдалось вкрапление других национальностей. Некоторые португальцы прибыли сюда во второй четверти века и занялись виноградарством и сельским хозяйством. Действительно, к середине века большая часть прибыльного и коммерческого сельского хозяйства острова находилась в их руках. Ценность таких колонистов была оценена испанцами, которые были рады, что другие занимаются сельским хозяйством, к которому сами они имели мало вкуса или склонности. Соответственно, португальских поселенцев поощряли приезжать на Кубу, и в их пользу было принято законодательство. Их натурализация в качестве испанских подданных была облегчена, и им бесплатно предоставлялись усадьбы на отборных сельскохозяйственных землях.

Некоторые итальянцы также прибыли на Кубу в те ранние годы, отчасти как солдаты удачи, чтобы завербоваться в войска острова или искать дальнейших приключений в исследованиях и завоеваниях, а отчасти чтобы стать садоводами и земледельцами, по примеру португальцев. Даже несколько арабов и мавров посетили остров, а также некоторые немецкие ремесленники. Французов и англичан не было вовсе из-за повсеместно царившей вражды между ними и Испанией.

Испанское правительство было главным образом сосредоточено на поощрении завоеваний в богатых сокровищами землях Мексики, Центральной и Южной Америки. Тем не менее оно не было слепо к потенциальной ценности Кубы и не совсем пренебрегало интересами этого острова. Были предприняты различные попытки стимулировать иммиграцию и постоянное поселение, и даже помешать поселенцам, однажды оказавшимся там, покинуть остров. Некоторые из этих мер были, действительно, настолько суровыми, что, вероятно, действовали вопреки своей собственной цели. Так, требовалось, чтобы купцы и капитаны судов, отплывающие с Кубы для торговли с другими землями, давали обязательства о возвращении, в то время как смертная казнь с конфискацией имущества фактически предписывалась в течение многих лет для всех лиц, покидающих остров без разрешения властей. Эффект этой чрезвычайной меры был таким, какого и следовало ожидать. Зная, что, оказавшись на Кубе, им будет трудно, а возможно, и невозможно выбраться оттуда снова, благоразумные люди неохотно ехали туда.

Также предпринимались усилия по стимулированию роста населения. Женатым мужчинам в Испании было запрещено ехать на Кубу, не взяв с собой жен. Холостякам и вдовцам на Кубе не разрешалось нанимать индейцев или держать рабов, в то время как незаконные союзы с туземными женщинами не поощрялись под угрозой наказания. Однако законные браки с туземными женщинами были узаконены, и было много таких, которые привели к удовлетворительным результатам. Несмотря на эти предосторожности, конечно, были некоторые незаконнорожденные дети, и правительство предприняло шаги по их узакониванию, чтобы они могли, за неимением других наследников, унаследовать имущество своих отцов и стать полноценными членами общества.

Население Кубы существенно увеличилось другим и отнюдь не похвальным способом. Это был ввоз рабов-негров из Африки. Торговля людьми началась в Вест-Индии примерно в то время, когда Веласкес начал завоевание и заселение Кубы; возможно, немного раньше. Естественно, с заселением Кубы работорговцы посещали этот остров, чтобы предложить свой товар. К чести Веласкеса следует отметить, что он поначалу запретил ввоз рабов-негров на остров и до конца своей жизни выступал против этого, хотя со временем был вынужден разрешить его. Это было отчасти по моральным соображениям, а отчасти из соображений благоразумия. Он не стеснялся в некоторой степени порабощать коренных кубинцев. Но это делалось для того, чтобы цивилизовать и христианизировать их, а также чтобы обеспечить колонистам защиту от них в их диком природном состоянии. Таков, по крайней мере, был аргумент, которым он оправдывал свою политику. Более того, индейцы уже были там, на острове, и с ними нужно было как-то обращаться. Но это было явно совсем другое дело — ввозить дикарей из какой-то далекой страны с единственной целью сделать их рабами. Другой причиной был его страх, что если будет ввезено много негров, то они и индейцы настолько превзойдут числом белых, что станут серьезной угрозой.

Тем не менее работорговля была установлена и вскоре достигла значительных размеров. Она стала настолько процветающей, что вскоре испанское правительство запретило частным лицам заниматься ею, кроме как по специальной королевской хартии и при уплате значительной пошлины за каждого ввезенного негра. По-видимому, это было сделано из опасения, что может быть ввезено слишком много негров, что поставит под угрозу безопасность колонистов, как предполагал Веласкес; но на самом деле это было в значительной степени ради дохода, который таким образом поступал в королевскую казну. Популярные настроения на Кубе были в целом в пользу рабства. Считалось, что только так можно обеспечить достаточную рабочую силу для развития ресурсов острова. Число негров никогда не было таким большим, как настаивали некоторые колонисты, а именно три раба мужского пола и три женского на каждого белого домовладельца, но вполне вероятно, что к середине века негритянское население острова превосходило европейское.

Обращение с рабами было в целом гуманным. Неграм было запрещено носить оружие или ходить группами более четырех человек. Временами они подвергались физическим наказаниям со стороны своих хозяев за проступки, хотя обычно требовалось, чтобы такая дисциплина осуществлялась властями. Смешение рас между европейцами и неграми было запрещено под угрозой наказания, и в качестве дополнительной меры предосторожности против этого требовалось ввозить рабов в равном количестве обоих полов, и все они должны были состоять в браке. Можно усомниться, проявлялась ли когда-либо где-либо еще подобная забота об их половой морали. Существовало положение, согласно которому трудолюбивые и верные рабы могли выкупить свою свободу, и значительное их число сделало это; после чего они становились членами общества с почти такими же юридическими правами и привилегиями, как и европейцы.

Приятно отметить, что на Кубе никогда не было предубеждения против негра, которое преобладало в штатах Северной Америки. Он был рабом, но он был человеком. Он был социально и политически неполноценным из-за своего порабощения; но он был умственно и духовно ровней своему хозяину. Текст «Проклят Ханаан» никогда не гремел с кубинских кафедр, и никогда не считалось, что негра нельзя обучать или наставлять в религии. Напротив, законом требовалось, чтобы рабы имели преимущества всех церковных служб наравне со своими хозяевами; и испанский аристократ и его африканские рабы таким образом преклоняли колени бок о бок у одного алтаря. Такое отношение рас друг к другу имело два естественных результата. Один заключался в том, что рабы были в целом довольны и мирны, и попытки восстаний среди них, хотя и не были неизвестны, случались редко. Другой заключался в том, что слияние рас стало частым и признавалось вполне законным. Мы сказали, что смешение рас незаконным образом, между рабами-неграми и европейцами, было запрещено. Но не было запрета на брак между белыми и эмансипированными неграми, и такие союзы нередко случались, с удовлетворительными результатами.

Ввоз негров естественно увеличивался с постепенным истреблением коренных индейцев, и ему способствовали те самые люди, которые наиболее решительно выступали против порабощения индейцев. Даже сам Лас Касас, со всем своим рвением в защиту туземцев, смирился с рабством негров; более того, поддерживал его как средство спасения индейцев от такой участи. Во время второго правления Гусмана ограничения, наложенные на работорговлю, были сняты, и в дальнейшем был разрешен свободный ввоз без уплаты пошлины. Действительно, был задуман шаг, выходящий за рамки этого. Настаивали на том, что если Король желает, чтобы индейцы были освобождены, он должен заменить их неграми. Этот чрезвычайный аргумент возобладал, и по крайней мере в течение одного года все доходы Короля от Кубы было приказано инвестировать в негров, которые затем должны были быть распределены среди колонистов острова вместо освобожденных индейцев. Однако это не были бесплатные дары, а должны были быть оплачены колонистами в течение ряда лет. Доходы за тот год составили около 7000 песо, и было подсчитано, что по ценам, преобладавшим тогда на рынке рабов, можно было приобрести не менее 700 рабов. Но в последний момент Король, или же Совет по делам Индий, пересмотрел этот вопрос, и рабы так и не были куплены. В то же время освобождение индейцев было отложено.

Ранними отраслями промышленности Кубы были, в порядке их важности, добыча золота, животноводство и сельское хозяйство. Последним испанские поселенцы занимались лишь в степени, достаточной для удовлетворения собственных потребностей в пище. Животноводством, как лошадьми, так и крупным рогатым скотом, занимались гораздо более широко, не только для удовлетворения местных нужд, но и для обеспечения нужд испанских исследователей и золотоискателей в Мексике, Центральной и Южной Америке, у которых не было ни времени, ни возможности в своих напряженных поисках там заниматься такими делами. Но первой мыслью первых поселенцев на Кубе было золото, и в течение многих лет добыча этого металла была самым прибыльным занятием. В течение первых двадцати лет испанского заселения было получено более 500 000 песо золотом. Действительно, за один год, 1531, рудники в Куйебе произвели 50 000 песо. Были прибыльные рудники в Саванне, в Саванна-де-Гуаймаро, в Пуэрто-Принсипе, в Портильо и в других местах по всей центральной части острова; некоторые из них были рудными жилами в горах, а некоторые — россыпями в руслах рек. Но в течение двадцати пяти лет рудники начали истощаться, а новые не были открыты, так что ко времени Де Сото добыча золота стала незначительной. Это, несомненно, было одной из веских причин миграции столь многих поселенцев с острова, стремления людей искать новые поля во Флориде и общего упадка, который тогда переживала Куба.

Некоторой компенсацией за упадок золотодобычи стало открытие богатых медных рудников, хотя их полная ценность не была осознана сразу. Именно во время первого правления Гусмана медь была обнаружена в Кобре, недалеко от Сантьяго. (Это было место, где, как рассказывалось ранее, Алонсо де Охеда в знак благодарности за свое выздоровление подарил статую Святой Девы местному вождю, Комендадору, который был его хозяином и сиделкой и который принял христианство. Статуя долгое время была известна как Наша Леди Кобре.) Есть основания полагать, что кубинские туземцы ранее разрабатывали эти рудники в значительной степени для торговли с другими землями, хотя сами они, по-видимому, не использовали металл в своих собственных ремеслах. Губернатор Гусман, узнав об открытии, настаивал на разработке рудников как собственности первооткрывателей, в то время как королевский казначей утверждал, что они должны принадлежать короне. Спор продолжался некоторое время, в результате чего корона, невысоко оценивая ценность находки, разрешила частную эксплуатацию рудников на основе десятипроцентной роялти. Из Испании был прислан пробирщик для руководства очисткой меди из руды, и были возведены соответствующие сооружения. Но в течение нескольких лет почти ничего не было сделано. Затем, после правления Де Сото, и пока алькальд майор Ортис был исполняющим обязанности губернатора, возник большой спрос на медь для отливки пушек в Испании, и интерес к рудникам возродился. Немецкий инженер заключил соглашение с местными властями о добыче меди и сделал это с большим успехом. Руда оказалась очень богатой медью, а также содержала столько золота и серебра, что ее стоило бы разрабатывать ради этих металлов отдельно от меди. Под этим экспертным руководством рудники стали высокорентабельными.

Во время правления Ангуло немецкому инженеру были выделены два рудника в качестве его собственных, в обмен на что он обучал всех желающих — главным образом рабов, которых присылали к нему для этой цели поселенцы — искусству плавки и очистки меди. Большое количество меди в то время отправлялось в Испанию, и первые пушки, установленные на Ла-Фуэрса в Гаване, были сделаны из нее, будучи отлитыми на королевском литейном заводе в Севилье. Рассказывают, что одна из этих пушек, небольшой фальконет, лопнула при отливке и так сильно ранила управляющего работами, что его пришлось отвезти в больницу, где он высказал плохое мнение о кубинской меди. Это было началом долгое время преобладавшего и записанного в технологических трудах совершенно необоснованного убеждения, что кубинская медь обладает неким особым качеством, которое делает ее трудной и даже опасной в обработке.

Первые попытки выращивания сахара, который стал одной из величайших отраслей промышленности острова и в которой Куба превосходит любую другую равную площадь земной поверхности, были предприняты, как уже рассказывалось, в последние годы правления Веласкеса. В то время они не оказались значительными, и ничего больше не предпринималось до первого правления Гусмана. Этот предприимчивый губернатор, всегда готовый сделать что угодно, чтобы обогатиться, попросил разрешения ввозить рабов-негров без уплаты пошлины, чтобы наладить сахарную промышленность, обещая под угрозой наказания начать строительство сахарного завода в течение двух лет и завершить его в течение четырех лет. Корона сочла это слишком долгим сроком и отказалась отменить пошлину на рабов в его пользу, после чего он отказался от этой схемы. Затем Эрнандо де Кастро сделал аналогичное предложение, сократив срок завершения завода до трех лет. Корона была более благоприятно впечатлена его предложением и согласилась на него, только для того, чтобы он отозвал его. Хуан де Авила и его брат Альфонсо настоятельно выступали за создание этой отрасли на Кубе и просили ссуду капитала из королевской казны для финансирования предприятия; но ничего не было сделано. Чавес и Ангуло также последовательно докладывали, что Куба удивительно приспособлена для этой отрасли, и было известно, что в то самое время выращивание сахара было чрезвычайно успешным на Эспаньоле, в Пуэрто-Рико и на других островах. И все же по какой-то странной фатальности ничего практического не было сделано, и фактическое создание великой отрасли было отложено до конца века.

Фискальная политика испанского правительства в ранние годы не была неблагоприятной для Кубы. Помимо роялти от пяти до десяти процентов на добываемые драгоценные металлы и на медь, а также уже описанной роялти на ввоз рабов-негров и таможенной пошлины в семь с половиной процентов ad valorem на весь импорт, остров был свободен от налогообложения. Упомянутые роялти, безусловно, не были обременительными, а тот факт, что правительство Севильи ввело такую же таможенную пошлину на все товары, ввозимые в Испанию с Кубы, делал тариф совершенно справедливым. Действительно, Куба в течение многих лет была в привилегированном положении по сравнению со всеми другими островами Вест-Индии. Так, после середины XVI века одна треть того, что было импортной пошлиной на товары, полученные в Испании из Вест-Индии, должна была быть уплачена в Индиях как экспортная пошлина; но Куба единственная из всех островов была освобождена от этого порядка. Действительно, только когда начался упадок самой Испании, с растущими расходами на содержание неэффективной и часто коррумпированной бюрократии, а также с сильно уменьшающимися ресурсами и доходами, Кубу начали пагубно эксплуатировать ради Матери-Страны.

ГЛАВА XV

Мы сказали, что управление Ангуло ознаменовало собой надир ранней кубинской истории. Оно также ознаменовало поворотный момент и вступление острова в международные дела. Еще не началась великая дуэль между Испанией и Англией, которая в следующем веке должна была иметь столь важные результаты. Врагом была Франция. Франциск I стал королем этой страны в 1515 году, когда Веласкес начинал заселение Кубы, а Карл I (Карл V Священной Римской империи) стал королем Испании в следующем году; и в 1521 году, когда Веласкес все еще был губернатором Кубы, эти два монарха начали первую из своей серии из шести войн. Приняв политику, которая впоследствии проводилась Англией против Испании и против Франции, а также Францией против Англии, Франция нанесла удар по Испании в ее американских колониях. Во время первой, второй и третьей войн внимание Франции было главным образом сосредоточено на завоеваниях в Северной Америке, с периодическими набегами на испанскую торговлю в Карибском море и вдоль побережья Мексики. Куба, по-видимому, осталась невредимой.

Однако с началом четвертой войны в 1536 году для Кубы начались неприятности. Французские каперы, по своим методам немногим лучше пиратов, иногда кишели в Карибском море и Мексиканском заливе, охотясь на испанскую торговлю и совершая набеги на испанские прибрежные города. Первый такой удар был нанесен по Кубе в 1537 году. Флот из пяти испанских кораблей, богато груженных, собирался отправиться из Гаваны в Испанию через Багамский пролив. Как только они расправили паруса и подняли якоря, дерзкий французский капер вошел в устье гавани. Пришелец заколебался при виде стольких судов, после чего три испанца, будучи хорошо вооруженными, а также груженными, как и большинство кораблей в те тревожные дни, бросились в погоню. Француз отступил, упорно сражаясь, до самой гавани Мариэль, где он повернул и три дня вел неравный бой. Затем, как раз когда он, казалось, готовился прекратить бой и бежать, неблагоприятный ветер ударил по испанским кораблям, поставив их в такое невыгодное положение, что их капитаны приказали бросить их и сжечь. Это было сделано, но французы поднялись на борт одного из них до того, как пламя набрало силу, потушили огонь и уплыли с призом. Дерзкий француз затем вернулся в Гавану, вошел в гавань с двумя кораблями и объявил алькальдам и гражданам, что не причинит городу никакого вреда, если ему не будет причинено вреда, но что если будет совершено какое-либо нападение на его корабли, он разграбит город. Через некоторое время он вышел и уплыл на запад.

В то же самое время вся торговля из Сантьяго и в него была практически заблокирована присутствием французских каперов, круживших у этого порта. В апреле 1538 года было совершено нападение на Сантьяго, и город защищался самым необычным образом. Испанское судно попыталось выйти из порта, встретило французское судно, возвращавшееся из набега на Эспаньолу, и попыталось скрыться обратно, но было настигнуто и захвачено у входа в гавань. На следующий день, разграбив приз, француз вошел в глубокую гавань, которая никогда прежде не подвергалась такому вторжению, и пригрозил городу. Город не имел никакой защиты, а граждане были безоружны. Гусман, тогда только что завершавший свое правление, был в ярости от своей беспомощности. Он ругал граждан за то, что они не бросились к пристани и не отбили захватчика дубинами и камнями. Но ругань была напрасной, и поэтому ничего не оставалось, как бежать вглубь страны, что большинство чиновников и граждан и сделали, забрав с собой все ценное, что можно было унести.

Француз затем пригрозил сжечь город, чего Гусман желал, чтобы привести королевское правительство в чувство и пробудить в нем необходимость защиты Кубы. Но в порту случайно оказался некий купец из Севильи по имени Диего Перес, который был по крайней мере так же дерзок, как и сам француз. У него был небольшой торговый шлюп, не более чем вдвое меньше французского, но хорошо вооруженный, с пушками, которые стреляли по крайней мере так же далеко, как французские. Он завел свое маленькое судно на мелководье, слишком мелкое для более крупного француза, где он был бы в безопасности от тарана или абордажа, и там начал осыпать врага своими дальнобойными пушками, причем Перес сам наводил лучшие из них. Бой длился весь день, и Перес был готов возобновить его на следующее утро. Но в темноте ночи француз ускользнул и больше не появлялся в гавани Сантьяго. У Переса было трое убитых, и его судно было сильно повреждено; но француз, вероятно, понес более тяжелые потери, так как двое из его убитых людей упали за борт и были подобраны и похоронены испанцами, и почти наверняка были и другие убитые. За свою доблесть в спасении столицы Кубы от разрушения Перес получил от Короля герб с эмблемой, символизирующей его достижение.

Тот же француз чуть позже, отремонтировав свое судно, отомстил Гаване. Когда он вошел в гавань, люди бежали и оставили город ему на разграбление в свое удовольствие. Записано, что он забрал даже церковные колокола. Более того, будучи воинствующим гугенотом, он взял изображение Святого Петра из церкви и позволил своим людям использовать его в качестве мишени, чтобы бросать в него апельсины! Этот инцидент заставил Де Сото, который прибыл в Гавану чуть позже, ускорить работу над укреплениями города. Некоторое время ходили разговоры о строительстве форта, но не было достигнуто согласия относительно того, где он должен быть; будь то Кабанья, или Морро, или на холме в том месте, где сейчас находится Центральный парк. Но набег француза положил конец спорам, и Де Сото было разрешено строить там, где он считал нужным. Результатом стало строительство Ла-Фуэрса. Оно было построено поспешно, а потому плохо, так что десять лет спустя часть его пришлось снести, а все здание перестроить в его нынешнем виде.

К этому времени считалось несомненным, что Гавана однажды станет столицей и главным городом Кубы, поэтому было решено укрепить ее, а не Сантьяго или любой другой порт. Кроме того, это был самый удобный порт захода для кораблей с сокровищами и других судов, курсирующих между Мексикой и Испанией. Поэтому батарея пушек была размещена на мысе Морро задолго до постройки замка, а Ла-Фуэрса была сильно вооружена. Вошло в обычай, чтобы корабли с сокровищами заходили в гавань Гаваны, а в случае преследования выгружали свои сокровища там для безопасного хранения на берегу, пока опасность не минует. Но больше никаких нападений на Гавану или любой другой кубинский порт не совершалось, и в 1544 году война закончилась.

Перспектива того, что Гавана станет столицей, казалось, временно осуществилась в 1550 году, когда Ангуло установил там свою постоянную резиденцию — первый губернатор, сделавший это, хотя некоторые из его предшественников проводили там некоторое время, а Де Авила фактически установил там резиденцию. Ангуло начал строительство большой каменной церкви в Гаване вместо деревянной соломенной хижины, которая служила этой цели до него; он построил пристройку к больнице, два склада и бойню, а также перестроил тюрьму. Он также регулировал цены на продовольствие, чтобы положить конец искусственному повышению цен всякий раз, когда корабли заходили за припасами. Однако когда в ноябре 1552 года, подчиняясь приказам короны, он издал прокламацию об освобождении индейцев, на него обрушился шквал оскорблений, как в Гаване, так и в других местах. Сантьяго, задетый тем, что он проводил так много времени вдали от этого места, взял на себя инициативу потребовать судебного расследования его поведения, обвинив его в продажности и хищениях. Но городской совет Гаваны быстро последовал его примеру, выдвинул против него более пятидесяти конкретных обвинений и предоставил корабль, чтобы привезти судью с Эспаньолы для суда над ним.

ЗАМОК МОРРО, ГАВАНА

Мрачный страж, сидящий на мысе с одной стороны входа в бесподобную гавань Гаваны; основанный для защиты города от корсаров XVI века; захваченный в XVII веке британцами и американскими колонистами после самого упорного сопротивления; и в более поздние годы тюрьма, в которую были заточены многие кубинские патриоты.

Как ни странно, в то время как Сантьяго был враждебен к нему, потому что он не хотел там жить, Гавана была враждебна, потому что он хотел там жить. В частности, жаловались, что он упорно продолжал жить в Гаване вопреки воле жителей этого места. Они не хотели его там видеть, говорили они, потому что были убеждены, что он находится там ради собственной выгоды. Поэтому они умоляли суд принудить его вернуться в Сантьяго. Другие жалобы заключались в том, что он навязал городу различные новомодные устройства, что он был игроком, что он занимался торговлей ради собственной выгоды, что он позволял своей жене решать судебные дела и что он приказал одному из своих офицеров бить дубинкой любого, кто не вставал на ноги, когда губернатор входил в церковь.

Ангуло отверг все обвинения и заявил, что они были сфабрикованы против него, потому что он подчинился Королю, освободив индейцев. Он лично отправился на Эспаньолу, чтобы защищать свое дело перед Верховным судом, главным адвокатом против него был Альфонсо де Рохас. Суд решил дело в его пользу настолько, что приостановил все действия и позволил ему вернуться в Гавану, пока Король не сможет рассмотреть дело. Никакой судья не будет назначен для расследования его деятельности, добавил суд, если только он не будет прислан из Испании. Так губернатор с триумфом вернулся на Кубу. Высадившись в Сантьяго, он провозгласил свободу всех индейцев там. Оттуда он направился в Баракоа, Баямо, Тринидад и Пуэрто-Принсипе, повторяя прокламацию об освобождении в каждом месте. В середине лета 1553 года он прибыл в Гавану и обнаружил, что городской совет «сместил» его на том основании, что он отсутствовал в своей юрисдикции без разрешения более девяноста дней; указ, который он проигнорировал. Тем временем корона назначила судью для расследования его деятельности, но судья не приехал, и дознание не состоялось. Вскоре после его прибытия в Гавану, обнаружив, что он не отдаст губернаторство по первому требованию, городской совет умолял суд Эспаньолы провести расследование, и суд уполномочил судью для этой цели, который отказался или, по крайней мере, не смог действовать. Это было в августе 1554 года.

Теперь неприятности возобновились с Францией, шестая война между Генрихом II, который сменил Франциска, и Карлом началась в 1552 году и продолжалась до 1559 года, при этом Карл отрекся от престола в пользу Филиппа II в 1556 году. Французский флот был более мощным, чем когда-либо, и французские каперы кишели на Испанском Майне. Каждый кубинский порт был предупрежден, чтобы он был начеку против нападения, Гавана больше всех, поскольку она теперь была самой богатой и находилась в самом уязвимом положении. Только осенью 1553 года официальные новости о возобновлении военных действий достигли Кубы, и велика была тревога, которую они вызвали.

Хуан де Лобера был в то время комендантом укреплений Гаваны, а именно Ла-Фуэрса. Он, по-видимому, был человеком со странно смешанным темпераментом, временами боязливым и робким, в другие моменты решительным и доблестным. Вначале преобладали первые характеристики. Он слишком хорошо понимал, что укрепления и небольшой гарнизон будут совершенно недостаточны для защиты города от любой значительной силы, которую даже один французский корабль мог бы направить против него, и он впал в нечто вроде паники. К счастью, однако, он не покинул свой пост, а выступил с настойчивыми требованиями к губернатору и городскому совету о дополнительных охранниках. К счастью, также, перед лицом угрозы вражда фракций утихла, и совет сердечно сотрудничал с губернатором, которого он только что пытался сместить и которого лишь немного позже осудил перед судом как заслуживающего расследования и обвинения.

Были предоставлены новые охранники. День и ночь патрулировался пляж. На мысе Морро были размещены дозорные, чтобы высматривать приближающиеся суда и сигнализировать новости в форт и город. В устье реки Альмендарес, где, как предполагалось, захватчики могли высадиться, были размещены всадники, чтобы спешить обратно в город с новостями о любой такой высадке или появлении вражеского судна. Двенадцать человек, искусных в оружии, были готовы день и ночь занять форт в тот момент, когда сообщалось о странном судне; Ла-Фуэрса в противном случае была без гарнизона — что вполне оправдывало отсутствие веры коменданта в ее оборонительную эффективность. В случае нападения все трудоспособные граждане должны были явиться в массовом порядке под командованием губернатора. Каждый человек должен был быть вооружен, по крайней мере мечом, день и ночь, и никто не должен был отсутствовать в городе без разрешения губернатора. Каждому судну любого рода, приближавшемуся к гавани, подавался сигнал остановиться снаружи, пока его не посетят и не установят его личность; хотя, если кто-то отказывался так остановиться, не было адекватной силы, чтобы заставить его это сделать. Однако отказ остановиться, конечно, рассматривался бы как доказательство враждебного характера.

При всех этих приготовлениях оборонительная способность Гаваны была жалко, если не смехотворно, слабой. Три небольшие пушки, обслуживаемые двенадцатью добровольцами, составляли вооружение форта, который мог быть атакован кораблем с двадцатью пушками и двумя сотнями человек. «Армия» города состояла из шестнадцати всадников и менее семидесяти пехотинцев, едва ли двое из которых были вооружены одинаково. Главным командиром при губернаторе был Хуан де Рохас, который был злейшим политическим врагом губернатора, хотя когда-то был его близким другом и заместителем. Он был братом бывшего губернатора Мануэля де Рохаса. В этих обстоятельствах комендант форта с невыразимым трепетом ожидал ожидаемого приближения врага.

Его страхи вскоре оправдались с приходом, возможно, самого грозного из всех французов, бороздивших тогда моря; знаменитого Жака Сора. Этот дерзкий капитан был не только французом и, следовательно, враждебным к испанцам по расовым и политическим соображениям, но он также был гугенотом, как и многие другие французские моряки того дня, и, следовательно, враждебным к ним по религиозным соображениям. Предполагалось, что он находится под покровительством великого Конде, а также в одно время получал материальную помощь от королевы Англии Елизаветы. Действительно, в то время он считался главным поборником протестантского дела на море. Хотя он был капером, он командовал не одним судном, а эскадрой из трех, которой он управлял с мастерством капитана.

Сор, однако, не счел нужным направлять всю свою армаду против Гаваны. Одного судна, бригантины, было бы достаточно. Так случилось, что рано утром 10 июля 1554 года от дозорных на мысе Морро поступил сигнал, что приближается странный парус, вероятно, французский. Из Ла-Фуэрса был произведен выстрел, чтобы призвать жителей Гаваны к оружию. Лобера повел свой гарнизон из двенадцати человек на их места внутри форта. Ангуло принял командование снаружи. В течение часа или двух была неопределенность относительно личности судна, и всадники были отправлены на пляж, чтобы наблюдать за его движениями. Вскоре они поспешили обратно с новостями, что бригантина бросила якорь недалеко от того места, где сейчас находится Сан-Лазаро, и высадила на берег две лодки вооруженных людей, которые теперь приближались к городу через джунгли. Это указывало на предательство, ибо джунгли были непроходимы, за исключением определенной секретной тропы, которую не могли знать чужаки, и, действительно, вскоре выяснилось, что захватчиков вели два человека, которые ранее жили в Гаване, один из которых был лоцманом гавани.

Губернатор без колебаний счел благоразумие лучшей частью доблести и пустился в немедленное бегство, перевезя свою семью и такое имущество, которое мог унести, в туземную деревню Гуанабакоа, на другой стороне залива, где к нему в течение дня присоединилось большинство жителей Гаваны. Лобера, с другой стороны, теперь, когда он оказался лицом к лицу с великим кризисом, забыл свои страхи и проявил себя как человек доблести. Со своим маленьким гарнизоном, половину которого составляли рабы-негры, и с двумя десятками беженцев, стариков, женщин и детей, он заперся внутри форта с его каменными стенами и деревянными воротами и приготовился сражаться до смерти. Он нашел еще три пушки и внес их в форт, доведя общее число до шести, с хорошим запасом боеприпасов и провизии. Он отправил сообщение Ангуло, упрекая его в трусливом бегстве и умоляя прислать всех трудоспособных мужчин на помощь гарнизону, ради чести Испании. Это губернатор обещал сделать к закату или до него; обещание, которое не было выполнено.

Захватчиками командовал лично капитан Сор. Они овладели городом без сопротивления, а затем потребовали сдачи форта; ожидая найти в нем много сокровищ с испанских судов, которые недавно потерпели крушение у побережья Флориды, хотя на самом деле никаких таких сокровищ там не было. Лобера без колебаний отказался сдаться, и бой начался. Первый штурм форта с сухопутной стороны был отбит. Затем бригантина была замечена приближающейся с другой стороны в сопровождении другого и более крупного судна эскадры Сора, которое только что прибыло; поэтому Лобера должен был перебросить две свои пушки на ту сторону форта, чтобы предотвратить высадку большего количества войск. Второй штурм был отбит, во время которого испанский канонир сбил французский флаг с флагштока, на котором Сор поднял его у каменного дома Хуана де Рохаса, который французы заняли в качестве штаб-квартиры. Третий штурм, ближе к ночи, был также отбит, но двое деревянных ворот Ла-Фуэрса были сожжены вместе со всем содержимым башни. Маленький гарнизон и беженцы провели ночь на открытой террасе, имея лишь немного пороха и пуль и не имея еды даже на день. Надеясь на помощь губернатора и граждан, Лобера стрелял из своей самой большой пушки с интервалами в течение ночи, бил в барабаны и трубил в горны; но все напрасно. «Тьма не дала никакого знака».

Французы потребовали его сдачи, обещая хорошее обращение, но угрожая беспощадным штурмом, который означал бы смерть, если он будет упорствовать в попытке удержать свою незащищенную позицию. Лобера отказался до рассвета. Затем он увидел, что никакой помощи от Ангуло не приближается, что подавляющие силы французских солдат окружили его со всех сторон и что успешная оборона невозможна. Его боеприпасы были почти на исходе. Тетивы арбалетов, которыми были вооружены его люди, были изношены и порваны. Некоторые из его людей были убиты, в то время как некоторые из выживших, особенно один немецкий канонир, мятежно вели переговоры с врагом. Беженцы пали перед ним на колени, умоляя его умереть в бою, если он хочет, но пощадить их жизни. В этом отчаянном положении Лобера уступил, предложив сдаться на почетных условиях, если жизни его людей будут пощажены, а женщины защищены от бесчестия. На это Сор дал свое слово, и форт капитулировал. Флаг Франции был поднят над Ла-Фуэрса, и двадцать с лишним испанских подданных стали пленниками.

Женщины и дети были быстро освобождены, но все мужчины были заперты в доме Хуана де Рохаса, который был самым прочным каменным зданием в городе. Около двух десятков человек были добавлены к их числу, испанцев и португальцев, которых Сор захватил в других местах.

Через несколько часов после сдачи было получено известие от Ангуло. Он наконец организовал отряд из около пятидесяти человек, главным образом индейцев, и начал движение на помощь форту, когда услышал о его капитуляции. При этом он понял, что все потеряно, и отступил в Гуанабакоа, чтобы там вести переговоры с французами о выкупе Гаваны. Было объявлено перемирие, и заключенные были освобождены из дома Рохаса под честное слово, обязавшись не сражаться и не покидать город, а также вернуться в свою тюрьму с наступлением темноты. Ангуло предложил выкуп в три тысячи дукатов, заявив, что больше собрать невозможно. Французы презрительно отвергли это предложение и потребовали тридцать тысяч песо — восемьдесят тысяч было собрано в Сантьяго годом ранее — и сто возов хлеба. Ангуло протестовал против своей неспособности собрать такую сумму, но умолял дать время, чтобы посмотреть, что он может сделать.

Прошла неделя, в течение которой французы беспрепятственно занимали Гавану, а Ангуло прочесывал окрестности — якобы в поисках выкупа, а на деле — людей и оружия. К концу недели он тайно собрал отряд из 335 человек, из которых около тридцати пяти были испанцами, а остальные — неграми и индейцами. Вооружены они были преимущественно дубинами и камнями. Сам он и еще восемь человек были верхом на лошадях. С этим разношерстным отрядом он надеялся застать французов врасплох ночью, захватить дом Рохаса, где он собирался взять в плен самого Сора и освободить испанских пленников.

Этот отчаянный план, вероятно, удался бы, если бы некоторые индейцы не начали неосмотрительно выкрикивать боевые кличи, бросившись к дому. Это встревожило французов и дало им время закрыть и забаррикадировать массивные двери. Тех немногих французов, что спали вне дома, быстро одолели и перебили, а Ангуло начал осаду самого здания, призывая Сора сдаться. Французский командир пришел в ярость от того, что он небезосновательно счел нарушением перемирия. Более того, его брат оказался среди тех, кто был убит снаружи. В гневе он приказал казнить всех испанских пленников, находившихся в доме. Приказ был быстро исполнен, за исключением Лоберы, который был заперт в верхней комнате. Сор оставил его убийство для себя и вошел в комнату, где находился Лобера, с этой целью. Лобера защищался, одновременно протестуя, что не был причастен к предательству; его явно искренние мольбы побудили одного французского офицера вступиться за него и обезоружить Сора. Затем, по указанию Сора, Лобера показался в окне и обратился к Ангуло, упрекая его в нарушении перемирия и умоляя отступить. Ангуло отказался, заявив, что уже отбил город и с рассветом завершит дело, захватив дом Рохаса и его обитателей.

Однако с наступлением рассвета стало очевидно, насколько безрассудным был этот план. У Ангуло действительно было больше людей, чем у французов, остававшихся в Гаване, но, поскольку последние были вооружены гораздо лучше, столкновение с ними, вероятно, закончилось бы для испанцев катастрофой. Однако два корабля в гавани были встревожены и начали обстреливать испанцев из артиллерии, а подкрепление для Сора направилось к берегу на лодках. Сор и его спутники совершили яростную вылазку из дома. Немногие оставшиеся испанцы оказали сопротивление, но негры и большинство индейцев не решились противопоставить дубины и камни мечам и аркебузам. Они в панике бежали в джунгли, преследуемые самим Ангуло.

Завершив таким образом свою победу, Сор вернулся в дом, где оставил Лоберу запертым в комнате среди мертвых и умирающих. Он освободил командира от всякой ответственности за предательское поведение Ангуло и похвалил его за доблесть, с которой тот защищал Ла-Фуэрсу, а также за его добросовестность. Однако, согласно обычаям того времени, он не стал освобождать его без выкупа. В случае неуплаты выкупа он намеревался увезти его во Францию в качестве пленника, хотя и обещал обращаться с ним со всем вниманием. У Лоберы не было средств, но его друзья, с которыми ему разрешили связаться, вскоре собрали требуемую сумму в две тысячи двести песо, и он был отпущен на свободу. Впоследствии он отправился в Испанию, принеся с собой известие о том, что случилось с Гаваной.

Переговоры о выкупе города прошли менее успешно. Ангуло бежал далеко вглубь страны, и найти его не удалось, а оставшиеся испанцы не могли предложить более тысячи песо — сумму, которую Сор презрительно отверг. Поэтому, за неимением выкупа, город был разграблен и сожжен. Уцелели лишь три здания: Ла-Фуэрса, церковь и госпиталь. Впрочем, интерьер церкви был почти полностью уничтожен. Сор и его люди были ярыми гугенотами: они срывали изображения святых, а ризы и алтарные облачения забирали, чтобы сделать из них плащи для себя. Все лодки, найденные в гавани, были сожжены. Соседние поместья на многие мили вокруг были разорены, а некоторые негры, оказавшие сопротивление, были повешены. Гавань была тщательно обследована и промерена, чтобы облегчить будущие заходы. Наконец, завершив таким образом свою работу, Сор отплыл в полночь 5 августа, менее чем через месяц после своего прибытия.

В конце сентября небольшое французское судно с дюжиной человек на борту вошло в гавань, осмотрело руины города и захватило стоявшую там испанскую каравеллу, уведя ее с собой в гавань Мариэль, где находилось несколько французских кораблей. Десять дней спустя весь французский отряд вошел в гавань Гаваны и высадил много людей. Однако они не стали притеснять испанских жителей и разрушать новые постройки, которые те начинали возводить, а, по-видимому, отнеслись к ним с добродушной снисходительностью, сочтя их слишком незначительными, чтобы обращать внимание. В самом деле, испанцев там было всего несколько десятков, и они были беспомощны и пали духом. Французы ограничились тем, что посетили несколько отдаленных ферм и забрали все шкуры, которые смогли найти, чтобы пополнить груз, который они уже везли. Они оставались там в дружеских отношениях с испанцами более двух недель, а затем уплыли.

Эти события происходили в то время, когда Филипп Испанский женился на королеве Англии Марии и вступал во владение Нидерландами, а Испания кичилась тем, что является первой военной державой мира. Не стоит удивляться, что жители Кубы, и особенно Гаваны, считали, что те, кто должен был их защищать, прискорбно пренебрегают ими, и горько упрекали не только губернатора, но даже самого короля за то, что он не обеспечил им более надежной защиты. Объяснение, несомненно, заключалось в том, что Испания считала Мексику, Южную Америку и, конечно, свои европейские владения гораздо более важными, чем остров, чьи золотые рудники были почти истощены, который не смог обеспечить железом испанскую артиллерию и служил главным образом перевалочным пунктом к более ценным землям. Странная ирония судьбы заключалась в том, что остров, которым так пренебрегали, был сужден стать самым верным и дольше всего удерживаемым из всех колониальных владений Испании.

ГЛАВА XVI

Катастрофические события, описанные в предыдущей главе, подсказали испанцам на Кубе, а также правительству в Севилье, желательность, если не необходимость, установления более воинственной администрации, если остров не должен был стать добычей всех желающих и, возможно, в конечном итоге быть потерян для испанской короны. До тех пор, за исключением Веласкеса и, возможно, Де Сото, каждый губернатор острова был гражданским лицом и юристом. Казалось, что стоит провести эксперимент и назначить на эту должность военного в надежде, что он будет лучше приспособлен для обеспечения защиты острова от каперов и корсаров, которые рыскали по морям во все возрастающем количестве и со все возрастающей дерзостью. Правда, сразу после отречения Карла I и вступления на престол Филиппа II в 1556 году между Францией и Испанией было заключено перемирие, которое должно было продлиться пять лет. Но мало кто ожидал, что оно продлится так долго, как, впрочем, и вышло: оно было нарушено через два года; и даже пока оно длилось, каперство отнюдь не было отменено. В любом случае, будь то мир или война, Испания пыталась удерживать свою западную империю в силу Божественного права и церковных указов, но потерпела неудачу. Теперь она попытается удержать то, что от нее осталось, с помощью военной и морской силы; и с этой целью губернатором Кубы должен был стать солдат.

Выбранный человек был действительно опытным и компетентным солдатом, отнюдь не лишенным государственных способностей. Диего де Масарьегос был одним из самых эффективных лейтенантов Кортеса в Мексике и отличился как храбрый и искусный боец в сражениях с индейцами. Он также уделял много внимания международным отношениям и каперству, которое стало настоящим бичом морей. Собственно, именно благодаря некоторым его трудам на эту тему двор в Севилье решил рассмотреть его кандидатуру на пост губернатора Кубы. Доктор Ангуло был назначен в 1550 году, и пять лет, как считалось, было достаточно для службы, если только человек не служил лучше, чем Ангуло во второй половине своего срока. Поэтому в марте 1555 года на смену ему был выбран Масарьегос. Хуан Мартинес, юрист, был выбран, чтобы отправиться вместе с ним в качестве вице-губернатора. Это были последние назначения, сделанные на Кубе королем Карлом перед его уходом с престола.

На подготовку к путешествию и к жизни в новой стране потребовалось время, поэтому Масарьегос и Мартинес отплыли из Испании только в конце лета. В пути они потерпели кораблекрушение, и Мартинес со всей семьей утонул. Масарьегос спасся, но потерял все, что у него было, кроме одежды, которая была на нем. Эта катастрофа вынудила еще больше отложить вступление в должность губернатора, так что он прибыл на Кубу только 7 марта 1556 года. Примечательно, что вместо того, чтобы высадиться в Сантьяго, как это делал любой другой губернатор, он направился прямо в Гавану, где его ждал Ангуло, и уже на следующий день, 8 марта, он был приведен к присяге в качестве губернатора. В соответствии с обычаем он провел расследование счетов и общего управления Ангуло, которое было позволено провести как чисто формальное и поверхностное мероприятие. Страстные требования предать Ангуло суду и наказать его к тому времени были забыты.

Гавана была частично отстроена после набега капитана Сора и полностью изменила свой характер. Ее население стало намного больше, чем прежде, и это население было в высшей степени беспокойным и неспокойным. В нем были авантюристы из каждой страны и любого типа: искатели удачи, беглые преступники, игроки, банкроты, сомнительные элементы из Мексики, Дарьена и Перу, которые искали на Кубе «ничейную землю», где их не беспокоили бы закон и порядок. В этом ожидании они просчитались. Или, возможно, они рассчитывали на то, что суровый солдат-практик будет склонен допускать значительную степень вседозволенности. Если так, то они ошибались. Масарьегос действительно обладал личной моралью солдата удачи. Вскоре после смерти Ангуло он сделал его вдову своей любовницей и жил с ней открыто, к великому скандалу церкви, до тех пор, пока после смерти матери этой дамы он не женился на ней, как он говорил, намеревался сделать с самого начала; задержка была вызвана его нежеланием иметь тещу. Но это рассматривалось губернатором как пустяковый грешок. К более тяжким преступлениям — убийствам, грабежам, дракам и тому подобному — он относился с гневом педанта.

Он также не был лицеприятен. Когда Франсиско де Ангуло, сын дамы, которую он сделал своей любовницей и вскоре собирался сделать женой, скандализировал закон и порядок своим пьянством и драками, он сослал его в Мексику. За подобные проступки он также изгнал Гомеса де Рохаса, младшего брата Хуана де Рохаса, одного из самых выдающихся граждан Гаваны, выразив при этом горячее пожелание, чтобы молодой человек поскорее встретил злую смерть. Что касается его собственного племянника, Франсиско де Масарьегоса, то, когда тот стал печально известен своими азартными играми, распутством и драками, он собственными руками подверг его физическому наказанию, которое стало более чем на девять дней примером для всей остальной молодежи города.

Поскольку Сантьяго все еще оставался номинальной столицей острова, новый губернатор счел своим долгом хотя бы посетить его. Фактически он провел там почти весь 1557 год, пытаясь обеспечить его средствами защиты от французских каперов. Он разместил там армейского капитана с четырьмя небольшими пушками, несколькими мушкетами и пиками, а также запасом пороха, призывая граждан учиться сражаться, чтобы защитить себя. Затем, в январе 1558 года, он поспешил обратно в Гавану, чтобы защитить ее от налетчиков, которые, как говорили, направлялись туда. Пять месяцев спустя французский капер посетил Сантьяго, взял город без единого удара со стороны капитана, счел его слишком маленьким и бедным, чтобы стоило его грабить или сжигать, и уплыл, собрав всего 400 песо выкупа; вероятно, самый маленький выкуп для столичного города в истории!

По возвращении в Гавану Масарьегос показал, насколько ценен военный губернатор для защиты города. В течение шести недель того лета французская эскадра из четырех судов стояла у Гаваны, не решаясь атаковать город, зная, что Масарьегос мобилизовал и обучил сражаться каждого способного носить оружие мужчину в городе и даже некоторых крепких и атлетически сложенных негритянок. Но губернатор не ограничился одной лишь обороной. Ему удалось передать весть испанским капитанам в Номбре-де-Диос, которые должны были сопровождать корабли с сокровищами в Испанию, в результате чего они внезапно появились и захватили всю французскую эскадру. С тех пор Гаване еще не раз угрожали, даже атаковали ее, но Масарьегос неизменно давал отпор врагу, как правило, с большими потерями для последнего.

Он, однако, чувствовал потребность в лучшем оснащении, особенно в большем количестве пушек, и просил корону предоставить их. Корона отказала или, во всяком случае, не сделала этого, после чего он взялся за дело сам и преуспел в получении, иногда довольно решительными средствами, нескольких пушек и хорошего запаса пороха. Но требовалась также крепость получше, чем руины Ла-Фуэрсы, и к этому предприятию он обратил свое внимание с рвением. В начале его правления Херонимо Бустаменте де Эррера получил от короны поручение построить новую крепость, но после составления планов и найма рабочих он заболел и был вынужден оставить работу. В начале 1558 года, как раз когда Масарьегос вернулся туда из Сантьяго, Эрреру заменил Бартоломе Санчес, компетентный инженер, который подготовил новые планы перестройки Ла-Фуэрсы в том виде, в каком она стоит по сей день. Вице-король Мексики, который был весьма заинтересован в безопасности мексиканских кораблей с сокровищами, которые могли зайти в Гавану, внес 12 000 песо золотом на начало работ. Было много проблем с поиском рабочих для этой работы в Испании. Санчес хотел по крайней мере сотню рабов-негров. Правительство сочло это число чрезмерным и дало ему разрешение только на тридцать; после чего он заявил, что предприятие можно закрывать. Фактически он набрал в Испании только пятнадцать рабочих и с ними отплыл на Кубу, надеясь набрать остальных там или в других местах Вест-Индии.

Работы начались в начале декабря 1558 года. Был открыт каменный карьер недалеко от Гуанабакоа и построена печь для обжига извести. Но рабочих рук по-прежнему не хватало. Санчес хотел две сотни рабов-негров или других работников и обратился к жителям города с просьбой помочь ему их получить. В ответ они предоставили ему тридцать рабов — своих собственных, которых они были готовы передать ему «за вознаграждение». Затем в игру вступил губернатор. В Сантьяго было сорок рабов, которых привезли туда без надлежащих транспортных документов, и по этой причине их удерживали. Масарьегос послал в Сантьяго, конфисковал их всех и привез в Гавану для работы на новой крепости. Некоторые французские пленные, захваченные в бою у Матансаса, также были поставлены на эту работу. Всех арестованных бродяг и бездельников отправляли в Ла-Фуэрсу или в карьер, и некоторое время, пока корона не запретила это, треть индейской деревни Гуанабакоа была занята на работах в крепости.

Хотя Санчес руководил работами и отвечал за них, Масарьегос проводил там много времени, наблюдая, направляя и наказывая на словах, а иногда даже розгами всех, кто казался ленивым на работе. Со временем он сменил Санчеса на посту руководителя. Ибо Санчес нажил много врагов среди влиятельных граждан, чьи дома он сносил, чтобы расчистить место вокруг крепости. Они обвиняли его в коррупции, в грубых ошибках в планах крепости, в разжигании раздоров и в растрате денег. Он был слишком занят строительством крепости, чтобы обращать много внимания на эти вещи, даже когда они принимали форму писем королю. Итогом стало то, что летом 1560 года Санчес был отстранен от должности, а Масарьегос был поставлен во главе завершения строительства Ла-Фуэрсы. Несколько месяцев спустя Санчес прибыл в Севилью и так убедительно изложил свое дело, что корона убедилась в том, что с ним поступили несправедливо и что его не следовало увольнять. Однако восстановить его в должности было невозможно, хотя несколько лет спустя его отправили обратно для проведения официальной инспекции завершенной крепости.

В дополнение к Ла-Фуэрсе Масарьегос построил первого предшественника замка Эль-Морро. В 1563 году он построил на мысе Морро каменную башню высотой более тридцати футов. Она предназначалась прежде всего как ориентир, поэтому ее покрасили в белый цвет, чтобы сделать видимой с максимально возможного расстояния. Но в ней обычно держали дозорного, чтобы высматривать приближающиеся суда и сигнализировать городу новости об их приближении. Говорят, что башня стоила всего 200 песо и была оплачена городом Гаваной.

Масарьегос вскоре оказался вовлечен в дела за пределами Кубы. Многие люди дезертировали в Гаване с судов Анхело де Вильяфане, губернатора Флориды. Вильяфане жаловался и хотел, чтобы Масарьегос захватил и вернул их. Масарьегос ответил, что не может этого сделать; к чему мы, несомненно, можем добавить, что он не сделал бы этого, даже если бы мог. Он стремился увеличить население Кубы, даже таким путем. Когда Вильяфане попытался основать испанскую колонию в том месте, которое сейчас является Порт-Ройалом, Южная Каролина, и потерпел неудачу, Масарьегос вел переписку с королем и, вероятно, согласился с королевским мнением, что основать колонию в этом пункте было бы непрактично. Однако в 1563 году король узнал, что французы весьма успешно основали колонию именно в том месте, где испанцы под руководством Вильяфане потерпели неудачу, и сообщил об этом факте Масарьегосу. Губернатор, действуя по собственной инициативе, но тонко угадав, что будет приемлемо для короля, послал туда Эрнандо де Рохаса с фрегатом и двадцатью пятью солдатами, чтобы посмотреть, насколько большое поселение создали французы, и уничтожить его, если он сможет сделать это имеющимися силами. Летом 1564 года Рохас вернулся, сообщив, что поселение было оставлено французами. Он привез с собой одного молодого француза в качестве пленника, а также памятный камень, который французы установили в ознаменование основания места, с датой 1561 год. Масарьегос похвалил Рохаса за его работу, отправил памятный камень в Севилью, а затем начал планировать отправиться лично или послать экспедицию для исследования побережья Каролины и других берегов в поисках новых французских колоний. Его теория заключалась в том, что чем больше будет французских поселений, тем больше будет французских судов, и, следовательно, тем более уязвимой для чужеземных нападок будет Куба.

Этому, однако, не суждено было сбыться. Конец правления Масарьегоса был уже близок. Он вступил в несколько бурных споров с жителями Гаваны по поводу назначения алькальдов — обязанность, в пренебрежении которой они его обвиняли. Его также обвиняли в том, что он заполнил городской совет своими ставленниками, вмешивался в работу почты, чтобы помешать людям писать в Испанию жалобы на его некомпетентное управление, и в других проступках. Бартоломе Санчес, вернувшийся из Испании и питавший горькую личную обиду на губернатора за то, что тот вытеснил его с должности строителя крепости, подал королю прошение прислать судью с Эспаньолы для расследования его деятельности, но король отказал. Масарьегос, узнав об этом и чувствуя себя неоправданно уверенным в королевской милости, занял более высокомерную позицию по отношению к своим противникам и критикам, что не пошло ему на пользу.

Весной 1565 года Гарсия Осорио де Сандоваль был назначен его преемником на посту губернатора. Масарьегос после этого написал королю, прося не возбуждать против него ненужных судебных исков, так как он был стар, болен и беден. (Ему еще не было пятидесяти лет!) Король удовлетворил его просьбу и, как следствие, поручил Осорио провести расследование как можно менее обременительно. Осорио подчинился, и хотя отчет о следствии заполнил три больших тома, Масарьегос не был предан суду ни по каким обвинениям, и на него не было наложено никаких штрафов. Он некоторое время продолжал жить в Гаване, а затем завершил свою карьеру на королевской службе в качестве губернатора Каракаса, Венесуэла. Его правление было бурным, но в целом выгодным для Кубы и утвердило правительство в Севилье в его политике назначения на губернаторские посты на островах не только юристов.

Гарсия Осорио де Сандоваль стал губернатором Кубы 12 сентября 1565 года. Поскольку он не был юристом, в его случае был соблюден прецедент, установленный при Масарьегосе, — назначение вице-губернатора, который был юристом, для службы вместе с ним. Его лейтенантом был Луис Кабрера, который прибыл на Кубу только позже в том же году, потерпев кораблекрушение и будучи вынужденным вернуться в Испанию и ждать отплытия другого судна.

Осорио, по-видимому, был военным, хотя, вероятно, уже ушел с действительной службы к моменту своего назначения на пост губернатора. Во всяком случае, своей первой заботой он сделал улучшение обороны острова. Рассказывают, что он привез из Испании в Гавану груз оружия и боеприпасов, включая четыре бронзовые пушки. Он установил их на укреплении, создав таким образом батарею из восьми орудий, и построил для них прочную деревянную платформу. Ла-Фуэрса еще не была завершена, но он принял меры, чтобы ускорить работу, и надеялся закончить ее за год. Чтобы защитить город от возможных набегов с суши, он закрыл и заблокировал все дороги и тропы, ведущие к нему с запада, за исключением той, что шла вдоль берега. Он организовал отряд из семидесяти человек, вооруженных аркебузами, который можно было быстро собрать в случае чрезвычайной ситуации, и потребовал от них и всех граждан собираться для службы всякий раз, когда на горизонте появлялся чужой парус. Кроме того, в качестве постоянного вклада в оборону, недалеко от набережной был построен просторный арсенал для хранения запасов боеприпасов и размещения охраны и граждан.

Таким образом, было много надежд на то, что Осорио окажется энергичным и полезным губернатором. К несчастью, в самом начале своего правления он вступил в конфликт с другим и гораздо более сильным чиновником испанской короны; более того, одной из самых грозных фигур того времени. Это был никто иной, как Педро Менендес де Авилес, чья деятельность занимает столь значительное место в ранних летописях Флориды и Вест-Индии. Он вышел в море в юности и стал одним из самых опытных навигаторов Испании. В возрасте тридцати лет он был капитаном собственного корабля, и это было одно из самых активных и эффективных судов среди всех, что охраняли и сопровождали корабли с сокровищами и флоты Испанского Мейна. В то время он предупреждал правительство Эспаньолы, а также правительство Мексики о серьезной опасности того, что французы могут закрепиться на этих берегах или даже просто плавать в этих водах. Багамский пролив, Мексиканский залив и Карибское море, настаивал он, должны быть объявлены и оставаться закрытыми морями, в которые не должны входить никакие суда, кроме испанских, за исключением случаев наличия специальной лицензии.

PEDRO MENENDEZ DE AVILES.

Менендес был, кроме того, пылким и даже фанатичным католиком, который считал своим долгом искоренить «лютеранских псов», как он называл французских гугенотов и других протестантов; и поскольку большинство французских моряков и иностранных авантюристов в то время были гугенотского вероисповедания, он питал к ним особую вражду.

Его рекомендации правительствам Эспаньолы и Мексики были переданы в Севилью и представлены королю. Карл в то время был утомлен королевскими заботами и собирался сложить их с себя, поэтому он почти не обратил внимания на письма молодого капитана. Но когда на престол взошел Филипп II, внимание к ним было проявлено. Этот прилежный монарх прочел их и был ими весьма впечатлен, как в части предупреждения о военной опасности со стороны французов, так и в части его ревностной вражды к еретикам. Их автор, как он подумал, был, очевидно, человеком по его сердцу. Поэтому он послал за Менендесом, поговорил с ним и поручил ему быть стражем пути в Индии с титулом генерал-капитана. В его обязанности входила охрана испанских кораблей с сокровищами через всю Атлантику, от Мексики до Испании, как он ранее охранял их в узких морях вокруг Индии. Именно так он служил в течение части правления Масарьегоса на Кубе, и в этом качестве он проводил много времени в Гаване. В одном или двух случаях он брал под свое командование несколько маленьких судов, составлявших флот Масарьегоса, и успешно использовал их. В это же время он также писал королю о растущих разорениях и опасности со стороны французских каперов в тех водах, очень похоже на то, как он писал местным правительствам годами ранее.

Результатом стало то, что король в марте 1565 года назначил его Аделантадо Флориды и генерал-капитаном испанского флота в той части мира, специально уполномоченным охранять побережья и порты Индий. Это было за шесть месяцев до того, как Осорио стал губернатором Кубы.

Комиссия Менендеса предписывала ему «охранять побережья и порты Индий». Очень хорошо. Куба, безусловно, была одной из Индий. Следовательно, он был уполномочен охранять порты и побережья Кубы. Будучи знаком с Кубой и признавая ее очень большое значение, он, естественно, считал охрану этого острова одной из своих самых первых обязанностей. Масарьегос не возражал, поскольку сам вскоре должен был уйти с поста губернатора. Но когда Осорио прибыл в Гавану шесть месяцев спустя и обнаружил Менендеса командующим всем, что касалось обороны гавани и побережья, возникли проблемы. Осорио заявил о своих правах и власти как губернатора Кубы. Менендес ответил утверждением своих прав как генерал-капитана, «охраняющего побережья и порты».

Первое столкновение произошло из-за того, что Менендес истолковал свою юрисдикцию как распространяющуюся на укрепления на суше, а также на судоходство; что мы должны считать крайностью, если не перегибом. Он взял на себя руководство гарнизоном Гаваны и приказал прислать туда двести человек из крупного отряда, направленного во Флориду. Поскольку Ла-Фуэрса еще не была достроена настолько, чтобы вместить их, для их размещения были наняты дома. Осорио не был заранее уведомлен о том, что они прибудут или что они прибыли; и после того, как они оказались там, они отказались признавать его власть, а принимали приказы исключительно от Бальтазара Барреды, капитана, которого Менендес назначил их командиром. Вскоре Барреда взял на себя управление Ла-Фуэрсой и начал перемещать туда артиллерию, включая четыре орудия, которые Осорио привез с собой из Испании. Осорио выразил протест, заявив, что крепость еще недостаточно достроена для использования. Барреда проигнорировал его власть, и его поддержал Менендес, который в то время находился в Гаване. Губернатор на время уступил. Но как только Менендес покинул город, он после бурной физической борьбы бросил Барреду в тюрьму и назначил Педро де Редробана на его место командиром крепости. Известие об этом дошло до Менендеса, и он поспешил обратно и освободил Барреду. Что касается Редробана, то он и полдюжины его людей бежали в леса, опасаясь Менендеса, и опасения эти были вполне обоснованными.

Теперь Редробан был одним из солдат Менендеса, точно так же, как и Барреда, и, вероятно, был так же предан ему, как Барреда. Но он счел своим долгом подчиняться приказам губернатора острова. Тем не менее Менендес обвинил Осорио в подстрекательстве к мятежу в гарнизоне, а Редробана объявил дезертиром и предателем, который должен быть схвачен и казнен, а его голова выставлена на рыночной площади с надписью, провозглашающей его предателем короля и непокорным своему командиру. Редробан и некоторые из его товарищей были схвачены, преданы суду и приговорены к смерти; но по апелляции к короне их приговоры были смягчены. Затем Менендес приказал Барреде заставить гарнизон копать ров вокруг крепости и потребовал для этой цели у губернатора кирки и лопаты. Осорио отказался их предоставить, и Барреда после этого получил их у жителей города. Еще одной причиной трений стал приезд на Кубу многих людей, как гражданских лиц, так и беглых солдат из Флориды. Осорио принимал их и отправлял во внутренние районы Кубы для занятия сельским хозяйством. Менендес жаловался, что Осорио подстрекает и способствует дезертирству из Флориды; а Осорио горько отвечал, что дела во Флориде под властью Менендеса настолько плохи, что люди вынуждены бежать оттуда, чтобы спасти свои жизни от голода и эпидемий.

Каковы бы ни были общие достоинства спора между двумя людьми, с самого начала было ясно, что Менендес победит. Он имел более высокий официальный ранг и пользовался особой милостью короля. Все больше и больше он делал Гавану своей штаб-квартирой, предпочитая ее любому порту на побережье Флориды; которому она, конечно, была естественно намного лучше. Все больше и больше он брал на себя власть в Гаване, не только в военных, но и в гражданских делах. Все больше и больше Осорио игнорировали. И поскольку Менендес имел более сильный отряд людей и был поддержан одобрением и милостью короля, Осорио тщетно возмущался пренебрежением, которое на него обрушивалось.

Дело достигло кульминации в вопросе дальнейших укреплений. Осорио хотел построить морскую стену перед городом, такую, какую инженер Санчес планировал годами ранее, в начале правления Масарьегоса. Менендес сухо отклонил этот план и поручил своему зятю Педро де Вальдесу вместе с некоторыми другими офицерами из Флориды осмотреть набережную города и рекомендовать дополнительные укрепления. Они доложили, что было бы безумием строить морскую стену и что все, что нужно, — это круглая башня высотой около тридцати семи футов на мысе напротив Морро, на котором уже была возведена наблюдательная башня. Вальдес предположил, что башню мог бы построить гарнизон Ла-Фуэрсы без затрат, если бы губернатор предоставил материалы. Осорио отказался это сделать. У него не было денег на такую цель и не было полномочий тратить их на это. Более того, он осудил план такого разделения гарнизона, считая, что было бы гораздо лучше закончить Ла-Фуэрсу и сосредоточить все силы там. Итогом стало то, что от предложенного замка Пунта пришлось на время отказаться; Менендес поневоле довольствовался некоторыми земляными укреплениями на Пунте, в которых он разместил пару пушек.

В то же время возникли другие трения в Сантьяго, месте, которым еще нельзя было полностью пренебречь. Внимание Менендеса было привлечено к этому месту тем, что один из его собственных кораблей был загнан в гавань Сантьяго французским капером. Капитан этого корабля доложил ему, что у Сантьяго прекрасная гавань, но практически нет защиты. Крепость действительно была начата на мысе с одной стороны входа в гавань, но не была закончена, а морская стена, о которой просили жители, не была начата. Менендес после этого послал туда роту из пятидесяти человек с четырьмя пушками под командованием капитана Годоя; конечно, не посоветовавшись с Осорио как губернатором острова.

Этот отряд оставался там около трех месяцев, летом 1567 года. Он не видел французских каперов или какой-либо угрозы нападения на город. Но он видел много торговых судов различных наций — французских, шотландских и португальских, которые приходили туда с рабами и товарами, но которые редко решались зайти из-за страха перед Годоем и его людьми. Ибо такая торговля с иностранцами, и особенно с теми, кто был или подозревался в ереси, была строго запрещена. Годой и его люди были поэтому крайне нежеланными гостями для купцов и жителей Сантьяго, а также для лейтенанта губернатора Мартина де Мендосы. Подозревали, не без оснований, что Осорио послал Мендосе весть, чтобы тот как можно больше противодействовал Годою. Во всяком случае, однажды в гавань вошло особенно большое французское торговое судно; Годой собрал своих людей у батареи возле пристани, чтобы помешать ему выгрузить свой груз; а Мендоса арестовал Годоя и отправил его в тюрьму, где держал его до тех пор, пока груз не был выгружен и другой не был взят на борт на его месте, среди ликования народа. Затем Годой был освобожден с глубокими извинениями за ошибку, которая была совершена при его аресте!

Годой оставался некоторое время после этого в Сантьяго, хотя и против своей воли. Его вышестоящий офицер приказал ему оставаться. Но он послал апелляцию с просьбой об освобождении в Верховный суд Эспаньолы, в результате чего Мендоса был отстранен от должности зимой 1557-58 годов. Это было облегчением как для Мендосы, так и для Годоя, хотя и не сделало их чувства менее горькими. В Вербное воскресенье двое встретились в церкви, Мендоса в сопровождении жены, а Годой — друга по имени Кордова. Последние двое грубо оскорбили как Мендосу, так и его жену, затем побежали в церковь для защиты от наказания, насильственно сопротивлялись аресту и совершили акты святотатства. В конце концов их одолели, и после того, как они предстали перед местным судом, они были осуждены: Годой — к повешению с четвертованием тела, а Кордова — к порке и отправке на галеры. Приговор был приведен в исполнение, Годой был повешен на виселице у дверей церкви, святость которой он нарушил. Когда Менендес услышал об этом, он пришел в ярость. Он начал судебное преследование против Мендосы и местных алькальдов в Сантьяго, обвинив их в заговоре с целью уничтожения Годоя, чтобы их незаконная торговля с французами и другими иностранцами не подвергалась преследованиям. Мендоса счел благоразумным переехать в Картахену, в Новой Гранаде, из страха перед физической расправой; откуда он направился в Испанию, где был оправдан по всем обвинениям, которые Менендес выдвинул против него.

Тем временем губернаторство Осорио закончилось. В начале 1567 года, в то время, когда возник спор из-за морской стены и укреплений Пунты, он понял, что его полезность как губернатора исчерпана, и попросил короля принять его отставку; заявив, что его присутствие там больше не представляет ценности для его величества. В августе 1567 года король назначил Диего де Сантильяна губернатором вместо него и поручил ему расследовать управление Осорио, и в частности предать его суду по определенным обвинениям в незаконном аресте и жестоком обращении с заключенным. Но как только Сантильян собрался отплыть на Кубу, в октябре 1567 года, его комиссия была отозвана, и Менендес был назначен губернатором Кубы вместо него. Говорят, что это назначение было сделано фанатичным королем, чтобы показать свое одобрение и признательность за акт Менендеса 20 сентября 1565 года, когда он вырезал французский гарнизон форта Каролина во Флориде, «не как французов, а как лютеран».

Менендес, однако, как Аделантадо Флориды, не мог постоянно проживать на Кубе или даже проводить там много времени; поэтому было решено, что вице-губернатор будет фактическим администратором вместо него. Выбранным человеком был Франсиско Заяс, юрист, который был выбран королем в качестве вице-губернатора вместе с Сантильяном. Он прибыл в Гавану в июле 1568 года и сразу же вступил в должность, которую Осорио был рад оставить. Нельзя сказать, что его очень приветствовали жители Гаваны или любой другой части Кубы, поскольку предполагалось, что он будет лишь марионеткой, действующей от имени Менендеса, и опасались, что Менендес будет использовать Кубу как простой перевалочный пункт или придаток Флориды, истощая ее людей и ресурсы на благо более крупной провинции на континенте. Это опасение, к счастью, не оправдалось.

У Осорио лично были причины для страха. Заясу было поручено провести расследование его дел, и были все основания полагать, что Менендес заставит его сделать следствие как можно более суровым и наложить максимально возможные наказания за любые проступки, которые могут быть доказаны против него. Но Заяс был в конце концов справедливым и разумным человеком, который не боялся отстаивать свою независимость от Менендеса, особенно потому, что, как он указывал, его комиссия в качестве вице-губернатора предшествовала комиссии Менендеса в качестве губернатора на два месяца. Более того, жители Гаваны, из-за неприязни к Менендесу и страха перед его политикой, оказали самую сильную поддержку Осорио, свидетельствуя в его пользу, и в конце концов направили королю большое прошение, подписанное почти каждым значимым человеком в Гаване, с просьбой о максимальном благоволении к губернатору. Результатом стало то, что Осорио получил самый мягкий из возможных приговоров, через два года после своего фактического ухода с должности.

Поступив таким образом с Осорио, Заяс, однако, предрешил свою судьбу. Ничто из того, что он мог сделать впоследствии, не радовало Менендеса, в то время как последний требовал от него делать или санкционировать вещи, которые оскорбляли его чувство справедливости. К началу мая 1569 года отношения между ними достигли точки разрыва. Менендес заставил городской совет протестовать против того, что Заяс никогда не вносил залог, который требовался от вице-губернатора, и охарактеризовать это как тяжкое преступление, указывающее на преступный умысел. Заяс после этого ушел в отставку. Менендес возбудил против него и его жены судебные иски в Испании, и он вернулся в страну, чтобы ответить на них. По-видимому, он успешно защищался, поскольку король впоследствии назначил его судьей на Канарских островах.

Менендес назначил вместо Заяса вице-губернатором Диего де Кабреру, который занимал это место при Осорио. Его срок службы, однако, был коротким, и не менее пяти других сменили его, один за другим, во время правления Менендеса. Это были Диего де Рибера; Педро Менендес Маркес, племянник Менендеса; Хуан де Инестроса; Хуан Альфонсо де Набия; и Санчо Пардо Осорио.

Диего де Рибера, который недолго служил при Менендесе в качестве вице-губернатора, был капитаном галеонов и вскоре был назначен на экспедицию во Флориду. Его сменил Педро Менендес Маркес, племянник Менендеса. Он был искусным навигатором, и по этой причине его дядя поручил ему промерить и нанести на карту Старый Багамский пролив — часто используемый торговый путь и путь подхода к Кубе с севера и востока. Этому предприятию он посвятил всего несколько недель, но его наблюдения были настолько точными, полными и всесторонними, что Совет по делам Индий, получив его карты, немедленно одобрил их и приказал считать их авторитетным руководством для навигации в этих водах.

Правление Санчо Пардо Осорио было отмечено большой энергией в продвижении обороны Гаваны и заботе о торговле, которая часто посещала или заходила в кубинские порты. Первая работа продвигалась медленно из-за необходимости полагаться почти исключительно на помощь местного сообщества. В это же время была осуществлена чрезвычайно важная реформа кодификации муниципальных постановлений. Эта работа была выполнена по поручению Верховного суда доктором Альфонсо Касаресом из Гаваны, который 14 января 1577 года представил результаты своих трудов совету, состоящему из Санчо Пардо, алькальдов Херонимо де Рохаса Авельянеды и Альфонсо Веласкеса де Куэльяра, а также рехидоров Диего Лопеса Дурана, Хуана Баутисты де Рохаса, Бальтасара де Барреды, Антонио Ресио и Родриго Карреньо. Кодекс был единогласно одобрен ими и оставался в силе и активной практике до Войны за независимость в 1898 году.

ГЛАВА XVII

Менендес был губернатором Кубы чуть более шести лет, с 24 октября 1567 года по 13 декабря 1573 года. Это были важные годы для мира в целом. Они увидели, как герцог Альба, будучи губернатором Нидерландов, учредил там Кровавый совет, а в ответ «морские гёзы» начали свои неукротимые кампании против угнетателя, распространившиеся даже на побережье Кубы. Испания участвовала в великой войне с османскими турками. Во Франции прошли вторая и третья гражданские войны, кульминацией которых стала резня в день Святого Варфоломея. Елизавета Английская полностью посвятила себя делу протестантизма и была отлучена от церкви Папой. Мария Шотландская бежала со своего престола, и ее сменил юный Яков VI.

Менендес, будучи государственным деятелем с более широким кругозором, чем любой из его предшественников, не был невнимателен к этим событиям или к гораздо более великим событиям, которые они предвещали, и он стремился по-своему подготовить Кубу к ее роли в великих делах. Он понимал, что в войнах европейских держав их американские владения все чаще будут оказываться вовлеченными. Несмотря на все его усилия, различные другие нации посылали суда в воды Вест-Индии, чтобы разорять флоты Испании. Число таких незваных гостей росло. Его величайших усилий было недостаточно, чтобы прогнать французов и не пускать их обратно. Теперь начали появляться не только французы. «Морские гёзы» из Нидерландов были отважными навигаторами и грозными бойцами, и они начали рыскать вокруг побережий Кубы. Английские капитаны нашли путь к Испанскому Мейну, Хокинс проложил путь к Веракрусу, а Дрейк разграбил Номбре-де-Диос.

Обнаружив, что он не в состоянии защитить испанские корабли с сокровищами и удержать всех врагов от вод Вест-Индии, Менендес стремился хотя бы обезопасить Кубу от вторжения или ее столицу — ибо Гавана вот-вот должна была стать таковой как по названию, так и по факту — обезопасить от захвата и разграбления буканьерами. Этому делу он уделял главное внимание, и, прежде всего, завершению строительства Ла-Фуэрсы. Перестройка этого укрепления тянулась скандально долго. Иногда из-за нехватки денег, иногда из-за нехватки рабочих. Менендес сообщил Совету по делам Индий, что в своем незавершенном состоянии она является реальной угрозой для города, потому что враждебная сила может легко высадиться и захватить ее, и, сделав это, они могут быстро достроить ее и сделать почти неприступной против любой попытки выбить их оттуда. Он не объяснил, почему он не может достроить ее так же быстро, как это могли бы сделать захватчики, но он попросил отряд из трехсот рабов-негров для работы над ней. С ними, сказал он, можно было бы закончить крепость за два года. Совет не был впечатлен. Он не мог понять, как несколько десятков буканьеров, высадившись и захватив крепость, могут закончить ее за несколько дней, в то время как Менендесу с тремя сотнями рабов потребуется два года, чтобы выполнить эту работу.

Диего де Рибера, как исполняющий обязанности губернатора, также взялся за это дело. Крепость была уже достаточно продвинута, чтобы позволить ему установить восемь артиллерийских орудий, но он хотел еще двадцать. Также он хотел большой постоянный гарнизон из профессиональных солдат. Было неудовлетворительно полагаться на сбор граждан, потому что это мешало занятиям граждан, потому что они не были экспертами в оружии, и потому что, когда их призывали, откликалось не более половины их числа, так что командир никогда не знал, на сколько человек он может рассчитывать. Должен быть, настаивал он, постоянный гарнизон из двухсот человек под командованием губернатора. Конечно, такой гарнизон не мог быть предоставлен самим городом, потому что во всей Гаване было не более двухсот боеспособных мужчин, всего. Это дает, кстати, намек на быстрый рост города во времена Масарьегоса. Город, содержащий двести мужчин, способных носить оружие, должен был иметь общую численность населения около двух тысяч человек.

Аргументы и призывы Риберы, по-видимому, оказались более эффективными, чем доводы Менендеса. Совет по делам Индий, а также сам король, распорядились принять практические меры для завершения строительства и оснащения здания, которое так долго оставалось без внимания. Поскольку Куба, или, возможно, в особенности порт Гаваны, не имели большого значения для испанских колоний на материке в плане обеспечения безопасности их судоходства, а также учитывая, что в предыдущие годы Куба была настолько истощена в плане людских и материальных ресурсов ради эксплуатации колоний на материке, было справедливо, а также практически удобно и целесообразно, чтобы правительство потребовало от Мексики и Кастилья-де-Оро внести значительный вклад в оплату расходов на укрепление Гаваны. Некоторое время спустя это место было названо королевским указом «Llave del Nuevo Mundo y Antemural de las Indias Occidentales», или «Ключ Нового Света и оплот Вест-Индии». Безусловно, было уместно, чтобы Новый Свет платил за свой ключ, а Индии — за свой оплот.

Таким образом, от Мексики потребовали внести четыре тысячи дукатов, а от Флориды — предоставить пятьдесят хороших солдат для формирования гарнизона Ла-Фуэрса. Расходы на содержание гарнизона были возложены на Венесуэлу и Дарьен. Обеспечение рабочей силой было более сложным вопросом. Казалось, было решено, что необходимо использовать труд негров-рабов. Чтобы получить его с минимальными затратами, было предложено предоставить работорговцам привилегию ввозить в Кубу столько рабов, сколько они пожелают, при условии, что они предоставят их правительству для работы на Ла-Фуэрса до завершения строительства; после чего их можно было продать или распорядиться ими иным образом по усмотрению торговцев. Возражение против этого с точки зрения торговцев заключалось в том, сколько времени, как ожидалось, потребуется на завершение строительства форта. Правительство оценило этот срок в три года. Торговцы были бы готовы предоставить своих рабов на более короткий срок — на шесть месяцев или на год. Но три года они сочли слишком долгим сроком. После работы в течение столь долгого времени под началом сурового надсмотрщика средний раб был бы почти изнурен, и его стоимость значительно снизилась бы. Поэтому этот план провалился.

Следующий план по привлечению рабочей силы для форта оказался катастрофическим. Был заключен контракт с торговцем на поставку трехсот негров-рабов к концу 1572 года. Летом того же года он действительно доставил 191 раба, а позже отправил остальных, но они не добрались дальше Эспаньолы. Однако 191 раб, которых он доставил, были заражены оспой. Многие из них умерли от этой чумы после прибытия в Гавану, и зараза распространилась по городу, в результате чего многие другие рабы и ряд испанцев также погибли от нее. Тем не менее, достаточное количество рабов из этого охваченного чумой груза выжило, чтобы доставить властям Гаваны много хлопот с их прокормом и одеждой. Сельское хозяйство еще не получало того внимания, которого заслуживало, и даже сотня или полторы сотни дополнительных ртов, которые нужно было кормить, перегрузили местные ресурсы. Поэтому правительству Юкатана было направлено требование прислать достаточное количество кукурузы и мяса для прокорма рабов, в то время как сам король обязался одеть их. Он был вынужден сделать это таким образом, что это поразительно указывает на ограниченность ума Филиппа. На все призывы обеспечить их одеждой ради их комфорта или приличного внешнего вида он оставался глух. Но когда ему представили, что им необходима одежда, чтобы иметь возможность посещать мессу, он немедленно приказал одеть их за счет своей королевской щедрости!

Требовалось больше денег, и их собирали разными способами. Ревизор ездил по острову, проверяя счета государственных чиновников. Как правило, он обнаруживал, что они задолжали государству. Из собранных таким образом денег почти все, на сумму около четырех тысяч песо, были направлены на расходы по строительству форта. На эти цели были взяты и другие средства, а когда все еще оставался дефицит, было предложено продать часть рабов, чтобы оплатить содержание остальных. Однако этот совет отчаяния не был претворен в жизнь. Вместо этого Санчо Пардо Осорио, будучи исполняющим обязанности губернатора ближе к концу администрации Менендеса, выделил много денег из собственного кармана, полагаясь на то, что правительство возместит ему расходы. Еще один транш в четыре тысячи дукатов был наконец получен из Мексики, а меньшие суммы поступили из Венесуэлы и Дарьена. Таким образом, предприятие затянулось, и к лету 1573 года форт все еще был далек от завершения, его строители были сильно обременены долгами за рабочую силу, материалы и содержание, а гарнизон, рабочие и жители Гаваны были глубоко недовольны.

Естественно и неизбежно, такое положение дел отразилось на Менендесе и привело к его падению. Он был не просто губернатором Кубы. Он был аделантадо Флориды, и именно Флориде он уделял свои первые мысли и главное внимание. Большую часть времени он проводил там, оставляя кубинские дела на попечение исполняющих обязанности губернаторов, выбранных им самим. Это было совершенно не по душе жителям Кубы, и особенно Гаваны. Они хотели, чтобы их губернатор жил среди них, где он был бы доступен и уделял гораздо больше внимания им и их интересам. Поэтому они начали агитацию против него и потребовали губернатора, который не был бы аделантадо Флориды и не подчинялся бы этому должностному лицу. Они сделали больше, чем просто жаловались. Они отказались от поставок. Они не хотели отправлять во Флориду припасы, которые были срочно нужны Менендесу для его предприятий там. Когда король сделал им выговор и приказал исполнять свой долг, они с удивительным вызовом ответили, что сначала хотят получить оплату за припасы, давно поставленные гарнизону Гаваны. Они также хотели быть избавлены от бремени необходимости охранять или сторожить побережье самостоятельно, за свой счет, обеспечивая себя оружием и боеприпасами. Они хотели, чтобы эти вопросы были решены для них, прежде чем они станут утруждать себя содействием предприятиям аделантадо во Флориде.

Тем временем Совет по делам Индий в Севилье также был недружелюбен к Менендесу. Устав от задержек в строительстве Ла-Фуэрса, он рекомендовал королю сместить его в пользу того, кто более энергично ускорит эту важную работу. Горькой иронией судьбы было то, что он был осужден за невыполнение именно того дела, к которому больше всего стремилось его сердце. Совет также осудил его за административные ошибки, которые, как он считал, были вызваны его личной небрежностью из-за отсутствия на острове, и поэтому настоятельно рекомендовал назначить на его место губернатора, который проводил бы свое время преимущественно на Кубе и отдавал бы этому острову и его интересам свои первые и лучшие мысли. Эти представления были сделаны королю еще весной 1571 года, и они имели для него большой вес.

Результатом стало то, что в 1572 году Менендес был отозван в Испанию и назначен на работу, подобную той, в которой он впервые отличился, а именно: защита испанской торговли от враждебных каперов; только теперь ему предстояло охранять в водах Вест-Индии не торговлю между Испанией и Мексикой, а торговлю между Испанией и Нидерландами вдоль побережья Франции и в проливе Ла-Манш. В этом качестве он командовал значительным флотом, и эта работа, несомненно, была ему по душе, и он был хорошо приспособлен для того, чтобы успешно ее выполнять. Но его сердце принадлежало Флориде, с которой он стремился отождествлять себя, как Кортес с Мексикой, а Писарро с Перу; и он горько сетовал на то, что был так далеко отделен от этой страны.

Что касается его губернаторства на Кубе, которое является единственным, что нас здесь интересует, то к этому времени он достиг начала конца. Король решил сместить его с этой должности, хотя, вероятно, не столько для того, чтобы избавиться от него там, сколько для того, чтобы иметь возможность постоянно использовать его ценные таланты ближе к дому. Он решил, что Менендес более ценен для него как капитан его флота, чем как гражданский администратор. Соответственно, в начале 1573 года Альфонсо де Касерес Овандо, временно вышедший в отставку судья Верховного суда Эспаньолы, был уполномочен провести обычное расследование администрации Менендеса. Однако он не был назначен преемником Менендеса на посту губернатора, а последний на некоторое время остался в должности. Это было знаком высокого расположения, которым Менендес пользовался у короля; и еще одним свидетельством того же было положение о том, что Менендесу не нужно лично являться, чтобы отвечать на любые обвинения, которые могут быть выдвинуты против него, а он может, если пожелает, прислать вместо себя поверенного. Третьим и, возможно, еще более примечательным признаком королевской милости был тот факт, что, когда Менендес решил не являться лично и не присылать поверенного, а проигнорировать все расследование, его не призвали к ответу, а позволили уйти без единого выговора.

Расследование состоялось только в ноябре 1573 года. Хотя оно было кратким, оно было тщательным и доскональным. Но оно выявило мало того, что могло бы дискредитировать Менендеса, и ничего по-настоящему серьезного. Он кажется несколько мрачным и жестоким фанатиком, но человеком честным и исключительно преданным своему государю и своей вере. Он был усерден и энергичен, но лучше подходил для командования кораблем или флотом, или даже армией, чем для управления государством. И все же в обоих отношениях он потерпел неудачу. Его главной заботой на Кубе, как мы видели, было развитие ее военной обороны; но он оставил Ла-Фуэрса незавершенной, в то время как неоценимый экономический потенциал острова был полностью проигнорирован. Так и во Флориде он стремился к завоеванию мечом и мало к чему еще; и хотя ему удалось удержать землю от французских нападений и интриг, он не создал там колонию, сравнимую с теми, что развивались в других местах Нового Света; и он испытал унижение, видя в последние годы своей жизни, как французские, голландские и британские каперы вопреки ему кишат в морях, которые Испания провозгласила своей исключительной собственностью.

Ровно через месяц после начала расследования его дел Менендес был смещен с должности в связи с назначением дона Габриэля Монтальво губернатором Кубы. Этот дворянин был знатной особой в Испании. Он был рыцарем ордена Святого Иакова, а также верховным шерифом суда Святой инквизиции в городе Гранада. Последняя должность указывает на то, что он был человеком по сердцу короля. Остается добавить, что Менендес вернулся в Испанию после того, как был смещен, и умер там несколько месяцев спустя, в Сантандере; люди говорили, что от разбитого сердца из-за вынужденного отказа от своих амбиций во Флориде.

Мало привлекательного или приятного можно найти в записях о состоянии Кубы во время администрации Менендеса или в том виде, в котором он оставил ее своему преемнику. Богатый сельскохозяйственными возможностями остров — о Кубе вполне можно было сказать то же, что Дуглас Джерролд сказал об Австралии: «Земля здесь так добра, что стоит лишь пощекотать ее мотыгой, как она рассмеется урожаем» — и при столь малом количестве жителей, он все же не производил достаточно, чтобы прокормить этих немногих. Он не производил ничего, чтобы одеть их. После упадка добычи золота разведение скота стало главной отраслью; в основном ради шкур, которые были важным предметом экспорта. Баямо был центром этой отрасли, а также центром процветающей, но незаконной торговли.

Фактически, все юго-восточное побережье Кубы было прибежищем контрабандистов, которые привозили туда шелка и полотна, вина, а иногда и грузы рабов, чтобы обменивать их без уплаты таможенных пошлин на шкуры и ценные породы дерева, которыми изобиловала Куба. Никаких попыток, по крайней мере сколько-нибудь эффективных, со стороны губернатора или королевских чиновников в Гаване остановить эту беззаконную торговлю не предпринималось. Однако время от времени Верховный суд на Эспаньоле вмешивался, арестовывал граждан Баямо, Мансанильо и самого Сантьяго и налагал на них крупные штрафы. Тогда правительство в Гаване, которое ничего не сделало для обеспечения соблюдения закона, выражало недовольство и протестовало против того, что так много денег уходит из Кубы на Эспаньолу.

Остров, тем не менее, добивался некоторого прогресса; вполне закономерно, благодаря изменению условий, которые ранее вовлекали его в катастрофу. Мексиканская авантюра Кортеса вытянула из Кубы людей и ресурсы почти до истощения острова. Но теперь эта страна начала возвращать людей и средства обратно на Кубу. Кортеса давно не было в живых, но при его преемниках богатство Мексики удивительно развивалось, как, впрочем, и богатство Перу и других стран Южной Америки. Часть торговли между Южной Америкой и Испанией шла другими путями, хотя значительная ее часть проходила мимо берегов Кубы и использовала этот остров как место остановки, к его материальной выгоде. Но весь мексиканский трафик следовал кубинским маршрутом, большая его часть проходила вдоль северного побережья, делая Гавану портом захода или убежищем. Флорида, которая также многое взяла от Кубы, теперь отправляла людей и припасы обратно на остров.

К 1575 году Гавана стала коммерческим центром Вест-Индии, и уже несколько лет она была фактической столицей острова, хотя Сантьяго номинально продолжал пользоваться этим отличием до 1589 года. Суда из Веракруса, несущие сокровища Новой Испании, и из Номбре-де-Диос, груженные богатствами Кастилья-де-Оро и Перу, заполняли гавань и способствовали торговле города. Чтобы удовлетворить потребности тысяч транзитных посетителей, количество домов в городе увеличивалось, а плантации в пригородах расширяли свои границы. Люди начали осознавать, насколько прибыльным делом является обеспечение продовольствием экипажей кораблей. И в то время как юго-восточная часть острова, как мы видели, находилась в отсталом состоянии, северо-западная часть вступила в эру прогресса и процветания.

ГЛАВА XVIII

Дон Габриэль Монтальво был назначен губернатором Кубы в начале декабря 1573 года. Однако, как было принято в те времена, он некоторое время откладывал фактическое вступление в должность, так что только 29 октября 1574 года он приступил к исполнению своих обязанностей. На него также были возложены некоторые важные обязанности во Флориде, но они были второстепенными по сравнению с обязанностями на Кубе. Он сделал остров своим домом и проводил там большую часть времени. Действительно, он, по-видимому, планировал сделать своим домом Сантьяго и вернуть этому месту его прежний престиж. Прибыв на Кубу, он высадился в Мансанильо, а не в Гаване, и отправил Диего де Сото быть своим представителем, фактически заместителем губернатора, в последнем месте. Из Мансанильо он направился прямо в Сантьяго, отремонтировал дом губернатора и общественные здания и начал планировать сложную систему обороны гавани, достойную столицы острова. Он был естественно встречен с большой радостью жителями Сантьяго и восточной части острова в целом, которые видели в нем, как они думали, обещание восстановления этого региона в его прежнем значении.

Из Сантьяго губернатор отправился в поездку по восточным городам и поселениям и добрался до Баямо, когда пришел поспешный и срочный призыв приехать в Гавану. В городе были неприятности. Диего де Сото, заместитель губернатора там, назначил Гомеса де Рохаса командиром Ла-Фуэрса — того самого безрассудного и задиристого младшего брата Хуана де Рохаса, которого губернатор Масарьегос когда-то изгнал с острова за беспорядочное, если не преступное поведение. Теперь Гомес де Рохас был землевладельцем и, следовательно, по закону не имел права служить таким образом. Но, полагаясь на мощное влияние своей семьи, он игнорировал закон и удерживал свое место вопреки всем протестам и требованиям об отставке. Городской совет требовал его отставки, а население Гаваны негодовало против него, но он заперся в недостроенном форте, направил свои пушки на город и приготовился силой сопротивляться любой попытке, которая могла быть предпринята силой, чтобы принудить его к отставке.

Такова была чрезвычайная ситуация, которая отправила сообщение в спешном порядке новому губернатору с просьбой поспешить в Гавану. Он приехал, и по его прибытии Гомес де Рохас капитулировал без боя. Монтальво сделал ему строгий выговор и наложил на него крупный штраф, который был уплачен. Но этим губернатор навлек на себя враждебность семьи Рохас. Вражду подхватил Хуан Баутиста де Рохас, который сменил своего покойного кузена Хуана де Инестросу на посту королевского казначея. Этот чиновник обвинил губернатора в пособничестве контрабандистам и скупщикам контрабандных товаров, а также тем, кто вывозил товары в страны, с которыми торговля была запрещена, и по этой причине потребовал для себя права досматривать суда и их грузы; функция, которая выполнялась губернатором.

Это требование было резко отвергнуто Монтальво, который, по-видимому, был сторонником достоинства и формальных прав. После этого Де Рохас обратился к королю, сопроводив апелляцию подробным и горьким обвинением губернатора и импичментом его честности. Это, по-видимому, произвело глубокое впечатление на короля, так как он вскоре решил спор в пользу своего казначея. Он отправил губернатору сообщение, что впредь он не должен досматривать или даже посещать корабли, а должен оставить все это дело в руках королевского казначея. Полученное таким образом преимущество безжалостно использовалось семьей Рохас с целью принудить Монтальво к отставке. Они обвиняли его в использовании для своих личных нужд рабов, принадлежащих короне и предназначенных для работы на Ла-Фуэрса и других общественных работах. Они конкретно обвинили его в том, что он сделал Бартоломе Моралеса нотариусом за вознаграждение в пятьсот дукатов; сделка, зло которой заключалось не в продаже должности за наличные, а в продаже ее за столь малую сумму привилегированному другу, когда ее можно было продать кому-то другому вдвое дороже. Наконец, его обвинили в коррупции и недобросовестном управлении в связи с Ла-Фуэрса, в том, что он назначал друзей на должности с непомерно высокими зарплатами и что он игнорировал предложения королевских чиновников при завершении планов форта.

Эти обвинения были серьезными, и есть основания полагать, что некоторые из них, по крайней мере, были правдой. Семья Рохас выдвигала их и повторяла королю снова и снова, пока тот монарх не был вынужден заметить, что, по-видимому, близко время, когда придется назначить расследование и положить конец администрации Монтальво. Тем не менее, благосклонное отношение короля к Монтальво было сильным и преобладало. Губернатор был назначен, как было принято, на определенный срок в четыре года, считая с даты назначения, а не фактического вступления в должность, и король откладывал назначение расследования до тех пор, пока четыре года не истекли настолько, что они были бы полностью заполнены к тому времени, когда расследование было бы завершено и новый губернатор был бы готов занять место.

Приказ о расследовании был отдан в феврале 1577 года, и в то же время, 13 февраля, капитан Франсиско Карреньо был назначен преемником Монтальво на посту губернатора. Расследование велось энергично, и некоторые обвинения против Монтальво были доказаны. Тем не менее, столь велико было личное уважение короля к нему, что ему позволили отделаться номинальным штрафом и в течение нескольких лет после этого он оставался на королевской службе на важных должностях. Он оставался губернатором Кубы до вступления в должность своего преемника, что произошло только 2 июня 1578 года.

Администрация Монтальво была неблагоприятно отмечена тремя вещами. Одной из них было продолжение контрабандной торговли, о которой уже упоминалось, как в импорте, так и в экспорте; в которой, как уже рассказывалось, обвинялся и сам губернатор. Монтальво, во всяком случае, создавал видимость борьбы с ней. Он посылал агентов для расследования этого дела, некоторые из которых обнаруживали, что их собственные родственники занимаются этим, и поэтому воздерживались от докладов об этом, а некоторым люди мешали выполнять то, для чего они были посланы. Не только народ, но и местные чиновники по всему юго-восточному побережью делали все, что было в их силах, чтобы препятствовать и предотвращать расследование или любое вмешательство в контрабандную торговлю. Действительно, алькальды и другие чиновники были в первых рядах тех, кто занимался незаконной торговлей.

Второй особенностью администрации были постоянные набеги французов. Несмотря на то, что они занимались контрабандной торговлей с жителями Кубы, французы в то время были наиболее частыми налетчиками на прибрежные города Кубы; иногда направляя свои атаки против тех самых городов, в которых они мирно торговали, в то время как люди были вполне готовы в любое время торговать с теми, кто только что посетил их с огнем и мечом и требованиями выкупа. Любопытным обстоятельством было то, что самым эффективным защитником Кубы от таких набегов был тот самый Гомес де Рохас, который был изгнан Масарьегосом, незаконно принял командование Ла-Фуэрса и горько поссорился с Монтальво. После того, как он был вынужден покинуть Ла-Фуэрса, он занялся мореплаванием и в качестве командира испанского судна отогнал не одного французского капера от окрестностей Гаваны.

Монтальво первым призвал защищать Кубу не только наземными укреплениями и батареями, но и военно-морскими судами. В частности, он хотел иметь мощную военную галеру, которую король ему не предоставил. В 1576 году французские налетчики атаковали Сантьяго и были с трудом отбиты; после чего Монтальво саркастически доложил, что если произойдет еще одна такая атака, то он сам будет избавлен от необходимости укреплять гавань и город Сантьяго, ибо этого места больше не будет существовать. Чуть позже дерзкий французский набег был совершен на испанские суда прямо за пределами гавани Гаваны. Это сильно разозлило Монтальво и заставило его возобновить мольбы о галере. Он настаивал на том, чтобы все побережье Кубы патрулировалось легкими, быстрыми судами, предпочтительно фрегатами, и чтобы сильные галеры были размещены в главных портах. Он хотел бы, чтобы фрегаты, по крайней мере, строились на Кубе и хотя бы частично оплачивались этим островом; но муниципальный совет Гаваны протестовал против этого, требуя, чтобы Куба была полностью освобождена от расходов на защиту ее от врагов. Результатом стало то, что из-за отсутствия средств обороны Куба все больше страдала от набегов каперов и флибустьеров, которые становились все более частыми по мере того, как остров увеличивался в населении и богатстве и, таким образом, становился более привлекательным для набегов.

Третьей неблагоприятной чертой того времени были споры вокруг Ла-Фуэрса. Начатая де Сото, а позже почти полностью перестроенная, эта знаменитая крепость, казалось, находилась под каким-то злым заклятием, которое делало ее источником вреда, а не пользы для Гаваны. Год за годом проходил, ассигнование за ассигнованием делалось и расходовалось, а она все оставалась незавершенной. Человек за человеком брался за задачу завершения ее, только чтобы потерпеть неудачу и потерять свою личную репутацию либо из-за неэффективности, либо из-за нечестности. Более того, по мере продвижения работы выявлялись серьезные недостатки, как в плане, так и в строительстве. Форт, который поначалу осуждали как излишне большой, оказался слишком мал, чтобы вместить гарнизон, достаточный для обороны Гаваны. Первоначальный замысел состоял в том, чтобы сделать его убежищем, куда все жители города могли бы бежать в случае нападения, и он мог бы служить этой цели в то время, когда жителей Гаваны насчитывалось десятки, или, самое большее, сотня или две. Но с цифрами, исчисляемыми тысячами, стало очевидно, что Ла-Фуэрса совершенно неадекватна для любой такой цели. Действительно, стало понятно, что этот замысел был плохо продуман, ибо если место должно было вырасти в значительный город, было бы непрактично и нежелательно создавать какое-либо укрепление, достаточно большое, чтобы вместить все население.

Строительство также было ошибочным. Форт был построен из камня, но для этой цели бездумно был выбран камень, который имел преимущества в том, что был в изобилии и настолько мягким, что легко обрабатывался. К несчастью, он также имел очень серьезные недостатки: он был настолько мягким, что, вероятно, вскоре был бы разбит вдребезги пушечными ядрами, и настолько пористым, что вода просачивалась в него и сквозь него, как через губку. Во время сезона дождей место было затоплено, вода стояла лужами на полу, а пороховой погреб был настолько влажным, что порох нельзя было хранить там без порчи; поэтому для этой цели пришлось предусмотреть другое здание, деревянное. Тот же вид камня использовался, более того, для резервуара, который должен был обеспечивать форт и город водой, в результате чего его содержимое быстро вытекало. В городе возникла пословица, что пороховой погреб всегда мокрый, а резервуар для воды всегда сухой; и было саркастически предложено поменять функции этих двух мест. Порох хранился бы сухим в резервуаре, а в погребе всегда было бы полно воды! И это была не единственная ошибка в строительстве. Говорили, что все сооружение опасно слабое, так что если бы все его пушки выстрелили одновременно, удар мог бы превратить стены в руины. Пушки были доступны для использования только в узкой зоне; они были слишком малой дальности, чтобы дострелить до другой оконечности гавани, и они были расположены так, что их нельзя было опустить, чтобы поразить суда, которые подошли близко к набережной города. Поэтому вражеский корабль с дальнобойными пушками мог находиться вне досягаемости Ла-Фуэрса и обстреливать форт и город по своему желанию. Или можно было быстро вплыть, пройдя через узкую зону огня, и занять место под стенами форта, где он был бы в полной безопасности от пушек последнего, в то время как он мог использовать свои собственные на близком расстоянии с убийственным эффектом. Также жаловались, что парапет слишком низкий, чтобы обеспечить укрытие людям, обслуживающим пушки, и что четыре большие деревянные ворота являются источником фатальной слабости.

Вскоре стало понятно, что для адекватной обороны места нужны укрепления не только в центре города. Особенно такие работы были нужны на мысах, командующих входом в гавань. Без них дерзкий враг мог бы захватить одно из этих мест, подтянуть несколько дальнобойных пушек со своих кораблей и иметь не только Гавану, но и саму Ла-Фуэрса в своей власти. Монтальво, по-видимому, осознавал эту необходимость и настаивал на строительстве таких фортов, особенно на холме Кабаньяс, но безуспешно. Вместо этого королевское правительство предложило строительство мощной стены вокруг всего города, включая набережную. Оно фактически приказало начать эту работу, первым шагом которой было разрушение большой части города, включая церковь, чтобы освободить место для стены. Против этой самоубийственной политики Монтальво эффективно протестовал, заявляя, что если город будет таким образом разрушен, он никогда не будет восстановлен, а также указывая на то, что время обнесенных стенами городов прошло. Перед лицом его представлений план со стеной был заброшен; но его мудрые предложения о фортах, командующих гаванью, не были реализованы до спустя годы.

Следует записать ему в заслугу, что Монтальво уделял больше внимания, чем его непосредственные предшественники, развитию некоторых природных ресурсов острова. Он интересовался лесным хозяйством и вскоре наладил огромную торговлю лесом и пиломатериалами между Кубой и Испанией. Изысканная столярная работа Эскориала в Испании была сделана из дерева из лесов Кубы — красного дерева, эбенового дерева, железного дерева, кедра и прочего. Дерево поставлялось и для других целей, в частности для судостроения. Именно в это время возник интерес к большому острову прямо у южного побережья, который в то время был настолько богато покрыт сосновыми лесами, что получил от Монтальво по этой причине свое нынешнее название «Остров сосен». Во время администрации Менендеса весь остров был передан Альфонсо де Рохасу под пастбище для скота, для чего он был удивительно приспособлен, и существуют легенды о том, что вода между Островом сосен и Кубой временами была настолько мелкой, что можно было перегонять стада скота с одной земли на другую. Следует заметить, мимоходом, что уже в столь ранней истории Остров сосен признавался неотъемлемой частью Кубы.

Монтальво также сделал много для развития сельского хозяйства и разведения свиней. Он стремился возродить интерес как к добыче золота, так и меди, и, по-видимому, был убежден, что где-то на острове скрыты чрезвычайно богатые месторождения первого металла, в местах, известных только туземцам. Он усердно и настойчиво пытался получить от немногих выживших индейцев информацию об этих рудниках, но тщетно. Если индейцы и знали, они не говорили; но кажется вполне вероятным, что они не знали, и что такого минерального богатства на острове не существовало.

Именно во времена Монтальво то, чему суждено было стать величайшей отраслью Кубы, получило свое постоянное утверждение. В разное время и в разных местах до этого люди экспериментировали с выращиванием сахарного тростника и производством сахара, с разной степенью успеха. Но каждое такое предприятие через некоторое время забрасывалось, либо из-за отсутствия прибыли, либо из-за превосходной привлекательности чего-то другого. Только в 1576 году были основаны плантации, которые никогда не должны были быть заброшены, а должны были продолжать культивироваться вплоть до настоящего времени, и что сахарные заводы подобной постоянности были введены в эксплуатацию. Местом этого эпохального предприятия был регион вокруг Гаваны, особенно между Гаваной и Матансасом. Там в названном году было основано по крайней мере три завода, факт, указывающий на то, что значительная площадь была засажена тростником. Эти заводы были самого примитивного описания, каждый состоял из трех деревянных роликов, сформированных из бревен деревьев, очищенных от коры, установленных в грубой раме из дерева и заставляемых вращаться длинным шестом, один конец которого был прикреплен к концу одного из вертикальных роликов, в то время как к другому был привязан мул или вол, который ходил по кругу вокруг «мельницы». Выжатый сок собирался в лотки или кувшины из глины, а затем кипятился в открытых сковородах. Сахар, произведенный таким образом, не был рафинирован дальше стадии того, что сейчас считалось бы очень грубым коричневым сахаром, но он служил нуждам острова. Не похоже, чтобы значительное количество экспортировалось до спустя ряд лет. Эти примитивные заведения в 1576 году, однако, были началом гигантской сахарной промышленности Кубы.

Следует вспомнить еще один инцидент администрации Монтальво, а именно его ссору с церковью, или, по крайней мере, с епископом. Диего Сармьенто, который стал епископом во времена де Сото, был собран к своим отцам, и его сменил епископ Дуранго. Последний в свою очередь умер, и в 1560 году его сменил Бернардино де Вильяпандо, который провел на острове всего три года, а затем уехал в Мексику под неприятными обвинениями в растрате средств. Обвинения против него, по-видимому, не были доведены до конца, и они не повлияли на его положение в церкви, так как он вскоре был переведен на тогда гораздо более важную кафедру Гватемалы. Более того, несмотря на обвинения, выдвинутые против него, он был признан весьма энергичным и успешным прелатом. Он основал много миссионерских станций по всему острову и ускорил завершение строительства собора в Сантьяго.

После своего повышения до Гватемалы после трех лет службы епископа Вильяпандо сменил Хуан де Бургос, который с большим успехом продолжил работу своего предшественника. Он добился возведения большой церковной школы на месте, которое сейчас занимает больница Сан-Хуан-де-Диос в Гаване, и там знаменитые миссионерские проповедники и учителя, Хуан Роджер и Франсиско Вильяроэль, давали наставления индейским юношам в христианской религии и на испанском языке. В связи с этой школой была построена церковь Сан-Хуан-де-Диос, и из учреждения, основанного таким образом епископом Бургосом, выросла первая больница в Гаване. Она изначально приняла форму военного госпиталя для солдат гарнизона Гаваны и для солдат, следующих транзитом во Флориду, Мексику и другие места или обратно. Записано, что для своей работы епископ Бургос полагался исключительно на пожертвования людей; демонстрируя, чего может достичь честный и деловой администратор.

Следующим епископом Кубы был Педро дель Кастильо, который приехал на остров из Университета Саламанки. Он был весьма агрессивным и энергичным прелатом, со своей собственной политикой и мужеством, чтобы проводить ее в жизнь. Прибыв на Кубу в 1570 году, он взглянул на Сантьяго, когда высадился там, пересек остров до Гаваны, где провел немного времени, а затем направился в Баямо, где основал свой дом, предпочитая его любому другому городу Кубы. Затем он предъявил права на остров Ямайка как на часть своего епископства и преуспел в том, чтобы добиться этого пункта, несмотря на оппозицию архиепископа на Эспаньоле. Затем он пожаловался, что королевские чиновники не должным образом собирают десятину, или, во всяком случае, не выплачивают ему его надлежащий доход; поэтому он сам начал собирать десятину. Это привело его к конфликту с короной, обстоятельство, которое не встревожило его и не свернуло его с пути. Он сделал ряд назначений духовенства под своим началом, которые он считал полезными для их приходов, но которые сделали его непопулярным среди них. Также он навлек на себя большую непопулярность среди людей своей настойчивостью на определенных реформах в их морали.

Эта энергичная политика вскоре привела Кастильо к конфликту с Монтальво. Губернатор считал, что епископ должен проживать в Сантьяго, где находились его официальная резиденция, а также собор. Кастильо отказался сделать это, на номинальном основании, что он считал Сантьяго нездоровым местом. Есть основания подозревать, однако, что он предпочитал Баямо из-за некоторых очень богатых наследств, которые были оставлены годами ранее для возведения каменной церкви и приходской школы в том месте. Положения этих завещаний не были выполнены, и энергичный епископ поставил перед собой задачу выяснить, почему церковь и школа не были построены, и получить владение наследствами и управлять ими самому. В последовавшем судебном процессе он поссорился с Монтальво так горько, что отлучил его от церкви; акт, который губернатор не принял близко к сердцу. Вражда между ними, однако, усилила антагонизм между церковью и государством, который даже в то раннее время начинал преобладать.

ЦЕРКОВЬ САН-ФРАНСИСКО

Одно из самых древних из многих церковных зданий в Гаване, построенное в 1575 году и перестроенное в 1731 году, представляющее собой исключительно совершенный и характерный пример древней испанской архитектуры. В последние годы оно использовалось правительством для таможни и почтового отделения. Иллюстрация представляет его в более раннем виде с восстановленным прежним окружением.

ГЛАВА XIX

Вдумчивому историку было бы легко сделать много интересных и уместных наблюдений относительно времени, в которое капитан Франсиско Карреньо стал губернатором Кубы. Это был 1577 год. Это был год, когда началась шестая религиозная война во Франции, борьба, которая сделала неизбежными еще большие религиозные войны, последовавшие за ней, в которых не только две фракции во Франции, но и две великие державы, Испания и Англия, были главными воюющими сторонами. Это был также год, когда сэр Фрэнсис Дрейк начал свое кругосветное путешествие, которое было, возможно, самым важным со времен путешествия Колумба в 1492 году, поскольку оно привело непосредственно к борьбе между Испанией и Англией в Америке, английскому завоеванию Кубы, основанию английских колоний в Северной Америке и последующему развитию Соединенных Штатов; все это имело самое прямое и важное отношение к судьбе Кубы.

Хотя он был уроженцем того города Кадис, в гавани которого Дрейк совершил один из своих самых дерзких и самых знаменитых подвигов, Карреньо, вероятно, вступил в свое губернаторство без предчувствий того, что его ждет. В то время как Дрейк бороздил странные просторы Южного моря, именно французские каперы в основном беспокоили Испанский Мэйн и угрожали портам Кубы. Их любимым районом плавания были воды между Кубой и Ямайкой, а также между Кубой и Эспаньолой, и их угроза Кубе касалась в основном портов между мысом Майси и мысом Крус, а также в заливе Гуаканабо. Главными пострадавшими, как и главными выгодоприобретателями от контрабандной торговли, были Сантьяго, Мансанильо и поселения в устье реки Гуантанамо. Жители этих мест никогда не были уверены, направляется ли приближающееся французское судно с целью контрабандной торговли или войны и грабежа; и действительно, сам француз иногда оставлял этот вопрос без ответа до тех пор, пока не высаживался на берег и не осматривал место. Затем он решал, что будет более прибыльным: торговать с людьми или грабить их. Временами, надо признаться, испанцы были в такой же неопределенности, принимать ли французов как торговцев или убивать их — если могли — как врагов.

Карреньо был первым губернатором Кубы, умершим на своем посту, его смерть произошла 27 апреля 1579 года. Его администрация, таким образом, длилась всего два года; но это были годы, наполненные тяжелой работой с его стороны и большим прогрессом для острова. Сахарная промышленность, которая была основана в предыдущей администрации, процветала и расширялась, и вызвала значительное увеличение числа рабовладельцев. Негры-рабы были любимыми работниками на плантациях и на заводах, и большое их количество требовалось в каждом заведении. Увеличение числа рабов вызывало, однако, некоторое беспокойство, как бы не возникли восстания рабов, подобные тем, что происходили на Панамском перешейке, в Мексике и других местах; так что в 1579 году правительство отказалось разрешить ввоз еще кого-либо, даже если они были нужны самому губернатору. Записано, что его личная просьба о тысяче негров для работы на добыче меди была отклонена королем или Советом по делам Индий.

Беспокойство вызывало также растущее число свободных негров и рабов, которые были практически свободны. Большинство полностью свободных негров были рабами, но выкупили свою свободу у своих хозяев за наличные. Это было не особенно трудно, так как рыночная стоимость лучших негров-рабов в то время составляла всего от пятидесяти до шестидесяти песо. Те, кто был практически свободен, были рабами, которым их владельцы разрешали жить, где они хотели, и работать, как они хотели, при условии выплаты своим хозяевам определенных отчислений каждую неделю или месяц. Во времена Карреньо в Гаване и ее окрестностях были сотни негров этих классов, и, вероятно, еще больше их было в восточной части острова. Беспокойство по поводу них возникало по двум причинам. Одной из них был страх, что они могут подстрекать рабов к восстанию, возглавив движение; страх, который в то время не реализовался. Другой был страх, что они создадут нежелательные сообщества. Так, в Гаване они занимали квартал города сами по себе, в котором их деревянные хижины были тесно прижаты друг к другу; санитарные условия были плохими; и опасность пожара, который мог поставить под угрозу весь город, была очевидно неизбежной. Во времена Карреньо было движение за то, чтобы добиться их депортации во Флориду или в другое место и запретить проживание свободных негров на Кубе; но оно не стало эффективным.

Приятно помнить, что, несмотря на очевидно нежелательный характер института рабства и несмотря на страхи и беспокойства, которые были упомянуты, негритянское рабство на Кубе в те ранние дни не было отмечено теми мучительными чертами, которые оно имело в других местах. Оно, вероятно, было более гуманным, чем два с половиной столетия спустя в Соединенных Штатах. Рабов редко продавали от одного хозяина другому, и никогда в обстоятельствах, которые разлучали мужа и жену, или родителей и маленьких детей. Суровые физические наказания были запрещены. Их хозяева были обязаны хорошо кормить их и обеспечивать приличной и удобной одеждой. Не было никакого личного или социального предубеждения против них, но им разрешалось посещать церковь и посещать все общественные места на равных условиях с испанцами. Обычно им не разрешалось носить оружие; но тем, чья работа, казалось, делала желательным для них быть вооруженными, таким как погонщики скота и посыльные, путешествующие из одной части острова в другую, разрешалось носить оружие точно так же, как это делали белые люди. Более того, свободных негров призывали наравне с белыми нести службу в качестве часовых на набережных городов, и они, конечно, были обеспечены оружием. Нет достоверных записей о межрасовых браках между испанцами и неграми, однако нет и доказательств того, что этого не происходило время от времени. Мы уже видели, что смешение с индейцами не было неизвестным, и в других испанских колониях тех и более поздних дней были некоторые слияния с африканской кровью.

Что, однако, следует помнить прежде всего, так это то, что негры, хотя и порабощенные, рассматривались на Кубе как человеческие существа, с бессмертными душами, не меньше, чем их хозяева, и что с ними неизменно так и обращались. Не было притворства, что они принадлежат к внутренне низшей расе, или что они страдают от первородного проклятия Ханаана или Хама. И когда они обретали свободу и становились образованными, с ними обращались социально и политически в соответствии с их достоинствами, без учета цвета их кожи.

В самом буквальном смысле администрация Карреньо была отмечена конструктивным государственным управлением. Как государственный деятель этот губернатор взялся за расширение и улучшение Гаваны и других городов, обеспечивая их общественными и частными зданиями, соразмерными потребностям растущего населения. Он распланировал достаточно улиц Гаваны, чтобы установить навсегда план этого города. Он поощрял строительство домов, или, во всяком случае, препятствовал удержанию городских участков без улучшений, распределяя участки всем, кто желал их, при условии, что владельцы будут немедленно строить. Если они не строили в течение шести месяцев, их права собственности аннулировались. Еще одной важной реформой, проведенной им, была замена дерева на саман или другую кладку в качестве строительного материала. К концу его администрации полностью половина домов в Гаване имела стены из кладки, а значительное число имело также черепичные крыши.

Именно Карреньо также начал строительство первой таможни на Кубе, в Гаване. Король приказал Монтальво предпринять это предприятие, но он, по-видимому, не предпринял никаких шагов в этом направлении, даже не выбрав место. Карреньо взялся за задачу с характерной энергией. Он выбрал подходящее место, на набережной и близко к главной пристани, где можно было найти отличный скальный фундамент, и там он планировал возвести здание из прочной кладки, семьдесят футов длиной и два этажа высотой. Королевское правительство одобрило планы, и работа была немедленно начата.

Наконец, было невозможно, чтобы новый губернатор не был серьезно обеспокоен Ла-Фуэрса. Карреньо обнаружил, что это давно откладываемое здание практически закончено, согласно старым планам; его состояние, как предполагалось ранее, было решительно неудовлетворительным. Он начал с того, что настоял на расчистке всех зданий любого рода вблизи форта. Это было приказано почти двадцать лет назад, но так и не было сделано. Целью было, конечно, укрепить форт, не оставляя укрытия возле его стен, которое могло бы укрыть или облегчить приближение вражеских сил. Затем он настоял на строительстве дополнительного этажа на Ла-Фуэрса. Это, заявил он, необходимо для казарм гарнизона и для места хранения пороха, так как сам форт был затоплен более половины времени. Несомненно, эти потребности были реальными, и Карреньо намеревался удовлетворить их новым этажом. Тем не менее, кажется, также было его планом таким образом обеспечить себе жилые помещения более приятные, чем дом, который был назначен ему для этой цели. Было много оппозиции его планам по расширению Ла-Фуэрса, но он настаивал на них, и они были почти завершены ко времени его смерти.

Во время администрации губернатора Карреньо вопрос распределения, собственности и использования земли стал иметь большое социальное и экономическое значение на Кубе. Население острова все еще было небольшим, и все же из-за огромных размеров участков, которые многие поселенцы присвоили под пастбища для скота, почти вся доступная и пригодная площадь была занята. В восточной части острова практически не осталось невостребованной земли, за исключением гор и некоторых почти непроходимых болот, и уже возникло много споров и немало силовых конфликтов из-за соперничающих претензий. До сих пор частная собственность на землю не была разрешена вне строительных участков в городах и поселках. Пастбища для скота и фермы удерживались по неопределенным договорам аренды от Короны, подлежащим конфискации, если земля оставалась незанятой и неиспользуемой в течение трех лет. Эти гранты делались муниципальным правительством от имени Короны. Поначалу участки, взятые таким образом, были неограниченного размера, и, действительно, их границы были определены самым расплывчатым образом. Результатом, естественно, было то, что возникали бесчисленные и бесконечные конфликты из-за перекрывающихся претензий.

Чтобы исправить подобные злоупотребления и обеспечить более справедливое распределение земли в будущем, Альфонсо Касерес, направленный для расследования деятельности губернатора Менендеса, получил поручение провести полную ревизию земельной системы острова, а также разработать новые правила и положения для последующего предоставления земельных наделов и выдачи прав собственности. Приступив к работе, он обнаружил, что некоторые поселенцы владеют огромными участками, которые они никогда не пытались осваивать. Он незамедлительно аннулировал их права на эти земли и передал их другим лицам. Такие участки были быстро заняты новоприбывшими в виде меньших по размеру и четко разграниченных наделов, так что ко времени губернатора Карреньо практически единственные свободные земли значительной площади и практической ценности оставались лишь на самом западном конце острова.

Вокруг Гаваны и некоторых других крупных муниципалитетов были зарезервированы нераспределенные зоны шириной от пятнадцати до двадцати миль, которые фактически сохранялись как общественные охотничьи угодья. В них не выделялись земли под пастбища для скота. Однако они были наводнены множеством бродячего скота и свиней, которые сбежали с пастбищ за их пределами и жили там практически в диком состоянии; эти животные считались законной добычей для охотников из городов. Тем не менее, было установлено требование, чтобы любой, кто убивает таких бродячих животных, доставлял их шкуры на рынок с прикрепленными ушами, чтобы доказать, что это действительно дикие бродячие особи, поскольку в таком случае их уши были бы без клейма, тогда как все животные на пастбищах имели на ушах клейма своих владельцев.

Правительство мудро стремилось поощрять сельское хозяйство, даже за счет животноводства, поскольку последнее занятие развивалось непропорционально по сравнению с первым. Соответственно, было предусмотрено, что земельные наделы для сельскохозяйственных целей могут предоставляться в пределах этой охотничьей зоны, а также что такие наделы могут выделяться на землях, уже отведенных под пастбища, при условии, что владельцы этих пастбищ получают компенсацию в виде других земельных наделов в иных местах. Благодаря этому постепенно развивалась разнообразная сельскохозяйственная отрасль, что принесло острову большую пользу, хотя в течение многих лет скотоводство оставалось главной отраслью. Во время правления Карреньо ежегодно экспортировалось более 20 000 шкур, и ввиду высокого спроса на кожу в то время эта торговля была чрезвычайно прибыльной. Разумеется, производилось также большое количество мяса, но трудности с его хранением в теплом климате Кубы приводили к тому, что значительная его часть пропадала, поэтому ежегодно тысячи голов скота забивались только ради шкур, а их туши оставлялись собакам и стервятникам.

Внезапная смерть Карреньо вызвала некоторые любопытные осложнения в управлении островом. Поскольку он был назначен на определенный срок в четыре года, а этот срок истек едва наполовину, преемник для него еще не был выбран. В этой чрезвычайной ситуации Верховный суд Эспаньолы назначил временного губернатора для исполнения функций этой должности до тех пор, пока Корона не произведет постоянное назначение. Выбор суда пал на юриста Гаспара де Торреса. Даже он был назначен лишь спустя несколько месяцев после смерти Карреньо, и, по сути, уже после того, как король выбрал постоянного губернатора на смену Карреньо. Однако, поскольку постоянный губернатор не мог вступить в должность до истечения срока, на который был назначен Карреньо, временному губернатору необходимо было заполнить вакансию. Торрес был назначен в октябре 1579 года, но фактически приступил к исполнению обязанностей только первого января 1580 года. О его прошлом известно немного, но, по-видимому, он был недостойным представителем юридической профессии. У него была «липкая рука». В результате его короткое правление было наполнено скандалами, спорами и конфликтами, возникавшими практически из-за его алчности и беспринципных средств, которые он использовал для ее удовлетворения.

Он вступил в конфликт с влиятельным и многочисленным семейством Рохас, и в особенности с его самым заметным представителем, королевским казначеем Хуаном Баутистой Рохасом. Этот чиновник заявил, что Торрес был худшим губернатором, который когда-либо был на Кубе, и что он присвоил больше средств, чем все его предшественники вместе взятые. По-видимому, поскольку Торрес был назначен лишь для того, чтобы доработать оставшийся срок Карреньо, он решил «ковать железо, пока горячо». Он вступил в должность в январе 1580 года. Восемь месяцев спустя было назначено судебное расследование его деятельности, в результате которого он был очень быстро признан виновным в присвоении средств и приговорен к возврату нескольких тысяч дукатов, которые были неправомерно собраны и удержаны им. Однако вместо того, чтобы вернуть деньги, он скрылся, оставив своего поручителя отвечать по своим обязательствам.

ГЛАВА XX

Регулярно назначенным преемником губернатора Карреньо стал другой военный, а именно капитан Габриэль де Лусан. Он был армейским ветераном, который отличился на службе в Нидерландах и других местах, был лично знаком королю и пользовался его большим расположением. Он был выбран на пост губернатора и уведомлен о назначении в начале осени 1579 года, за несколько недель до того, как одиозный Торрес был назначен судом Эспаньолы. Однако предполагалось, что он не вступит в должность до истечения полного срока, на который был назначен Карреньо, и поэтому у него было много времени, чтобы уладить свои дела в Испании и других местах, прежде чем переехать в Гавану. Его обязанности должны были начаться только в 1581 году. Но он переехал на Кубу осенью 1580 года, в то время как в отношении Торреса проводилось расследование. Вместе с ним на Кубу прибыл Хуан Себальос, выбранный на должность вице-губернатора. Оба этих чиновника должны были получать те же жалования, что и их предшественники, хотя Рохас, королевский казначей, решительно протестовал, требуя сократить их жалование наполовину.

Губернатор Лусан очень скоро оказался вовлечен в многочисленные споры, главным образом по вопросам достоинства и старшинства среди островных чиновников. Похоже, что дух формального испанского двора в то время проник на Кубу, и островные и муниципальные чиновники стали такими же ревнителями форм, церемоний и признания их сравнительных рангов, как и любой из грандов в Севилье или Мадриде. Так, Хорхе де Бальса, генерал-адъютант королевских войск на острове, настаивал на привилегии носить шпагу на заседаниях муниципального совета Гаваны, членом которого он был по должности, хотя для всех остальных, даже для самого губернатора, ношение шпаги или кинжала на этом собрании было уголовным преступлением. Другой спор возник, как можно было с уверенностью предположить, вокруг Ла-Фуэрса. Должность капитана или коменданта этой крепости приносила жалование в 300 дукатов, в связи с чем несколько бывших губернаторов назначали на это место самих себя и получали это жалование. Губернатор Карреньо считал эту практику предосудительной. Неправильно, говорил он, чтобы губернатор занимал другую должность и получал второе жалование. Поэтому он назначил своего собственного сына, подростка, капитаном Ла-Фуэрса, чтобы тот получал это жалование. Тратил ли мальчик деньги сам или послушно отдавал их отцу — история умалчивает.

Губернатор Лусан положил конец этой бессмыслице и поставил во главе форта настоящего солдата, а затем поссорился с ним. Этим комендантом был капитан Мельхиор Сарто де Арана, опытный военный, который был соратником Лусана по войнам Испании в Нидерландах и Италии. Он со своей семьей переехал на верхний этаж Ла-Фуэрса, который Карреньо настоял построить, считая его самым желанным местом для проживания в Гаване. Несчастный гарнизон в нижней части здания страдал от царившей там сырости, что крайне пагубно сказывалось на здоровье. Действительно, условия были настолько плохими, что их оружие почти полностью приходило в негодность от ржавчины, а порох было почти невозможно поддерживать в пригодном для использования состоянии. Губернатор, по-видимому, завидовал капитану Аране из-за его помещений в форте, но не смог вытеснить его, поэтому он переключил свое внимание на завершение строительства таможни для собственного пользования. Губернатор Торрес остановил все работы над этим зданием из-за некоторой неопределенности относительно места строительства и присвоил часть средств, выделенных на его завершение. Но Лусан обеспечил необходимые средства, ускорил строительные работы и вскоре переехал в прекрасные новые помещения, которые предоставляло это здание.

Это вызвало большое недовольство королевского бухгалтера острова, некоего Педро де Араны, который, по-видимому, не был родственником коменданта форта, если не считать очень дальнего родства. Он заявил, что губернатор не имеет права жить в здании таможни, что королевские деньги не выделялись на подобные цели. Он признавал, что часть здания таможни была спроектирована как официальная резиденция. Но не для губернатора, а для одного из королевских чиновников. Поскольку у королевского казначея Рохаса был собственный прекрасный дом, смысл этого предложения был очевиден. Королевский бухгалтер хотел занять это место сам. Он даже зашел так далеко, что от имени короля приказал губернатору освободить здание. Но он не решился въехать и занять его сам, поэтому губернатор вскоре вернулся и остался там. В отместку Лусан лично обвинил Педро де Арану в различных незаконных действиях, в частности в нарушении закона, запрещающего королевским чиновникам поощрять любую торговлю. Он заявил, что Арана является владельцем или совладельцем судна, торгующего между Кубой и Юкатаном, судна, которое было построено главным образом для контрабанды. Он также сказал, что Арана организует экспедицию для поиска и подъема затонувших сокровищ вдоль побережья и планирует основать скотоводческие ранчо на Бермудах. На основании этих обвинений, которые, вероятно, были правдивыми, он начал тщательное расследование дел Араны, провел обыск в его доме и приказал арестовать его своему однофамильцу и заключить в камеру в Ла-Фуэрса. Однако капитан Мельхиор де Арана возразил против этого. Не то чтобы он не считал бухгалтера достойным ареста. Но он полагал, что ниже его достоинства арестовывать простого гражданского лица, а ниже достоинства форта — служить для него тюрьмой. Арест, сказал он, должен производиться шерифом, а заключенный должен содержаться в гражданской тюрьме. От этого губернатор пришел в ярость и в отместку послал шерифа арестовать капитана Мельхиора де Арану и заключить его не в военную крепость, а в гражданскую тюрьму. Однако чуть позже он перевел капитана в камеру в Ла-Фуэрса. Затем он сделал своего зятя, Хуана де Феррера, капитаном форта вместо Мельхиора.

В своих решительных действиях против королевского бухгалтера губернатор, по-видимому, лишь опередил самого короля. Во всяком случае, вскоре после того, как он начал расследование в отношении Педро де Араны, из Мадрида пришли инструкции, предписывающие ему действовать именно таким образом. Это, естественно, побудило его с новой энергией взяться за судебное преследование. В результате в марте 1582 года он отстранил Арану от должности королевского бухгалтера и временно назначил на его место Мануэля Диаса. После этого Арана отправился на Эспаньолу, чтобы подать апелляцию в Верховный суд против губернатора. Он сделал больше, чем просто подал апелляцию. Он выдвинул серьезные обвинения против Лусана и добился того, что суд распорядился провести расследование. Суд назначил главным инквизитором по делам Лусана Гарсию де Торкемаду, который отправился на Кубу в апреле 1583 года, взяв Арану с собой. Диас не пытался отстаивать свое право на должность, но, посчитав, что благоразумие — лучшая часть доблести, покинул Гавану и удалился на свою плантацию на дальнем западе. Но губернатор, а также королевский казначей Рохас, который встал на его сторону против Араны, остались на своих позициях.

Тем временем, в начале 1582 года, король остался недоволен той «игрой в кошки-мышки», которая велась в Гаване, и главным образом в Ла-Фуэрса, и решил взять дело в свои руки. Он сделал это, назначив генерал-капитана комендантом крепости, который должен был быть независимым от губернатора Кубы. Это повлекло за собой некоторые неловкие осложнения. Губернатор Лусан был официально назначен генерал-капитаном, а также губернатором. И король, естественно, некоторое время колебался по вопросу о назначении другого человека на ту же должность. Он предпочел бы, чтобы губернатор и генерал-капитан оставались одним и тем же лицом. Но это казалось уже невозможным, если только он не уволит Лусана совсем, к чему он еще не был готов. Поэтому он проконсультировался с Советом по делам Индий и совместно с этим органом окончательно решил произвести новое назначение. Лусан должен был продолжать носить номинальный титул генерал-капитана, чтобы иметь ранг, сопоставимый с рангом военных и морских командиров, которые могли посещать Гавану с флотами Испании. Но тот же титул с реальной властью над укреплениями и обороной Гаваны, и, по сути, некоторой властью над укреплениями и обороной всего острова, должен был быть передан другому человеку.

Человеком, выбранным на новую должность генерал-капитана, был практичный и опытный военный по имени Диего Эрнандес де Киньонес. Он вступил в должность в июле 1582 года и обнаружил, что Ла-Фуэрса в основном завершена, за исключением строительства рва, и содержит гарнизон из 120 человек, большинство из которых всегда были более или менее больны из-за сырости и антисанитарных условий этого места. Крепость, однако, была завершена в некоторых отношениях крайне неудовлетворительно. Так, внутри здания не было лестницы, соединяющей нижний и верхний этажи. Снаружи здания была деревянная лестница, и было очевидно, что в случае нападения эта лестница может быть легко разрушена пушечным ядром, и таким образом связь между двумя этажами крепости будет прервана. Ров еще не был вырыт, а в непосредственной близости от форта было построено множество деревянных и даже несколько каменных домов, которые могли обеспечить укрытие для нападающей стороны.

Король и Совет, очевидно, опасались трений между губернатором и вновь назначенным генерал-капитаном, поэтому они подготовили сложный свод правил и положений, призванных предотвратить подобные неприятности и способствовать гармоничному сотрудничеству между двумя чиновниками. Так, было предусмотрено, что во всех правовых вопросах, касающихся исключительно солдат, генерал-капитан должен обладать полной юрисдикцией. Во всех вопросах, касающихся исключительно гражданских лиц, юрисдикция должна принадлежать губернатору. В случаях, когда были затронуты интересы как солдат, так и гражданских лиц, оба чиновника должны были действовать совместно, обладая параллельной юрисдикцией, а в случае, если они не могли прийти к согласию, старший королевский чиновник в Гаване должен был выступать в качестве арбитра между ними.

Этот план казался вполне справедливым, и ожидалось, что он будет работать хорошо. Но Лусан немедленно опротестовал всю схему с большой энергией и даже с грубостью в выражениях. В этом его горячо поддержал городской совет Гаваны. Когда его протесты были проигнорированы Короной или, по крайней мере, не встретили благоприятного отклика, он попросил освободить его от должности губернатора и назначить на службу в другое место. Эту просьбу король отклонил, одновременно приказав Лусану избегать любых ссор или разногласий с Киньонесом. Несмотря на это предостережение, через несколько недель возникла ожесточенная ссора из-за дела солдата и гражданского лица, у которых возник конфликт из-за предполагаемого оскорбления, нанесенного солдатом молодой женщине. Из этого развилась ожесточенная вражда между губернатором и генерал-капитаном, которая вскоре стала, по-видимому, непримиримой. Каждый поносил другого не только в его публичном качестве, но и в отношении его частной жизни и морали. Сторонники каждого из них включились в борьбу, и вскоре в нее был вовлечен весь город.

Таково было плачевное положение дел, когда, как уже упоминалось, Торкемада начал свои расследования. Он нашел положение дел настолько плохим, насколько это было возможно. Город Гавана, да и весь остров Куба, были расколоты на фракции. У губернатора и генерал-капитана в Гаване были отряды вооруженных слуг, и они находились на грани открытого конфликта, который фактически перерос бы в гражданскую войну. Считая ситуацию критической, Торкемада действовал быстро и решительно. Он приказал арестовать как губернатора, так и генерал-капитана, приказав Лусану оставаться в своем собственном жилище, а Киньонесу — в Ла-Фуэрса. Затем он буквально «зачитал им закон о мятежах». Он сурово упрекнул их обоих за отсутствие лояльности к королю, позволив личным неприязням и ревности взять верх над чувством долга. Он получил от каждого из них полное изложение жалоб и претензий друг к другу. Затем он заставил их представить свои дела трибуналу, состоящему из него самого, капитана мексиканского флота, который случайно посещал Гавану, и двух судей Верховного суда Эспаньолы. В результате обсуждений этого трибунала оба человека были вынуждены пожать друг другу руки и дать клятву дружбы и сотрудничества. Затем они были освобождены из-под ареста, и им было велено заниматься своими обязанностями без дальнейших глупостей.

Это, однако, не остановило Торкемаду в расследовании общего поведения администрации Лусана в других отношениях, помимо ссоры с Киньонесом. Обвинения, выдвинутые против губернатора, носили очень серьезный характер. Говорили, что он вмешивался в отправление правосудия, препятствуя людям, имевшим жалобы, общаться с судами или с королевским правительством в Испании. Он бросил вызов авторитету Верховного суда Эспаньолы и относился к нему с презрением. Он обогащался, принимая взятки. Он поощрял дезертирство солдат из гарнизона Ла-Фуэрса. Он вмешивался в функции королевского казначея и других чиновников. Ввиду этих обвинений Торкемада приказал Лусану сложить с себя исполнение всех официальных функций до тех пор, пока не будет установлена истинность или ложность обвинений. Затем он переехал из Гаваны в Баямо и вызвал туда Лусана, чтобы дело могло быть рассмотрено в месте, свободном от местного влияния Гаваны. Лусан подчинился приказу, но в то же время отправил свою сестру в Испанию, чтобы она ходатайствовала перед королем и Советом по делам Индий, а также отправил ее мужа на Эспаньолу, чтобы тот защищал его дело перед Верховным судом.

Результатом стало то, что в середине августа 1584 года Верховный суд отменил приказ Торкемады и разрешил Лусану возобновить полное осуществление своих полномочий и функций в качестве губернатора. Лусан немедленно сделал это, и старая ссора с Киньонесом возобновилась. Их вражда стала настолько яростной, что в течение трех месяцев Верховный суд отменил свои собственные приказы и восстановил приказ Торкемады. После этого Киньонес отбросил всякую сдержанность и в приказном порядке потребовал от Лусана покинуть Гавану и отправиться в Сантьяго, чтобы защитить это место от враждебных рейдеров, которые, как ожидалось, в любой момент могли напасть на кубинское побережье. Лусан возразил, после чего Киньонес пригрозил ему арестом. Вслед за этим Лусан покинул Гавану, но вместо того, чтобы отправиться в Сантьяго, направился в Гуанабакоа, а оттуда медленно — в Баямо, куда он своевременно прибыл, как мы увидим, в начале января 1586 года.

В промежутке гражданскими делами Гаваны управлял городской совет до конца 1585 года, когда один из солдат Менендеса, Педро Герра де ла Вега, был направлен Верховным судом Эспаньолы для исполнения обязанностей мэра. Он довольно хорошо ладил с Киньонесом, но не с Рохасом, королевским казначеем, который откровенно объявил его непригодным к должности и обвинил в том, что у него «слишком липкие руки». Его управление делами, по-видимому, ограничивалось чисто местными вопросами, и, как мы увидим, очень скоро, еще до весны 1586 года, Лусан снова осуществлял свою полную гражданскую власть в качестве губернатора, хотя большую часть времени отсутствовал в Гаване. Киньонес также обладал полной властью в качестве генерал-капитана, и эти два бывших врага действовали вместе в полном согласии.

Эта радикальная перемена в положении дел была вызвана надвигающимся кризисом, самым серьезным за всю историю острова. Появился новый враг, гораздо более грозный, чем все, кого остров знал до сих пор. В течение многих лет Куба подвергалась набегам французских каперов, которые часто были немногим лучше пиратов, но теперь английские морские разбойники начали наводнять Испанский Мэйн. В 1577 году сэр Фрэнсис Дрейк отправился в свое памятное кругосветное путешествие, вызывающе плавая в том Южном море, которое Испания считала исключительно своим, и разоряя перуанские корабли с сокровищами еще более безжалостно, чем французы грабили корабли Мексики. В начале правления Лусана поступали предупреждения о том, что этот смелый авантюрист планирует нападение на Вест-Индию и, следовательно, вероятно, на Кубу.

Эта угроза, естественно, вызвала большую тревогу в Гаване и по всему острову, и были направлены срочные призывы к королевскому правительству, а также к вице-королю в Мексике за помощью. Было заявлено, что для патрулирования и защиты побережья необходимы галеры. Артиллерия была нужна для Ла-Фуэрса и других укреплений в Гаване и других местах. Также требовался более крупный гарнизон для Ла-Фуэрса. На эти и другие подобные призывы король не дал удовлетворительного ответа. У него, по-видимому, не было ни галер, ни людей, которых можно было бы выделить для защиты острова. Лучшее, что он мог сделать, — это приказать Лусану использовать свои собственные ресурсы в полной мере. Необходимо было провести военную перепись острова, первую в его истории, и призвать на службу всех доступных мужчин, включая индейцев и негров.

Результат этого набора, проведенного весной 1582 года, был неудовлетворительным. В самой Гаване удалось найти только 226 человек, пригодных к службе, и ни один другой город на острове не мог предоставить и четверти этого числа. К тому же это были в основном люди, не привыкшие к оружию и, следовательно, малополезные против грозных бойцов, которые, как сообщалось, были в свите Дрейка. Что касается Ла-Фуэрса, то болезни и дезертирство настолько истощили его гарнизон, что осталось менее двадцати боеспособных мужчин. Киньонес собрал подкрепление из 60 или 70 человек, в основном молодых и неопытных, и таким образом довел кажущуюся эффективную численность до чуть менее 100 человек, в то время как считалось необходимым более 200. Из Испании прибыли две небольшие латунные пушки, а также запас пороха и стрелкового оружия, а Лусан либо купил, либо реквизировал у заходящего судна еще четыре небольшие пушки. Губернатор также уничтожил путем сожжения все дома, которые были построены вблизи Ла-Фуэрса, чтобы оставить открытую зону значительной ширины вокруг этой крепости.

Несмотря на конфликт между Лусаном и Киньонесом, о котором уже упоминалось, был достигнут некоторый существенный прогресс, особенно последним, в укреплении обороны Гаваны для встречи надвигающейся бури. Ла-Фуэрса была улучшена в различных отношениях, хотя избавиться от сырости, пронизывающей это место, было невозможно. На Пунте, у входа в гавань, были вырыты траншеи и построена орудийная платформа. Их эффективность была беспощадно высмеяна королевским казначеем Рохасом, и, действительно, сам Киньонес вскоре осознал их неудовлетворительный характер. Поэтому он предпринял строительство настоящего форта и к концу 1583 года завершил его в достаточной степени, чтобы позволить установить восемь артиллерийских орудий. Затем он заявил, что если его должным образом снабдят порохом и ядрами, он сможет защитить Гавану от всех желающих. Он не хотел больше солдат и, более того, решительно протестовал против набора из Мексики, за которым посылал Лусан. Весной 1583 года из Мексики действительно прибыло около 100 человек под командованием капитана, который ждал приказов от Лусана, а не от Киньонеса; обстоятельство, которое, естественно, добавило путаницы и конфликта полномочий. Но через несколько месяцев сам Лусан согласился с Киньонесом в том, что эти люди практически бесполезны, и дал согласие на их отправку обратно в Мексику.

ГЛАВА XXI

Таково, стало быть, было положение дел, когда в 1585 году началась война между Испанией и Англией. Английские авантюристы наводнили испанскую территорию на материке в северной части обширного региона, который испанцы все еще называли Флоридой. Они планировали основать английскую колонию в заливе Санта-Мария и переименовали это место в «Роанок», а также переименовали ту часть Флориды в честь королевы Англии, назвав ее «Вирджиния». Новости об этом вторжении, по-видимому, стали известны на Кубе через Южную Флориду раньше, чем в Испании, и поэтому из Гаваны было отправлено быстроходное судно, чтобы доставить известие королю и попросить о дополнительной защите для Кубы.

Наступил период колебаний и неопределенности, а затем разразилась буря. 10 января 1586 года сэр Фрэнсис Дрейк высадился на Эспаньоле и занял город Санто-Доминго, номинальную столицу всей испанской Вест-Индии. Некоторые судьи Верховного суда в этом месте спаслись бегством на Кубу, куда они прибыли неделю спустя с ошеломляющими новостями. Лусан, как уже упоминалось, находился тогда в Баямо, и именно там он получил известие. Он был поражен и встревожен, но, по-видимому, не впал в панику. Действительно, он действовал хладнокровно и рассудительно, и таким образом, который должен рассматриваться как во многом искупающий его репутацию от упреков, которые он ранее навлек на себя. Благоразумно предположив, что нападение Дрейка на Кубу, когда бы оно ни произошло, будет направлено не на Баямо, а на саму столицу и метрополию, его первой мыслью была Гавана. Сразу после получения известий из Санто-Доминго он отправил всадников через всю страну из Баямо в Гавану, чтобы доставить известие Киньонесу, приказав им также распространять новости по всей стране по пути и приказать всем городам собрать всех доступных людей и отправить их в Гавану для подкрепления этого места. Как только представилась возможность, он также отправил из Баямо в Гавану два судна, груженные людьми и припасами. Игнорируя свои прежние ссоры перед лицом общей опасности, он написал Киньонесу, изложив свои планы обороны острова и настоятельно призывая отправить призыв о помощи в Мексику, откуда ее можно было получить гораздо быстрее, чем из Испании. Затем он поспешил в Сантьяго и из этого порта отправил два судна в Испанию, чтобы сообщить королю о том, что произошло в Санто-Доминго и что делается, чтобы предотвратить, если возможно, подобное бедствие в Гаване.

Призывы губернатора к различным муниципалитетам не остались без ответа. Жители Кубы, казалось, были пробуждены близостью опасности к лучшему проявлению гражданского духа, чем они когда-либо демонстрировали ранее. Баямо, Санкти-Спиритус, Пуэрто-Принсипе и даже бедный маленький Тринидад, самый маленький и слабый город острова, внесли свой вклад людьми и оружием в меру своих возможностей, и когда в начале мая эти ополчения были собраны в Гаване, их насчитывалось более 225 боеспособных мужчин, сносно вооруженных. Сам Лусан оставался в Баямо, в отсутствие приказов или даже разрешения вернуться в Гавану, выражая готовность и стремление служить королю там или в другом месте, где он мог бы принести наибольшую пользу. В Гаване командовал Киньонес, лояльно поддерживаемый городским советом, королевскими чиновниками и всей общиной. Даже суровый и придирчивый Рохас, королевский казначей, который был ярым критиком и противником Киньонеса, забыл свою вражду и поспешил предложить свои услуги в любом качестве, в котором они могли быть использованы. Рассказывают, что Рохас, несмотря на свои годы, богатство и социальное положение, работал как простой рабочий с киркой и лопатой, роя траншеи и возводя брустверы для укрепления города, подавая тем самым пример, который не оставлял ни одному другому гражданину оправдания для уклонения от долга, и, по сути, во многом способствовал вдохновению всей общины патриотическим рвением. Мэр Педро де ла Вега также издал прокламацию, адресованную всем гражданам, которые из-за долгов, ссор, преступлений или по другим причинам искали убежища в церкви или скрывались в джунглях, прося их выйти и помочь в защите Гаваны, обещая им иммунитет от ареста или судебного преследования и двухнедельный льготный период, в течение которого они могли вернуться в свои убежища или места, где скрывались, после того как нужда в их услугах отпадет. На этот необычный призыв откликнулись десятки беглецов.

Не было также пренебрежения в подготовке к обороне пригородов Гаваны. Чоррера в целом рассматривалась не только как возможное, но и как весьма вероятное место высадки захватчиков, откуда можно было совершить сухопутный марш на Гавану. Не было возможности укрепить это место достаточно сильно, чтобы предотвратить высадку значительных сил, но там был разбит небольшой лагерь, занятый ротой всадников, которые должны были день и ночь следить за приближением врага и при его первом появлении во весь опор скакать в Гавану с новостями. Первый всадник должен был отправиться в путь в тот момент, когда враг будет замечен вдалеке. Второй должен был последовать за ним, как только флот окажется достаточно близко, чтобы можно было определить количество судов и их примерную силу, а также число людей и пушек. Третий должен был отправиться в путь в тот момент, когда будут установлены намерения врага — высадиться там или следовать дальше в Гавану. Четвертый должен был подождать, пока враг фактически высадится и его численность можно будет определить, а затем поспешить вслед за остальными с новостями.

Ближе к городу было несколько других возможных мест высадки в прибрежных бухтах, и некоторые из них были укреплены земляными валами и артиллерией. Главным среди них была бухта Сан-Ласаро, где в дополнение к земляным валам был построен закрытый форт из дерева, камня и земли с несколькими пушками, установленными на платформе. У входа в саму гавань Гаваны были приняты самые сильные меры предосторожности. На Пунте дюжина пушек была готова сделать это место главным пунктом обороны вне самой Ла-Фуэрса. Большое внимание было уделено всем дорогам, ведущим в город на несколько миль вокруг; особенно с запада, с которого направления ожидалось нападение. Некоторые дороги были полностью перекрыты, другие заминированы и снабжены ловушками. Третьи были замаскированы и скрыты деревьями и кустарником, чтобы служить секретными путями для испанцев при наступлении на врага или отступлении от него, и они были заминированы таким образом, что после того, как они сослужили службу испанцам, их можно было легко уничтожить. В других местах деревья, подлесок и джунгли были расчищены, чтобы у сил вторжения не было ни укрытия, ни возможности скрыться. Между Ла-Фуэрса и Пунтой были построены траншеи и земляные валы, а первая крепость была обеспечена провизией и подготовлена к осаде. На вершине форта были построены специальные парапеты из дерева, камня и земли, а многочисленные дома и другие постройки рядом с ним были разрушены, чтобы у нападающих сил не было укрытия.

Не была упущена из виду и возможность нападения с востока. На мысе Морро у важного входа была размещена батарея из трех пушек, хорошо защищенная брустверами из дерева, камня и земли, а побережье от Морро до Матансаса постоянно патрулировалось всадниками, высматривавшими появление чужих судов и действовавшими по приказам, аналогичным тем, что были даны дозорным в Чоррере. Что касается самой гавани, то поперек ее входа была натянута большая цепь, удерживаемая на плаву бревнами и закрепленная огромным навесным замком у подножия мыса Морро.

Наконец, несколько быстроходных судов, которые удалось собрать для службы, постоянно крейсировали у берега, чтобы высматривать приближающуюся эскадру. Они не были достаточно сильны, чтобы дать бой, но могли предупредить город. Также они могли доставить в Испанию или Мексику известия о том, что произошло. Так, одно судно стояло в устье реки Пуэркос, готовое бежать в Мексику, в то время как другое крейсировало вокруг мыса Икакос, чтобы поспешить в Испанию и сообщить, если Гавана попадет в руки врага.

Тем временем в самой Гаване все возможные силы были собраны для обороны. Добровольцы из других городов были обучены до состояния эффективной дисциплины. Таково было их рвение, что они с радостью служили без жалования, в то время как значительное их число, кроме того, обеспечивало себя продовольствием за свой счет. На необходимые расходы по их содержанию Рохас, королевский казначей, использовал имевшиеся в наличии королевские средства, не обращая внимания на то, для каких целей они предназначались, а когда их было недостаточно, он собирал налоги без полномочий, исходя из принципа, что безопасность города и острова является высшим законом. В начале апреля прибыла некоторая долгожданная помощь из Мексики, которой теперь был рад даже Киньонес. Вице-король прислал четыре судна, доставивших около 300 бойцов, с шестимесячным запасом продовольствия и жалованием на восемь месяцев вперед. Это увеличило силы под командованием Киньонеса до более чем 900 хорошо обученных солдат. В течение апреля Лусан прибыл из Баямо еще с почти 100 людьми, тем самым увеличив гарнизон Гаваны примерно до 1000 человек. Это была сила, которая, как уверенно полагал генерал-капитан, сможет противостоять и отразить любые силы, которые Дрейк мог бы высадить.

Лусан тем временем, в феврале, получил из Испании приказ возобновить губернаторство на острове с полными полномочиями, вернуться в Гавану и считать срок своих полномочий бессрочно продленным. Он был назначен в 1579 году на срок четыре года и вступил в должность в 1580 году, так что его первоначальный срок к этому времени уже давно истек. Отсчитывая четыре года с момента его фактического вступления в должность летом 1580 года, его срок закончился в 1584 году. Если его возвращение в Гавану было не совсем приятно Киньонесу, а вполне вероятно, что это было так, то, по крайней мере, между ними сохранялось подобие гармонии, и, безусловно, имело место эффективное, если не сердечное, сотрудничество. Этому благоприятному положению дел в немалой степени способствовал королевский казначей.

Фактически, перед лицом великой опасности, которая ей угрожала, вся Куба поднялась на борьбу с единством гражданского духа, никогда ранее не известным в ее истории, и совершенно достойным восхищения. Все чиновники, гражданские и военные, островные и королевские, были в согласии, и все слои населения — испанцы, индейцы и негритянские рабы — были лояльны и преданы в своей поддержке. В этих обстоятельствах представляет захватывающий интерес размышление о том, что могло бы произойти, если бы Дрейк совершил ожидаемое нападение на Гавану. Вполне вероятно, что он был бы решительно разбит. Возможно даже, что в конфликте с более чем тысячей хорошо вооруженных, хорошо обученных и решительных испанцев, храбрее и лучше которых в то время не было бойцов во всем мире, он сам был бы захвачен или убит. И такое устранение Фрэнсиса Дрейка летом 1586 года, всего за два года до похода Непобедимой армады к берегам Англии, вполне могло бы изменить историю мира.

Но этому не суждено было сбыться. Некоторые говорят, что Дрейк не собирался нападать на Гавану в то время, предпочитая совершить набег на Картахену, что он и сделал. Некоторые говорят, что с помощью шпионов он выяснил силу обороны Гаваны и счел поэтому благоразумным не связываться с этим местом. Некоторые говорят, что имело место вмешательство Провидения, чтобы отговорить его от того, что могло бы стать катастрофическим фиаско. У нас также есть, как мы вскоре увидим, свидетельства некоторых испанских беглецов, которые вполне правдоподобны, хотя и не обязательно верны. Догадки неубедительны. Остается лишь факт, что Дрейк прошел мимо и оставил Кубу нетронутой.

С последней части февраля до начала мая в Гавану не приходило никаких известий о его действиях; тем временем царила тревога, а подготовка к его ожидаемому прибытию не ослабевала. Наконец пришло известие, самое зловещее. Судно из Испании, тяжело вооруженный фрегат, искало Дрейка. Оно выследило его от Санто-Доминго до Картахены и обнаружило, что он полностью овладел последним местом. Там, по-видимому, после двухмесячного пребывания, он готовился к новому приключению. Эта информация убедила кубинские власти в том, что великая борьба близка и что приближение врага будет с запада, через мыс Сан-Антонио. После разграбления Картахены логичным курсом Дрейка было бы совершить набег на Гавану, и поэтому подготовка к обороне была удвоена. И эти ожидания вскоре не были развеяны. Несколько недель спустя, 27 мая, прибыл курьер с мыса Сан-Антонио, западной оконечности острова, с новостью о том, что пять дней назад мощная британская армада, несомненно, Дрейка, заходила в этот пункт за пресной водой и другими припасами. Это была не просто рейдовая флотилия каперов, подобная тем, с которыми французы долгое время беспокоили кубинские берега, а флот из тридцати парусников, вероятно, с двумя или тремя тысячами солдат на борту и с артиллерией, значительно превосходящей по количеству и дальности действия всю оборону Гаваны. Курьер не мог сказать, каковы были намерения флота или каков был его пункт назначения. Возможно, он просто стремился опередить и захватить корабли с сокровищами Испании, идущие из Мексики или из Дарьена с серебром, золотом и драгоценными камнями Перу и Золотой Кастилии. Более вероятно, что он планировал завоевание Гаваны, как были завоеваны Санто-Доминго и Картахена. Это последнее предположение, казалось, подтвердилось два дня спустя, когда прибыл другой гонец с запада, сообщивший, что это действительно флот Дрейка и что он отплыл от мыса Сан-Антонио на восток, в сторону Гаваны.

В некоторой степени Гавана и вся Куба теперь предвосхитили чувства, которые Англия испытала два года спустя при приближении Непобедимой армады. Каждый человек был вызван на свое назначенное место в схеме обороны, и день и ночь поддерживалась настойчивая бдительность. В этом была полная необходимость. В течение часа после прибытия этого второго гонца с запада испанский корабль из Мексики влетел в порт Гаваны, преследуемый по пятам полудюжиной английских кораблей. Он прошел мимо Пунты и оказался в безопасности прежде, чем они подошли, большая цепь была ослаблена, чтобы пропустить его внутрь, а затем снова натянута, чтобы закрыть путь преследователям. Однако они не пытались войти в гавань. Один подошел так близко, что вызвал несколько выстрелов из пушек форта Морро, а затем отступил, не открыв ответного огня. Но час спустя появились еще восемь английских парусов, всего четырнадцать.

Очевидно, кризис был близок. Каждый доступный человек в Гаване был на своем месте. Каждая доступная пушка была заряжена двойным зарядом и наведена на место, в котором английские суда впервые окажутся в пределах досягаемости. Однако паники и замешательства не было. Все люди были решительны, уверены и в приподнятом настроении. Всю ночь часовые наблюдали за английским флотом, ожидая увидеть, как он отправит лодки с людьми на берег; готовые подать сигнал новостями с помощью сигнальных огней и факелов. Но всю ночь английский флот лежал темный и безмолвный на рейде.

Забрезжило утро 30 мая. Было ясно и светло, море было спокойным, ветра было достаточно, чтобы наполнить паруса. Не могло быть лучшего дня для высадки или для подхода к гавани, чтобы обстрелять форты и город. Часовые на Морро насчитали все тридцать судов Дрейка, выстроившихся в линию. Время от времени одно из них вырывалось вперед в погоне за каким-нибудь неосторожным или неосведомленным каботажным судном, но далеко не уходило. Весь флот поддерживал порядок, как будто в подготовке к какой-то великой согласованной операции.

Прошли часы, и ничего не было сделано. В середине дня несколько лодок были отправлены к берегу возле Чорреры, и наблюдатели на Морро подали сигнал в Ла-Фуэрса, что производится высадка; лишь немного позже, чтобы отозвать известие как ложную тревогу. Наступила ночь, и снова под покровом темноты показалось, что люди Дрейка приближаются к Чоррере. Каждый человек в Гаване оставался бодрствующим с оружием в руках, но ночь прошла, и дневной свет показал флот все еще неподвижным, а берег у Чорреры все еще нетронутым. Так в течение трех дней и ночей поддерживалось напряжение. Тридцать английских судов лежали у Гаваны, не сделав ни одного выстрела, не отправив ни одного человека на берег и не подав никакого знака о намерениях своего командира.

Затем ожидание закончилось, к облегчению многих, но к разочарованию некоторых. 4 июня английский флот расправил все паруса и уплыл, взяв курс на север и восток, и навсегда исчез из поля зрения наблюдателей в Гаване. Не кубинская столица, а главный город Флориды должен был стать его добычей, и вскоре пришло известие, что Дрейк напал и захватил город и крепость Сент-Огастин, которые построил Менендес и при строительстве которых он так сильно истощил скудные ресурсы Кубы. Киньонес сожалел, что Гавана не была атакована, будучи уверенным, что результат был бы катастрофическим для нападавших. Он, однако, принял все возможные меры предосторожности против внезапного возвращения английского флота. Патрулирование побережья до Матансаса и далее продолжалось, а суда были отправлены в качестве разведчиков, чтобы следовать по следам Дрейка и следить за его поворотом.

Но больше Дрейка не видели и не слышали о нем до конца июня. Затем пришло известие о его разрушении Сент-Огастина и о его отбытии оттуда на север, с какой-то неизвестной целью. Предполагалось, что он отправился прямо домой. На самом деле он сначала отправился в Вирджинию, чтобы посетить английскую колонию в Роаноке и забрать обратно в Англию ее немногих обескураженных выживших. Таким образом, избавившись от страха вторжения, Гавана ликовала и придала самый практичный оборот своему благодарению, отправив судно или два, богато груженные припасами, на помощь несчастным жителям Сент-Огастина, многие из которых были бывшими жителями Кубы.

Тем временем, как мы уже видели, до Гаваны дошло некоторое объяснение причины неудачи Дрейка в захвате этого места. Несколько испанцев, которых Дрейк захватил в Картахене, сумели сбежать от него, когда он заходил на мыс Сан-Антонио, и после долгих скитаний нашли путь в Гавану. Они сообщили, что на пути из Картахены на Кубу английский флот был сильно поражен болезнями, включая цингу и, возможно, также желтую лихорадку, так что многие люди умерли, а многие другие были выведены из строя. Более того, его суда были переполнены пленниками и награбленным добром. В этих обстоятельствах он был явно не в состоянии атаковать такое сильное место, как Гавана, и на совещании со своими капитанами практически решил пройти мимо этого места и искать более прохладные северные широты, где его больные люди могли бы быстрее выздороветь.

Избавление Гаваны стало катастрофой для Сантьяго. Подготовка к обороне первого города стянула туда боевую мощь всего острова. Люди, боеприпасы, даже артиллерия были сняты со всех других мест ради Гаваны. Даже после отбытия Дрейка и после того, как стало известно, что он, по крайней мере на время, отказался от своих замыслов против Гаваны, силы все еще удерживались в столице. Это, конечно, было известно врагам Кубы и Испании, так же как и самой Гаване, и были те, кто не замедлил воспользоваться этим. Французские каперы все еще были враждебны и совершали набеги на испанские порты, где только представлялась возможность, и оголение Сантьяго ради обороны Гаваны дало такую возможность.

Так, в то самое время, когда Гавана узнала, что Дрейк взял Картахену и направляется к кубинской столице, два французских судна появились у Сантьяго с враждебными намерениями. Было предъявлено требование продовольствия, которое городские власти отклонили. Вероятно, требование было лишь предлогом. Во всяком случае, отказ от него стал сигналом к немедленной атаке. С полудня до ночи 2 мая бушевала битва, испанцы, всего лишь горстка людей, проявляли непобедимую доблесть в условиях отчаянных трудностей. Лидером обороны был приходской священник, который был тяжело ранен одним из своих же людей. Еще один испанец был убит взрывом жалкого маленького орудия, которое было приспособлено к службе, так как все хорошие пушки были увезены в Гавану. Но это были единственные испанские потери. С другой стороны, один из французских кораблей, сев на мель, был почти уничтожен испанским огнем, прежде чем его напарник смог его вытащить. И оба, изрешеченные ядрами, в конце концов были рады спастись бегством, выбрасывая за борт по мере удаления более двадцати тел людей, убитых испанскими мушкетерами. Однако было слишком самонадеянно надеяться, что этот отпор французам окажется окончательным. За ним почти наверняка последует более сильная атака для мести, и Сантьяго предпринял те скудные приготовления, которые мог, чтобы встретить надвигающуюся бурю.

Гомес де Рохас, представитель знатного рода, члены которого сыграли столь значительную роль в ранней истории Кубы, в то время был заместителем губернатора в той части острова и разместил свою штаб-квартиру в Баямо. За несколько дней до этого нападения на Сантьяго он и его люди убили семерых французов и захватили еще десятерых под предводительством печально известного флибустьера. Головы семерых он выставил на пиках в Баямо, а в тот самый день, когда два французских судна достигли Сантьяго, он повесил восьмерых из десяти пленных. Зафиксировано, что суд над этими людьми еще не был завершен. Но Рохас мрачно заметил, что суд можно завершить после повешения так же хорошо, как и до него, поскольку не могло быть никаких сомнений в том, каким будет вердикт и приговор. За это безжалостное действие епископ Сальседо сделал Рохасу выговор и даже отлучил его от церкви, и возникла опасность, что между испанцами возникнет пагубный раздор. Но Рохас, который, по-видимому, был не только солдатом и администратором, но и дипломатом, сумел примириться с епископом, и все уладилось.

В таком единстве была острая необходимость. Ибо несколько дней спустя эскадра из семи французских кораблей, перевозившая 800 солдат, появилась у Сантьяго. Чтобы встретить их, Сантьяго, при всей возможной помощи со стороны Баямо и окрестностей, мог выставить менее 100 человек, некоторые говорят, не более 70, посредственно вооруженных и имевших лишь несколько фунтов пороха. В течение нескольких дней французские суда стояли у Сантьяго, часто обстреливая город с дистанции, на которой их собственные пушки были эффективны, но на которой испанцы с гораздо более слабыми орудиями и малым количеством боеприпасов были совершенно беспомощны. Однако французы не предприняли попытки высадки, что на время озадачило испанцев. Затем пришло объяснение. Пока их флот стоял прямо перед Сантьяго, французы высадили 150 человек на берег в Сурагуа, и они наступали на Сантьяго по суше. Как только это стало известно, небольшой отряд из 20 испанцев и 10 индейцев был отправлен им навстречу, имея всего по два-три патрона на человека. Они встретились в неравном бою, и испанцы потеряли пять человек. Но они убили двадцать французов, прежде чем были полностью истощены и вынуждены сдаться. Другой отряд из тридцати испанцев продолжал упорно сражаться у места высадки в Сантьяго, пока у них не закончились боеприпасы, после чего они отступили в холмы. Французский огонь с кораблей уничтожил более половины города, а высадившиеся затем войска разрушили большинство оставшихся зданий. Затем было совершено поспешное отступление, предположительно из-за страха перед слухами о приближении мощного испанского флота, который, к сожалению, так и не появился.

Гомес де Рохас был в Баямо, когда началось это нападение. Как только он услышал об этом, он поспешил верхом в Сантьяго, но прибыл лишь вовремя, чтобы увидеть, как последний французский парус исчезает вдали. Если бы он был там, не факт, что он смог бы спасти город. Действительно, вероятно, что он не смог бы этого сделать. Но несомненно то, что он спас его после случившегося. Сантьяго был настолько полностью разрушен французами, что многие жители были полны решимости не пытаться восстанавливать его, а покинуть это место и уехать в другое. 25 мая в загородном доме в одной лиге от разрушенного города состоялся военный совет, на котором присутствовали все должностные лица и большинство граждан Сантьяго. Рохас, к счастью, был председательствующим. Военный командующий, капитан Камачо, рассказал о том, что произошло и в каком состоянии находится город. У него не было военной силы. Не осталось ни фунта пороха или дроби. Те немногие артиллерийские орудия, которые не были захвачены или уничтожены, были спрятаны в лесах, но, конечно, были бесполезны без боеприпасов. Уцелело менее двадцати домов. Кафедральный собор и монастырь были разрушены, хотя больница и церковь почти не пострадали. Он считал, что не осталось ничего, что могло бы послужить ядром для восстановленного города.

После его доклада последовало бурное обсуждение. Некоторые были решительно настроены на восстановление города, который они справедливо считали колыбелью испанского поселения на Кубе. Другие были столь же твердо намерены полностью оставить его и переселиться в Гавану или другое место. Мнения разделились настолько поровну, что в конечном итоге было решено отложить решение до тех пор, пока не будет выслушан еще один ведущий гражданин, отсутствовавший на собрании, с условием, что его голос будет решающим.

Именно тогда Гомес де Рохас поднялся на высоту положения. Он тайно выяснил, что этот отсутствующий гражданин выступает за то, чтобы оставить Сантьяго, и намерен так и заявить. Решив предотвратить такое решение и тем самым спасти город, Рохас немедленно приказал духовенству отслужить мессу на следующее утро. Он приказал городским властям привести в порядок все оставшиеся здания для проживания и отремонтировать те, которые были повреждены. Он приказал каждому человеку в городе явиться в церковь утром, готовым к любым действиям, которые могут потребоваться. Он приказал городскому совету собраться как обычно на следующий день. Он приказал немедленно открыть рынок, ремесленникам приступить к работе, а индейцам сжечь тела французов, убитых в бою, и, короче говоря, он приказал всем в Сантьяго взяться за работу по восстановлению города. Чистая энергия этого одного сильного человека решила исход дела, и Сантьяго восстал из руин, став больше и важнее, чем когда-либо прежде, хотя он больше никогда не был столицей всей Кубы. Гавана уже несколько лет фактически, хотя и без полных полномочий, была столицей острова. Формальное и официальное изменение произошло несколько лет спустя, в 1589 году.

Во время правления губернатора Лусана на Кубе вновь проявился интерес к добыче меди, хотя богатство острова этим металлом еще не было оценено по достоинству. В 1580 году было обнаружено то, что считалось чрезвычайно богатым месторождением, но оно оказалось лишь «карманом» ограниченного размера. Это разочарование, вместе со стоимостью транспортировки из окрестностей Сантьяго в Гавану для отправки, на время охладило дальнейшие усилия. Но в мае 1587 года, после осмотра рудника Эль-Кобре близ Сантьяго, губернатор доложил испанскому правительству: «Металла так много, а рудников так много, что они могли бы снабжать медью весь мир». Однако сравнительно мало что было сделано до 1599 года, когда начались эффективные работы в Эль-Кобре. Руду перевозили в Гавану для плавки и литья, и на месте нынешнего здания Маэстранса был основан литейный завод, где из меди отливали как пушки, так и котлы.

ГЛАВА XXII

Интересным обстоятельством является то, что то, что грозило стать великой катастрофой для Кубы, на деле оказалось одним из величайших благословений, которые остров получил со времени испанского заселения. Мы уже видели, какая большая тревога была вызвана в Гаване и по всей Кубе угрозой нападения британцев под предводительством сэра Фрэнсиса Дрейка и какой высокий уровень гражданского духа и единства среди всех классов был тем самым вдохновлен. Угрожавшее нападение не произошло, и прошло много лет, прежде чем было осуществлено фактическое британское завоевание или даже вторжение на остров. Но уроки, извлеченные в тот период волнений и после, не были быстро забыты ни на Кубе, ни в Испании. Поэтому на острове возобладал гораздо более высокий уровень гражданского духа и единства среди правительственных чиновников и среди народа, в то время как испанская корона пробудилась к более полному, чем когда-либо прежде, осознанию ценности Кубы и настоятельной необходимости защиты острова, если должна была быть сохранена целостность Испанской империи в Западном полушарии. Именно тогда Филипп II начал ценить Кубу как оплот Вест-Индии, а город Гавану, ее столицу, как ключ к Новому Свету. До сих пор Куба была лишь перевалочным пунктом между Испанией, с одной стороны, и Мексикой, Дарьеном и Флоридой, с другой; а Гавана была просто удобной базой для операций и портом захода. Но теперь была осознана огромная стратегическая важность Гаваны, в то время как ценность острова в его продуктах из меди, дерева, сахара, шкур и других товаров была оценена по достоинству.

Губернатор Лусан управлял делами Кубы до конца марта 1589 года. В тот день его сменил Хуан де Техада, фельдмаршал испанской армии. Он был выбран королем главным образом из-за своего военного опыта и знаний, и он был первым из череды губернаторов Кубы, который стал именоваться генерал-капитаном. В нем были объединены как гражданская, так и военная власть на острове, так что больше не могло быть никаких трений, подобных тем, что преобладали между Лусаном и Киньонес. Техада был быстро уполномочен королем составить планы укрепления Кубы, а также других важных островов испанской Вест-Индии. Соответственно, по прибытии на Кубу его сопровождал один из самых выдающихся итальянских инженеров той эпохи, Хуан Баутиста Антонелли. Вместе они обследовали порт Гаваны, порт Сан-Хуан в Пуэрто-Рико и порт Картахены в Колумбии и спланировали мощные оборонительные сооружения для них всех. Эти укрепления были фактически построены под руководством Антонелли и по сей день служат впечатляющим свидетельством его мастерства.

Первое внимание было уделено, вполне справедливо, Гаване. Уже были построены временные укрепления в Ла-Пунта и Эль-Морро, а также лагерь, скорее наблюдательный, чем оборонительный, в бухте Сан-Лазаро, вероятно, там, где в более поздние годы стояла батарея Королевы. И генерал-капитан Техада, и Антонелли быстро поняли важность укреплений Пунта и Морро и одобрили эти мысы в качестве мест для самых мощных укреплений Гаваны. Соответственно, были составлены планы обширных каменных фортов в обоих этих местах, и они были одобрены, а королем приказано немедленно приступить к их исполнению. Средства на работу были получены из Мексики, из того же источника поступали ассигнования на содержание Ла-Фуэрса с ее гарнизоном из 300 человек.

Работа Антонелли на Кубе, однако, отнюдь не ограничивалась военной инженерией. Он проложил и построил ряд дорог, включая те, которые по сей день являются главными улицами Гаваны и ее пригородов. Он также построил плотину через реку Чоррера и акведук, с помощью которого в Гавану подавалось достаточное количество воды и распределялось по всему городу. Ибо к этому времени следует понимать, что Гавана быстро превращалась в густонаселенное и процветающее сообщество и уже была признанным мегаполисом острова и, действительно, одним из трех или четырех главных центров испанской цивилизации и власти в западном мире. Именно во время правления Техады Гаване был присвоен технический юридический титул «Город», и место получило грант на герб. Его щит нес эмблемы короны, под ней в синем поле три серебряные крепости, символизирующие Ла-Фуэрса, Ла-Пунта и Эль-Морро, и, наконец, золотой ключ, символизирующий важность Гаваны как ключа к западному миру. Правление Техады длилось чуть более пяти лет и было отмечено почти непрерывным миром, процветанием и прогрессом. Новые укрепления Гаваны не были полностью завершены за это время, но они были значительно приближены к завершению, и работа над ними не сопровождалась такими трудностями и осложнениями, которые были бичом Ла-Фуэрса.

Единственным исключением из правила мира и гармонии, царившего во время правления генерал-капитана Техады, был спор с епископом Сальседо, который тогда возглавлял епархию. Из-за некоторых разногласий в политике относительно финансов колонии и церкви Сальседо горько критиковал Техаду и даже бросал неблагоприятные тени на его честность, что мы должны считать необоснованным. Однако на эти нападки Техада почти не обращал внимания, и поэтому мир на Кубе не был существенно нарушен этим инцидентом. Кажется вероятным, что епископ желал больших доходов, чем это было возможно при стесненном состоянии кубинских дел. Техада действительно почти исчерпал денежные ресурсы острова в ходе осуществления столь необходимых работ по укреплению, строительству дорог и прочего, а также сильно потратился из собственных личных средств. Он был спасен от более серьезных затруднений прибытием флота сокровищ из Веракруса, что позволило ему выполнить все обязательства и поместить фонд в 120 000 дукатов в островную казну для будущих нужд.

В этот период, интересно вспомнить, жалованье губернатора, или генерал-капитана, составляло всего 2000 песо в год, жалованье алькальда Эль-Морро — 6600 реалов, жалованье алькальда Ла-Пунта — 4400 реалов, а жалованье сержант-майора — 2700 реалов. Общий годовой бюджет острова составлял около 100 000 песо.

Приятно знать, что прекрасные заслуги Техады были оценены королевским правительством. Его настойчивая отставка была принята в апреле 1595 года с искренним сожалением, и он был назначен рыцарем-командором ордена Святого Иакова и поставлен во главе замка и округа Ла-Барлете в Неаполе.

Преемником Техады, вторым генерал-капитаном Кубы, был Хуан Мальдонадо Баррионуэво, который вступил в должность в июле 1594 года. Этот выдающийся слуга короны был шталмейстером королевы Испании и казначеем Непобедимой армады, которая потерпела крах несколько лет назад в Узких морях. Он также был рыцарем военного ордена Святого Иакова. Имея, будучи в Армаде, представление о качествах Дрейка и узнав, что этот грозный командующий замышляет новый поход на Кубу, он уделил свое первое и главное внимание ускорению завершения укреплений Гаваны. Дрейк действительно в то самое время находился в испано-американских водах, планируя бедствия для каждого морского порта в пределах досягаемости, но разногласия между ним и другими офицерами флота сделали всю экспедицию неудачной и привели, вероятно, к смерти самого Дрейка в 1595 году. Узнав о смерти Дрейка, Мальдонадо отправил экспедицию для атаки британского флота, когда тот возвращался из Дарьена, и преуспел в захвате одного из его судов и обращении остальных в бегство близ острова Пинос. Этот триумф над столь опасаемым британским флотом вызвал большое ликование по всей Кубе и чрезвычайно воодушевил правительство и народ в их надежде на успешное противостояние британской агрессии.

Несмотря на рост и важность Гаваны, следует помнить, что в то время этот город все еще находился в очень примитивном состоянии. Подавляющее большинство домов все еще строилось из кедровых или сосновых досок с соломенными крышами. Они были настолько разбросаны, даже в самом сердце города, что вокруг них можно было иметь сады и огороды. Были некоторые дома из прочной каменной кладки в два или три этажа. А богатые кедр, красное дерево и другие породы дерева, произрастающие на Кубе, позволяли отделывать и обставлять их в очень богатом стиле. Дома богатых освещались лампами из бронзы или другого металла, обычно заправляемыми оливковым маслом, а дома бедных — свечами из сала. Улицы не освещались, за исключением случайного фонаря у входа в какой-нибудь дом. И они были настолько наводнены не только бродячими собаками, но и бродягами и головорезами, что гражданам было небезопасно выходить после наступления темноты без вооруженной охраны. Социальные и бытовые обычаи, которые поначалу сохранялись по образцу самой Испании, к этому времени начали приобретать индивидуальность, соответствующую обстоятельствам и условиям жизни на острове. Было принято принимать главный прием пищи в день в полдень, а более легкий ужин — довольно поздно вечером, вероятно, между восемью и десятью часами.

Интересно отметить, что во время правления Мальдонадо произошло первое театральное представление в истории Кубы. Это было в ночь на день Святого Иоанна, в 1599 году, и представление состоялось в честь генерал-капитана в большом зале военных казарм. Зафиксировано, что при сборе аудитория была настолько шумной, что начать представление было невозможно, пока не прозвучали угрозы серьезного физического наказания. Несмотря на этот досадный инцидент, люди были настолько восхищены представлением, что, когда оно закончилось, они единодушно потребовали его повторения, хотя к этому времени был уже час ночи.

Сахарная промышленность теперь приобретала большое значение, особенно в окрестностях Гаваны и далее в сторону Матансаса. Крупнейшим из всех сахарных заводов на острове был тот, который основал Антон Ресия в Гуаиканаме, ныне известном как Регла. В 1588 году был издан королевский указ, дарующий сахарным заводам Кубы ту же привилегию, что ранее была предоставлена заводам Эспаньолы, а именно: освобождение зданий, оборудования, негров-рабов и, по сути, всего остального имущества от конфискации или ареста за долги. Сахарные плантации в то время были несколько стеснены нехваткой рабочей силы, и по этой причине поощрялся ввоз негров-рабов, и сотни их привозились каждый год.

Фактически, рабство негров к этому времени было полностью утверждено как главная опора промышленности острова. Было признано, что Куба — это земля неоценимых богатств, особенно в сельском хозяйстве. Животноводство было главной отраслью, но выращивание сахара приобретало все большее значение, в то время как производство меда и воска также было широко распространенным и весьма прибыльным занятием. Из всех отраслей выращивание сахара было самым трудоемким и поэтому требовало наибольшего количества рабов. Каждый завод требовал от восьмидесяти до ста рабочих.

Как ни странно, в то время как королевское правительство стремилось в некотором роде поощрять и стимулировать сахарную промышленность, оно продолжало препятствовать ей, по крайней мере на Кубе, в вопросе рабского труда. Еще в 1556 году декрет установил максимальную цену, по которой рабы могли продаваться на острове, в сто дукатов, или около семидесяти песо. Однако в то же время цена, установленная для рабов в Венесуэле, составляла сто десять дукатов, а в Мексике — сто двадцать дукатов. Результат был неизбежен. Рабов отправляли в Венесуэлу и Мексику, а не на Кубу; или же лучших отправляли туда, а худших — на остров. Это была лишь одна из ряда странностей правительства, которые указывали на постоянную и необъяснимую тенденцию дискриминировать Кубу в пользу других колоний.

Против такой недальновидной политики самые способные администраторы и самые предприимчивые плантаторы и купцы боролись без особого успеха. Это было великолепным достижением для инженера Антонелли в 1586 году — проложить систему каналов и акведуков от реки Альмендарес к западу от Гаваны и тем самым обеспечить Гавану обильным запасом пресной воды. Поступая так, он не только обеспечил столицу одной из главных жизненных необходимостей, но и сделал Гавану центром сахарной промышленности. Ибо именно вдоль этих искусственных водотоков были построены и работали первые сахарные заводы. Но это мало помогало, пока сохранялась постоянная дискриминация в отношении Кубы до такой степени, что остров оставался без десятой части рабочей силы, необходимой для развития его ресурсов. Мы, конечно, не можем одобрять работорговлю или утверждать, что она должна была следовать в большей степени, чем это было. Но если ей суждено было существовать вообще, а Испания была готова и, действительно, полна решимости, чтобы она существовала, справедливость и экономический разум требовали, чтобы она существовала на Кубе так же свободно, как и в соседних колониях.

ГЛАВА XXIII

Характер европейских наций, чьи мореплаватели и исследователи обогнули мыс Доброй Надежды и открыли изумленному взору Старого Света перспективу безграничных возможностей в Новом, претерпел большие изменения в течение семнадцатого века. Провозглашенные как национальные достижения, добавляющие новый блеск национальной славе, эти открытия поначалу лишь стимулировали патриотизм и становились стимулом к национальным усилиям. Но по мере того, как Испания и Португалия, которые дали миру тех людей с широким видением и неустрашимым мужеством, осознавали важность своих подвигов и начинали видеть их под углом политических и экономических преимуществ, желание ограничить эти преимущества собственным использованием становилось настолько мощным, что соображения интересов других наций игнорировались. Дух империалистической экспансии был пробужден и требовал ни больше ни меньше как монополии на движение и торговлю всего мира.

С этой целью две страны приняли протекционистскую политику и наложили ограничения на мореплавателей и купцов других наций, которые со временем стали невыносимыми. Правительство Испании запретило своим колонистам в Испанской Америке получать европейские товары из каких-либо портов, кроме испанских, что, в свою очередь, позволило испанским экспортерам требовать необоснованные цены. Это вызвало недовольство многих колонистов, и они были готовы иметь дело с контрабандистами, которые продавали эти товары по более низкой цене или обменивали их на продукцию колоний, особенно на шкуры и сахар. Губернаторы Санто-Доминго были одними из первых в колониях, кто предпринял шаги против этой торговли. Они снарядили небольшие суда, которые называли «Guardacostas», береговая охрана, и заставили их патрулировать вдоль всего побережья. Если им удавалось захватить контрабандистов, они расправлялись с ними без особых церемоний. Их либо выбрасывали за борт, либо вешали.

Этот упрощенный процесс, пробудив в контрабандистах дух мстительности, заставил их организоваться для согласованных действий, решив противостоять тому, что они считали неоправданной суровостью и жестокостью. Они начали объединяться во флоты и открыто вторгались на побережья, сжигая, грабя, мародерствуя и убивая. Они искали подходящие места, где можно было бы основать свои собственные поселения, которые можно было бы использовать в качестве баз для операций по соседству. Эспаньола или Гаити, где туземцы были почти истреблены и которая из-за плохого управления была почти заброшена, приглашала их. Стада крупного рогатого скота и свиней бегали по острову в диком виде и предлагали не только ценные запасы для них самих, но и обещали стать товарной продукцией. Некоторые французские контрабандисты поселились там, убивали скот и свиней, коптили говядину и солили свинину и открыли прибыльную торговлю этими товарами с заходящими моряками, а также салом и шкурами. Индейцы острова называли копченую говядину «букан»; отсюда этих торговцев называли «буканьерами», что было англизировано в «buccaneers». Подобным же образом английский флибустьер был французами искажен в «flibustier» и позже вернулся к нам как «filibuster». Поначалу термин «буканьер» ограничивался контрабандистами и торговцами копченой говядиной, живущими на суше, в то время как «флибустьер» применялся к контрабандисту и торговцу, живущему на борту корабля. Но позже эти тонкие различия игнорировались, и названия применялись без разбора к контрабандистам, флибустьерам и пиратам.

Какой бы термин ни выбирали для них, эти «Братья берега» и изгои океанов стали почти признанным институтом века, когда соперничающие европейские державы боролись за господство в Новом Свете и были единодушно настроены против Испании. Среди них были новобранцы почти всех наций, классов и профессий. Там были обанкротившиеся лавочники, уволенные солдаты, беглые каторжники, воры и убийцы, бродяги и авантюристы и многие «черные овцы» из хороших семей под вымышленными именами. Большая часть была привлечена возможностью завладеть частью безграничных сокровищ золота и серебра, которые, как говорили, содержал Новый Свет. Ибо отчеты, которые были распространены участниками ранних экспедиций, не всегда ограничивавшиеся уроженцами Испании и Португалии, были настолько сказочными, что классическое сказание об аргонавтах меркло по сравнению с ними. Сообщается, что известный французский флибустьер, который присоединился к пиратам как беглый должник, надеялся таким образом получить достаточно, чтобы выплатить свои долги. Столь же большое число состояло из людей, которые в тот период приключений были охвачены ненасытным желанием скитаться по миру, свободные от всех оков обычной жизни.

Отношение Англии, Франции и Голландии к Испании было настолько враждебным, что всякий раз, когда одна из этих держав находилась в состоянии войны с Испанией, этим изгоям предоставлялись права воюющей стороны. Моряки-воины, готовые защищаться и нападать силой, они стали наемным флотом на службе любой державы, которая оказывалась в состоянии войны с Испанией. В основе этого объединенного усилия, которое в конечном итоге привело к разорению заморской торговли Испании, лежала оппозиция против ее ограничений на навигацию и торговлю других стран. Бэнкрофт, на которого ссылается Педро Х. Гитерас в своей «Historia de la isla de Cuba», говорит в первом томе своей «History of the United States» (стр. 163)

«Моральное чувство моряков восставало против этой расточительности; поскольку конфискация, тюремное заключение и угроза вечного горя должны были последовать за попыткой честного обмена в торговле; поскольку флибустьер и пират не могли пострадать больше, чем угрожало купцу, который пренебрег бы морской монополией, моря стали кишеть безрассудными буканьерами, естественным порождением колониальных ограничений. Богатые испанские поселения в Америке были разграблены; флоты атакованы и захвачены; хищнические вторжения совершались даже на суше, чтобы перехватить грузы золота, когда они шли с рудников, людьми, которые могли бы приобрести честь и богатство в торговле, если бы торговля была разрешена».

Джон Фиске также во втором томе своих «Historical Essays» останавливается на причинах огромного развития пиратства в семнадцатом веке. Говоря о борьбе Нидерландов и Англии против величайшей военной державы мира, он сказал, что первые должны были полагаться в значительной степени, а вторые почти исключительно на военно-морские операции, и продолжил:

«Голландские корабли в Индийском океане и английские корабли у американских берегов эффективно перерезали военные жилы испанца. В ту эпоху океанская навигация была еще в зачаточном состоянии, и работа по созданию великих и постоянных флотов только начиналась. Правительство было радо, что частные лица присоединяются к работе по строительству и оснащению военных кораблей, и поэтому было естественно, что частные лица ожидали возместить себе тяжелый риск и расходы, взяв долю в добыче победы. Таким образом возникло каперство, и оно играло гораздо более обширную роль в морской войне, чем сейчас. Военно-морской флот был лишь неполно национализирован. В экспедиции, которые были строго военными по цели, входили некоторые элементы коммерческой спекуляции, и когда мы читаем о них с нашими современными идеями, мы улавливаем привкус буканьерства».

Англия, снисходительно относясь к этим буканьерам, плавающим под ее флагом, аргументировала это тем, что, поскольку золото и серебро, перевозимое из Америки в Испанию на испанских кораблях, использовалось для покрытия расходов на войну, которая угрожала ей, английские моряки были оправданы в захвате этих судов и изъятии таких сокровищ. Но мало сомнений в том, что такой интерпретацией двери были широко открыты для всякого рода хитростей и насилия, совершаемых независимо от того, находились ли страны, под флагами которых плавали как захватчики, так и захваченные, в то время в состоянии войны или мира. Таким образом, военно-морские и коммерческие ограничения, которые Испания наложила на другие страны, в конечном итоге оказались бумерангом, который нанес непоправимый ущерб самой Испании.

Ибо долгая война с Англией значительно ослабила испанскую мощь, и когда был заключен мир 1604 года, некогда столь могущественная страна заметно вступила на свой путь вниз. Филипп II, прозванный Великим, оставил сына, Филиппа III, который не обладал ни личностью, ни способностью продолжать политику империализма своего знаменитого отца. Вскоре выяснилось, что военно-морская мощь опустилась от гордой Армады, которая бросила вызов Англии во времена королевы Елизаветы, до не более чем тринадцати галер. Судостроение практически прекратилось. Чтобы доставить урожай табака из Гаваны в Испанию, приходилось нанимать французские и британские суда. Ничего не делалось для поддержания военной мощи королевства, которое когда-то считалось величайшей военной державой Европы и как таковое внушало страх другим нациям. Армия состояла либо из неопытных юношей, либо из безвольных стариков. Склады и арсеналы стояли пустыми. Без кораблей, патрулирующих моря и защищающих побережья, хищные изгои океана, плавающие под различными флагами, вскоре распознали в испанских заморских владениях территорию, которая при небольшом усилии обещала принести богатую добычу. Куба, Санто-Доминго, Ямайка и другие острова Вест-Индии неоднократно подвергались их разорению. Они основали поселения на острове Сент-Кристофер, называемом Сент-Китс, и на одном из Багамских островов, и с этих баз осуществляли свои разрушительные операции.

Несмотря на большой прогресс, которого достигла навигация в течение предыдущего столетия, новости между Восточным и Западным континентами путешествовали медленно. Это оказалось серьезным препятствием для эффективного управления колониями, которые европейские державы основали в Америке. Это было причиной большого количества путаницы и медлительной политики, которая характеризовала правительство испанской Вест-Индии. Связь между метрополией и Кубой была настолько нерегулярной и ненадежной, что Филипп III, новый король, был провозглашен на Кубе только весной 1599 года. И все же ни в какое другое время судьба острова не была так тесно связана с судьбой Испании, чей упадок глубоко повлиял на политические и экономические условия Кубы в течение семнадцатого века.

В тот самый критический период для Испании, когда судьба Королевства перешла из рук Филиппа Великого в руки его неспособного преемника, Кубе посчастливилось находиться под управлением сильных и способных губернаторов. Д. Хуан Мальдонадо Баррионуэво, вступивший в свою должность в 1596 году, сделал многое для улучшения столицы, начав возведение правительственного дома и общественной тюрьмы. Он признал большую ценность сахара как одного из основных продуктов острова и всеми возможными мерами поощрял выращивание сахарного тростника. Он получил от короля особые льготы и привилегии для строителей и владельцев сахарных заводов. Он был первым, кто построил завод Висенте Санта-Мария в Фуэнте-де-Чавес. Сахар в то время продавался по баснословным ценам. Груз сахара низкого качества приносил в Севилье до двенадцати песо за арробу (двадцать пять фунтов). Ввоз и торговля африканскими неграми, которые были поставлены работать на сахарных плантациях, были неотделимы от этой отрасли, которая отныне стала главным источником богатства Кубы. Но у Мальдонадо тоже были неприятности с пиратами. Поскольку две галеры в порту были известны как абсолютно бесполезные, пираты приближались почти на расстояние пушечного выстрела от места.

Правление Д. Педро де Вальдеса, энсина (alfevez major) ордена Сантьяго и племянника знаменитого адмирала с тем же именем, началось весьма многообещающе. Он был назначен преемником Мальдонадо в 1602 году. Достойный наследник славы своего дяди, он отправился к месту службы из Сан-Лукаса на галеоне и галисабре (судно, используемое в левантийской торговле) семнадцатого апреля. В своем плавании он захватил вражеское судно, храбро прошел сквозь голландскую эскадру и потопил три их корабля в порту Санто-Доминго. Обратив в бегство орду контрабандистов, которые кишели вокруг побережий Кубы, он бросил якорь в Гаване девятнадцатого июля 1602 года.

Вальдес немедленно приступил к улучшению артиллерии укреплений и даже к надзору за отливкой пушек. В течение короткого промежутка в два года ему удалось обеспечить порт Гаваны восемьюдесятью орудиями хорошего качества и различного калибра, большинство из которых были отлиты в самой столице. Частые смены администрации не только препятствовали инициативе мелких чиновников и открывали дверь для должностных злоупотреблений различного рода, но и заметно ослабляли авторитет. Вальдес был полон решимости укрепить его и своей энергией и прямотой навлек на себя ненависть тех элементов, которые поощряли беспорядок. В конце концов его единственным лояльным сторонником был монах Хуан Кабесас де Альтамирано, который сменил Сальседо на епископской кафедре Сантьяго. Но Вальдес не обращал внимания на враждебность, которая более или менее открыто проявлялась по отношению к его правительству, и продолжал свои неустанные усилия в защиту испанских интересов и политики.

Постоянно растущее богатство этих колоний возбуждало алчность пиратов и буканьеров. Осознавая необходимость принятия оборонительных мер против них, Вальдес вооружил несколько судов, которые под командованием его сына, Д. Фернандо, крейсировали вокруг и преуспели в захвате нескольких кораблей. В одной из этих стычек Вальдес был ранен, но он неустрашимо продолжал свою политику. Он также преуспел в своей кампании против контрабанды, которая широко развилась, особенно в Баямо, куда он отправил в качестве своего заместителя лиценциата Мельхиора Суареса для расследования положения дел.

Грабежи, совершаемые пиратами в это время, были настолько серьезными, что безопасность жителей была под угрозой. Население Сантьяго, по-видимому, было особенно выделено для преследования изгоями. Они подожгли собор и другие церкви города, ограбили их, забрав драгоценные сосуды и облачения, и совершили другие бесчинства. Охваченные ужасом, жители бежали в соседние города или прятались в сельской местности. Город столкнулся с постепенным обезлюдением. Даже епископ Д. Фриу Хуан де лас Кабесас и некоторые правительственные чиновники удалились в Баямо, который, по крайней мере на время, предлагал безопасность.

Но в 1604 году даже дороги в окрестностях Баямо стали небезопасными для путешественников. Когда епископ находился в визитационном туре по окрестностям в компании каноников Франсиско Пуэбло и Диего Санчеса, орда пиратов под предводительством печально известного Жирона застала его врасплох на скотоводческой ферме Яра. Они связали его и босиком отвели в Масанильо, где стоял на якоре один из их биландеров (шлюпов). Они держали его на борту своего судна в течение восьмидесяти дней, ожидая, что власти города явятся и предложат огромную сумму в качестве выкупа. Имя Грегорио Рамоса вписано в анналы острова как освободитель епископа. Это было предприятие, требующее необычайной ловкости и мужества, и Рамос проявил себя блестяще. Он храбро встретился с грозным Жироном и спас епископа, заплатив выкуп в двести дукатов, тысячу шкур и сто арроб (двадцать пять фунтов по шестнадцать унций каждая) вяленой говядины. Обеспечив безопасность прелата, он вернулся с отрядом доблестных людей и атаковал пиратов. Ему удалось уничтожить всю орду и даже убить их предводителя Жирона, чья голова была триумфально доставлена на острие копья в Баямо, где она была выставлена на рыночной площади.

Рост острова, который тогда насчитывал от восемнадцати до двадцати тысяч жителей, был сильно затруднен такими вторжениями. Поскольку Сантьяго предлагал так мало безопасности, епископ рискнул предложить перенос собора в Гавану; но план был признан невыполнимым и никогда не был осуществлен. Со временем, однако, прелаты начали игнорировать неодобрение правительства и обосновываться в Гаване. Другие члены церковного кабильдо (капитула) последовали их примеру и также покинули Сантьяго. Губернатор Вальдес в согласии с аюнтамьенто продемонстрировал королю плачевное состояние острова и настоял как на непременной необходимости на размещении постоянного флота в кубинских водах. Только таким образом казалось возможным сдержать растущую пиратскую угрозу, которая парализовала торговлю и сдерживала прогресс острова.

Но королевское правительство в Мадриде, слабое и беспомощное в руках неспособного суверена, не имело стабильности и силы, чтобы справиться с беспорядками и путаницей, которые постепенно наступали. Неадекватные укрепления и недостаточный гарнизон оставили побережье Кубы почти без защиты. Знание этих условий распространилось среди корсаров, рыскавших вокруг и ожидающих возможности обрушиться на незащищенное население, и сделало их все более дерзкими. Филипп III, слабый, хотя и гуманный правитель, передал бразды правления своему фавориту, герцогу Лерма. Но прокрастинация, по-видимому, была одной из постоянных черт управления испанским королевством своими американскими владениями, и мало что было сделано для обеспечения ее безопасности.

Наконец король прислушался к шумным призывам властей, представляющих его лояльных, но несчастных подданных на Кубе, и приказал предпринять некоторые своевременные шаги. Королевские грамоты от восьмого октября 1607 года прибыли из Мадрида. Чтобы защитить интересы жителей, они постановили разделить остров на два округа, восточный и западный, с отдельной юрисдикцией и Гаваной и Сантьяго в качестве их соответствующих столиц. Губернатор Гаваны сохранил титул генерал-капитана острова, но его общая юрисдикция была сокращена до территории между мысом Сан-Антонио и восемьюдесятью лигами к востоку от столицы. Губернатор Сантьяго был назван Capitan de Guerra (главная военная власть) с жалованьем в одну тысячу восемьсот песо и юрисдикцией над остальной частью острова, включая Пуэрто-Принсипе. Губернатор и военный командующий должны были оставаться в Гаване, так как это был самый важный округ. Губернатором Сантьяго был назначен Хуан де Вильяверде, кастилец из Морро. Ему было поручено защищать это место от пиратов и других врагов, нарушающих мир на острове и препятствующих его экономическому и социальному развитию.

Это разделение вызвало бесчисленные трудности и конфликты власти, и у Вальдеса были причины возражать против него. Он установил порядок в Казначействе и других отраслях администрации, и он опасался, что новый порядок может принести новую путаницу. Тем временем его энергия и прямота привели к тому, что заговоры и интриги, плетущиеся его врагами, умножились до такой степени, что им удалось достичь ушей испанской Аудиенсии. Вальдес и его заместитель Суарес были обвинены, но, доказав свою невиновность, восторжествовали над своими клеветниками, будучи восстановленными в должности. Затем Аудиенсия пересмотрела дело по приказу Суда, и клеветники были осуждены и приговорены к различным наказаниям. Но Вальдес еще раз проявил свой благородный характер, присоединившись к епископу в обращении к Королю с просьбой помиловать осужденных. Вскоре после этого он ушел со своей должности.

Испанский двор, представленный герцогом Лерма, которому к концу карьеры удалось добавить к этому титулу титул кардинала, казалось, в этот период был глубоко озабочен религиозной жизнью Кубы. Это очевидно во время губернаторства Дона Гаспара Луиса Переды, рыцаря военного ордена Сантьяго, который был инаугурирован шестнадцатого июня 1608 года. Дон Хуан де Вильяверде и Осета был назначен на губернаторство Сантьяго. Монашеские ордена приобрели много земли на острове и основали свои дома. В то время на Кубе было шесть монастырей; три в Гаване, орденов Святого Франциска, Святого Доминика и Святого Августина, один мерседариев, ордена la Merced в Тринидаде, и два других францисканского ордена в Сантьяго и Баямо. Правительству Кубы было поручено королевским указом расследовать и контролировать основание монастыря Святого Августина, который тогда строился в Гаване.

Превосходный епископ Кабесас, который так ярко отличился во время предыдущей администрации, в 1610 году был повышен до епископства Гватемалы. Его заменил кармелитский падре Дон Альфонсо Энрикес де Альмендарис, который немедленно предпринял усилия, чтобы король перенес его епископскую кафедру в Гавану. Это вызвало серьезные споры между епископом и губернатором Передой, который отправил королю отчет, не одобряющий этот перенос. Конфликт между ними завершился отлучением Переды епископом. Администрация его преемника, Дона Санчо де Алькисы, бывшего губернатора Венесуэлы и Гайаны, была недолгой. Он был инаугурирован седьмого сентября 1616 года и умер шестого июня 1619 года. Он был очень заинтересован в экономическом развитии Кубы, способствовал развитию сахарной промышленности, поощрял использование негров на плантациях. Его усилия по эксплуатации минеральных богатств острова также были похвальны. Он поместил надзор за медными рудниками под руководство военного правительства, и работа продвигалась весьма многообещающе. Добываемая медь была превосходного качества, и две тысячи квинталов металла ежегодно экспортировались в Испанию.

Внезапная смерть Алькисы привела к большим волнениям из-за яростного духа соперничества между аудитором Доном Диего Валлисо и кастеляном Морро, Херонимо дель Керо, которые стремились к губернаторству. Великое бедствие произошло в Гаване во время этой временной администрации. Двадцать второго апреля 1620 года вспыхнул пожар, принявший такие катастрофические размеры, что двести домов были уничтожены, и рост города был на время серьезно подорван.

Опасности, которые угрожали развитию Кубы, быстро умножались, а не уменьшались. Частая смена администрации не была рассчитана на обеспечение эффективности и стабильности в управлении делами острова. Предприятия, начатые при одном губернаторе, прерывались при следующем. Иногда первоначальный план существенно менялся и полностью забрасывался. Яркий пример этого печального положения дел был представлен в течение третьего десятилетия семнадцатого века. Дон Франсиско Венегас был инаугурирован в качестве губернатора четырнадцатого августа 1620 года. Ему было поручено организовать военный флот для защиты побережья от вторжений пиратов и флибустьеров. С этой целью он привез с собой несколько судов. Они прибыли в подходящий момент, ибо британские и голландские хукеры рыскали в водах Вест-Индии. Суда кубинской армадильи под командованием Васкеса де Монтьеля разгромили этих захватчиков у острова Тортуга, захватили три из них и предали их экипажи мечу. Но радость по поводу этой победы была омрачена эпидемией злокачественной лихорадки, которая вспыхнула и свирепствовала среди населения. Еще одна большая потеря для Испании была вызвана ураганом, который в следующем году потопил на рифах Лос-Мартирес несколько судов флота, который был отправлен маркизом де Кадрейта, Д. Лопе Диасом Армендиаресом, и возвращался в Испанию с большими богатствами.

Губернатор Венегас, подчиняясь инструкциям своего правительства, вооружил эскадру, для содержания которой он наложил на народ специальный налог. Но после его смерти, восемнадцатого апреля 1624 года, выяснилось, что работа над флотом была далека от завершения, и, несмотря на постоянную угрозу вторжения пиратов, ничего не было слышно о возобновлении задачи во время губернаторства его преемников. Политическим губернатором, временно принявшим бразды правления, был Д. Дамиан Веласкес де Контрерас, которому помогал Хуан Эскиро Сааведра в качестве военного губернатора. Во время их временного правления была построена тюрьма и основан новый монастырь.

Преемником, номинированным на место Венегаса в 1624 году, был губернатор Картахены Дон Гарсия Жирон, который, однако, ушел в отставку двадцатого июля того же года. Во время временного периода, вызванного его отставкой, имена Эскиваля Аранды и де Рива-Мартиса упоминаются в связи с управлением делами острова. Наконец из Испании прибыл Д. Лоренцо де Кабрера, уроженец Убеды, коррехидор Кадиса, фельдмаршал и рыцарь ордена Сантьяго. Он был должным образом установлен в своей должности шестнадцатого сентября 1626 года. В командовании Морро Эскиваля сменил капитан Кристобаль де Арранда, а в правительстве Сантьяго Родриго де Веласко сменил капитан Д. Педро де Фонсека.

Во время правления Кабреры Куба была взволнована многими захватывающими событиями. Кабрера и маркиз де Кадрейта, командовавший флотом, который доставил его в Гавану, провели тщательную инспекцию укреплений, чтобы доложить об их состоянии и предложить улучшения. Среди самых срочных Кабрера считал изготовление медной цепи, чтобы перекрыть вход к двум фортам; он также приказал построить укрепление, способное укрыть две роты. План перегородить вход в порт стволами деревьев, чтобы предотвратить проникновение пиратов, кажется, однако, был несколько донкихотским. Поскольку Испания тогда находилась в состоянии войны с Соединенными Провинциями, Кабрера предусмотрел возможные непредвиденные обстоятельства, снабдив форты большими запасами провизии и приняв другие меры для подготовки к возможным атакам врага.

Эти приготовления оказались более чем оправданными. Голландцы снарядили экспедицию против испанских владений в Америке. В июне того года появился флот из более чем тридцати судов с тремя тысячами человек на борту под командованием Пита Хейна, одного из самых прославленных мореплавателей своего времени. Голландцы провели несколько стычек с испанским флотом и были вынуждены отступить от Гаваны, в которую пытались войти. Они добились некоторых преимуществ над армадой под командованием дона Хуана де Бенавидеса, но в следующем году испанцы нанесли голландскому флоту под командованием Корнелиуса Фелса тяжелые потери, оттеснив его от Гаваны и захватив один из его фрегатов.

Небольшой памфлет, опубликованный или напечатанный Генрихом Меллортом Яно в Амстердаме в 1628 году, излагает голландскую версию экспедиции Пита Хейна. Он озаглавлен «Подробный отчет о том, как была захвачена, уведена и доставлена Серебряная флотилия в этом 1628 году» (Ausführlicher Bericht wie es der Silber Flotille herganger wann (durch wen wie und wie viel) solcherin diesem 1628. Jahr Erobert fort und eingebracht). В нем с большими подробностями рассказывается, как Вест-Индская компания, осознавая богатую добычу, которую сулил захват испанских кораблей, снарядила и оснастила флот, укомплектовав его экипажем из храбрых и крепких моряков и солдат с открыто заявленной целью перехватить груженный серебром флот, возвращавшийся из колоний в Испанию. Голландцы вышли в море двадцатого мая 1628 года под командованием генерала Петри Петерса Хейна и адмирала Генриха Корнели Ланга.

Четвертого августа голландцы достигли Сан-Антонио на западной оконечности Кубы. Об их прибытии стало известно испанцам, и двадцать третьего числа того же месяца губернатор Кабрера отправил несколько судов, чтобы предупредить серебряный флот. Генерал Петерс Хейн подошел вплотную к укреплениям Гаваны, а затем повернул на три или четыре мили в море, чтобы встретить груженные сокровищами корабли, о которых, как сообщали его информаторы, было известно, что они находятся в тех краях, но южные ветры отнесли его на северо-восток. Наконец, восьмого сентября знаменитый флот показался на горизонте, и голландцы захватили девять судов, а увидев еще восемь, быстро вышли в море, чтобы отрезать их от порта Гаваны. Испанцы прибыли в бухту Матансас, преследуемые по пятам голландцами, и немедленно организовали оборону. Однако в последовавшем бою они оказались в меньшинстве и сложили оружие. Голландский генерал и его штаб вознесли благодарность Всевышнему за эту великую победу. На следующий день все корабли были надежно закреплены цепями, а на третий день добыча была выгружена с испанских судов и перенесена на голландские. Там были слитки серебра, кресты, чаши, другая утварь и предметы искусства, изготовленные из серебра, общим весом восемнадцать тысяч четыреста фунтов.

Голландцы отправились в обратный путь семнадцатого сентября и взяли с собой четыре испанских галеона: два, груженных шкурами, и два — железом и другой рудой. Двадцать шестого числа они достигли Бермудских островов и отправили двух курьеров в Голландию, чтобы доложить директорам Вест-Индской компании. Первый из них прибыл в Роттердам пятнадцатого ноября и получил от принца Оранского в награду за добрую весть золотую цепь с драгоценными камнями. К истории экспедиции приложен подробный отчет о товарах, перевозимых на отдельных кораблях, который показывает, что они также привезли красители, масло, вино, шелк, мебель и другие товары, что вместе с серебром, другой рудой и шкурами довело общую стоимость до тридцати миллионов, предположительно голландских гульденов.

Тем временем из Кадиса вышла внушительная эскадра под командованием маркиза де Вальдуэсы, вторым лицом в которой был знаменитый мореплаватель дон Антонио де Окендо. Целью экспедиции была очистка побережий островов от всех пиратов, которые начали наводнять Антильские острова. У острова Нельсона, или Невиса, названного так Колумбом в 1493 году, потому что покрытая облаками вершина его высочайшего пика напомнила ему снег, они захватили четыре голландских корсара в ожесточенном бою, от которого остров сильно пострадал. В сентябре испанский флот отплыл к острову Сан-Кристобаль и овладел укреплениями Шарль и Ришелье, принудив французских флибустьеров, составлявших там гарнизон, сдаться. Эти блестящие подвиги за короткий срок в восемь недель позволили испанцам захватить две тысячи триста пленных, сто семьдесят три артиллерийских орудия, семь судов и огромное количество оружия, пороха и табака. Помимо потери островов, пираты понесли убытки в имуществе на сумму пятьдесят миллионов песо. На некоторое время Антильские острова и окружающее море избавились от угрозы, которая нависала над ними и нарушала их спокойствие в течение стольких лет.

Но несмотря на эти успехи, Кабрера был непопулярен. Разрешив продажу груза негров в Гаване, он вызвал жаркие споры в официальных кругах и среди народа. Немало голосов ставило под сомнение его честность. Против него были выдвинуты и другие обвинения, некоторые из которых носили серьезный характер, и было потребовано проведение расследования. В ответ на настоятельную просьбу острова мадридский двор направил на Кубу дона Франсиско де Прагу, прокурора Аудиенсии Санто-Доминго, с инструкциями расследовать положение дел. После того как обвинения подтвердились, седьмого октября 1630 года Кабрера был отстранен от должности и отправлен в Испанию для суда. Он умер в Севилье в темнице. Де Прага исполнял обязанности временного политического губернатора, а алькальд Морро, Кристобаль де Арранда, — военного губернатора до прибытия преемника Кабреры из Испании.

ГЛАВА XXIV

Испания в это время постепенно шла к своему политическому и экономическому упадку. Филипп III скончался в 1621 году, и, подобно тому как он переложил обязанности по управлению государством на плечи герцога Лермы, так и его преемник, Филипп IV, оставил их своему фавориту Оливаресу. Оливарес немедленно возобновил войну с Соединенными провинциями, которые все еще были бельмом на глазу у Испании, ибо, освободившись от испанского ига, они погрузились в лихорадочную деятельность, предвещавшую их превращение в морскую и торговую державу, призванную со временем соперничать с Испанией и превзойти ее.

Голландцы по самой природе своей страны были вынуждены искать средства к существованию на море и в отдаленных регионах. Их знаменитый сын, Гуго Гроций, первым провозгласил свободу морей как необходимое условие роста и прогресса мировой цивилизации. Поскольку Лиссабон закрыл свои порты для Нидерландов, а Испания накладывала ряд необоснованных ограничений на мореплавателей других стран, голландцы уже некоторое время были полны решимости найти проход, через который их корабли могли бы проникнуть в моря Азии. Голландские мореплаватели, состоявшие на службе у испанцев и португальцев и участвовавшие в их экспедициях, привозили домой рассказы о странных землях и еще более странных народах, что будоражило воображение амбициозной и способной нации. Неизвестные континенты и острова стимулировали стремление ученых к исследованиям и изысканиям. Преувеличенные сообщения о минеральных богатствах и других сокровищах Нового Света пробудили в купцах дух предприимчивости и стяжательства. Когда перед мысленным взором этих купеческих принцев и владык морей вставали видения богатств, ожидающих освоения в тех чужеземных краях, и территорий, которые они могли бы однажды назвать своими, жажда завоеваний разгоралась в этом стойком мореходном народе.

Шаг за шагом голландцы следовали за открытиями и исследованиями испанцев, тщательно записывая и описывая их. Начиная с середины XVI века издательства Амстердама, Лейдена и других центров печатного дела страны выпускали книги, посвященные новому континенту, завоеванному их врагом, и особенно Вест-Индии. Вдохновленный этим чтением, дух народа воспрял и потребовал доли в землях и богатствах, которые помогли открыть их мореплаватели. В стране было в избытке незанятой рабочей силы и капитала. Поэтому правительство, слишком хорошо понимая, что будущее голландского народа лежит на морях, поощряло этот дух и обсуждало многочисленные планы исследований и колонизации.

Первый шаг к реализации этих планов был сделан, когда была выдана хартия Голландской Ост-Индской компании, которая предоставила этой организации исключительное право на торговлю за мысом Доброй Надежды с одной стороны и Магеллановым проливом с другой. Поскольку это напоминало аналогичные привилегированные институты феодальных времен, когда права сословий, занятых в торговле и промышленности, должны были защищаться от посягательств благородных лордов, более уместно называемых рыцарями-разбойниками, идеал, который представляла эта компания, пришелся по душе народу. Государственные деятели других стран осознали ее преимущества, и Голландская Ост-Индская компания стала моделью для крупных торговых корпораций, которые со временем возникли во Франции и Англии.

Но один лишь Восток не мог занять все силы активной маленькой страны. Рассказы моряков и книги о Западном полушарии заставляли народ все с большей тоской смотреть на континент и острова по ту сторону Атлантики. Там манили безграничные возможности; там был выход для их энергии. Но, к сожалению, испанцы задолго до этого установили свои права на этот континент, а люди у руля голландского правительства были полны решимости сохранять мир с Испанией. Хотя великий голландский пионер «свободы морей» Гуго Гроций упоминает в своих трудах о грандиозных планах, которые обсуждали голландцы в то время, когда капитан Джон Смит отплыл в Виргинию, никаких шагов в этом направлении не предпринималось до тех пор, пока не прошло два года после основания Джеймстауна. Путешествие Генри Гудзона вверх по реке, носящей его имя, и последующее основание колонии под названием Новый Амстердам не вступали в конфликт с какими-либо испанскими интересами и открыли глаза предприимчивым людям на другие возможности на огромном новом континенте. Вскоре корабли маленькой конфедерации можно было встретить во многих гаванях вдоль всего атлантического побережья. Они открыли несколько небольших островов в Вест-Индии, которые испанцы не сочли нужным колонизировать, поскольку их скалистая структура препятствовала земледелию. Поэтому они без колебаний бросали якоря в бухтах этих островов и в конечном итоге сделали их центром контрабандной торговли с континентом.

Генеральные штаты Голландии все еще колебались, стоит ли выдавать хартию давно планируемой Вест-Индской компании. Но они нашли способы открыть для частного предпринимательства почти неограниченные возможности для деятельности. Двадцать седьмого марта 1614 года они приняли меру, дающую частным лицам исключительную привилегию на четыре последовательных рейса к любому проходу, гавани или стране, которые они впоследствии обнаружат. Это дало мощный толчок предприимчивости голландских мореплавателей и купцов, а также авантюристов разной национальности. Наконец, третьего июня 1621 года Голландская Вест-Индская компания получила хартию на двадцать четыре года с правом продления, которая дала ей право торговать и основывать колонии на побережье Америки от Магелланова пролива до крайнего севера. Корабли компании немедленно приняли политику репрессалий в отношении испанской торговли. В экспедиции Пита Хейна 1628 года, о которой рассказывалось в предыдущей главе, каперы компании захватили добычу, стоимость которой в восемьдесят раз превышала весь их собственный экспорт за предыдущие четыре года. Голландские буканьеры стали такой же угрозой для кубинских портов и судов, курсирующих между Кубой и другими странами, какой были французы и британцы.

Шестьдесят лет правления Филиппа IV оказались длинной чередой неудач для Испании. Они привели бы к серьезному ущербу для американских владений, и особенно для Кубы, если бы непосредственные преемники Кабреры на посту губернатора Кубы не были способными людьми, которые управляли делами острова с проницательностью и дальновидностью. Дон Хуан Битриан де Виамонте, кавалер ордена Калатравы, уроженец Наварры, был назначен главой администрации и приступил к исполнению своих обязанностей седьмого октября 1630 года. Аудитором внутренних дел был назначен лиценциат Педросо, которого несколько месяцев спустя сменил дон Франсиско Реге Корбалан. Примерно в это же время было основано одно из самых известных религиозных учреждений в Вест-Индии. Благочестивая женщина, известная как сестра Магдалена де Хесус, открыла приют для женщин, посвятивших себя религиозной жизни; сначала он назывался Беатерио, но впоследствии стал широко известен как монастырь монахинь Санта-Клары.

Губернатор Битриан де Виамонте не отличался ни крепким телосложением, ни сильной личностью; тем не менее он весьма успешно выполнял функции своей должности. Во время его правления было запланировано строительство двух башен: одной в Чоррере, другой в Кохимаре. Гарнизон города был увеличен, а Кастельяне превращен в достойную крепость. Он также организовал ополчение, создав шесть рот в Гаване, две в Сантьяго и две в Баямо. Однако у него возникли серьезные разногласия с маркизом де Кадрейтой, и, будучи в некотором роде инвалидом и считаясь непригодным для защиты острова от нападений какого-либо могущественного врага, он был переведен на сравнительно более легкий пост генерал-капитана Санто-Доминго. Его преемником стал фельдмаршал дон Франсиско Риано-и-Гамбоа, уроженец Бургоса. Во время плавания из Испании он потерпел кораблекрушение у побережья Мариэля и потерял все, кроме своих патентов, но был должным образом инаугурирован двадцать третьего октября 1634 года.

Меры предосторожности, принятые его преемником для обеспечения эффективной обороны острова, отнюдь не были излишними. Ибо по мере того, как мощь Испании неуклонно снижалась, мощь Нидерландов и Англии росла. Основание голландцами поселений вдоль Гудзона, создание ими Нового Амстердама и их поселения на некоторых малых Антильских островах сделали угрозу голландского вторжения ближе, чем когда-либо прежде. Колонии, основанные британцами в Джеймстауне и Плимуте, сделали реальной возможность необходимости защищать испанские владения и от британцев. Голландское и британское судоходство в Атлантике значительно увеличивалось, и будущее предвещало конфликты интересов Испании и Голландии с одной стороны, и Испании и Англии — с другой. Кубинские власти, взбудораженные и постоянно пребывавшие в состоянии напряжения из-за своего опыта общения с буканьерами, стали болезненно восприимчивы к любой опасности. Появления иностранного корабля в окрестностях кубинских вод было достаточно, чтобы наполнить их самыми серьезными опасениями, как бы чужеземец не вынашивал враждебных замыслов.

Эти опасения были оправданы, ибо голландцы вскоре возобновили свои операции против Кубы. Сообщалось, что сам Мориц Нассауский отправился в путь с мощной эскадрой, хотя ни один историк не имеет об этом записей. Но в июле 1638 года Корнелиус Фелс, которого испанцы называли Пье-де-Пало, появился в Багамском проливе и оттуда отплыл к Гаване во главе флота из двадцати голландских судов, усиленного несколькими флибустьерами. Пье-де-Пало занял позицию в удобном месте, чтобы перехватить любое сообщение, отправленное губернатором Риано в Мексику или Перу. У побережья Кабаньяса флот испанцев под командованием дона Карлоса Ибарры, состоявший из семи плохо вооруженных галеонов и гукоров, наткнулся на голландцев. Ибарра выстроил боевую линию, растянув свои суда так, чтобы охватить врага с флангов. Пье-де-Пало с шестью своими галеонами храбро атаковал испанские корабли «Капитана» и «Альмиранте», будучи под впечатлением, что они перевозят большое количество чеканной монеты и слитков золота и серебра.

Полагаясь на опыт и доблесть Ибарры и Педро де Урсуа, командовавших двумя судами, столь гордо атакованными Пье-де-Пало, капитаны Санчо Урдамбра, Хасинто Молендес, маркиз де Корденоса, Пабло Контрерас и Хуан де Кампос тем временем пытались сдержать другие галеоны врага. Неравный бой между Ибаррой и Урсуа и голландскими судами длился восемь часов, и храбрые испанские моряки вышли из него победителями. Пье-де-Пало был серьезно ранен, более четырехсот голландцев были убиты, а три их судна уничтожены. Враг бежал, преследуемый Ибаррой, который вернулся в Веракрус, сохранив честь испанского флага и богатства, которые перевозил флот. В Мексике пропели «Te Deum» в знак благодарности за победу, а король Филипп IV наградил Ибарру и его людей богатыми дарами. Успех этой экспедиции пробудил в Гаване старый дух приключений и воинской доблести. Куба до сих пор была жертвой пиратства и каперства; теперь она решила защищать свои права, снаряжая собственных каперов и отправляя их против врага. Первое столкновение произошло с корсарами, которые поджидали судно, идущее из Веракруса; кубинцем, отличившимся в командовании экспедицией, которая сорвала замыслы врага, был Андрес Мансо де Контрерас.

Спрос на суда, пригодные для предприятий такого рода, был настолько велик, что судостроители Карера и Перес из Опорто были постоянно заняты строительством кораблей для этой цели.

Администрация дона Франсиско Риано-и-Гамбоа была недолгой, но в этот период был принят ряд важных мер. Был создан Казначейский трибунал (Tribunal de Cuentas) с одним аудитором для королевских сундуков Кубы, Пуэрто-Рико, Флориды и других испанских владений. Когда впоследствии выяснилось, что обязанностей слишком много для одного человека, был назначен второй чиновник. Тогда было решено, что пока один из аудиторов остается на Кубе, другой должен поочередно посещать другие кахи (сундуки). Таким образом правительство пыталось избежать задержек и осложнений, которые доставляли немало хлопот. В этот же период комиссия инквизиции Картахены, в других местах в целом упраздненная, обосновалась в Гаване. Церковная жизнь приобрела большие масштабы и более широкую сферу влияния. Епископы, которые ранее считали Гавану нежелательным местом жительства, больше не колебались принять назначение в этот город.

Работы по укреплению острова активно велись во время администрации Гамбоа. Было приказано, чтобы Эль-Морро имел гарнизон из двухсот человек, а Ла-Пунта и Ла-Фуэрса, как только это станет возможным, должны были быть укомплектованы гарнизонами по сто человек каждая. Строительство форта у входа в порт Сантьяго-де-Куба стало важным улучшением. Он был назван Сан-Педро-де-ла-Рока в честь губернатора этого города, дона Педро де ла Роки, хотя в целом он известен как Морро. Был установлен гарнизон, состоящий из ста пятидесяти человек, присланных с полуострова, а боеприпасы, предназначенные для обороны, поступили из Новой Испании. Власть армадильи, которая до того была произвольной, также была урегулирована в это время. Губернатор Гамбоа, однако, ушел в отставку пятнадцатого сентября 1639 года, едва начав эти улучшения, и отплыл в Испанию.

Преемником Гамбоа стал дон Альваро де Луна-и-Сармьенто, рыцарь ордена Алькантары. Во время его администрации, которая началась пятнадцатого сентября 1639 года и закончилась двадцать девятого сентября 1647 года, работа по строительству оборонительных сооружений активно продвигалась. В двух лье под ветром от Чорреры был возведен форт. В устьях рек Касигуагас и Кохимар были построены две башни, запланированные губернатором Виамонте; они предназначались для защиты этих передовых пунктов столицы. Строительством этих фортификационных сооружений руководил способный инженер Баутиста Антонелли. Поскольку расходы на эти сооружения покрывались жителями города, губернатор счел уместным доверить их оборону трем ротам, набранным из местного населения. Это был первый полк такого рода, организованный на острове. К январю следующего года были завершены и укрепления замка Морро.

С восстанием в Португалии, которое произошло в этот период, пираты стали смелее и возобновили свои бесчинства. Голландцы также снова угрожали Гаване. Эскадра под командованием адмирала Фелса подошла близко к побережью, но была отброшена сильным ураганом. Четыре судна остались между Гаваной и Мариэлем. Губернатор Луна отправил против них майора Лукаса де Каравахаля; триста голландцев были взяты в плен, а также захвачены семнадцать бронзовых пушек, сорок восемь железных пушек, два педреро (вертлюжные пушки) и большой запас оружия и боеприпасов. Захваченные орудия послужили для усиления артиллерии фортов Ла-Пунта и Морро.

Дон Диего де Вильяльба-и-Толедо, рыцарь ордена Алькантары, стал преемником губернатора Луны двадцать восьмого сентября 1647 года. Его помощником был лиценциат Франсиско де Молина. На второй год его правления на остров обрушилось великое бедствие. Весной 1649 года вспыхнула ужасная эпидемия; документы и хроники того периода почти не дают подробностей о происхождении и характере болезни, но, скорее всего, это была гнилостная лихорадка, завезенная из индейского населения Мексики и Картахены на баржах, прибывших из тех мест. Люди, пораженные ею, умирали в течение трех дней, и, по оценкам, в течение пяти месяцев умерла треть населения.

Среди тех, кто стал жертвами этой напасти, были заместитель аудитора Молино и три лиценциата, сменившие его: Педросо, Торар и Оливарес, алькальд и многие другие чиновники, треть гарнизона и большое число пассажиров и экипажа флота, который его генерал, дон Хуан Пухедас, держал готовым к размещению в Гаване. Сам губернатор Вильяльба был серьезно болен и был спасен только благодаря величайшей заботе. Опустошения, вызванные эпидемией, серьезно нарушили не только обычную деятельность населения, но и регулярный распорядок администрации.

В этот период страданий и скорби поведение религиозных орденов обоих полов было настолько достойным восхищения, что заслуживает особого упоминания и теплого признания. Монахи и монахини принимали больных в своих монастырях и обителях, нежно ухаживали за ними и, когда им не удавалось выходить их до выздоровления, провожали жертв в последний путь. Среди тех, кто индивидуально отличился этим истинно христианским духом, был падре Антонио де Хесус. После того как эпидемия пошла на спад, а губернатор Вильяльба выздоровел, он организовал роту ополчения улан под командованием Мартина Кальвидо ла Пуэрты, одного из богатейших людей Гаваны. Как и многие другие губернаторы Кубы, Вильяльба в конце концов стал жертвой клеветы и интриг. Правительство Испании освободило его от должности, а ойдор Санто-Доминго, дон Франсиско Пантоха де Айяла, был уполномочен провести расследование жалоб и обвинений, выдвинутых против него.

Победы голландских флотов в Индии, Бразилии и Перу и их завоевание некоторых островов Вест-Индии, а также расширение владений Англии и рост ее морской мощи были причиной серьезной тревоги. Меры обороны и защиты стали предметом бесконечных дискуссий в официальных кругах Мадрида и Гаваны. Губернаторов, присылаемых двором, призывали удвоить усилия по укреплению Кубы и обеспечению безопасности от нападений алчных врагов. Дон Франсиско Гельдер, фельдмаршал и рыцарь ордена Калатравы, сменил Вильяльбу и был инаугурирован двадцать восьмого марта 1653 года. Одним из его первых официальных актов было прекращение сообщения с Сантьяго и Баямо, ибо эти два города в то время были опустошены той же эпидемией, от которой страдала Гавана. Его превентивная мера послужила примером, которому вскоре последовали власти Тринидада, Санкти-Спиритуса, Пуэрто-Принсипе, Баракоа и Ремедиоса, и, поскольку распространение эпидемии было остановлено, на острове вскоре вернулись к нормальным условиям.

Как и другие губернаторы до него, Гельдер проявлял прискорбную снисходительность к тем элементам населения, которые занимались контрабандной торговлей неграми. Но он проявил большую энергию в преследовании пиратов. Во время его правления капитан Рохас де Фигероа захватил остров Тортуга, который был грозной базой корсарских операций. Известие об этом подвиге вызвало большое ликование в Гаване и было отпраздновано «Te Deum» под руководством епископа Торре. Гельдер также разработал план защиты Гаваны от вторжения с суши. Он предложил прорыть канал от самой дальней внутренней бухты, идущий на север и доходящий до моря, что окружило бы город водой и сделало бы его практически безопасным. Но это предложение, по-видимому, не встретило одобрения. Прежде чем удалось составить другие планы, он скончался от апоплексического удара двадцать третьего июня 1654 года, и в промежутке между его смертью и прибытием преемника из Испании правительством управляли рехидор дон Амбросио де Сото и дон Педро Гарсия Монтаньес, комендант Морро.

Вновь назначенный губернатор, фельдмаршал дон Хуан Монтаньо Веласкес, был инаугурирован в июне 1655 года, но, скончавшись в течение года, он не оказал существенного влияния на ход дел на острове. Его план укрепления Гаваны состоял в том, чтобы окружить город стенами со стороны суши, проложив вал с десятью бастионами и двумя полубастионами. Для выполнения этого плана окрестности Гаваны предложили предоставить девять тысяч пеонов (чернорабочих), а городская корпорация ввела налог на каждую пинту проданного вина, чтобы помочь покрыть расходы на строительство. Король сердечно одобрил эти предложения и приказал, чтобы казна Мексики помогла дополнительным взносом в двадцать тысяч песо. Но историк Аррато сообщает, что весь проект был вскоре после этого заброшен из-за войны, в которую Испания вот-вот должна была быть втянута.

Британцы, чей аппетит к колониальным владениям однажды проснулся, увидели в растущей слабости Испании возможность прибрать к рукам некоторые из ее владений. Было хорошо известно, что Кромвель, хотя Англия в то время находилась в мире с Испанией, изо всех сил пытался увеличить и укрепить свою политическую и коммерческую мощь в Америке. Британцы уже завоевали острова Барбадос и Сан-Кристобаль, и в 1655 году эскадра из пятидесяти шести судов и большого количества транспортов отплыла из Англии, решив отторгнуть у Испании еще больше ее вест-индских владений. На этих судах находились силы в девять тысяч человек, многие из которых были флибустьерами, присоединившимися к британцам.

Британское командование в первую очередь имело в виду завоевание Санто-Доминго; но, будучи отбитым, оно сосредоточило свои усилия на Ямайке. Губернатор и его народ упорно сопротивлялись набегам врага. В отчаянной борьбе с превосходящими и хорошо обученными силами два храбрых землевладельца отличились своим героизмом: дон Франсиско Проэнса и дон Кристобаль де Исаси. Но их малочисленные и плохо оснащенные силы уступали многочисленному и хорошо подготовленному врагу; в конце концов они были вынуждены отступить в укрепленный лагерь и сдать место британским захватчикам. Охваченные паникой и не желая жить под властью врага, тысячи ямайцев отправились на Кубу. Поскольку население этого острова недавно было прорежено великой эпидемией, беженцы были тепло встречены. Их насчитывалось около десяти тысяч, и население Кубы увеличилось, достигнув, по оценкам, сорока тысяч человек. Это, однако, не компенсировало Кубе потерю Ямайки, которая со временем стала столь же ценной для британцев, сколь и губительной для испанской торговли.

Сравнительно легкая победа британцев стала тяжелым ударом по испанской гордости и занимает высокое место среди великих бедствий, ознаменовавших правление Филиппа IV. Понимая, что Кубу в любой момент может постичь та же участь, что и Ямайку, с полуострова было прислано сто тысяч солдат и некоторые боеприпасы из Испании. Утверждение британцев в колониях, столь близких к Кубе, было постоянной угрозой ее безопасности, и во время своего короткого правления губернатор Монтаньо с похвальным упорством посвятил себя улучшению обороны Гаваны, начав с самых важных и неотложных работ на ее стенах. Но до реализации своих планов Монтаньо заболел и умер во время пасхальной недели 1656 года.

Завоевание Ямайки британцами предоставило миру столь неоспоримое доказательство военного упадка Испании, что беззаконные элементы, рыскавшие по морю под черным флагом пиратов, вновь отправились в свои преступные экспедиции. Они распространили свои грабежи на все побережье испанской Америки и угрожали жизни и имуществу жителей везде, где отсутствие фортов или адекватных гарнизонов облегчало их маневры. Поскольку предполагалось, что пираты были либо британцами, либо французами, правительство Испании внезапно было побуждено к действиям и подало жалобы ко дворам Франции и Англии. Но они получили мало удовлетворения, кроме обмена вежливыми дипломатическими нотами, которые не содержали ровным счетом ничего обнадеживающего. Оба правительства ответили, что злоумышленники являются частными лицами и преступниками, за действия которых их правительство, как бы решительно оно их ни осуждало, отнюдь не несет ответственности. Более того, вмешательство было исключено, поскольку правонарушения совершались вне юрисдикции соответствующих стран. Таким образом, Испания была предоставлена самой себе в принятии мер против этих нарушителей мира и безопасности ее американских колоний.

Но эти колонии находились за тысячи миль, а Испания под слабым правлением слабого государя была слишком поглощена тщетными попытками остановить упадок своей европейской мощи. Руссильон и Артуа были уступлены Франции, война с Португалией безнадежно затягивалась. Хотя доходы короны существенно увеличились при фаворите короля Оливаресе, расточительное мотовство двора постоянно истощало казну. Колониям приходилось справляться как придется, и им приходилось нелегко в борьбе с постоянно растущей угрозой пиратского вторжения при минимальной помощи или полном ее отсутствии со стороны метрополии.

Смерть губернатора Монтаньо сделала необходимым еще одно временное правительство; оно состояло из дона Диего Ранселя в качестве политического и алькальда Хосе Агиреры в качестве военного губернатора. Когда должным образом назначенный новый губернатор, генерал-капитан дон Хуан де Саламанка, вступил в свою должность пятого марта 1658 года, он вскоре обнаружил, что у него полно дел. Несколькими годами ранее ряд французов, не считаясь с испанским притязанием на приоритет, поселились на острове Тортуга. Это были охотники, плантаторы и рабочие, с изрядной долей авантюристов. Поселение выросло в настоящую колонию, прежде чем испанцы осознали тот факт, что оно представляет собой серьезную опасность. Против них было отправлено несколько экспедиций, но они не смогли их выбить. Ободренные этим триумфом над испанцами, эти пришельцы принялись расширять свои операции на побережье, прилегающее к Гаити. Иногда эти люди работали по поручению Французской Вест-Индской компании и губернатора, назначенного править ими; в другое время они предпринимали вылазки совершенно независимо. Им удалось стать хозяевами мыса Франс. Вскоре они, по-видимому, достигли некоторого соглашения с британскими властями Ямайки об объединении для согласованных действий против Испании, и они начали терроризировать население испанских владений, отправляя пиратские экспедиции, которые держали людей на побережье в постоянном страхе за свою жизнь и имущество.

Труд под названием «Пираты Америки» содержит массу фактов, касающихся корсаров, отправляемых этими французскими и британскими поселениями, и многих других буканьеров и флибустьеров, которые терзали жителей испанских колоний. Среди них есть история знаменитого пирата Лолоноа, также известного как Франсиско Нао и Эль-Олонес, чей набег на Кубу во время правления губернатора Саламанки имеет все элементы захватывающей, хотя и жуткой мелодрамы. Лолоноа был в Кампече и, как предполагалось, погиб в одном из своих набегов. Но на самом деле он совершил побег и добрался до Тортуги, где смог заново вооружиться. Он достиг северной части Кубы в небольшом торговом городке Лос-Кайо, который намеревался ограбить, забрав запасы табака, сахара и шкур. Какой-то рыбак узнал его и поспешил в Гавану с новостью, что Лолоноа прибыл на двух лодках и планирует налет. Губернатор усомнился, будучи уверенным в его смерти в Кампече, но, поддавшись мольбам людей, отправил против него судно с десятью артиллерийскими орудиями и девяноста вооруженными людьми. Им было приказано не возвращаться, пока пиратская орда не будет уничтожена; каждый из них должен был быть повешен, за исключением Лолоноа, которого следовало доставить в Гавану живым.

Пираты каким-то образом были полностью осведомлены об экспедиции против них и ожидали прибытия судна в Ривьера-Эстера, где оно должно было бросить якорь. Они терроризировали нескольких бедных рыбаков, заставив их показать вход в порт, надеясь найти там лодки получше своих каноэ. Они достигли военного корабля в два часа ночи, и часовой спросил их, откуда они и не видели ли они пиратов. Они заставили пленного ответить за них, что они никого не видели, и часовой не увидел причин для тревоги. На рассвете кубинцы обнаружили свою ошибку; ибо пираты начали атаковать их со всех сторон с такой яростью, что их артиллерия вскоре оказалась бесполезной. С мечом в руке разбойники заставили испанцев спрятаться в нижних частях корабля. Затем Лолоноа приказал выводить их на палубу, одного за другим, и отрубать им головы. Таким образом, весь отряд погиб, за исключением одного, который был отправлен курьером к губернатору с дерзким сообщением:

«Я никогда не дам пощады испанцу, я лелею твердую надежду исполнить над вашей собственной персоной то, что я сделал с теми, кого вы послали со своим судном, и что вы намеревались сделать со мной и моими товарищами».

Лолоноа в конце концов нашел трагическую смерть в Никарагуа. Но хотя отсутствие готовности со стороны кубинцев и некомпетентность командира и его экипажа делают эту историю почти невероятной, подвиг британского пирата Хуана, или Генри Моргана, в Пуэрто-дель-Принсипе столь же примечателен и подтверждается не только в упомянутой выше книге, но и историком Уррутией. Морган планировал нападение на Гавану с двенадцатью судами, но, уступив уговорам своих офицеров, опасавшихся ее фортов, он довольствовался набегом на соседний прибрежный город. Когда флот приблизился, испанский пленный бросился в воду, доплыл до берега и предупредил людей об опасности. Они спрятали свое самое ценное домашнее имущество, и когда они собрались вокруг алькальда, их насчитывалось около восьмисот человек. Был выставлен отряд кавалерии в надежде запугать приближающихся пиратов и атаковать их с тыла. Но враг наступал в полном порядке, и когда алькальд и многие лидеры были убиты, люди бежали в горы. Силы Моргана вошли в город, где встретили некоторое сопротивление, но когда пираты пригрозили поджечь город, люди сдались им. Как только они увидели себя хозяевами места, пираты заперли жителей в церквях, разграбили все, что смогли найти, и так жестоко обращались со своими жертвами, что многие умерли. Затем они потребовали выкуп, угрожая увезти их на Ямайку, если он не будет выплачен через две недели. До истечения срока некоторые из пиратов захватили негра, направлявшегося в город с сообщением от губернатора Кубы, обещавшим людям скорую помощь. Морган тогда потребовал пятьсот быков или коров с достаточным количеством соли, чтобы засолить их, пригнать на побережье, взял с собой шесть заложников и пятьдесят тысяч песо наличными и драгоценностями, и оставил своих товарищей присматривать за погрузкой скота.

Укрепление побережий и усиление гарнизона фортов стало для Кубы насущной необходимостью и не терпело отлагательств. Ибо пока правительство Испании не спеша обсуждало средства для предоставления столь необходимой помощи, враг был чуток к возможности, которую предлагала неадекватная оборона. Вторжение в Сантьяго-де-Куба, которое является самым важным событием губернаторства Саламанки, было вопиющим примером того, что могло в любой момент произойти в любой точке испанского американского побережья. В один октябрьский день 1663 года британская эскадра, по одним данным состоявшая из пятнадцати, по другим — из восемнадцати кораблей различных размеров, появилась у входа в порт с недвусмысленно враждебными намерениями. Комендант Морро немедленно сообщил губернатору дону Педро Моралесу об этом незваном прибытии, но губернатор ничего не сделал, кроме как вызвал войска в их соответствующие казармы. Морро был укомплектован гарнизоном всего в восемьдесят человек под командованием неопытного капитана; некоторые историки называют цифру всего в двадцать пять человек. По-видимому, это было непростительной небрежностью со стороны губернатора — не отправить немедленно подкрепление гарнизону. Жители вызвались сделать вылазку, чтобы атаковать врага. Но губернатор, по-видимому, не осознавал серьезности ситуации и запретил им предпринимать какие-либо действия против них.

ЗАМОК МОРРО, САНТЬЯГО

Старейшее из укреплений бывшей столицы Кубы, возведенное в XVI веке для защиты города от французских и английских налетчиков. Оно занимает господствующее положение на мысе, возвышающемся над великолепной гаванью и водами, которые стали местом уничтожения последнего испанского флота в кубинских водах.

Силы врага высадились в пункте под названием Агуадорес, в трех четвертях лье от города. Их было восемьсот человек, и они не встретили никакого сопротивления. Но поскольку была ночь, они решили разбить лагерь на небольшой равнине Лагунас и ждать рассвета. Офицеры гарнизона, полагаясь на свое знание местности, убеждали губернатора позволить им сделать вылазку с тремя сотнями отборных людей и застать их врасплох. Но губернатор Моралес все еще сомневался, что у них хватит мужества атаковать город, и отклонил предложение храбрых войск, как и предложение народа. Когда наступило утро, его поразительная доверчивость, должно быть, получила ошеломляющий удар. Ибо враг, полностью вооруженный, начал движение к городу. Сбитый с толку и растерянный, Моралес поспешно вывел войска и встал во главе их. Без какого-либо порядка или стратегического плана они двинулись к высотам Санта-Анна, где в качестве единственной защиты он установил пушку и приказал вырыть несколько траншей.

Было легкой задачей справиться с командиром, обладающим столь малым предвидением. Осознав замешательство кубинских сил, враг разделился на две колонны и начал окружать Моралеса и его людей. В панике, которая охватила их, был слышен голос Моралеса, приказывающий отступать. Сам он бежал в город. Британцы отправили двести человек захватить Морро, который они нашли покинутым, так как гарнизон бежал, вместо того чтобы попытаться спасти форт и свою честь. Когда британский командир вошел в Морро, сообщалось, что он заметил, что он один со своей собакой и своим мечом мог бы защитить это место. Морро и Сантьяго были захвачены, и враг беспрепятственно предавался грабежу. Были сняты церковные колокола, захвачена артиллерия форта, три судна, стоявшие в гавани, и некоторое количество негров-рабов. Не сумев достать мебель и драгоценности, которые были спрятаны жителями, враг выместил свой гнев на Морро, который они взорвали; они разрушили собор и убили несколько человек.

Почти месяц они оставались в этом месте, и все же губернатор ничего не сделал, чтобы заставить их уйти. Когда губернатор Кубы услышал о бедственном положении Сантьяго, он немедленно собрал экспедиционный корпус из пятисот человек и поспешил на помощь многострадальному городу; но когда он прибыл пятнадцатого ноября, он узнал, что британцы в тот же день эвакуировались из города. Историк Уррутия сообщает, что Аудиенсия Санто-Доминго поручила лиценциату дону Николасу Муньесу расследование этого позорного поражения и добилась смещения Моралеса. По приказу короля он был заменен фельдмаршалом доном Педро де Байоа, которому также были даны двести солдат и военные припасы на случай будущих подобных событий.

Остров в то время имел население более трехсот тысяч жителей. Число негров увеличилось и обеспечило рабочую силу, столь необходимую для работы на плантациях. Обработка земли велась с большей эффективностью и начала приносить богатые результаты. Губернатор Саламанка, несмотря на свои славные военные заслуги, посвятил себя преимущественно делам мира. Ему удалось способствовать развитию культуры табака, и он был автором указа, изданного пятнадцатого октября 1659 года, который разрешал расширение полей на необработанные равнины, не использовавшиеся для каких-либо других целей. Он был глубоко обеспокоен моралью кубинского общества и пытался бороться с распущенностью и разгулом, которые характеризовали его жизнь. Но, по-видимому, его морализаторство не оказало большого влияния на людей, которые были склонны к легкой жизни и погружались в удовольствия с большим рвением, чем предавались работе.

Но в то время как население острова наслаждалось сравнительной безопасностью и процветанием, жители прибрежных городов постоянно были обеспокоены опасностью вторжения. Когда губернатор Саламанка ушел в отставку, угроза была еще далека от устранения. После временного правительства, длившегося десять месяцев, дон Родриго де Флорес-и-Алдама, фельдмаршал и кавалер ордена Алькантары, вступил в свою администрацию пятнадцатого июня 1663 года. С ним прибыл и новый епископ, дон Хуан Саэнс де Маноска, мексиканец безупречной чистоты и бескомпромиссной строгости. Он принял епархию шестого августа и продолжил с большим успехом, чем губернатор Саламанка, морализацию общества. Осознавая растущую опасность вторжения, губернатор Алдама немедленно принялся за работу по возведению стен Гаваны. Гарнизон был увеличен на двести человек.

Но Алдама всего год спустя был назначен генерал-капитаном Юкатана, и его сменил новый губернатор, фельдмаршал дон Франсиско Давила Орехон-и-Гастон, который ранее был губернатором Гибралтара и Венесуэлы. Он вступил в свою должность тридцатого июля 1664 года и немедленно принялся за работу с большой энергией и упорством, чтобы ускорить строительство новых укреплений. Его предшественники накопили огромное количество строительных материалов, и не было причин, по которым работа не могла бы вестись без промедления. Но Давила столкнулся с серьезными трудностями и препятствиями, поскольку его планам противостояли инженер Маркос Лусио и вице-король Эспаньолы маркиз де Мунсере. Ресурсы казны в то время были настолько скудны, что Орехон приказал временно использовать хворост при строительстве укреплений Гаваны.

Однако Эль-Морро в Сантьяго-де-Куба, который был взорван флибустьерами несколько лет назад, был восстановлен по его приказу. Были установлены батареи Ла-Пунта, Ла-Эстрелья и Санта-Клара. Губернатор Сантьяго и дон Педро Байоа завершили эти работы, а также обнесли стеной монастырь Сан-Франсиско, сделав его равноценным форту. В 1665 году французский пират Педро Легран проник в Санто-Эспириту с отрядом флибустьеров. Он поджег тридцать три дома и потребовал выкуп с каждого жителя. В течение того и следующего года пираты разграбили более двухсот асьенд (ферм), уводя скот и мебель. Они совершали невыразимые бесчинства, насилуя даже жен и дочерей тех людей, чьи дома они разрушали или грабили.

Одним из самых любопытных исторических документов этого периода является «De Americansche Zee Rovers» — повествование о пиратских подвигах на побережьях Кубы и других испанских владений, написанное членом грозного братства Александром Эксквемелином, голландским пиратом, чей талант к пиратству сочетался с даром литературного стиля и благочестивым нравом. Книга была переведена на многие языки и была очень популярна в то время; она дает яркое описание жизни и привычек буканьеров и условий в колониях, которые они посещали. Эксквемелин прибыл на Тортугу на одном из судов Голландской Вест-Индской компании и, как это часто делалось тогда, был продан в рабство на три года. Подвергаясь жестокому обращению со стороны своих хозяев, он совершил побег и присоединился к «Братьям берега». Он был с Морганом при захвате Пуэрто-дель-Принсипе на Кубе, при нападении на Портобелло на перешейке Дарьен и при подлом разграблении Панамы, и не упускает случая пофилософствовать о монстре Моргане и его сообщниках.

В 1670 году британское и испанское правительства наконец предприняли шаги, чтобы сокрушить эту разбойничью силу на морях. Словно в насмешку над этим актом, была предпринята экспедиция против Панамы, которую Эксквемелин описывает с явным ужасом. Он также сообщает, что новый губернатор Ямайки, которому было особо поручено обеспечить соблюдение договора против пиратства, в дипломатических документах именуемого «Американским договором», приказал перебить триста французских корсаров, потерпевших кораблекрушение у берегов Пуэрто-Рико. Однако он не забывает добавить, что тот же губернатор всего несколько лет спустя тайно потворствовал операциям пиратов и даже делил с ними добычу. Один только корабль перевозил столь богатый груз, что каждый член пиратского экипажа получил по четыреста фунтов, а сам губернатор — солидную сумму в качестве взятки за молчание.

Но мрачная трагикомедия карьеры Моргана достигла своего апогея, когда этот негодяй, принесший неисчислимые страдания жителям Кубы и других испанских колоний, внезапно переменился, стал респектабельным, женился на дочери одного из самых видных граждан Ямайки и был назначен судьей адмиралтейского суда. И это было еще не все: Карл II посвятил его в рыцари, и в 1682 году бывший буканьер, уже как сэр Генри Морган, стал вице-губернатором Ямайки. Он занимал эту должность три года, в течение которых безжалостно принес в жертву некоторых своих бывших товарищей. Затем на престол взошел король Яков II, и поскольку Испания собрала достаточно доказательств, чтобы обвинить «сэра Генри» в тайном соучастии с пиратами, он был уволен, отправлен в Англию и провел несколько лет в тюрьме. «Американский договор», однако, нанес удар по пиратству в Западном полушарии и со временем избавил жителей Кубы, как и других испанских владений в Америке, от кошмара, который угрожал им более века.

ГЛАВА XXV

Несмотря на «Американский договор», который на время связал Великобританию и Испанию обязательствами по взаимной защите от пиратов, замыслы жаждущих земель британских придворных и авантюристов отнюдь не были оставлены. Испания не закрывала глаза на тот факт, что все державы, игравшие важную роль в освоении Нового Света, настроены против нее. Французы, голландцы и британцы были охвачены желанием присвоить себе часть его богатств. В течение многих лет британское правительство ревниво следило за успехами голландского мореплавания и торговли. Его поселения в Северной Америке разожгли аппетит к колониальной экспансии, который, будучи однажды пробужденным, должен был быть удовлетворен любыми средствами, какие предлагали дипломатия или стратегия. Хотя Англия и Испания в то время номинально находились в мире, Кромвеля преследовали мечты о британском мировом господстве, и как только революция дала ему полномочия действовать в качестве лорда-протектора Содружества, он начал преследовать свои видения завоеваний.

Навигационный акт, изданный в 1651 году, ни словом не упоминает о британской монополии на колонии; он лишь устанавливал принцип исключительной морской торговли британскими судами, укомплектованными по большей части британскими гражданами, и запрещал иностранцам ввозить в Содружество иные продукты, кроме тех, что были произведены на их собственной земле, или тех, продажа которых была установлена в импортирующей стране. Идея Кромвеля, несомненно, заключалась в том, чтобы нанести удар по голландской торговле и построить на ее руинах национальную британскую торговлю. Голландия тщетно противилась акту, призванному разорвать дружественные отношения между двумя народами. Парламент заботился только о британских интересах и отказался отменить свои законы в угоду соседу и союзнику. Война между Англией и Голландией стала неизбежной. Эскадра Кромвеля одержала победу, и голландская торговля была вынуждена уступить место британской.

Этот урок не прошел даром для Франции, которую также преследовали видения колониальной империи и которая поэтому была заинтересована в защите принципа монополии. Еще во времена правления королевы Изабеллы французские амбиции и стремление к колониальным владениям стали очевидными. По мере того как британские суда начали совершать набеги на испанские колонии, Франция с живым интересом следила за их операциями и в подходящие моменты умудрялась прибрать к рукам часть территории в Новом Свете. В тот год, когда британцы овладели Барбадосом, Франция захватила половину острова Сан-Кристобаль; когда британцы обосновались на другой половине этого острова, французы завладели Мартиникой, Гваделупой и другими небольшими островами. Они основали колонию в Кайенне и при поддержке корсаров закрепились в западной части Санто-Доминго.

Но жажда территорий, будучи однажды пробужденной, утолялась нелегко, и придворные Реставрации, нуждавшиеся в новых источниках богатства для поддержания своей привычной расточительности, были одними из самых алчных претендентов на земли в Америке. Весной 1663 года была основана провинция Каролина, простиравшаяся от тридцать шестой параллели северной широты до реки Сан-Матео, и осенью того же года несколько недовольных плантаторов с Барбадоса основали там поселение. Поскольку испанцы включили эту территорию в границы Флориды, этот произвольный акт не мог остаться без ответа со стороны Испании. Вопреки испанским властям в Сент-Огастине, граф Кларендон в июне 1665 года получил от короля хартию, дарующую ему и его партнерам всю территорию, лежащую между двадцать девятой и тридцать шестой параллелями северной широты от Атлантического до Тихого океана.

Не довольствуясь этими приобретениями, британцы обратили алчные взоры на Кубу. Письмо, написанное майором Смитом в 1665 году и опубликованное в лондонском «Универсальном музее» в 1762 году, содержит описание острова, не требующее комментариев. Оно гласит:

«Куба — очень хороший остров, и в целом, для такой большой страны, это лучшая земля, которую я видел в Америке, хотя я путешествовал по главному континенту в нескольких местах и пересекал его от северных до южных морей, а также северную часть Эспаньолы и большую часть Ямайки. Этот великий остров легко завоевать, и он стал бы лучшей плантацией, не говоря уже о том, какой ущерб это нанесло бы испанцам и какую огромную выгоду принесло бы нашей нации. Например, если бы мы захватили порт и город Гавану, что по всей вероятности можно было бы сделать силами двух полков хороших солдат с Ямайки, имеющих при себе два или три шлюпа или баркаса для высадки людей, снабженных хорошим оружием и другими необходимыми для штурма вещами. Высадку следует предпринять сразу после того, как их армада выйдет из Индии, что случается раз в два года, ближе к концу лета. На западной стороне города есть хорошее место для высадки, где он открыт, и вам не нужно опасаться засад, но не на восточной стороне гавани, ибо там вас будет обстреливать Эль-Морро, пока город не будет взят; но как только он будет взят, вы легко сможете подчинить и замок, и нет никакой опасности, что его отвоюют до прибытия следующей армады, что будет почти через два года, за это время у вас будет достаточно плантаторов с других ваших островов, чтобы удобрять землю и помогать солдатам в обороне острова. Это завоевание, будучи однажды осуществленным, полностью разорило бы испанцев по следующим причинам: наши корабли, находящиеся здесь и на Ямайке, были бы всегда готовы перехватить их разрозненный флот, который трудно удерживать вместе без помощи этого порта Гаваны, так как он расположен на наветренной стороне от залива Мексики или Пуэрто-Бельо, без разделения; с другой стороны, пройти Флоридский пролив невозможно, если они потеряют Гавану, где они собираются, пополняют запасы провизии и воды и обеспечивают все необходимое для возвращения в Испанию. Когда это сделано, они ждут подходящего времени (что во многом определяется фазами луны), чтобы пройти опасный пролив; ибо, по правде говоря, испанцы не очень приспособлены ни к морской, ни к сухопутной службе, за исключением некоторых офицеров и солдат, воспитанных во Фландрии, для последней, и нескольких бискайцев для морских дел. Они настолько осознают свою слабость и ревниво оберегают свои богатства в тех краях, что любому изобретательному человеку, однажды попавшему к ним в плен, очень трудно получить свободу, ибо они боятся, что он может дать такие сведения, которые станут причиной их гибели; свидетельством тому — завязывание глаз всем чужеземцам, когда они проходят мимо их городов и замков, ибо они очень боятся старого пророчества, бытующего среди них, что в скором времени англичане будут так же свободно ходить по улицам Гаваны, как сейчас испанцы, что, в самом деле, было бы легко осуществить с третью армии, посланной на Ямайку, и с гораздо большей выгодой для нации; ибо я считаю этот порт и гавань Гаваны в Вест-Индии столь же важным сдерживающим фактором для испанцев, как Танжер в Гибралтарском проливе; и если бы мы стали хозяевами обоих, они, без сомнения, были бы настолько стеснены, что абсолютно точно допустили бы нас к свободной торговле в их портах Америки, куда они ввозят наши товары и продают их в десять раз дороже, чем они изначально стоят в Испании, из-за огромного изобилия серебра; эта торговля была бы не только большой выгодой для нас, но и предотвратила бы их будущее порабощение нашей нации в цепях, как они делают сейчас; ибо, будучи занятыми на их укреплениях, они используются хуже, если учесть все обстоятельства, чем если бы они были захвачены турками. Я видел другие части Вест-Индии, где испанцев можно было бы обобрать на значительное количество богатств; как в Панаме, где серебряные слитки лежат грудами на открытой улице днем и ночью, без охраны, четыре, пять или шесть месяцев подряд, ожидая прибытия армады, которая, прибыв в Пуэрто-Бельо, перевозит их туда с такой слабой охраной для столь огромного сокровища, что это было бы легкой добычей для тысячи решительных людей, расходы на экспедицию которых были бы ничтожны по сравнению с призом. Но здесь нельзя медлить или долго задерживаться, так как испанцев здесь много, как и во всех других местах материка; схватил и ушел. Этот остров Куба имеет поблизости большие удобства для добычи соли и рыболовства, и на нем очень много лошадей, мяса, овец и свиней, как диких, так и домашних, гораздо более крупной и лучшей породы, чем в других частях Америки. На нем также есть много богатых медных рудников, которые уже открыты, и это единственное место, которое снабжает всю Вест-Индию металлом для бесконечного количества артиллерийских орудий, имеющихся во всех их портах и замках, как в северных, так и в южных морях; но есть ли там какие-либо рудники серебра или золота, я не знаю; но если бы они были, они бы рискнули их открыть, опасаясь вторжения на этот остров, который имеет столь легкий доступ с моря и столь важное значение для всех их интересов в Америке; по этой же причине они отказываются разрабатывать какие-либо рудники во Флориде, которые находятся недалеко от Северного моря (хотя их там очень много), а предпочитают заниматься другими, расположенными дальше в глубине страны, хотя это требует больших затрат труда и средств на перевозку продукции по суше в Мексику; наконец, этот остров (в довершение похвал) имеет очень хорошие порты и гавани, весьма выгодные для кораблей для безопасного прохождения пролива; и если бы испанцы держали два или три фрегата, постоянно курсирующих там между западной оконечностью Кубы и Гаваной, ни один наш корабль, идущий с Ямайки, не смог бы ускользнуть от них. Если бы весы склонились в другую сторону, то же самое произошло бы со всей Америкой. Также здесь нет недостатка в крупных сахарных заводах, имеющих как водяные, так и конные мельницы, и очень много больших плантаций какао; здесь растет лучший табак; короче говоря, он производит все другие товары, о которых знают любые наши американские острова».

Это письмо ясно показывает, насколько британский ум был озабочен приобретением Кубы, и предвещает грядущие события, к которым Куба, несмотря на все тревожные симптомы, была мало готова. Тучи сгустились над горизонтом Испании и омрачили ее собственные перспективы.

Король Филипп IV скончался семнадцатого сентября 1665 года, и средства связи между Испанией и ее американскими владениями в то время были настолько несовершенны, что потребовалось семь месяцев, прежде чем известие об этом событии достигло жителей Кубы. Наследником испанского престола стал трехлетний Карл II, а королева при содействии хунты была назначена регентом. Если правление Филиппа IV называли самым катастрофическим в истории королевства, то правление Карла II было едва ли не таким же. Это был период, когда Людовик XIV Французский начал лелеять мечту о всемирной империи и, хотя и был зятем испанского короля-младенца, не стеснялся вносить свою лепту в ослабление мощи Испании. Несмотря на критическое положение метрополии, провозглашение нового короля было отпраздновано в Гаване с большой помпой девятого мая следующего года. На смотре, состоявшемся на площади Сан-Франциско в этом городе, присутствовали две роты конной милиции, четыре роты ветеранской пехоты и четыре другие роты свободных пардо (смешанная раса черных и белых) и морено, присланные майором Херонимо Луке Салазаром.

Вероломство французского короля серьезно способствовало небезопасности Кубы в этот период. Мало сомнений в том, что он помогал и потворствовал операциям французских пиратов в Вест-Индии. Остров Тортуга снова оказался в их руках. Барбадос и Ямайка были прибежищами огромного числа этих преступников, которые держали испанские корабли, плавающие в этих морях, а также в Кампече, Табаско, Гондурасе, Никарагуа, Новой Гранаде, Коста-Рике, Санта-Каталине, Ла-Гуайре и других богатых испанских колониях в Западном полушарии, в состоянии постоянного напряжения. Губернатор Давила преуспел в нескольких карательных экспедициях против пиратов. Печально известный Лолонуа, или Эль-Олонес, был казнен в Никарагуа, а на самой Кубе более трехсот человек были повешены в разных местах, где их удалось поймать. Во время администрации Давилы некоторые богатые граждане делали завещания на общественное благо. Самым важным было завещание Мартина Кальво, который оставил доход в пять тысяч песо, ежегодно распределяемый в качестве подарков среди пяти бедных девочек-сирот. Губернатор Давила Орехон-и-Гастон был известен в военной литературе своего времени как автор труда под названием «Escelencias del arte militare y variones illustres». В этой работе он продемонстрировал важность порта Гаваны для сохранения испанского владычества в Мексике и Перу. Он ушел с поста губернатора шестого мая 1670 года и скончался в Венесуэле.

Непосредственным преемником Давилы стал фельдмаршал дон Франсиско Родригес де Ледесма, кавалер ордена Сантьяго. Решив обуздать наглые бесчинства, в которых все еще предавались буканьеры, он выдал каперские патенты ряду доблестных моряков и купцов, которые были готовы встретить иностранных пиратов в открытом бою и предотвратить дальнейшие посягательства на берега Испанской Америки. Двумя людьми, которые особенно отличились в этих экспедициях, были Фелипе Джеральдини и майор Маркос де Алькала. Ледесма также продолжал работу по укреплению обороны. Во время его администрации была построена часть собора под руководством дона Хуана Бернардо Алонсо де лос Риоса; но внушительное здание было закончено лишь много лет спустя.

Губернатору Ледесме не удалось избежать столкновения с флибустьерами. В 1678 году губернатор Гуарико отправил некоего Франкине в Сантьяго с явным намерением завоевать это место. Франкине, который был французским корсаром, хорошо известным среди «Братства Берега», высадился с восемью сотнями человек в Харагуа-Гранде в восточной части острова. Там он нанял полуумного туземца по имени Хуан Пердомо в качестве проводника и двинулся со своими силами к городу. Была лунная ночь, и, дойдя до места, где дорога разветвлялась на две, пират разделил свои силы, каждая из которых пошла по одной из дорог. Встретившись снова в том месте, где обе ветви продолжались как большая дорога, идиот Пердомо начал кричать: «Сантьяго, Испания!». Луна тем временем зашла, и в окутавшей их темноте пираты не узнали свои собственные силы и приняли этот крик за сигнал врагу, лежащему в засаде. Они начали стрелять по своим, полагая, что их предали и застали врасплох испанцы, и перебили большое количество своих людей, прежде чем осознали свою ошибку. Таким образом, план Франкине захватить и разграбить город Кубу был сорван умственно отсталым туземцем, тем, кого на языке латинских народов называют «невинным». Корсар повернул обратно к берегу с намерением снова сесть на корабли и оставил Пердомо позади. Полуумный, хотя и в кандалах, сумел добраться до Сантьяго и рассказал о своем приключении к великому восторгу губернатора и жителей. Это была последняя попытка пиратских сил захватить столицу, жители которой полтора века находились в состоянии постоянной тревоги. Но меньшие города по соседству некоторое время подвергались преследованиям со стороны Франкине, который, будучи не в силах осуществить свою амбициозную цель, выместил свой гнев на их населении, совершая самые жестокие бесчинства.

Экспедиция буканьеров под командованием господина де Граммона в феврале 1679 года была еще одним событием, которое оправдало опасения кубинцев и их шаги по обеспечению безопасности своих портов. Господин де Граммон высадился с отрядом из шестисот человек в Гуанахе и сумел захватить Пуэрто-дель-Принсипе. Но жители доблестно организовались и вооружились, чтобы сразиться с захватчиком. С небольшим подкреплением солдат из гарнизона им удалось разгромить орду врага и преследовать их до самого порта Гуанаха. Там господин де Граммон, который был ранен в ходе боя, отступил в траншею, которая была достаточно укреплена, чтобы оказать некоторое сопротивление. Двадцать пятого числа того же месяца произошло столкновение, которое вынудило пиратов сесть на свои корабли и поспешно уйти в открытое море. Они не только ничего не добились, но и понесли потери: семьдесят убитых и много раненых.

Несмотря на то, что две страны находились в мире, отношения между Великобританией и Испанией постепенно становились все более враждебными. Во время пиратских набегов и других экспедиций британских судов у испано-американских берегов британские солдаты и моряки были взяты в плен и содержались в условиях, эквивалентных рабству. Британское правительство неоднократно выражало протест против этой процедуры, но кубинские власти не забыли Ямайку и другие операции британцев в Испанской Америке и не были склонны к переговорам. В Гавану были отправлены корабли с требованием освободить людей, но даже тогда эмиссары британского правительства не смогли добиться никакого удовлетворения. Их требования были категорически отвергнуты. Наконец, граф Кларенс, который был тогда губернатором Ямайки, отправил британский корабль «Хантер» под командованием капитана Джона Тозье в Гавану. Полный отчет об этой экспедиции приведен в «Письме капитана Джона Тозье, командира корабля Его Величества «Хантер» на Ямайке. С повествованием о его посольстве к губернатору Гаваны с требованием освободить подданных Его Величества короля Великобритании, содержащихся там в качестве заключенных». Письмо датировано Порт-Роялем, Ямайка, 28 марта 1679 года и было опубликовано в Лондоне в том же году.

Капитан Тозье рассказывает о предыдущих попытках добиться освобождения этих британских заключенных, говоря, что даже посланники, поддерживаемые фрегатами с пятьюдесятью пушками, до сих пор не достигли своей цели. Он отплыл из Порт-Рояля двадцать пятого января и одиннадцатого февраля прибыл к берегам Гаваны. Там он два дня ждал более спокойной погоды, прежде чем подойти на расстояние двух миль к замку Морро, «с поднятыми марселями, поднятыми гюйсом, флагом и вымпелом». Он отправил шлюпку с мистером Ричардом Бере, «джентльменом лошадей» губернатора Карлайла, в качестве посланника и переводчика, а также носителя списка британских подданных, содержащихся в Гаване в качестве заключенных. Стража замка Морро приказала шлюпке пристать к берегу, посадила на борт сержанта и солдат и сопроводила посланника к губернатору Ледесме. Другая стража осталась на шлюпке. Губернатор Ледесма прочитал письмо и приказы о плавании и ответил, что британские заключенные — пираты. Согласно повествованию капитана Тозье, он отказал британским эмиссарам в обычном салюте и более или менее вежливо приказал им убираться из дома. Их сопроводили обратно к шлюпке, и они «были вынуждены выйти в море в семь часов вечера».

Рано на следующее утро капитан Тозье получил ответ. Через три часа он снова отправил шлюпку на берег, сообщив губернатору Гаваны: «Корабль Его Величества под моим командованием хорошо укомплектован, где он мог бы быть в безопасности и желанным гостем, если бы он удостоил его своим посещением; и Его Величество Англии никогда не жалел пороха, чтобы ответить на любезности, и не принимал таких оскорблений, как официанты или стража на борту любого из военных кораблей Его Величества, что будет странным донесением, когда Его Величество услышит об этом». Затем капитан Тозье потребовал от имени короля Англии и «в повиновении католическому королю», чтобы немедленно все подданные его «пресветлейшего Величества», задержанные в качестве заключенных в Гаване, были освобождены и переданы ему для транспортировки на территории короля Англии. Если они пираты, их следовало отправить в Старую Испанию для суда. Когда это послание достигло правительственного дома в Гаване, там поднялось большое волнение. Но кубинские власти не увидели иного выхода из затруднительного положения, кроме как выдать пленников. Капитан Тозье сообщает, что губернатор приказал вызвать заключенных во внутренний двор рядом со своим домом и допросил некоторых из них, одного за другим, и, прежде чем закончил, сказал: «Хотя у меня нет приказа передать их вам и хотя меня могут обвинить, все же забирайте их всех с собой, и если есть еще кто-нибудь, пусть они выйдут немедленно, и они будут освобождены».

Капитан Тозье имел основания гордиться своим успехом, так как испанские власти никогда прежде не выдавали британских заключенных. Объявление о том, что они свободны, было встречено дикими криками сорока шести англичан, которые провели от одного до шести лет в кубинском плену. На следующий день «Хантер» отплыл, и на некотором расстоянии от Гаваны капитан Тозье наткнулся на баркас, содержащий сто сорок четыре человека с их командиром, капитаном Джоном Грейвсом, который отплыл месяц назад в Лондон и за восемь дней до встречи с «Хантером» потерпел крушение в тридцати лигах к востоку от Гаваны и ожидал, что погибнет или будет взят в плен кубинцами.

Хотя губернатор Ледесма в данном случае уступил давлению, оказанному британцами, он отнюдь не был убежден в честности и искренности губернатора Ямайки. У него были основания полагать, что, несмотря на мир между двумя странами, губернатор Ямайки тайно состоял в союзе с пиратами, которые беспокоили Кубу, и что, притворяясь, будто преследует преступников, он на самом деле поощрял их в набегах на испанские колонии. Губернатор Ледесма собрал доказательства этого и представил их при дворе Испании. Но его апелляция поступила в то время, когда европейские потери Испании тревожно снизили ее престиж и когда даже ее национальное богатство продемонстрировало заметное сокращение. Поэтому двор в Мадриде не сделал ничего, кроме как долго обсуждал вечно актуальную проблему обеспечения безопасности колоний и ограничил свою практическую помощь отправкой нескольких кораблей с инструкциями организовать армаду, которая должна была патрулировать побережья и заставить преступников уважать испанские владения. Сам остров вооружил несколько судов, а гарнизоны были немного увеличены.

Великое землетрясение 1675 года усугубило страдания народа Кубы и привело к потере жизней и имущества. Три года спустя свирепый ураган пронесся по острову и причинил огромные разрушения. Он не только лишил большое число жителей их домов и нанес серьезный ущерб торговле и сообщениям, но и разрушил недавно законченный собор. Хотя такие катастрофы были не редким явлением в том климате, они неизменно подавляли дух людей и косвенно влияли на их инициативу и предприимчивость. Так, медные рудники были заброшены примерно в это время, потому что их производство казалось несоразмерным труду и затратам на их разработку. Но истинной причиной, вероятно, были невежество и неэффективность сил, ответственных за работу, а также недостаток энергии и мужества, которые часто проявлялись после великих бедствий.

Изменение в церковных делах Кубы вызвало значительное волнение во время администрации губернатора Ледесмы. Епископ Саэнс де Маноска был переведен на епископскую кафедру Гватемалы. Тринитарий (в Мексике член общества, нанимаемого для переноски гроба в похоронной процессии), который временно сменил его, вскоре после этого был назначен епископом Сьюдад-Родриго. Таким образом, епархия перешла под мудрое духовное руководство каноника Авилы, дона Габриэля Диаса Вары Кальдерона, который был не только ученым богословом с большой репутацией, но и священником бескомпромиссной моральной строгости. Он с большим рвением посвятил себя реформированию церкви в Вест-Индии. Сообщалось, что за один визит во Флориду он обратил в веру до четырех тысяч человек. По возвращении на Кубу он установил режим необычайной строгости. Он был глубоко потрясен легкомыслием и фривольностью своих епархиалов; он узнал, что даже рукоположенные священники и лица, занимающие высокие официальные должности, имели обыкновение посещать публичные балы и маскарады, причем последние особенно давали возможность предаваться светским интригам и приключениям сомнительного характера. Он справедливо полагал, что люди в духовном сане и те, кто занимает ответственные государственные должности, роняют свое достоинство и злоупотребляют доверием, оказанным им, участвуя в таких развлечениях. Он запретил своим епархиалам под угрозой отлучения от церкви посещать такие увеселения и этим строгим ограничением развлечений, к которым привыкли люди, нажил немало врагов. Когда он скончался шестнадцатого марта 1676 года, общественная молва приписала его смерть яду, поднесенному кем-то в отместку за его вмешательство в социальную жизнь его епархии.

Испания в этот период находилась в самой низкой точке своего могущества. Финансово она была на грани банкротства. Ее торговля была парализована глупыми законами. Скандальное поведение ее чиновников печально снизило ее престиж. Сама природа, казалось, сговорилась против некогда столь могущественной империи. Штормы и наводнения пронеслись по стране и опустошили землю, пока сама ее почва не стала непроизводительной. Бури вдоль ее берегов уничтожили даже корабли, стоявшие в порту. Умственно и физически слабый монарх, Карл II, был беспомощной марионеткой в руках своих фаворитов. Будучи верующим в колдовство, астрологию и черную магию и преданным суеверным практикам, он оставил государственные дела своим премьер-министрам, которые вели их с переменным успехом.

Когда губернаторство Ледесмы закончилось тридцать первого августа 1680 года, на его место был назначен дон Алонсо де Кампос Эспиноса. Но поскольку Вальдес и другие авторитеты по истории Кубы ничего не сообщают о его официальной карьере, она, должно быть, была лишь временной и, безусловно, очень краткой. Ибо в сентябре того же года фельдмаршал дон Хосе Фернандес де Кордова Понсе де Леон принял управление должностью. Губернатор Кордова проявил себя как очень добросовестный и энергичный функционер и отличился прежде всего энергией и настойчивостью, с которыми он продвигал работы по укреплению Гаваны. Он также показал свою способность в борьбе с пиратской угрозой. Флибустьеры начали организовывать базы операций на островах Синале и Лукаяс, подобные тем, что были на Тортуге. Он отправил против них экспедицию во главе с капитанами Акостой и Урубарру, которым удалось уничтожить разбойничьи колонии во имя короля и взять большое количество пленных. Главным событием администрации губернатора Кордовы было столкновение, которое береговая охрана галиота порта Вирхен-дель-Росарио-и-Санта-Хосе имела с толпой французских захватчиков. Губернатор и организованные силы патриотически настроенных граждан так умело поддержали охрану в обороне места, что враг был разбит.

Губернатор Кордова нажил много врагов своим энергичным преследованием контрабандистов, число которых значительно возросло и которые своими тайными операциями мешали и дискредитировали законную торговлю острова. Они стали такой силой, что имели дерзость приносить доносы и обвинения против губернатора в суд, который, однако, отклонил эти обвинения и одобрил все меры Кордовы, направленные против них. У него также были серьезные трудности с комиссаром Санто-Оффисио, доном Хосе Гараондо. Они еще не были урегулированы, когда губернатор Кордова внезапно скончался второго июня 1685 года. Ходили слухи, что он тоже, как и епископ Кальдерон, был отравлен своими врагами. В период между его смертью и прибытием из Испании его преемника делами острова управляли дон Антонио Мануэль де Мургина-и-Меня и капитан дон Андрес де Муниве, которые разделили между собой политическую и военную власть.

Вновь назначенным губернатором Кубы стал генерал артиллерии дон Диего де Виана-и-Инохоса. Когда он прибыл в Гавану в ноябре 1687 года, он привез с собой первые экземпляры «Codigo e Recopilacion de India», как назывались статуты или законы Вест-Индии. Они действовали по королевскому указу, хотя в действительности были лишь подтверждением знаменитых Ордонансов 1542 года. Они отличались духом прямоты и беспристрастности и были особенно похвальны своей справедливостью по отношению к туземным индейцам, которые были освобождены от всякого рабства и получили равные права с испанцами. К сожалению, эти законы страдали одним серьезным недостатком: они были составлены так, чтобы применяться ко всем владениям Испанской Америки, и не учитывали тот неоспоримый факт, что законы, применимые и благотворные в Перу, могут быть вредными в Мексике и на Кубе. Это, однако, нисколько не умаляло этической значимости и гуманитарной ценности этого кодекса из примерно четырехсот законов, указов и мандатов; они свидетельствовали о достойном восхищения отношении метрополии к своим колониям.

Среди функционеров, прибывших из Испании одновременно с губернатором Вианой, были новый аудитор дон Мануэль де Роа и новый епископ дон Диего Эвелино де Компостела. Этот известный церковный деятель был знаменит в Испании не только своим безупречным характером как человека, но и своими необычайными дарованиями как оратора. С его вступлением на епископскую кафедру дух альтруизма, казалось, пробудился в населении и нашел воплощение в различных делах милосердия. Епископ Компостела был заметен в этих организациях и всячески поощрял своих епархиалов вносить вклад и активно участвовать в таких делах. Он основал много приходов и в Гаване организовал семинарию Сан-Амбросио, академию для молодых леди под названием Сан-Франциско-де-Сала и больницу для выздоравливающих Болен. За пятнадцать лет своего епископства епископ Компостела совершил то, что не удалось сделать ни одному из его предшественников. Он действительно поднял моральный уровень епархии, и он достиг этой цели больше своим собственным благородным примером, чем своими красноречивыми проповедями по моральным вопросам. Он был джентльменом с выдающимися манерами, который относился ко всем, кто вступал с ним в контакт, с предельной вежливостью. Он жил очень скромно и, как было известно, всегда путешествовал пешком. Он посвящал свой доход милостыне, свободно раздаваемой всем нуждающимся, и своими многочисленными делами благотворительности воздвиг себе нерушимый памятник в памяти благодарного населения.

Администрация губернатора Вианы была наполнена тем, что поначалу казалось мелкой местной склокой, но позже переросло в серьезный конфликт. Измученный пиратами, город Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос-дель-Кайо в 1684 году получил разрешение переехать в другое место, достаточно удаленное от побережья, чтобы обеспечить безопасность жителей. Разрешение пришло в то время, когда условия, казалось, улучшились, и большинство населения было довольно оставаться там, где они были. Приходской священник, однако, поддержал и решил переехать в место под названием Купей, и губернатор Виана одобрил этот выбор. Когда жители начали обсуждать проблему нового местоположения, выяснилось, что большинство придерживается мнения, что скотоводческие фермы, известные как Санта-Клара, предлагают более удобный участок, и губернатор и епископ склонились к этому мнению и согласились. Главой города был назначен алькальд Мануэль Родригес де Арзиньега, а его духовным наставником был выбран кура Гонсалес. Так случилось, что ни один из них не отдавал предпочтение месту, которое было выбрано. Алькальд и его сторонники хотели поселиться в Сабана-Ларго, недалеко от асьенды Санта-Клара. Священник предпочитал место под названием Эль-Гуаналь, на территории той же фермы. Чтобы урегулировать разногласия, губернатор и епископ выбрали двух человек, дона Кристобаля де Фроместу, куру и викария Санкти-Спириту, и контадора дона Диего де Пеньяльвера, которые оба были жителями того города. Характерно для того, как тогда велись муниципальные и другие важные общественные дела, что эти двое совещались безрезультатно до 1689 года, когда администрация губернатора Вианы подошла к концу.

О вкладе губернатора Вианы в содействие строительству укреплений свидетельствует надпись на равелине ворот Тьерра. Она гласит:

Reynando La Magestad Catolica De Carlos II. Rey de Las Espanas Y Siendo Gobernador Y Capitan General De Esta Ciudad E Isla de Cuba D. Diego Antonio De Viana Hinojosa, Caballero del Orden De Santiago, Veinte Y Cuatro Perpetuo De La Ciudad de Granada, Y General De La Artilleria Del Reinado de Sevilla, Se Acabo Esta Puerta Con Su Puente Levandizo, y Su Media Luna, etc. Ano de 1688.

(В правление Его Католического Величества Карла II, короля Испании, резидентом-губернатором и генерал-капитаном этого города и острова Куба был дон Диего Антонио де Виана Инохоса, кавалер ордена Сантьяго, двадцать четвертый перпетуо города Гранады и генерал артиллерии правителя Севильи, эти ворота с их подъемным мостом и равелинами были закончены. В 1688 году.)

Дело Эль-Кайо продолжало занимать внимание правительства во время администрации дона Северино де Мансаньеды-и-Салинеса. Этот новый губернатор вступил в исполнение своих обязанностей тридцатого октября 1689 года и оставался до второго октября 1695 года. Согласно решению, которое суд вынес после бесконечных дискуссий, жители Эль-Кайо должны были переехать в Санта-Клару. Из старейших алькальдов и магистратов обоих городов были выбраны два человека с приказом руководить переселением: капитан кабильдо Луис Перес де Моралес и энсиньо Гаспар Родригес. Они отправились в Эль-Кайо и издали прокламацию, которая приказывала жителям переехать в течение двух недель. Когда срок истек, а приказ не был выполнен, они отправились в церковь в сопровождении сорока человек, вооруженных мачете, копьями, боевыми топорами и ружьями, и начали увещевать людей. Когда это не возымело немедленного видимого эффекта, они начали разрушать дом за домом, применяя либо факел, либо меч. Они пощадили только церковь и резиденцию префекта нового города.

Совершив эти неоправданные безжалостные бесчинства, они запретили кому-либо под суровым наказанием пытаться восстановить свой дом; также никому не разрешалось принимать бездомного соседа на свою асьенду или предложить ему кров. Оставленные на произвол судьбы, без крова и провизии, жители были возмущены, но они были слишком ошеломлены жестокой несправедливостью, чтобы найти способ потребовать возмещения за свои обиды. Человек из пуэбло Сан-Хасинто-де-Ройяс, глубоко возмущенный гнусным преступлением, решил не оставаться пассивным. Он пробрался к епископу и губернатору, дал им яркое описание того, что произошло, и подал жалобу от имени бедных жертв. И епископ Компостела, и губернатор Мансаньедас охотно уступили его доводам, но из записей того времени не следует, что люди, которые так вопиюще злоупотребили своей властью, были наказаны. Губернатор, вероятно, из страха вызвать недовольство своей администрацией и в конечном итоге потерять свою должность, ограничился урегулированием разногласий между двумя сторонами. Он приказал жителям обоих городов жить вместе, пока король не вынесет свое решение. Когда Его Величество наконец одобрил предпринятые действия, чувства обеих сторон были успокоены, и новый город, таким образом основанный, стал известен как Вилья-Клара.

Во время администрации губернатора Мансаньедаса был основан город Матансас. Согласно некоторым авторитетам, название происходит от испанского matanza, что означает «бойня» или «убийство», и предполагалось, что оно относится к истреблению индейцев, которые были коренными владельцами этой территории. Другие производят этот термин от искаженного слова martizaban, которое индейцы переняли от кастильцев, когда они выли во время страданий, причиненных им. Третьи пытаются установить определенную связь между этим названием и следующей историей об индейском вероломстве. Похоже, что некоторые испанцы наняли ряд индейцев, чтобы те перевезли их на своих каноэ с одного конца залива на другой. Когда они достигли середины залива, индейцы покинули лодки и, ударив испанцев по голове веслами, попытались утопить их, в то время как сами скрылись в горах. Семеро из жертв сумели спастись от смерти, доплыв до берега; но там они были пойманы другими туземцами, доставлены в ближайшее пуэбло и повешены. Один из них, однако, сумел сбежать и добраться до другого пуэбло, чей касик дал ему приют до прибытия испанского спасательного отряда под командованием Нарваэса. Касик, в сопровождении трехсот человек, несущих подарки, вышел встречать отряд из Гаваны, ведя пленника за руку. Обращаясь к Нарваэсу и отцу Касасу, которые были лидерами, он сказал им, что обращался с человеком так, как если бы он был его собственным сыном, что он охранял и защищал его в течение трех лет и отказал в настойчивом требовании других касиков выдать его им, зная, что они убили бы его.

Каково бы ни было происхождение его названия, Матансас в конечном итоге пережил свое зловещее значение. Залив Матансас с открывающимся в него каналом долгое время считался пунктом огромной важности. Ибо было очевидно, что если британцы решат захватить его и преуспеют в том, чтобы закрепиться там, опасность для испанской торговли и особенно для торговли Гаваны будет очень серьезной. Деревня существовала там со времен испанского завоевания; она выросла в населении, и окружающая земля была хорошо возделана. Губернатор Мансаньедас решил немедленно начать укреплять залив. Он реорганизовал администрацию места и возвел его в ранг города, который власти назвали в честь Сан-Карлос-Алькасар-де-Матансас.

Торжественные церемонии его основания состоялись десятого октября 1693 года в присутствии губернатора Мансаньедаса и многих других видных граждан и высокопоставленных чиновников острова. После изучения ранее составленного плана первым делом было решено создать Пласа-де-Армас, или военный плац; затем были намечены главные улицы города. Два дня спустя на площади, предназначенной для церкви, были воздвигнуты алтарь и крест, и епископ дон Диего Эвелино де Компостела освятил это место, отслужил на нем мессу и с помощью губернатора Мансаньедаса заложил первый камень храма, который должен был иметь своим святым покровителем Сан-Карлос-Борромео. На следующий день губернатор отправился в Пунта-Горда на северной стороне залива и выбрал место для форта, который должен был быть построен. Когда сооружение было завершено, в его честь ему было дано имя Сан-Северино. Трудолюбие жителей, плодородие почвы и необычайно благоприятное расположение порта позволили маленькому городку за несколько лет вырасти в один из самых важных городов острова. Впоследствии Матансас развился до таких размеров и значимости, что сегодня он занимает второе место после Гаваны как по населению, так и по торговле.

Администрация Мансаньедаса была под конец потревожена скандальным спором между губернатором Вильялобасом и лиценциатом Роа, лейтенантом-аудитором Королевской аудиенсии (апелляционный суд в Вест-Индии). Это дело вызвало большой резонанс в то время, потому что оно грозило разделить население на враждующие фракции. Вильялобаса обвинили в том, что он позволил своим сторонникам называть себя вильялобистами, в противовес сторонникам лейтенанта Роа, которые немедленно приняли имя роистов. Возникли споры и ссоры, которые выросли до таких угрожающих масштабов, что казалась неизбежной гражданская война. Два соперника сражались друг с другом безжалостно, пока Роа не бежал в Мадрид, где скончался в изгнании. Вильялобас справедливо опасался, что известие об этих беспорядках повредит его репутации при дворе Мадрида, и опасно заболел. Аудиенсия Санто-Доминго, которая начала расследование по этому делу, отстранила Вильялобаса от должности. Оидор (слушатель или судья) Аудиенсии, дон Диего Антонио Овьедо-и-Баньос, был назначен для выслушивания аргументов по делу. Но Вильялобас, сломленный старик, был настолько огорчен позором, что пережил это испытание лишь на несколько дней. Администрация губернатора Мансаньедаса подошла к концу в 1695 году, когда он был назначен на пост президента Санто-Доминго.

ГЛАВА XXVI

Со смертью короля Карла II в 1700 году австрийская династия на престоле Испании пресеклась. Одна дочь его предшественника, Филиппа IV, вышла замуж за баварского принца, другая стала женой Людовика XIV Французского. Потомки этих браков и другие кандидаты представили себя на престолонаследие и вызвали бесконечные дипломатические переговоры и ввергли Испанию в самое изматывающее состояние неопределенности еще до того, как король скончался. Он подписал завещание в пользу бурбонского претендента, Филиппа Анжуйского, который сменил его как Филипп V, но австрийский эрцгерцог Карл оспаривал это престолонаследие, пока смерть его брата Иосифа не призвала его на престол Австрии и не вынудила отказаться от своих притязаний на престол Испании. Интервал, однако, был проведен в том, что известно как Война за австрийское наследство, которая была гораздо большим, чем война за наследство испанского престола, но той, которая вовлекала европейскую проблему.

Враждебность между Англией и Францией, как было известно, была острой; замыслы Австрии в отношении Испании также, как было известно, были источником назревающих конфликтов. Чтобы обуздать ненасытные амбиции Людовика XIV, Англия вступила в союз с Австрией и Голландией. Неожиданное восшествие эрцгерцога Карла на престол Австрии внезапно изменило политический аспект того времени для Англии. Людовик XIV и Филипп V согласились, что для обеспечения баланса европейских сил короны Франции и Испании никогда не должны быть объединены. Испания, однако, была обречена в будущем следовать курсу французской политики. Она отказалась от своих прав на Нидерланды, которые были единственным барьером против вторжений Франции на континент, и оставила Англию во владении Гибралтаром. Поскольку это была ее самая важная крепость, Гибралтар навсегда должен был стать занозой в боку Испании.

Утрехтский мир, который был подписан в 1713 году, казалось, своим перераспределением стран и пересмотром карты Европы временно обеспечил мир. Но цену, заплаченную за этот мир Испанией, едва ли можно было оценить в валюте. Как справедливо замечает Гитерас, Филипп V нашел Испанию поверженной в результате дерзких усилий австрийской династии сохранить свое преобладание среди европейских наций. Войны, веденные во время правления его предшественников, истощили казну Испании и тревожно сократили ее население. Могущественное королевство, которое столетие назад осмеливалось угрожать независимости Англии и наслаждалось процветанием и богатством, стало почти данником Франции и Англии. Утрехтский мир свел Испанию к ее полуостровным провинциям и ее заморским колониям. Хотя они были объединены с ними узами расового происхождения, религии и традиций, было нелегкой задачей защитить их от враждебных замыслов держав, которые планировали доминировать на морях и узурпировать место, которое Испания завоевала для себя.

Филипп V осознавал, что состояние, в котором оказалась Испания по окончании войн, предшествовавших его правлению, обязывает его поддерживать мир и способствовать восстановлению страны после полутора веков непрерывных сражений. Его вдохновлял пример Франции времен Кольбера и Ришелье, и он стремился, применив к Испании уроки, усвоенные Францией под руководством этих деятелей, возродить былое величие страны. Он жаждал сделать Испанию внутренне сильнее, чем когда-либо прежде, чтобы получить возможность смирить Англию и вырвать у этой великой соперницы ее постоянно растущее влияние в Америке. Его задача была чрезвычайно сложной, поскольку она фактически означала полную перестройку всего государственного управления. Он застал Испанию в таком состоянии застоя, что потребовались необычайные усилия, чтобы пробудить в стране хотя бы искру прежнего духа. Он был первым монархом после Филиппа II, обладавшим сильной волей и яркой индивидуальностью, и заставил чувствовать свою абсолютную власть в каждой ветви правительства. Ему пришлось создавать новый флот, организовывать и обучать новую армию, реформировать законодательство, финансы и даже полицию страны. Испания в то время была настолько бедна людьми с сильным характером и исполнительной властью, что он был вынужден привлекать иностранцев на некоторые из самых важных постов в армии и на флоте, а также в государственном совете.

Хотя во второй половине его сорокашестилетнего правления его инициатива и энергия угасли, и он впал в пассивное безразличие, которое было свойственно некоторым его предшественникам, его нововведения и реформы послужили средством стимулирования изучения некоторых политических и социальных бед, от которых страдала Испания. Он положил начало новой жизни, которая постепенно проникла в каждый уголок королевства и привела его в более тесный контакт с внешним миром, к которому оно до этого питало странное презрение. Как бы медленно ни шла работа по возрождению, которую он начал, она несомненно принесла пользу следующему поколению, которое уже никогда не смогло бы вернуться к прежнему порядку вещей.

Влияние этой новой жизни в метрополии, конечно, еще медленнее проявлялось в ее колониях. Кубе по-прежнему приходилось полагаться на собственные ресурсы как в проведении внутренних преобразований, так и в борьбе с внешними опасностями. Поскольку и Великобритания, и Франция настойчиво преследовали свои планы по расширению колониального могущества в Америке, конфликты между этими державами и испанскими владениями в Америке были неизбежны. К концу XVII века попытки установить прямое морское сообщение между Францией и Миссисипи, а также колонизировать юго-запад континента, что находилось под покровительством Людовика XIV, вызвали немалую тревогу в старых испанских поселениях Флориды и в конечном итоге должны были привести к вооруженным конфликтам, в которые оказались втянуты Вест-Индия и особенно Гавана как метрополия испанских островных колоний.

Еще в 1693 году дон Андрес де Пес обосновался в Пенсаколе, а три года спустя триста испанцев из Веракруса и других мест под предводительством дона Андреса д'Арриолы официально вступили во владение гаванью. Отныне ни одно иностранное судно не могло войти туда, не будучи остановленным. Это предстояло испытать доблестному командиру французской экспедиции д'Ибервилю, первопроходцу и основателю Луизианы. Он отплыл в октябре 1698 года с ротой морских пехотинцев и примерно двумя сотнями колонистов, среди которых были женщины и дети. На Санто-Доминго он взял на борт закаленного ветерана золотого века пиратства — человека, который в 1683 году сколотил состояние в восемь миллионов песо на захвате Веракруса, был соратником де Граммона, Лолонуа, Моргана и других знаменитостей «Берегового братства» и как таковой был знаком с каждым уголком Мексиканского залива и побережья Новой Испании; это был капитан Лоран Граве, или Графф, лингвист, моряк и бесстрашный боец. Они прибыли на остров Сент-Роз в январе 1699 года, бросили якорь и запросили разрешение войти в гавань Пенсаколы. Получив отказ, они поплыли на запад и обосновались на землях к западу от реки Пердидо, что позже было признано королем Филиппом V, который был склонен к примирительной политике, границей между Луизианой и Флоридой.

С того времени, однако, Пенсакола не знала покоя, ибо французы всегда с завистью поглядывали на это испанское поселение. Власти Пенсаколы также не стеснялись притеснять поселенцев на западе, возмущаясь появлением любого соперничающего соседа. Губернатор Раволли в 1700 году предпринял экспедицию против французов, поселившихся на острове Шип-Айленд, но вскоре сам убедился, что его окружают соседи, полные решимости проявить свою враждебность по отношению к Испании путем открытых или тайных операций против испанского поселения во Флориде. Губернатор Южной Каролины Джеймс Мур, граничившей с испанской Флоридой, предпринял в 1702 году экспедицию против старого испанского города Сент-Огастин, в обороне которого со временем должны были принять участие кубинские силы. Британцам удалось ворваться в город и разграбить его, но они не смогли взять форт, который гарнизон защищал с отчаянной решимостью. Британцы отправили запрос на Ямайку за тяжелой артиллерией. Но тем временем испанский вице-король был проинформирован об атаке и отправил два военных корабля на помощь городу. Губернатор Кубы также направил пять судов с отрядами пехоты и ополчения, которые вышли из порта Гаваны под командованием капитана дона Эстебана де Бероа, гаванца, отличавшегося большой предприимчивостью и доблестью. Когда испанский флот прибыл к гавани, Мур со своими южнокаролинцами поспешно отступил по суше, оставив свои суда и запасы боеприпасов. Помощь, которую дон Эстебан оказал гарнизону Сент-Огастина в этот критический момент, была высоко оценена королем Испании, который отметил эту ценную службу в королевской седуле, адресованной генерал-капитану острова в 1703 году, в которой он особо восхвалял подвиги дона Эстебана.

На администрацию дона Диего де Кордовы Ласо де ла Веги, рыцаря военного ордена Сантьяго и генерала галеонов, глубокое влияние оказали политические волнения в Европе, вызванные спорами о престолонаследии, а также конфликты с французами и британцами на вновь заселенном континенте, которые начали омрачать будущее испанских владений. Кордова вступил в должность 3 октября 1695 года; сообщалось, что он купил губернаторство за четырнадцать тысяч долларов. За время его пребывания в должности были проведены некоторые очень важные внутренние улучшения. Территория от ворот Ла-Пунта до Ла-Танаса и госпиталя Сан-Франсиско-де-Паула была разделена на округа. Подобно некоторым своим предшественникам, он был весьма озабочен религиозной жизнью острова и поощрял строительство церквей и монастырей. Одним из важнейших монастырей, основанных в это время, стал третий монастырь босоногих кармелиток, посвященный святой Терезе.

Осознавая необходимость увеличения гарнизонов для защиты населения Кубы от вторжений, будь то со стороны иностранных держав или корсаров, испанское правительство прислало двенадцать рот ополчения. Губернатор был настолько впечатлен их общим состоянием и дисциплиной, что отправил королю специальное послание с упоминанием о них. Но он был слишком благоразумен, чтобы довольствоваться лишь этой помощью от правительства за морем; он сформировал и организовал еще четыре роты пехоты и кавалерии, набранные из самого населения Кубы, что поставило остров в лучшее оборонительное состояние, чем когда-либо прежде. Он также предоставил ряду торговых моряков каперские привилегии, что позволило им крейсировать и охотиться на иностранных пиратов и контрабандистов. Эти люди, среди которых своей доблестью отличился рехидор Тринидада Хуан Васкес, совершали многочисленные вылазки в окрестностях, воздавая французским колониям за бесчинства французских корсаров путем вторжения на их территории, захвата некоторых их судов, не исключая экипажей, и угона скота. Кордова также способствовал развитию табаководства на острове, поощряя применение новых механических приспособлений.

Когда 30 ноября 1700 года король Карл II скончался в Мадриде, и его сменил Филипп V, первый испанский монарх из дома Бурбонов, испанские колонии в Америке не обратили внимания на войну за наследство, которая велась между королем Филиппом и эрцгерцогом Австрийским. Без колебаний они признали первого своим правителем, и благодаря благотворному влиянию, оказанному на население губернатором Кордовой и достопочтенным епископом Компостелой, король Филипп был официально и мирно провозглашен на Кубе. Губернаторство Кордовы было настолько высоко оценено королевским правительством Испании, что за свои заслуги он получил титул маркиза де Вальдо и вскоре после этого был повышен до должности президента Панамы. Однако позже он вернулся в Испанию и скончался в Мадриде в должности государственного советника в 1720 году.

После отъезда Кордовы в сентябре 1702 года управление островом в течение ряда лет вновь носило скорее временный характер, что сильно затрудняло усилия правительства по обеспечению безопасности побережий от захватчиков. Британцы, которые с момента восшествия Филиппа V на испанский престол перестали быть союзниками Испании, как это было во время действия «Американского договора», теперь стали ее врагами и вновь начали беспокоить испанские колонии, поощряя пиратов вмешиваться в их торговлю. Эскадра из трех судов, которую Франция направила патрулировать океан в окрестностях Антильских островов, по-видимому, не запугала беззаконные элементы, действовавшие более или менее прямо по приказам и соглашениям с британцами.

Администрация преемника Кордовы, дона Педро Бенитеса де Луго, маэстро де кампо и бывшего советника курфюрста Баварского, началась 20 сентября 1702 года и закончилась с его смертью всего три месяца спустя, 4 декабря. Но в этот короткий период произошло вторжение на остров Тринидад британского пирата Гранта, который имел под своим командованием отряд из трехсот человек и преуспел в том, чтобы вселить ужас в местное население.

После смерти дона Бенитеса временное управление было доверено двум гаванцам: дону Луису Чакону, кастеляну Эль-Морро, и дону Николасу Чирмо Вандевалю. По-видимому, они правили с похвальной осмотрительностью. Решив защитить остров от корсаров, возобновивших свою деятельность, кубинские власти ответили тем, что отправили своих собственных корсаров. Так, дон Хуан Батон де Чавес, губернатор Сантьяго-де-Куба, выступил из этого города в 1704 году с отрядом из двухсот пятидесяти человек и вторгся на острова Нью-Провиденс и Сигуатей. Он разрушил их укрепления, разграбил дома, взял сто пленных и вернулся с двадцатью двумя пушками и большим количеством боеприпасов и оружия. Поскольку город Сантьяго щедро способствовал успеху этого предприятия как добровольцами, так и материальными ресурсами, король наградил город титулом «muy noble y muy leal» (очень благородный и очень верный). В том же году в Гаване скончался достопочтенный и горячо любимый епископ дон Диего Эвелино де Компостела. За пятнадцать лет верной службы ему удалось оживить религиозную жизнь епархии путем строительства церквей, особенно на равнинах, где выращивали табак и где жили тысячи рабочих со своими семьями, а также поднять моральный уровень кубинского общества.

Дух враждебности между Францией и Англией, с одной стороны, и Испанией и Англией — с другой, породил два плана нападения на Чарльстон в 1706 году. Доблестный канадский первопроходец д'Ибервиль был в пути с внушительными силами. Он достиг Санто-Доминго, где получил подкрепление из испанских войск, и отплыл к побережью Южной Каролины. Он заболел желтой лихорадкой, и предприятие пришлось оставить. В то же время испанские власти в Вест-Индии, решив проводить агрессивную политику в отношении британцев в Америке, запланировали возмездие за некоторые обиды, перенесенные в последние годы. Неоправданное нападение губернатора Южной Каролины Джеймса Моргана на старый испанский город Сент-Огастин всего четыре года назад не было забыто и послужило желанным предлогом для начала наступательных действий. Соответственно, в Гаване была снаряжена экспедиция, состоявшая в основном из французских каперов, но также включавшая некоторые кубинские силы, к которым по пути присоединились подкрепления из Сент-Огастина. Эскадра прибыла к острову Салливан у Чарльстона в субботу днем в августе того же года. Ополчение города было быстро мобилизовано, но открытый бой начался только в следующую среду, когда французский командир потребовал сдачи города именем Людовика XIV. Южнокаролинцы ответили яростной атакой, которая сбросила большое количество высадившихся французов в воду. Бой возобновился, когда подошли другие корабли экспедиции, и хотя атака была отбита и были значительные потери, кубинский отряд, участвовавший в ней, вернулся со значительной добычей.

Новым губернатором, вступившим в должность 13 мая 1706 года, стал фельдмаршал дон Педро Альварес де Вильярин, уроженец Астурии, дворянин (придворный молодых испанских принцев и советник курфюрста Баварского). Но его правление было одним из самых коротких в истории Кубы. Он скончался 8 июля, и бывшие временные губернаторы, дон Луис Чакон и дон Николас Чирмо Вандеваль, вновь приступили к исполнению своих политических и военных обязанностей. Британские военные корабли рыскали у побережий острова и держали власти и жителей в постоянном напряжении. Но французы теперь были союзниками испанцев, и их способный адмирал Шаваньяк пришел на помощь Кубе. Волнения, вызванные спорным испанским престолонаследием, поощряли вызывающее поведение британцев. В 1707 году британская армада появилась у побережья с целью ведения пропаганды против Филиппа V и привлечения населения на сторону претензий австрийского эрцгерцога. Они наводнили остров напыщенными прокламациями и пытались подкупить людей, давая самые заманчивые обещания. Но дон Луис Чакон был не тем человеком, который предал бы короля, которому остров присягнул на верность при его восшествии на престол в 1700 году. Он настолько эффективно ответил пушечным огнем, что заговорщики отступили.

Следующим должным образом назначенным губернатором Кубы и тридцать вторым по счету стал полковник дон Лауреано де Торрес-и-Аяла, уроженец Гаваны, рыцарь ордена Сантьяго и бывший губернатор Флориды. Он вступил в должность 18 января 1708 года. Его внимание сразу же было направлено на экономическую проблему большой важности. Землевладелец Орри, чиновник на службе Испании, задумал проект продажи табака на острове от имени правительства. Эта мера встретила сопротивление со стороны табачных спекулянтов, которые продавали его без уплаты таможенных пошлин в метрополию и другие части Америки. Но губернатор Торрес был настолько впечатлен выгодой, которую новое соглашение принесло бы правительству Испании, что не успокоился, пока мера не была принята и приведена в исполнение. Казна Испании отныне получила возможность закупать почти весь урожай табака и получать тем самым огромные прибыли, в которых казна королевства, истощенная многочисленными войнами прошлого века, остро нуждалась. За успешное ведение этого дела, которое создало государственную табачную монополию, губернатор был награжден титулом маркиза де Каса-Торрес.

Губернатор Торрес, подобно своим предшественникам, был весьма озабочен безопасностью острова и, соответственно, возобновил работы на гаванских фортах. Он усилил укрепления, построив бастион на полпути между Ла-Пунта и Ла-Фуэрса; в то время это считалось делом большой важности, но позже он был снесен, когда губернатор дон Дионисиос Мартинес продолжил стену Ла-Пунта в том же направлении. У маркиза де Каса-Торрес были серьезные споры с лейтенантом-аудитором доном Хосе Фернандесом де Кордовой, что вызывало бесконечные дискуссии не только среди чиновников острова, но и среди населения. Королевский двор был наконец вынужден передать спор на рассмотрение ойдору дону Пабло Кавере, который прибыл из Испании, чтобы начать расследование. Губернатор Торрес был временно отстранен от должности. Но ойдор Кавера скончался, пока расследование разногласий между двумя людьми было в процессе. Вследствие этого Торрес и лейтенант-аудитор были вынуждены отплыть в Испанию, чтобы объяснить свои жалобы.

Администрация губернатора Торреса была периодом сравнительного мира. Враги Испании, которые всегда ждали возможности сделать что-то, что могло бы ослабить ее мощь в Америке и лишить ее некоторых американских владений, не беспокоили Кубу, и губернатор смог посвятить свою энергию внутренним улучшениям и даже помочь новому епископу в его многочисленных трудах на благо епархии. Этим достойным преемником незабвенного епископа Компостелы был дон Херонимо Вальдес, бывший епископ Пуэрто-Рико, провинциал ордена Святого Василия и профессор Алькалы. Он вступил в должность 13 мая 1706 года и сразу же доказал, что он также проникнут тем благородным бескорыстием, которое характеризовало его предшественника. Он настаивал на строгом соблюдении доктрин и обычаев церкви и основал много новых приходов. Он расширил монастырь Белен, добавив к зданию крыло, которое должно было использоваться как госпиталь для выздоравливающих. Он также основал Casa de Beneficiencia, приют для подкидышей, вложив в него одиннадцать тысяч песо из своего личного состояния. Еще одним благотворительным учреждением, которое он создал, был дом для бедняков, доведенных до нищенства. Он также добился завершения строительства здания, предназначенного для госпиталя для прокаженных. Во всех этих начинаниях на благо общества его поддерживал маркиз де Каса-Торрес. Население острова в это время увеличилось, и среди основанных городов был Бехукаль.

1709 год также памятен важной мерой, которая должна была обеспечить общественное здравоохранение острова. Еще в 1634 году неким Нуньесом, выпускником Севильского университета, был создан так называемый Протомедикато. Это было учреждение, призванное пресекать незаконную медицинскую практику со стороны невежественных и неопытных лиц или откровенных шарлатанов. В течение нескольких лет доктор дон Франсиско Тенеса при содействии должным образом назначенного клерка, выполнявшего функции нотариуса, воплощал в своем лице власть Протомедико, экзаменуя хирургов, аптекарей и цирюльников, которые в то время выполняли стоматологические и мелкие хирургические операции. Но только в начале XVIII века Протомедикато был полностью организован для эффективной работы. Это был колледж или трибунал, состоящий из врачей, должным образом лицензированных королевским патентом, которым было поручено экзаменовать и выдавать лицензии студентам-медикам. Таким образом правительство надеялось бороться со злом незаконной медицинской практики со стороны неизвестных и некомпетентных лиц, что долгое время было серьезной угрозой общественному здоровью. Король наделил Протомедикато Кубы теми же прерогативами и той же юрисдикцией, которыми пользовались соответствующие учреждения Лимы и Мексики.

После отъезда маркиза де Каса-Торрес дела острова вновь оказались в руках временного правительства. Аюнтамьенто (муниципальное правительство) доверило дону Луису Чакону военное губернаторство, а в отсутствие аудитора политическое управление было передано двум алькальдам: дону Агустину де Арриоле и дону Педро Хобруитиньеру. Но по королевскому указу 1712 года дон Луис Чакон вновь принял высшую власть, как гражданскую, так и военную. В конце года, когда состоялись перевыборы алькальдов, возникли бурные споры, потребовавшие вмешательства Чакона и епископа Вальдеса. Суд был призван расследовать дело и урегулировал ссору, которая грозила нарушить мир в обществе.

В 1712 году официальные круги Кубы были сильно взбудоражены сенсационным происшествием. Это было дело между исполняющим обязанности губернатора Кубы доном Луисом Саньюдо и королевским знаменосцем, который также был алькальдом Баямо. Губернатор приказал знаменосцу заключить в тюрьму двух индейских вождей, обвиняемых в краже, но знаменосец, по-иному истолковав некий королевский указ и муниципальные постановления, не предпринял никаких действий для выполнения приказа. Губернатор Саньюдо, соответственно, отправился в Баямо, и, поскольку знаменосец не явился, пошел к нему домой. Там он отчитал его и, как сообщали некоторые в то время, дал ему пощечину. Кипя от ярости из-за этого оскорбления и бесчинства, знаменосец убил его на месте. Суд, перед которым он предстал, приговорил его к смерти и приказал снести его дом. Должность была на время упразднена, но позже восстановлена.

Дело Каса-Торреса тем временем было тщательно рассмотрено при дворе Испании, и король счел обвинения против маркиза необоснованными. Поэтому он восстановил его в должности 5 июля 1712 года, и в феврале следующего года он вновь приступил к исполнению своих обязанностей генерал-капитана Кубы. В течение трех лет этого своего второго срока губернатор Торрес активно содействовал вооружению корсаров, которые были отправлены противодействовать маневрам вражеских пиратов, крейсировавших вдоль испано-американских побережий. Среди людей, которым было поручено это рискованное задание, один особенно отличился своей доблестью: дон Хуан дель Ойе Солорсано. Позже он был назначен губернатором Сантьяго-де-Куба. Примерно в то же время Испания понесла потерю богатого флота, который, выйдя из Веракруса под командованием генерала Убильи с заходом в Гавану, направлялся в метрополию. Он потерпел крушение у Эль-Пальмар-де-Аис, места, где располагался Новый канал Багамы. Энергичным усилиям маркиза де Каса-Торрес, который немедленно приказал водолазам приступить к работе, удалось спасти более четырех миллионов песо и некоторые ценные товары.

Тридцать третьим губернатором, должным образом назначенным указом испанского двора от 15 декабря 1715 года, стал фельдмаршал дон Висенте Раха. Он вступил в должность 26 мая 1716 года и, хотя пробыл на посту немногим более года, сумел полностью реорганизовать табачную промышленность острова. По прибытии из Испании его сопровождала комиссия финансовых и промышленных экспертов: директор банка Испании дон Сальвадор Оливарес, виситадор (судья, уполномоченный проводить расследования) дон Диего Даса и лиценциат дон Педро Моралес, глава департамента доходов. Историк Алькасар дает ясный отчет о действиях этой комиссии и беспорядках, которые они вызвали. Он рассказывает, что успех первых продаж табака в метрополии навел на мысль об основании фабрики в Севилье. Но Орри, крупный землевладелец и плантатор, знал, что трех миллионов фунтов табака, производимых Кубой, не хватит для потребления, и, не желая прибегать к низкосортному листу, производимому в Бразилии и Венесуэле, решил монополизировать табачную промышленность Испании. Для реализации этого плана он предложил увеличить производство табака на Кубе, расширив его культивацию на весь остров и гарантируя рабочим полную стоимость их урожая, но настаивая на том, чтобы продукт был представлен для проверки комитету под председательством Оливареса.

Это предложение, каким бы справедливым оно ни казалось, вызвало серьезные беспорядки. Комиссия, поддерживающая государственную монополию, 17 апреля 1717 года издала указ об учреждении в Гаване генерального агентства по закупке табака с филиалами в Тринидаде, Сантьяго и Баямо. Этот указ в действительности был очень выгоден рабочим, которые таким образом были уверены в продаже своих урожаев и с авансовыми платежами могли расширять и улучшать свои sembrados (табачные поля). С другой стороны, он встретил сопротивление со стороны спекулянтов, которые до этого времени жили на жирные комиссионные, которые приносили им их операции. Эти люди распространяли всевозможные слухи, порочащие вновь назначенную комиссию и ее работу среди производителей табака. Обманутые этой коварной пропагандой, люди взбунтовались. Пятьсот вегерос, или управляющих табачными полями, вооружились и захватили Хесус-дель-Монте. Даже в столице проходили публичные демонстрации против комиссии, и муниципальные власти настолько слабо поддерживали губернатора в его защите служащих эстансии (монополии), учрежденной королевским правительством, что он подал в отставку в пользу королевского тененте Маравео (согласно историку Вальдесу, он был изгнан) и отплыл в Испанию в компании дона Оливареса. Настойчивые увещевания епископа Вальдеса и архиепископа Санто-Доминго побудили повстанцев прекратить враждебные действия и разойтись по домам, и временно спокойствие было восстановлено.

Столько путаницы было создано частыми сменами губернаторства и временным правлением провизорных властей, что королевское правительство в Мадриде предприняло шаги для установления большей стабильности и обеспечения бесперебойного функционирования административной машины Кубы. После дела Каса-Торреса стало крайне важно предусмотреть случаи отсутствия или отстранения от должности. Королевский указ от декабря 1715 года предписывал, что в будущем, всякий раз, когда должность губернатора и генерал-капитана станет вакантной по причине отсутствия или болезни, политическая и военная власть должна переходить к тененте-рею (королевскому лейтенанту), а в его отсутствие — к кастеляну (коменданту или губернатору) Эль-Морро.

После возвращения Висенте де Рахи в Испанию подполковник дон Гомес де Маравео Понсе де Леон временно исполнял функции губернатора. Куба в то время находилась в состоянии своеобразного политического и социального беспокойства. В разных частях острова все еще продолжались демонстрации табаководов. Маравео, вместо того чтобы получить поддержку в своей власти, вскоре обнаружил, что находится во власти магистратов и некоторых состоятельных граждан, которые, казалось, поддерживали мятежные элементы. В восточной части острова шахтеры присоединились к табаководам в беспорядках, призванных выразить правительству свое неодобрение его мер. Потребовалась вся убедительная сила епископа Вальдеса и других духовных лидеров колонии, чтобы успокоить бурное волнение, бродившее среди народа.

Испанский двор осознавал серьезность ситуации и был особенно осмотрителен в выборе нового губернатора. Нужен был человек твердой воли, но обладающий чувством справедливости и тактом в обращении с двумя враждующими фракциями. После долгих и серьезных размышлений был выбран дон Грегорио Гуасо Кальдерон Фернандес де ла Вега, уроженец Осуны, бригадный генерал и рыцарь ордена Сантьяго. Дон Гуасо в своей предыдущей официальной деятельности доказал свою энергию и храбрость и вскоре после вступления в должность избавил испанские власти от беспокойства по поводу положения дел на Кубе. Он приступил к исполнению своих обязанностей 23 июня 1718 года и немедленно созвал собрание Аюнтамьенто, епископа и ведущих прелатов. Люди, которые своим участием в недавних беспорядках скомпрометировали свою репутацию, были полны тревожных опасений. Но король желал избежать внутренних волнений и недовольства и рекомендовал политику примирения.

Многообещающим началом администрации дона Гуасо стало его объявление на этом собрании о том, что король в своем милосердии забудет прошлые события, если смутьяны в будущем проявят верное послушание его приказам. Прокламация, которую губернатор Гуасо издал на следующий день, известила жителей всего острова о том, что лидерам недавнего мятежа было даровано королевское помилование, и спокойствие и порядок были вскоре восстановлены. Бурные манифестации, которые несколько алчных спекулянтов намеренно разжигали среди людей, связанных с табаководством, на время прекратились. Он реорганизовал табачную фабрику и восстановил в должностях прежних служащих. Фабрика авансировала средства вегерос, которые, не имея других кредиторов, теперь могли сами устанавливать цену и продавать урожай.

Но в 1721 году вегерос снова восстали; они были возмущены диктаторской манерой, с которой виситадор дон Мануэль Леон исполнял свои функции инспектора и надзирателя. Епископ и дон Хосе Байона Чакон, исполнявший должность провизора (своего рода церковного судьи), сумели искренними увещеваниями и обещанием заботиться об их благополучии успокоить повстанцев и предотвратить кровопролитие — услуга, за которую Байона позже был вознагражден рангом и титулом графа. Но аргументы двух прелатов не произвели впечатления на виситадора, который продолжал свою неоправданную суровость. Результатом стал бунт 1723 года вегерос Сан-Мигеля, Гуанабакоа и Хесус-дель-Монте, насчитывавших пятьсот человек с оружием и лошадьми. Они принялись уничтожать табачные поля культиваторов Сантьяго и Бехукаля, которые согласились продавать свой табак по цене, предложенной виситадором. Губернатор Гуасо был вынужден отправить роту конных солдат под командованием дона Игнасио Баррутии для переговоров с мятежниками. Но на предложение о подчинении они ответили мушкетным залпом, и Баррутия был вынужден открыть по ним огонь. Несколько человек были убиты и ранены, двенадцать взяты в плен. Эти несчастные были повешены в Хесус-дель-Монте в тот же день.

Как только с этим делом было покончено, губернатор Гуасо направил свое внимание на военные дела острова. Флорида в это время была присоединена к управлению Кубой, и Гуасо реорганизовал армию обеих колоний, создав ряд новых рот ополчения в разных частях острова. Он заменил старую пику или копье и устаревший мушкет или мушкетон на штык и винтовку. Гарнизон столицы был увеличен до восьмисот шестидесяти пяти человек, все должным образом вооружены и экипированы. В то же время были увеличены жалования в армии. Солдаты получали одиннадцать песо в месяц, жалования тененте-рея — королевского лейтенанта — и губернаторов Эль-Морро и Ла-Пунта были повышены, а генерал-капитану платили десять тысяч песо в год. Важная мера для содействия вест-индской торговле была введена Патиньо, министром финансов, который, чтобы увеличить импорт товаров из Испании, предоставил купцам те же права, что были даны купцам Севильи и Кадиса.

Гуасо предупредил британских каперов воздержаться от набегов на испанские владения, а в 1719 году был вынужден адресовать то же предупреждение французам. Ибо разрыв дипломатических отношений между Францией и Испанией вновь увеличил небезопасность испано-американских побережий. Каперы, снаряженные кубинским правительством и уполномоченные воздавать французским и британским судам, которые они встретят, находились под командованием людей испытанной доблести, таких как Гонсалес, Мендрета, Корнего и другие. Им удалось захватить ряд биландер (небольших одномачтовых судов), которые перевозили грузы стоимостью более ста тысяч песо. В одной из этих экспедиций солдаты и матросы попытались взбунтоваться против обычной дисциплины, но граф Байона подавил зарождающийся мятеж, прежде чем он успел развиться.

Как только была объявлена война между Францией и Испанией, инициаторы французских колонизационных планов, которые скромно начали материализоваться вдоль южного побережья американского континента, воспользовались этой возможностью, чтобы атаковать испанские поселения во Флориде. 14 мая 1718 года Бьенвиль, брат и преемник знаменитого д'Ибервиля, прибыл в Пенсаколу и от имени французского короля потребовал капитуляции города. Неподготовленный к такой случайности и неспособный сопротивляться превосходящим силам, дон Хуан Педро Метаморес, губернатор Пенсаколы, сдался, и гарнизон ушел со всеми воинскими почестями. Их перевезли на французских судах в Гавану. Но уже в этом невольном путешествии Метаморес обдумывал меры возмездия. Когда французские суда «Тулуза» и «Марешаль де Виллар» достигли Кубы и высадили пленных, они были захвачены губернатором Гаваны, который, узнав о катастрофе в Пенсаколе, решил ее отвоевать. Флот, состоящий из одного испанского военного корабля, девяти бригантин и двух французских судов, был быстро подготовлен, и Метаморес со своими захваченными войсками отплыл в Пенсаколу. 6 августа он вошел в гавань, причем французские суда шли под французскими флагами в качестве приманки. Французский командир отказался сдаться, и началась канонада. Затем французы потребовали перемирия, за которым последовал обмен новыми выстрелами, и, наконец, гарнизон из ста человек вышел, также со всеми воинскими почестями, под командованием Шатоге. Их отправили в Гавану и должны были переправить в Испанию, но тем временем они были заключены в замок Морро. Метаморес возобновил свое губернаторство в Пенсаколе.

Но в сентябре Бьенвиль, брат Шатоге, при содействии французского флота под командованием Шаммелена, с большими силами канадцев и индейцев, снова атаковал Пенсаколу. Метаморес был разбит и вместе с некоторыми своими испанскими войсками отправлен в Гавану для обмена на французских пленных, удерживаемых там с августа. Оставшиеся испанцы были отправлены во Францию в качестве военнопленных. Из записей историка Бланше следует, что губернатор Гуасо в следующем году предпринял попытку отвоевать Пенсаколу. Он отправил экспедицию из четырнадцати кораблей и девятисот человек под командованием дона Эстебана де Бероа, которому удалось занять это место. Но в дальнейшем ходе боя между двумя силами французы вернули себе владение и разбили кубинцев, многие из которых были взяты в плен и отправлены в Испанию.

Об усилиях губернатора Гуасо по улучшению укреплений Гаваны свидетельствует надпись на внутренней стороне ворот Тьерра. Она гласит:

Reynando La Majesdad Catolica del Senor Felipe V. Rey de las Espanas y Siendo Gobernador de Esta Ciudad, E Isla de Cuba El Brigadier de los Reales Exercitos D. Gregorio Guazo Calderon Fernandez de la Vega, Caballero del Orden de Santiago. Ano De 1721.

В правление Его Католического Величества Филиппа V, короля Испаний, и когда губернатором этого города и острова Куба был бригадир королевских армий дон Грегорио Гуасо Кальдерон Фернандес де ла Вега, рыцарь ордена Святого Иакова. В 1721 году.

ГЛАВА XXVII

Чудесный импульс, который первооткрыватели и исследователи Испании придали духу приключений, открыв миру врата нового и странного мира, быстро начал приносить плоды среди тех народов, которые всегда были отважными мореплавателями. Молодые люди, не связанные ни семьей, ни профессией, внезапно загорелись желанием увидеть новый континент, который гений Колумба и его соратников сделал доступным, и отправились на поиски того, что обещало стать драгоценным новым опытом. Большинство этих людей были довольно хорошо образованы и чувствовали важность всех этих предприятий. Они отправились в путь как пытливые наблюдатели и не преминули записать свои наблюдения и впечатления в откровенной и безыскусной манере простодушных очевидцев. Некоторые вели ежедневные записи своих переживаний, другие записывали то, что казалось им наиболее поразительными происшествиями; третьи воплощали свои размышления о том, что они видели и слышали, в письмах, которые отправлялись домой всякий раз, когда представлялся случай.

Из этой огромной массы личных записей о путешествиях в Новый Свет ряд заслуживает большего, чем мимолетного внимания, и хотя внимательное прочтение этих книг показывает тенденцию некоторых авторов повторять то, что они слышали или читали в отчетах своих предшественников, в каждом отдельном томе есть что-то достойное внимания. Среди писателей, которые, очевидно, были источником, из которого многие авторы черпали для подтверждения и дополнения своих личных наблюдений, — Тордесильяс Эррера, главный хронист Его Испанского Величества, следы чьего «Описания Вест-Индии», которое было переведено на голландский, английский, французский и другие языки, встречаются во многих книгах. Труды этого достойного прелата и защитника индейцев Бартоломе де лас Касаса также использовались многими писателями. Почти забавной в свете событий более позднего времени выглядит богато иллюстрированная маленькая книжка, в которой благочестивый немецкий переводчик с елейным самодовольством останавливается на жестокостях, практикуемых испанцами по отношению к туземцам островов.

Эррера таким образом рассказывает историю первого заселения Кубы во втором томе «Описания Вест-Индии», которое было переведено на голландский, английский, французский и другие языки и появилось на английском языке в 1625 году:

«В том же 1511 году адмирал дон Диего Колумб решил основать поселения на Кубе, зная, что это остров с хорошей почвой, густонаселенный и изобилующий провизией. Для этой цели он воспользовался услугами Диего Веласкеса, будучи самым богатым и любимым из всех первых испанских жителей Эспаньолы. К тому же он был человеком опытным, мягкого и приветливого нрава, хотя и знал, как поддерживать свой авторитет; телосложения хорошо сложенного, светлого цвета лица и весьма рассудительный. Как только на Эспаньоле стало известно, что Диего Веласкес собирается основать поселения на Кубе, множество людей решило составить ему компанию, некоторые потому, что, как было сказано, он был любим, а другие потому, что они были разорены и в долгах. Все они, числом около трехсот человек, собрались в городе Сальватьерра-де-ла-Савана, чтобы погрузиться на четыре корабля, причем это место находилось на краю Эспаньолы. Прежде чем мы пойдем дальше, уместно заметить, что провинция Гуахаба, лежащая рядом с Кубой, расстояние между двумя точками которой составляет всего восемнадцать лиг, многие индейцы переправлялись на Кубу на своих каноэ, и среди них переправился со столькими своими людьми, сколько мог, касик упомянутой провинции Гуахаба по имени Атуэй, храбрый и рассудительный человек. Он поселился в ближайшей стране, известной под названием Маси, и, овладев этой частью, держал людей как подданных, но не как рабов; ибо никогда не было обнаружено в Индиях, чтобы делалось какое-либо различие между свободными людьми или даже их собственными детьми и рабами, если только это не было в Новой Испании и других провинциях, где они имели обыкновение приносить пленных в жертву своим идолам, что не практиковалось на этих островах. Этот касик Атуэй, опасаясь, что испанцы когда-нибудь переправятся на Кубу, всегда держал шпионов, чтобы знать, что делается на Эспаньоле, и, будучи информирован о замысле адмирала, он собрал своих людей, которые, вероятно, были наиболее воинственными, и, напомнив им об их многих страданиях под властью испанцев, сказал: «Они делали все это ради великого Господа, которого они очень любили, что он им покажет», а затем, вынув немного золота из маленькой корзинки из пальмовых листьев, добавил: «Это Господь, которому они служат, за ним они следуют, и, как вы уже слышали, они собираются переправиться сюда только для того, чтобы искать этого Господа, поэтому давайте устроим праздник и станцуем для него, чтобы, когда они придут, он мог приказать им не причинять нам вреда». Соответственно, они все начали петь и танцевать, пока не выбились из сил, ибо у них был обычай танцевать столько, сколько могли стоять, от заката до рассвета, и эти танцы были, как на Эспаньоле, под музыку их песен, и хотя собралось пятьдесят тысяч мужчин и женщин, никто ни в малейшей степени не отличался от остальных в движениях своих рук, ног и тел; но жители Кубы намного превосходили туземцев Эспаньолы, их песни были более приятными. Когда они обессилели от пения и танцев перед маленькой корзинкой с золотом, Атуэй велел им не хранить Господа христиан ни в каком месте, ибо если бы он был у них в утробе, они бы его достали, и поэтому им следует бросить его в реку под воду, где они его не найдут, и так они и сделали».

Ниже приводится описание туземцев Кубы, процитированное из той же работы:

«Первые жители этого острова были такими же, как жители Лукайоса, добрый народ и хорошо сложенный. У них были касики и города из двух или трехсот домов с несколькими семьями в каждом из них, как это было принято на Эспаньоле. У них не было религии, так как не было храмов, идолов или жертвоприношений; но у них были врачи или жрецы-заклинатели, как на Эспаньоле, которые, как считалось, имели общение с дьяволом, и их вопросы получали ответы от него. Они постились три или четыре месяца, чтобы получить эту милость, питаясь только соком трав, и когда они доходили до крайнего истощения, они были достойны этого адского явления и того, чтобы узнать, будет ли время года благоприятным или иным, какие дети родятся, будут ли рожденные жить, и подобные вопросы. Это были их оракулы, и этих заклинателей они называли бехике, которые вели людей в стольких суевериях и глупостях, во время болезни дуя на них и совершая другие внешние действия, бормоча какие-то слова сквозь зубы. Эти жители Кубы знали, что Небо, Земля и другие вещи были созданы, и говорили, что у них много сведений о Потопе, и мир был уничтожен водой от трех лиц, которые пришли тремя разными путями. Люди старше семидесяти лет говорили, что старик, зная, что грядет потоп, построил большой корабль и вошел в него со своей семьей и множеством животных, затем он выпустил ворона, который не вернулся, оставшись питаться мертвыми телами, а впоследствии вернулся с зеленой ветвью; в других подробностях, насколько сыновья Ноя покрыли его, когда он был пьян, а затем они насмехались над этим; добавляя, что индейцы произошли от последних, и поэтому у них не было ни пальто, ни плащей; но что испанцы, произошедшие от другого, который покрыл его, были поэтому одеты и имели лошадей. То, что здесь было сказано, рассказал индеец старше семидесяти лет Габриэлю де Кабрере, который однажды, поссорившись с ним, назвал его собакой, на что тот спросил, почему он оскорбляет и называет его собакой, ведь они братья, так как происходят от сыновей того, кто построил большой корабль, со всем остальным, что было сказано ранее».

Описание острова, сделанное Эррерой, возможно, вдохновило многих писателей, пришедших после него; однако оно имело преимущество в том, что дало одно из самых ранних и, следовательно, самых спонтанных впечатлений из всех записанных. Вот образец его описательной силы:

«Этот остров очень лесист, ибо человек может проехать по нему почти двести тридцать лиг, всегда под деревьями нескольких видов, и особенно сладко пахнущими и красными кедрами, толщиной с вола, из которых они делали такие большие каноэ, что они могли вместить пятьдесят или шестьдесят человек, и такого рода деревьев когда-то было великое множество на Кубе. Есть деревья стиракс, и если человек утром заберется на высокое место, пары, поднимающиеся от земли, совершенно пахнут стираксом, исходящим от огня, который индейцы разводят ночью, и поднимающимся, когда встает солнце. Другой вид деревьев дает плод под названием хагуас, размером с телячьи почки, которые, если их побить и оставить на четыре или пять дней, хотя и не собраны спелыми, полны жидкости, похожей на мед, и по вкусу лучше самых сладких груш. Есть обилие диких виноградных лоз, которые растут высоко, принося виноград, и из них делали вино, но несколько кисловатое, и поскольку их бесконечное количество по всему острову, испанцы имели обыкновение говорить, что видели виноградник, который простирался на двести тридцать лиг. Некоторые стволы этих лоз толщиной с человеческое тело, что происходило от необычайной влажности и плодородия почвы. Весь остров очень приятен и более умерен, чем Эспаньола, очень здоров, имеет более безопасные гавани для многих кораблей, чем если бы они были сделаны искусством, как та, что в Сантьяго на южном побережье, имеющая форму креста; гавань Хагуа едва ли имеет себе равных в мире, корабли проходят в нее через узкое устье, не более чем на выстрел из арбалета, а затем поворачивают в открытую ее часть, которая составляет около десяти лиг в окружности с тремя маленькими островами, расположенными так, что они могут привязать свои корабли к кольям на них, и они никогда не сдвинутся с места, вся окружность укрыта горами, как будто они находятся в доме, и там у индейцев были загоны, чтобы запирать рыбу. На северной стороне есть хорошие гавани, лучшая из которых та, что называлась де Каренас, а ныне Гавана, настолько большая, что немногие могут сравниться с ней; и в двадцати лигах к востоку от нее находится Матансас, который не очень безопасен. Примерно в середине острова есть еще один хороший порт под названием дель Принсипе, и почти в конце — Баракоа, где рубят много хорошего эбенового дерева; между которыми есть другие хорошие места для якорной стоянки, хотя и не большие».

В томе под названием «Путешествия и странствия», отредактированном Рэймондом Бизли, содержится отчет о путешествиях по Мексике в 1568–1585 годах некоего Джона Чилтона, на титульном листе которого сказано: «Примечательное повествование мастера Джона Чилтона о людях, нравах, рудниках, металлах, богатствах, силах и других достопамятных вещах Вест-Индии, увиденных и отмеченных им самим во время его путешествий, продолжавшихся в тех краях семнадцать или восемнадцать лет». О Гаване он пишет:

«Купцы, путешествуя из Никарагуа, Гондураса, Пуэрто-Рико, Санто-Доминго, Ямайки и всех других мест в Индиях, прибывают туда на обратном пути в Испанию; ибо в этом порту они запасаются провизией и водой, а также большей частью своего груза. Здесь они встречаются, прибыв из всех вышеупомянутых мест, неизменно в начале мая по приказу короля. Вход в этот порт настолько узок, что два корабля едва могут войти в него одновременно, хотя глубина в самом узком месте превышает шесть морских саженей».

«На северной стороне входа стоит башня, в которой каждый день дежурит человек, чтобы высматривать корабли, которые он может увидеть в море; и сколько кораблей он обнаружит, столько знамен он выставляет на башне, чтобы люди в городе (который находится внутри порта примерно в миле от башни) могли узнать об этом».

«Под этой башней лежит песчаный берег, где люди могут легко сойти на берег; а рядом с башней вдоль берега тянется холм, с которого легко, имея небольшое количество артиллерии, подчинить себе город и порт. Порт внутри настолько велик, что там могут легко стоять на якоре тысяча парусных судов, не нуждаясь в якоре или канате; ибо никакой ветер не может им повредить».

«Внутри города Гаваны проживает около трехсот испанцев и около шестидесяти солдат, которых король содержит там для охраны некоего замка, недавно им возведенного, в котором установлено около двенадцати единиц малой артиллерии. Он окружен небольшим рвом, через который по своему желанию они могут впустить морскую воду».

«Примерно в двух лье от Гаваны находится другой город под названием Гуанабакоа, в котором проживает около ста индейцев; а в шестидесяти лье от этого места находится другой город под названием Багама, расположенный на северной стороне острова. Главный город острова Куба, длина которого превышает двести миль, также называется Куба (Сантьяго-де-Куба); там проживает епископ и около 200 испанцев; этот город стоит на южной стороне острова примерно в ста лье от Гаваны».

«Вся торговля этого острова заключается в скоте; который они забивают только ради шкур, вывозимых оттуда в Испанию. Для этой цели испанцы содержат там много негров, чтобы забивать скот, и разводят большое количество свиней, которых после забоя разрезают на мелкие куски и сушат на солнце; таким образом заготавливая провизию для кораблей, прибывающих из Испании».

Многие книги о путешествиях по Вест-Индии написаны французскими авторами, среди них анонимная «Relation des voyages et des decouvertes que les Espagnols ont fait», «История Нового Света» Жана де Лаэта, «Новое путешествие к островам Америки» Жана Батиста Лаба, «Relation des Voyages aux Indes Occidentales» Франсуа Кореаля и та интересная работа под названием «Relation de ce qui s'est passé dans les îles et Terra Firma de l'Amérique», в которой не указано имя автора, но на титульном листе стоит имя печатника: «Gervais Clouzier au Palais, à la seconde Boutique sur les degrés en montant pour aller à la Ste. Chapelle au Voyageur MDCLXXI», и посвящена она герцогу де Люин, пэру Франции. Существует также труд голландца Линсхотена: «Histoire de la Navigation de Jean Hugues de Linschoten», который был переведен на английский, французский и другие языки.

Ян Хюйген ван Линсхотен был прирожденным путешественником. Его любимым чтением всегда были книги о путешествиях, и когда новости о подвигах иностранных мореплавателей в Новом Свете хлынули в Голландию, этого молодого голландца охватило непреодолимое желание увидеть те далекие миры. В своей книге о путешествиях он откровенно рассказывает о трудностях, с которыми столкнулся, пытаясь убедить свою семью одобрить его начинание, и, независимо от того, одобрили они его или нет, он отправился в Лиссабон как в место, где он с наибольшей вероятностью мог бы получить место на корабле. Он прибыл туда сразу после смерти Альбы. Он застал полуостров в сильном смятении, которое прервало даже обычный распорядок заморских перевозок. Но смелый человек полагается на случай, и случай благоприятствовал предприимчивому юноше, предоставив ему необычайную возможность.

В то время в Лиссабоне жил благородный доминиканский монах, фра Винсенте Фонсека, отпрыск знатного рода. Он был проповедником при короле Португалии Себастьяне, занимался миссионерской деятельностью в Африке, а позже был прикомандрован к мадридскому двору в качестве духовника Филиппа II. Поскольку архиепископство Вест-Индии стало вакантным, Фонсека был назначен на эту должность, но он не желал принимать ее, опасаясь долгого путешествия и повторения некоторых неприятных событий, которые произошли с ним в Африке. Король, однако, настоял, пообещал отозвать его через четыре или пять лет и соблазнил его обещанием богатых доходов. В конце концов фра Фонсека согласился, и Яну Хюйгену ван Линсхотену удалось получить место в свите прелата. Брат Линсхотена, который был секретарем короля, устав от придворной жизни, также просил отправить его за море и собирался отплыть в качестве писца на борту судна, направлявшегося в Левант. Но, узнав об удаче своего брата, он также решил отправиться в Вест-Индию и присоединился к флоту, ожидающему отплытия, в качестве специалиста. Всего было пять судов: адмиральский корабль под названием «Сан-Фелипе», вице-адмиральский «Сан-Диего», третий — «Сан-Лоренте», четвертый — «Сан-Франциско» и пятый — «Сан-Сальвадор». Оба брата поднялись на борт последнего и отплыли в Страстную пятницу, восьмого апреля 1583 года.

Ян Хюйген ван Линсхотен говорит о Кубе следующее:

«Куба — это очень большой остров, принадлежащий к группе Антильских островов, впервые открытый Христофором Колумбом в 1492 году и названный им Жанной и Фердинандой, а также Альфой и Омегой. Другие также называли его островом Сантьяго по имени главного города, который считался таковым из-за большой гавани и обширной торговли. На востоке от него находится остров Санто-Доминго, на западе — Юкатан, на севере — оконечность Флориды и Лукайские острова, на юге — остров Ямайка. Остров Куба больше в длину, чем в ширину; он измеряется от одного конца до другого тремястами лье, с севера на юг — семьюдесятью, а в ширину он составляет всего пятнадцать, а в некоторых местах девятнадцать лье. Центр острова находится на 91 градусе долготы и двадцати широты. Остров долгое время считался частью континента из-за своего размера, чему не стоит удивляться, ибо сами жители, по-видимому, не знают его границ, и с момента прибытия испанцев они не знают их лучше, будучи народом нагим, простым, довольствующимся своим управлением и не заботящимся ни о чем другом. Земля неровная и холмистая. Море образует заливы в различных местах; есть небольшие реки, в хороших водах которых содержится золото и медь. Воздух умеренно теплый, иногда немного холодный. Там можно найти красители для льна и меха. Остров полон тенистых лесов, прудов и красивых рек с пресной водой; вы также найдете множество прудов, воды которых естественно соленые. В лесах водятся дикие кабаны. Реки часто дают золото».

«На этом острове есть шесть городов, населенных испанцами, первый и главный из которых — Сан-Яго, являющийся резиденцией архиепископа; но Гавана — главный торговый центр острова, и там строят корабли. Гонсало Онетано отметил на этом острове две примечательные вещи. Одна — это долина между двумя горами длиной в два или три испанских лье, где вы найдете валуны, настолько круглые от природы, что их нельзя было бы округлить лучше, и в таком количестве, что они могли бы служить балластом для нескольких кораблей, которые используют пушечные ядра вместо свинца или железа. Другая — это гора, недалеко от побережья, с которой постоянно стекает смола к побережью, куда бы ее ни направлял ветер. Жители и испанцы используют эту смолу для осмолки своих судов».

«Жители этого острова похожи на жителей острова Испания (Эспаньола), хотя немного отличаются по языку. И мужчины, и женщины ходят нагими. В их браке преобладает странный обычай; муж не первым приближается к своей жене. Если он дворянин, он приглашает всех дворян предшествовать ему; если он купец, он приглашает купцов, если он крестьянин, он просит дворян и священников. Мужчины могут по малейшей причине бросить женщин; но жены не могут оставить своего мужа ни по какой причине. Мужчины очень непостоянны и ведут дурной образ жизни. Почва производит больших червей и змей, которые не ядовиты, поэтому люди едят их без опасности. И эти змеи питаются определенными маленькими животными, называемыми гуабиникинасес, которых иногда семь или восемь находят в их желудке, хотя они размером с зайца, напоминая лису, с головой ласки, хвостом лисы, шерстью длинной, как у оленя, цветом несколько красноватым, а мясо нежное и полезное. Этот остров должен быть хорошо заселен; но в настоящее время это не так, если не считать некоторых испанцев, которые истребили большую часть туземцев, многие из которых умерли от голода».

Сир Жан де Лаэт д'Аннерс, чья «История Нового Света» носит оттиск Бонавентуры и Эльзевира, печатников Лейденского университета, также дает описание Кубы, какой она была в XVI и начале XVII века. Он говорит:

«Городов мало по сравнению с размером острова; Сантьяго занимает первое место как по возрасту, так и по названию; он был построен Диего Веласкесом. На южном побережье острова, примерно на 20 градусе северной широты, напротив Эспаньолы, почти в двух милях от моря, в глубине гавани, которую вполне можно назвать первой среди больших и безопасных гаваней Нового Света. Ибо океан входит через узкий пролив и принимается большой бухтой, похожей на залив, с несколькими маленькими островами; это настолько безопасный порт, что нет необходимости бросать якорь. Этот город когда-то был хорошо заселен, но теперь население сократилось до очень малого числа. В нем есть соборная церковь и епископ, суффраган архиепископства Сан-Доминго, и монастырь братьев-миноритов. Он принадлежит вице-губернатору острова. Основными предметами торговли являются воловьи шкуры и сахар. В трех милях от города находятся богатые медные рудники, которые сейчас разрабатываются в высоких горах, называемых по этой причине испанцами Сьеррас-де-Кобре».

«Рядом с этим городом на востоке, примерно в тридцати милях, находится город Баракоа, построенный тем же Веласкесом на северном побережье. Леса рядом с этим городом дают очень хорошее черное дерево, а по другим сведениям — бразильское красное дерево».

«Третий город — Сан-Сальвадор или Баямо по названию провинции, построенный тем же Веласкесом в тридцати милях от Сантьяго, который превосходит все другие города острова хорошим воздухом, плодородной почвой и красивыми равнинами; он находится в центре острова, но товары доставляются с моря по реке Кауте, которая находится напротив. Среди сокровищ этого острова есть определенные камни разного размера, но все совершенно круглые, так что они могли бы служить пушечными ядрами; говорят, что их так много на берегах реки, носящей название города, что кажется, будто они выпали дождем с неба. Овьедо говорит, что их находят в болотистой долине почти на полпути между этим городом и Сантьяго».

«Пуэрто-де-Принсипе занимает четвертое место; город и гавань, высоко ценимые мореплавателями, находятся к северу от острова, в сорока лье от Сантьяго на северо-запад. Недалеко находятся источники битума, о которых упоминает Монардес (и которые индейцы используют как средство от озноба). Я полагаю, что это нафта древних».

«Санкти-Спиритус из сорока-пятидесяти домов — это скорее деревня, чем город, и его гавань хороша только для барж и шлюпок. Но суда останавливаются там по пути из Сантьяго, Баямо и Пуэрто-Принсипе в Гавану».

«Трините-Тринидад — когда-то населенный индейцами, ныне почти пустынный, имеет неудобную гавань и был местом нескольких кораблекрушений».

«Гавана принимает море через узкий, но глубокий пролив, расширяющийся в широкую бухту, с берегами, которые сначала расходятся, а затем сходятся, способную вместить тысячу судов, как в безопасном лоне. Все испанские флоты, идущие с меридионального континента, Новой Испании и островов, груженные разнообразными товарами и изобилием золота и серебра, останавливаются там, чтобы запастись водой и необходимой провизией, и когда собирается достаточное количество, в сентябре или позже, они выходят вместе или двумя флотами через Багамские проливы в сторону Испании. В городе, помимо гарнизона (численность которого неопределенна, хотя король присылает жалованье на тысячу солдат и более), проживает триста испанских семей, несколько португальцев и большое количество рабов. Там проживает губернатор острова и другие королевские чиновники. Он превосходит не только другие города острова, но и почти всю Америку по размеру и безопасности своего порта, своему богатству и своей торговле. Соседние леса доставляют огромное изобилие превосходной древесины, которую они используют для строительства своих кораблей, что является очень большим удобством. Они также пытались разрабатывать некоторые медные рудники недалеко от города; но без успеха, либо потому, что жилы истощились, либо рабочие были слишком невежественны, либо расходы превышали прибыль».

Многие авторы этих книг о путешествиях подробно останавливаются на богатстве ценных пород дерева, найденных на острове. Один из них составляет список, который содержит следующее: лакана, называемая растительным железом, кедр, маханья (красное дерево), фрихолильо, дерево с затененными прожилками, гранадильо, дерево светло-фиолетового цвета, черное дерево, тис и многие другие. Дерева было так много, что его даже использовали вместо металла в механизмах. Иностранцы, посетившие первый сахарный завод на Кубе, основанный в 1532 году бригадиром Гонсалесом де Велоса в сотрудничестве с веедором Кристобалем де Тапиа и его братом, обнаружили, что машины были сделаны из твердого дерева. Путешественники, посетившие Кубу в XVI и начале XVII века, также комментируют разнообразие фруктов. Они упоминают среди фруктовых деревьев, изобилующих на Кубе, какао-деревья Лос-Ремедиос, вездесущий банан, апельсин, вест-индский каштан, плодоносящие пальмы, гуэсиму, гарубье, яю и другие.

«Relation des Voyages aux Indes Occidentales» Франсуа Кореаля также содержит некоторые интересные данные и затрагивает причины упадка испанской власти в Вест-Индии. Кореаль, который, по-видимому, имеет испанское происхождение или, по крайней мере, гражданство, говорит, среди прочего:

«В Пуэрто-Рико растет дерево гуайяк, древесина которого считалась верным средством от оспы. Индейцы иногда говорили мне, что хотя бы ради этого дерева стоит радоваться, что Америка была открыта. Эти индейцы часто спрашивали меня, растут ли в Европе какие-либо лекарства от оспы; и когда я сказал им, что многие превосходные антивенерические средства приходят из Вест-Индии, они заметили с некоторым здравым смыслом и не без оттенка иронии, что Бог был очень добр к кастильцам, дав им их золото, их жен и даже их гуайяк».

В другой части этой весьма читабельной работы он говорит:

«Несомненно, испанцы обязаны быстротой своего завоевания Америки внезапному (и почти чудесному) страху, который охватил индейцев при приближении нового врага. Кажется, что без этого у нас было бы гораздо больше хлопот; но артиллерия была неизвестна этим американцам, как и военная дисциплина, которую мы понимали лучше, чем они, поэтому они с необычайной быстротой расчистили для нас пути к Южному морю и далее к Чили и Магелланову проливу. Эта легкость нашего завоевания привела к небрежности, которая с того времени из-за роскоши и праздности наших людей возрастала, пока не стала почти невообразимой. Поскольку наши люди скорее презирали индейцев и считали их почти своего рода промежуточным существом между человеком и зверем, считалось, что земли, завоеванные так легко, не могут быть так же легко потеряны; и для этого убеждения были некоторые основания, ибо в то время у Испании не было соперников на море, нечего было бояться самих индейцев, которые не могли устоять против нас, завоевателей. Позже мы боялись еще меньше, ибо испанская монархия стала грозной силой для всей Европы, а когда она перестала ею быть, интересы и политика настолько изменились, что пришлось оставить нас в мирном владении собственностью, которую можно было отобрать у нас так же легко, как мы ее завоевали».

«Это, по моему мнению, главная причина упадка испанской власти в Америке. Есть и другие, не менее реальные. Как только вы ступаете в Новый Свет, вы сталкиваетесь с бесконечным множеством грабителей и мародеров, которые называют себя солдатами, разоряют прекрасную страну, грабят сокровища индейцев, пытают жителей и лишают их имущества и свободы под тысячей предлогов, недостойных христианства и испанского великодушия. Так что многие из этих народов, которые поначалу благоволили испанцам, со временем стали их самыми смертельными врагами. Эти грабители, я не могу назвать их иначе, с самого начала разрушили авторитет короля и своим нечестием препятствовали всему тому добру, которое можно было ожидать от дружбы с местными жителями. Королевская власть плохо поддерживалась этими плохими подданными короля, а легкое изобилие, которое они нашли, погрузило их во всевозможные пороки, их гордыня заставила их смотреть на индейцев как на своих рабов и даже как на собственность, приобретенную мечом, что в конечном итоге испортило наше положение среди туземцев. Совершенно очевидно, что эти люди не желали бы ничего больше, чем сбросить иго рабства, под которым они вздыхают сегодня, как и их предки до них».

Автор книги, напечатанной Жерве Клузье, «Relation de ce qui s'est passé dans les îles et la Terra Firma de l'Amérique pendant la dernière guerre avec l'Angleterre, etc.», также останавливается на политике, проводимой некоторыми испанскими авантюристами и чиновниками по отношению к туземцам островов:

«Испанцы притворялись, что признали туземцев этих островов антропофагами, и просили у короля Кастилии разрешения захватить их, т.е. взять и сделать их рабами (что они делали в других местах без разрешения), поэтому они не приближались к Антильским островам иначе как вооруженными и в качестве врагов; и индейцы, которые их населяли, готовились вести против них самую жестокую войну, как только видели суда у своих берегов, будь то открыто или из засады в лесах, или внезапными нападениями, когда чужеземцы хотели набрать воды или покинуть суда, что раздражало этих людей, и многие испанцы сожалели, что вынудили их пойти на такие крайности».

«Подобные вещи происходили на Антильских островах в течение XV века, когда испанцы были заняты совершением других открытий, везде, где их привлекало золото или серебро, и для сохранения которых и эксплуатации рудников они не могли предоставить достаточное количество людей. У них не было мысли осесть, чтобы возделывать почву этих земель, и, ожидая только возможности набрать воды или оставить своих больных для выздоровления на острове Сент-Кристофер, они заключили мир с индейцами, населявшими этот остров, и продолжали относиться как к врагам ко всем остальным на других островах».

«Когда в конце этого века и начале XVI века англичане и французы плавали по морям Америки, первые с более значительными силами, подобными тем, которыми командовали Дрейк, Уолтер Рэли, Кенитс и другие, а французы с меньшим вооружением, путешествия одних и других в этих малопосещаемых климатах навели некоторых других соотечественников на мысль обосноваться на американской почве и основать колонии, которые обеспечили бы пропитание значительному числу их нации и послужили бы убежищем для тех судов, где они могли бы возобновить свои припасы. Таким образом, в 1625 году два авантюриста, один француз по имени д'Энемен 'из дома Дюиль в Нормандии', другой также дворянин, англичанин по имени В. Варнард, движимые тем же желанием, высадились в один и тот же день на Сент-Кристофере, который они выбрали для своей цели, и оттуда распространились все французские и британские поселения на Антильских островах».

Эти записи о посещениях Вест-Индии голландскими, английскими, французскими и другими путешественниками, следовавшими по следам великих первооткрывателей и исследователей, почти достигают важности документальных свидетельств, когда они пытаются иметь дело с такими вопросами, как отношение испанцев к туземцам Нового Света. Но в основном это повествования, просто и без претензий излагающие впечатления, произведенные на европейских посетителей величиной размеров и пропорций и изобилием природных продуктов всех видов. Существует дух изумления богатствами, столь щедро дарованными этому Западному миру; но еще нет и следа той ревности, которая так заметна в более поздних сочинениях, когда коммерческое соперничество разделило народы Европы на враждебные лагеря и в конечном итоге настроило всех их против Испании. Хотя они не всегда написаны людьми, которые отправились в погоню за приключениями, они передают читателю дыхание старинной романтики путешествий в странах, растения, животные и местные жители которых являются столь многими объектами любопытного интереса. Но если рассматривать их в целом, эти книги полны информации, временами странно оживленной индивидуальным человеческим прикосновением, и, прочитанные на досуге в определенном порядке, реконструируют панораму вест-индской жизни в период, который не имел аналогов в истории мира.

ГЛАВА XXVIII

Непостижимой иронией судьбы было то, что Куба оставалась столь незначительной величиной в течение одного из самых важных и прогрессивных периодов человеческой истории. Ни одна другая эпоха с тех пор, как человек начал свой путь, в целом не была столь отмечена величием. Открытия и исследования удвоили известную площадь земного шара, а интеллектуальные достижения расы даже более чем шли в ногу с материальными. Эпоха, о которой мы писали в этом томе, видела завершение работы Колумба в его четвертом путешествии, подвиги Магеллана, Бальбоа и Кабота, предприятия Кортеса и Писарро, Картье и Рэли. Она видела зарождение религиозной свободы, а также современной философии и науки. Она видела искусство книгопечатания, изобретенное в предыдущем веке, развившееся до всемирного значения.

Это была эпоха гениев. Ее анналы были украшены именами Шекспира и Сервантеса, Рафаэля, Тициана и Микеланджело, Гольбейна и Дюрера, Лютера и Эразма, Ариосто и Рабле, Тиндейла и Нокса, Кальвина, Лойолы и Ксаверия, Коперника и Везалия, Монтеня и Камоэнса, Тихо Браге и Кеплера, Тассо и Спенсера, Бэкона и Джонсона, Сидни и Лопе де Вега. Это была удивительная компания, которая проходила по мировой дороге, пока Куба боролась в безвестности, закладывая основы будущего государства.

И сама Испания не отставала от своих соседних народов. XVI век увидел ее стремительный взлет к величайшему состоянию, которое она когда-либо знала, и развитие многих величайших имен в ее истории. Она начала век как новообразованное королевство, неуверенное в себе и робко пробующее амбициозную карьеру; а закончила его одной из самых обширных и могущественных империй в мире. Мы обычно думаем о ней главным образом как о завоевательной державе. Но на самом деле тот век ее чудесных завоеваний империи был также ее золотым веком в интеллектуальном плане. Мы можем представить, что стремительность ее взлета к первенству среди народов и ослепительный блеск ее завоеваний стимулировали и вдохновляли умы ее людей на сопоставимые достижения в интеллектуальном мире. XVI век был действительно для Испании тем же, чем был Августов век для Рима, и чем были Елизаветинская и Викторианская эпохи для Англии, и по некоторым из тех же причин.

Именно тогда были основаны три великих университета: Саламанка, Алькала для науки, Вальядолид для права; и примечательная школа навигации в Севилье. Там процветал философ Луис Вивес, наставник Марии Стюарт. В юриспруденции были Виктория и Васкес, от которых Гроций получил свое вдохновение; и Солорсано с его монументальным трудом о правительстве Индий. Драма была украшена Лопе де Руэдой, Лопе де Вега, Габриэлем Тельесом и Хуаном дель Энсиной. Величайшим именем из всех в литературе было имя Мигеля Сервантеса Сааведры. Были поэты Гарсиласо де ла Вега и Луис де Арготе-и-Гонгора. Были художники Рибера и Доменико Теотокопули, который вдохновил Веласкеса.

Прежде всего, была одна из самых замечательных групп историков любой страны или эпохи. Паэс де Кастро был более чем кто-либо другой основателем истории как философского исследования, в отличие от просто изящной словесности; предшественником Вольтера и Юма. Были Флориан де Окампо, Херонимо Сурита, Амбросио де Моралес и знаменитый иезуит Мариана. Затем была замечательная компания историков, вдохновленных американскими завоеваниями Испании, которые уделили свое внимание написанию о землях, таким образом добавленных к ее империи: Овьедо, Гомара, Берналь Диас, Лопес де Веласко, Лас Касас и многие другие. Кортес, Писарро, Веласкес и другие могли завоевывать земли для Испании. Эти другие позаботились бы о том, чтобы их деяния были должным образом задокументированы.

Было нечто большее, еще более значительное. Появились выдающиеся писатели, создававшие примечательные произведения в странах испанской Америки; некоторые родились там, некоторые путешествовали туда с полуострова. Именно в 1558 году был основан Университет Санто-Доминго, который некоторое время обслуживал все испанские Индии и был великим центром обучения. О том, сколько поэтов и драматургов, не говоря уже об историках и других писателях, было в Америке в том веке, нам напоминают «Путешествие на Парнас» Сервантеса и «Лавр Аполлона» Лопе де Вега. Эти писатели были главным образом в Мексике и Перу, по очевидным причинам. Это были главные колонии Испании, и именно они имели самое примечательное прошлое, прошлое, отмеченное высокой степенью цивилизации. Первой книгой, когда-либо напечатанной в Западном полушарии, была «Breve y Compendiosa Doctrina Cristiana», опубликованная Хуаном де Сумаррагой, первым епископом Мексики, в Мексике в 1539 году.

Примерно в середине века появилась первая американская книга, обладающая подлинными литературными достоинствами. Это была «Араукана», чилийская эпическая поэма Алонсо де Эрсилья-и-Суньиги. Другим эпосом, героем которого был Эрнан Кортес, был «Cortez Valeroso» Габриэля Лассо де ла Вега в 1588 году. Следующий год увидел грандиозную историческую и биографическую поэму Хуана де Кастельяноса из 150 000 строк «Elegias de Varones Ilustres de Indias». Еще одним эпосом о Кортесе был «Peregrino Indiano» Антонио де Сааведра Гусмана в 1599 году.

Во всем этом Куба не принимала участия. В более поздние века этот остров мог похвастаться поэтами и другими писателями, достойными стоять в одном ряду со своими лучшими современниками из других стран. Но в том чудесном XVI веке она, по-видимому, не произвела ни одного имени, достойного памяти. В богатой продуктивности испанского интеллекта Куба осталась непредставленной. В Ориенте, в Камагуэе и в Гаване можно найти легенды и баллады неизвестного, но древнего происхождения, которые, как предполагается, были сочинены, возможно, во времена Веласкеса и передавались устно из поколения в поколение. Quien sabe? Вполне вероятно, что таково было их происхождение; но совершенно точно, что их авторы неизвестны.

Причину этого отсутствия интеллектуальной продуктивности в первом веке истории Кубы, и, по правде говоря, отсутствия каких-либо примечательных достижений, нетрудно понять. Как мы заметили в начале этого тома, Куба во время прихода европейцев была страной без цивилизации и без прошлого. Мексика, Юкатан и Перу обладали цивилизациями, не недостойными сравнения с цивилизациями Европы и Азии, остатки которых привлекали туда интеллектуалов Испании и вдохновляли их. Но на Кубе ничего подобного не было. Опять же, огромные богатства Мексики и Перу привлекали в эти страны гораздо больше исследователей, завоевателей и колонистов, чем Куба могла привлечь к себе. И была также предвзятость, которая проявлялась к ним по королевской милости и в королевских интересах. Мы бы рассмотрели анналы первого кубинского века с малой пользой, если бы не поняли, что в течение большей части этого времени «Королева Антильских островов», «Жемчужина Вест-Индии», как ее даже тогда иногда, а впоследствии постоянно называли, была Золушкой Испанской империи; Золушкой, которой, однако, суждено было однажды встретить своего Сказочного Принца и таким образом пробудиться к великолепию, не превзойденному ни одной из ее сестер.

Конец XVI века ознаменовал, таким образом, приблизительно великий поворотный момент в истории Кубы. До тех пор она исключительно отождествлялась с Испанией. Она не развила никакой индивидуальности и не оказала никакого влияния на другие земли и их отношения, или, по правде говоря, на империю, частью которой она была. Будущим годам предстояло сделать ее важным фактором в международных делах и развить в ней индивидуальность, достойную независимого суверена среди народов мира.

И все же в этих самых обстоятельствах, которые мы пересказали и которые на первый взгляд казались и действительно были в то время столь неблагоприятными, развились влияния, которые безошибочно привели к последующему величию острова. Первые поселенцы были не только испанского происхождения, но и испанских симпатий. Нельзя было ожидать, что они будут испытывать какую-либо привязанность или гордость к земле, в которую они пришли как на «землю Тома Тиддлера», чтобы собирать серебро и золото. Они ценили Кубу только за то, что могли из нее извлечь; многие из них были рады, получив таким образом богатство, вернуться в Испанию или отправиться в Мексику, Венесуэлу или Перу, чтобы там лучше наслаждаться им и участвовать в светских удовольствиях, которых примитивная жизнь Кубы еще не могла предложить.

Были, однако, некоторые даже в первом поколении, которые были исключением из этого правила, которые любили Кубу ради нее самой, которые хотели навсегда связать себя с ней и которые хотели видеть ее развитой до величия и великолепия, для которых, как им казалось, ее природные дарования предназначали ее. Во втором поколении число таких, конечно, значительно умножилось, и в последующих поколениях их рост продолжался с постоянно возрастающей скоростью. Таким образом, к концу первого века истории Кубы подавляющее большинство жителей острова считали себя кубинцами, а не испанцами. Они были испанцами по расе и языку, и они были готовы стоять вместе с полуостровным королевством и остальной частью его всемирной империи против любых других языков и рас. Но хотя таким образом для внешнего мира они были испанцами, для самой Испании и для жителей полуострова они были кубинцами; отличающимися от Испании гораздо больше, чем каталонец от кастильца, или андалузец от наваррца.

Это чувство дифференциации и островной индивидуальности, естественно, укреплялось отношением, которое полуостровное правительство оказывало острову. Кубинцев заставляли чувствовать, что Испания считает их отделенными от нее, точно так же, как они сами считали ее таковой. Они чувствовали также, что она относится к ним с несправедливостью и пренебрежением; что вместо того, чтобы питать свою молодую плантацию и давать ей поддержку своего богатства и силы, она черпала из нее для своего собственного питания и поддержки. Они были бы либо гораздо более, либо гораздо менее чем людьми, если бы не были таким образом побуждены к определенной степени негодования и к утверждению независимости.

Короче говоря, с кубинцами даже в те ранние дни было так же, как с британскими колонистами в Северной Америке полтора века спустя; хотя, действительно, кубинцы решили отделиться от метрополии сравнительно раньше, чем народ Тринадцати колоний, или, конечно, гораздо дольше до достижения ими этой независимости. Мы знаем, что британские колонисты были недовольны и протестовали почти двадцать лет до своей Декларации независимости, но что вплоть до нескольких месяцев до этого последнего трансцендентного события почти никто из них не думал об отделении от Англии. Лексингтон и Конкорд, и даже Банкер-Хилл, велись не за независимость, а за обеспечение тех же прав для колонистов, которыми пользовались их собратья-подданные на Британских островах. Но кубинцы решились на отделение от Испании не только за годы, но по крайней мере за два полных поколения до того, как смогли его достичь.

Этот дух относится к гораздо более поздней дате в истории Кубы, чем та, о которой мы сейчас пишем, и ссылаться на него здесь — это акт предвосхищения. Но желательно в некоторой степени рассмотреть конец с самого начала; увидеть с самого начала, к какому концу мы придем, так же как увидеть в конце, из какого начала мы пришли. Более того, нельзя слишком хорошо помнить, что даже уже в конце XVI века народ Кубы считал себя кубинцами, так себя называл и начал культивирование социального порядка и чувства патриотизма, совершенно отличного, хотя еще не обязательно антагонистичного, от такового Испании.

Переход от XVI к XVII веку был отмечен, таким образом, значительным изменением в темпераменте и характере Кубы, особенно большим притоком духа островной целостности и независимости. Пока Испания была великой и, по-видимому, становилась еще больше, была отрадная гордость в отождествлении с ней. Но когда начался ее упадок и проявились признаки того, что он будет таким же быстрым, как был ее взлет, эта гордость угасла, и вместо нее начала возникать гордость за Кубу, или, возможно, мы могли бы сказать в ту раннюю дату, решимость развивать на Кубе повод для гордости. С того времени Кубе суждено было стать более американской, чем европейской; и хотя почти три столетия она могла продолжать оставаться европейским владением, все же ее судьба была решена. Бессознательно, возможно, но не менее верно она была втянута в непреодолимое течение, которое уводило все американские поселения от их европейских плантаторов. Одной из интересных странностей истории было то, что первая важная земля, приобретенная Испанией в западном полушарии, должна была стать последней, покинувшей ее власть; и что первые европейские колонисты в Америке, имевшие повод для жалоб на своих господ, должны были дольше всех страдать и последними добиться смягчения своих обид. Таково размышление, вызванное рассмотрением этой первой эры в истории Королевы Антильских островов.

КОНЕЦ ПЕРВОГО ТОМА

УКАЗАТЕЛЬ

Абарсуса, сеньор, предлагает реформы для Кубы, IV, 6.

Абреу, Марта и Розалия, патриотизм, IV, 25.

Академия наук, Гавана, изображение, IV, 364.

Адамс, Джон Куинси, формулирует американскую политику в отношении Кубы, II, 258;

портрет, 259;

об аннексии Кубы, 327.

Аглона, принц де, губернатор, II, 363.

Аграмонте, Аристид, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Аграмонте, Энрике, в Кубинской хунте, IV, 12.

Аграмонте, Эухенио Санчес, очерк и портрет, IV, 362.

Аграмонте, Франсиско, IV, 41.

Аграмонте, Игнасио, портрет, напротив III, 258.

Сельское хозяйство, раннее внимание к, I, 173, 224;

прогресс, 234;

II, 213;

землевладельцы-абсентеисты, 214;

статистика, 223;

обсуждалось в периодических изданиях, 250;

восстановление после Войны за независимость, IV, 147.

Агуайо, Херонимо де, I, 161.

Агуэро, Хоакин де, организует революцию, III, 72;

окончательное поражение, 87.

Агиар, Луис де, II, 60.

Агиера, Хосе, I, 295.

Агила, Негра, II, 346.

Агилера, Франсиско В., очерк и портрет, III, 173.

Агирре, Хосе Мария, флибустьер, IV, 55;

смерть, 85.

Альбемарль, граф, экспедиция против Гаваны, II, 46;

оккупирует Гавану, 78;

спор с епископом Мореллем, 83.

Алькала, Маркос, I, 310.

Альдама, Мигель де, очерк и портрет, III, 204.

Алеман, Мануэль, французский эмиссар, II, 305.

Алгонкины, I, 7.

Аллен, Роберт, о «Значении Гаваны», II, 81.

Река Альмендарес, использована для водоснабжения, I, 266;

вид на, IV, 167.

Альмендарис, Альфонсо Энрике, епископ, I, 277.

Алькиса, Санчо де, губернатор, I, 277.

Альтамарино, губернатор, I, 105;

посмертный суд над Веласкесом, 107;

атакован Гусманами, 109;

смещен, 110.

Альтамирано, Хуан К., епископ, I, 273;

захвачен разбойниками, 274.

Альварадо, Луис де, I, 147.

Альварадо, Педро де, в Мексике, I, 86.

Амадей, король Испании, III, 260.

Америка, отношение Кубы к, I, 1;

II, 254. См. Соединенные Штаты.

Американская революция, влияние на Испанию и ее колонии, II, 138.

Американский договор между Великобританией и Испанией, I, 303.

Андреа, Хуан де, II, 9.

Ангуло, Франсиско де, изгнан, I, 193.

Ангуло, Гонсалес Перес де, губернатор, I, 161;

прокламация об эмансипации, 163;

ссора с Гаванским советом, 181;

бегство от Сора, 186;

конец администрации, 192.

Аннерс, Жан де Лаэт де, цитируется, I, 353.

Аннексия Кубы Соединенными Штатами, впервые предложена, II, 257, 326;

кампания за, 380;

стремление Соединенных Штатов, III, 132, 135;

политика Марси, 141;

Остендский манифест, 142;

усилия Бьюкенена, 143;

не рассматривалась в Войне за независимость, IV, 19.

Антонелли, Хуан Баутиста, инженерные работы на Кубе, I, 261;

создает водоснабжение для Гаваны, 266.

Апестегия, маркиз де, лидер автономистов, IV, 94.

Аподака, Хуан Руис, губернатор, II, 311.

Арана, Мартин де, предупреждает Прадо о приближении британцев, II, 53.

Арана, Мельхиор Сарто де, комендант Ла-Фуэрса, I, 237.

Арана, Педро де, королевский бухгалтер, I, 238.

Аранда, Эскиваль, I, 279.

Аранго, Агустин, убийство, III, 188.

Аранго, Наполеон, измена, III, 226.

Аранго-и-Парреньо, Франсиско, портрет, фронтиспис, том II;

организует Общество прогресса, II, 178;

лидерство на Кубе, 191;

отношение к рабству, 208;

his illustrious career, 305 et seq.

Арангурен, Нестор, революционер, IV, 85;

смерть, 92.

Араос, Хуан, II, 181.

Ариас, А. Р., губернатор, III, 314.

Ариас, Гомес, I, 145.

Ариньон, Вилье, цитируется, II, 26, 94.

Армона, Хосе де, II, 108.

Армия, кубинская, организация, III, 178;

реорганизована, 263;

под командованием Хосе Мигеля Гомеса, IV, 301.

Армия, испанская, на Кубе, III, 181, 295.

Аростеги, Мартин де, II, 20.

Аррате, Хосе Мартин Феликс, историк, II, 17, 179.

Арредондо, Николас, губернатор в Сантьяго, II, 165.

Асберт, генерал Эрнесто, дело об амнистии, IV, 326.

«Асьенто», договор о рабстве, II, 2.

Успения Пресвятой Богородицы, I, 61.

Астор, Джон Джейкоб, помогает Войне за независимость, IV, 14.

Приюты для душевнобольных, II, 317.

Крепость Атарес, изображение, II, 103.

Аткинс, Джон, книга об островах Вест-Индии, II, 36.

Зверства, совершенные испанцами, III, 250;

протест Сеспедеса против них, 254;

«Книга крови», 284;

признание испанцев в них, 286;

война на уничтожение,

295;

политика «концентрации» Вейлера, IV, 85.

Атвудс-Кей. См. Гуанахани.

Автономистская партия, III, 305;

IV, 34;

отношение к Кампосу в ходе Войны за независимость, 59;

кабинет министров при Бланко, 94;

серьезные усилия ради мира, 101;

деятельность ее правительства, 102.

Авельянеда, Гертрудис Гомес де, III, 331;

портрет, на стр. 332.

Авила, Альфонсо де, I, 154.

Авила, Хуан де, губернатор, I, 151;

женится на богатой вдове, 154;

обвинения против него, 157;

осужден и заключен в тюрьму, 158.

Авила. См. Давила.

Авилес, Педро Менендес де. См. Менендес.

Аяла, Франсиско П. де, I, 291.

Айльон, Лукас В. де, стремится примирить Веласкеса и Кортеса, I, 98.

Аскарата, Хосе Луис, министр юстиции, очерк и портрет, IV, 341.

Аскарате, Николас, очерк и портрет, III, 251, 332.

Аскаррага, генерал, премьер-министр Испании, IV, 88.

«Барбекю», разыскиваемое Колумбом, I, 18.

Бачильер, Антонио, очерк и портрет, III, 317.

Бэкон, Роберт, помощник государственного секретаря США, вмешивается в революцию, IV, 272.

Баия-Онда, выбрана в качестве военно-морской базы США, IV, 256.

Бальбоа, Васко Нуньес де, I, 55, 91.

Бэнкрофт, Джордж, цитируется, I, 269;

II, 1, 24, 41, 117, 120, 159.

Бандерас, Квинтин, революционер, IV, 34;

рейд, 57;

смерть, 84.

Баракоа, Колумб в, I, 18;

Веласкес в, 60;

изображение, 60;

первая столица Кубы, 61, 168.

Барреда, Бальтасар, I, 201.

Баррейро, Хуан Баутиста, министр образования, IV, 160.

Баррьерес, Мануэль Гарсия, II, 165.

Баррионуэво, Хуан Мальдонадо, губернатор, I, 263.

Барсикур, Хуан Прокопио. См. Санта-Клара, конде.

Баямо, основан Веласкесом, I, 68, 168;

Кубинская республика организована там, III, 157.

Байоа, Педро де, I, 300.

Залив Кортеса, достигнут Колумбом, I, 25.

Пчелы, завезены епископом Мореллем, II, 104;

рост отрасли, 132.

«Морские нищие», совершают набеги на побережье Кубы, I, 208.

Церковные колокола, спор из-за них, II, 82.

Бембрилья, Алонсо, I, 111.

Бенавидес, Хуан де, I, 280.

Берреа, Эстебан С. де, II, 6.

Бетанкур, Педро, гражданский губернатор Матансаса, IV, 179;

лоялен к Пальме, 271.

Бетанкур. См. Сиснерос.

«Бимини», остров, I, 139.

Епископы Римско-католической церкви на Кубе, I, 122.

«Черный орел», II, 346.

Инцидент с «Блэк Уорриор», III, 138.

Бланше, Эмилио, историк, цитируется, II, 9, 15, 24;

об осаде Гаваны, 57, 87.

Бланко, Рамон, губернатор, IV, 88;

проводит реформы, 89;

планирует автономию Кубы, 93;

о гибели «Мэна», 99;

уходит в отставку, 121.

Блю, Виктор, наблюдения в Сантьяго, IV, 110.

Бобадилья, Ф. де, I, 54.

Бока-де-ла-Яна, I, 18.

«Бохио», разыскиваемое Колумбом, I, 18.

Боливар, Симон, II, 333;

портрет, 334;

«Освободитель», 334 и след.;

влияние на Кубу, 341;

«Солес де Боливар», 341.

Бонель, Хуан Баутиста, II, 133.

«Книга крови», III, 284.

Борн, Эдвард Гейлорд, цитируется, о рабстве, II, 209;

об испанцах в Америке, 226.

Бриньяс, Фелипе, III, 330.

Британская политика в отношении Испании и Кубы, I, 270;

агрессия в Вест-Индии, 293;

работорговля, II, 2;

война 1639 года, 22;

планы в отношении Кубы, 41;

экспедиция против Гаваны, 1762 г., 46;

завоевание Кубы, 78;

передача Испании, 92. См. Великобритания.

Залив Броа, I, 22.

Брук, генерал Джон Р., принимает испанскую капитуляцию Кубы, IV, 122;

прокламация к кубинскому народу, 145;

отправлен в отставку, 157.

Брукс, Генри, революционер, IV, 30.

Буканьеры, происхождение, I, 269.

Буккарелли, Антонио Мария, губернатор, II, 110;

уходит в отставку, 115.

Бьюкенен, Джеймс, об отношениях США с Кубой, II, 263;

III, 135;

посланник в Великобритании, 142;

будучи президентом, стремится к аннексии Кубы Соединенными Штатами, 143.

Коррида, II, 233.

Бургос, Хуан де, епископ, I, 225.

Бертнетт, испанский шпион против Лопеса, III, 65.

Бустаманте, Антонио Санчес де, юрист, очерк и портрет, IV, 165.

Кабальеро, Хосе Агустин, очерк и портрет, III, 321.

Кабальо, Доминго, II, 173.

Кабаньяс, оборонительные сооружения, II, 58;

Лавровый ров, вид, на стр. 58.

Кабальеро, Диего де, I, 111.

Кабесас, епископ, I, 277.

Кабрера, Диего де, I, 206.

Кабрера, Луис, I, 198.

Кабрера, Лоренсо де, губернатор, I, 279;

смещен, 282.

Кабрера, Рафаэль, флибустьер, IV, 70.

Кабрера, Раймундо, заговорщик в Нью-Йорке, IV, 334;

предупрежден, 339.

Кадрейта, маркиз де, I, 279.

Кахигаль, Хуан Мануэль де, губернатор, II, 154;

оборона Гаваны, 155;

смещен и заключен в тюрьму, 157.

Кахигаль, Хуан Мануэль, губернатор, II, 313;

успешное управление, 315.

Кахигаль де ла Вега, Франсиско, защищает Сантьяго, II, 29;

губернатор, 32;

вице-король Мексики, 34.

Кагуаш, кубинский вождь, I, 63.

Кальдерон, Габриэль, епископ, I, 315.

Кальдерон, Гарсия, цитируется, II, 164, 172.

Кальдерон де ла Барка, испанский посланник,

о газете «Ла Вердад», III, 19;

о колониальном статусе, 21;

переговоры с Суле, 140.

Калхун, Джон К., о Кубе, III, 132.

Кальеха-и-Исиси, Эмилио, губернатор, III, 313;

объявляет военное положение, IV, 30;

уходит в отставку, 35.

Камагуэй. См. Пуэрто-Принсипе, I, 168.

Кэмпбелл, Джон, описание Гаваны, II, 14.

Кампильо, Хосе де, II, 19.

Кампос, Мартинес де, губернатор, III, 296;

прокламации к Кубе, 297, 299;

заключает Занхонский договор и заканчивает Десятилетнюю войну, 299;

во время испанского кризиса, IV, 36;

снова губернатор, 37;

создает трочу, 44;

разбит Масео, 46;

конференции с лидерами партий, 59, 63;

смещен, 63.

Кансио, Леопольдо, министр финансов, IV, 161, 320.

Каньясарес, Сантьяго Х., министр внутренних дел, IV, 48.

Каннинг, Джордж, политика в отношении Кубы, II, 257;

портрет, 258.

Каноэ, кубинского происхождения, I, 10.

Каньон, Родриго, I, 111.

Кановас дель Кастильо, премьер-министр Испании, IV, 36;

убит, 88.

Мыс Крус, Колумб в, I, 20.

Мыс Майси, I, 4.

Мыс Пальм, I, 17.

Капоте, Доминго Менендес, вице-президент, IV, 90;

государственный секретарь, 146;

председатель Конституционного конвента, 189.

Карахаваль, Лукас, бросает вызов голландцам, I, 290.

Карденас, Лопес высаживается в, III, 49.

Карибы, I, 8.

Карильо, Франсиско, флибустьер, IV, 55.

Карлтон, сэр Гай, в Гаване, II, 47.

Карранса, Доминго Гонсалес, книга о Вест-Индии, II, 37.

Каррасеса, Альфонсо, II, 6.

Карреньо, Франсиско, губернатор, I, 219;

условия при его вступлении в должность, 228;

умирает на посту, 229;

работа по восстановлению Гаваны, 231.

Кэрролл, Джеймс, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Каса-де-Бенефисенсия, основана, I, 335;

II, 177.

Каса-де-Ресорхиаменто, основана, II, 31.

Касарес, Альфонсо, кодифицирует муниципальные постановления, I, 207.

Кастельянос, Ховельяр, последний испанский губернатор Кубы, IV, 121;

сдает испанский суверенитет, 123.

Кастильо, Деметрио, гражданский губернатор Ориенте, IV, 180.

Кастильо, Игнасио Мария дель, губернатор, III, 314.

Кастильо, Лойнас, революционер, IV, 269.

Кастильо, Педро дель, епископ, I, 226.

Кастро, Эрнандо де, королевский казначей, I, 115.

Кэткарт, лорд, экспедиция в Вест-Индию, II, 28.

Собор Гаваны, изображение, на стр. I, 36;

начато строительство, I, 310.

Кэт-Айленд. См. Гуанахани.

Кайо-Сан-Хуан-де-лос-Ремедиос-дель-Кайо, переселение, I, 319.

Залив Касонес, I, 21.

Семи, кубинское поклонение, I, 55.

Перепись населения Кубы, первая проведена Торре, II, 131;

Лас-Касасом, 176;

рабов, 205;

1775 года, 276;

1791 года, 277;

Гумбольдт о ней, 277;

1811 года, 280;

1817 года, 281;

1827 года, 283;

1846 года, 283;

1899 года, IV, 154;

1907 года, 287.

Сеспедес, Карлос Мануэль, III, 157;

портрет, на стр. 158;

в Испании, 158;

возглавляет кубинскую революцию, 158;

президент Республики, 158;

прокламация, 168;

переговоры с Испанией, 187;

смещен с должности, 275.

Сеспедес, Карлос Мануэль, флибустьер, IV, 55.

Сеспедес, Энрике, революционер, IV, 30.

Сервера, адмирал, приводит испанский флот на Кубу, IV, 110;

портрет, 110;

капитулирует, 114.

Чакон, Хосе Байома, II, 13.

Чакон, Луис, I, 331, 333.

Шалон, сеньор, министр общественных работ, IV, 297.

Торговая палата основана, II, 307.

Карл I, король, I, 74;

осуждает угнетение индейцев, 128.

Чавес, Антонио, губернатор, I, 157;

преследует Авилу, 157;

жестокая политика в отношении коренного населения, 159;

конфликт с королем, 160;

смещен с должности, 161.

Чавес, Хуан Батон де, I, 331.

Чилтон, Джон, описывает Гавану, I, 349.

Чинчилья, Хосе, губернатор, III, 314.

Китайцы, колонии в Америке, I, 7;

рабочие, ввезенные на Кубу, II, 295.

Чоррера, ожидаемое место высадки Дрейка, I, 248.

Река Чоррера, плотина, построенная Антонелли, I, 262.

Христианство, введено на Кубе Охедой, I, 55;

насаждалось королем Фердинандом, 73.

Церковь, Римско-католическая, организована и влиятельна на Кубе, I, 122;

собор перенесен из Баракоа в Сантьяго, 123;

конфликт с гражданской властью, 227;

спор с британцами во время британской оккупации, II, 84;

разделение острова на две епархии, 173;

отношение к Войне за независимость, IV, 26;

спор о собственности, 294.

Сьенфуэгос, Хосе, губернатор, II, 311.

Симарроны, «дикие индейцы», I, 126;

восстание против де Сото, 148.

Сипанго, Куба отождествлялась с ним Колумбом, I, 5.

Сиснерос, Гаспар Бетанкур, очерк и портрет, II, 379.

Сиснерос, Паскаль Хименес де, II, 110, 127.

Сиснерос, Сальвадор, III, 167;

очерк и портрет, 276;

президент Кубинской республики, 277;

председатель Совета министров, IV, 48;

в Конституционном конвенте, 190.

Гражданская служба, закон, IV, 325;

соблюдается президентом Менокалем, 325.

Клей, Генри, политика в отношении Кубы, II, 261.

Клейтон, Джон М., государственный секретарь США, издает прокламацию против флибустьеров, III, 42.

Кливленд, Сэмюэл, спор из-за церковных колоколов, II, 83.

Кливленд, Гровер, президент Соединенных Штатов, издает предупреждение против нарушений нейтралитета, IV, 70;

упоминание Кубы

в послании 1896 года, 79;

его значение, 80.

Герб Кубы, изображение, IV, 251;

значение, 251.

Кобре, медные рудники, I, 173, 259.

Кампания «Петушиные бои и праздность», IV, 291.

Кофе, начало культивации, II, 33, 113.

Чеканка монет, реформирована, II, 142;

статистика, 158.

Кольясо, Энрике, флибустьер, IV, 55.

Колома, Антонио Лопес, революционер, IV, 30.

Колумбия, планы в отношении Кубы, II, 262;

III, 134;

отношение к кубинской революции, 223.

Колумб, Бартоломео, отозван в Испанию, I, 57.

Колумб, Христофор, портрет, фронтиспис, том I;

первооткрыватель Америки, I;

i;

первая высадка в Америке, 2;

памятник на острове Уотлинг, изображение, 3;

прибытие на Кубу, 11;

вопрос о первом месте высадки, 12;

первые впечатления о Кубе и общение с туземцами, 14;

исследование северного побережья, 16;

конец первого визита, 18;

второй визит, 19;

исследование южного побережья, 21;

в заливе Кортеса, 25;

прекращает кругосветное плавание, 26;

на острове Пинос, 26;

окончательный отъезд с Кубы, 27;

diary and narrative, 28 et seq.;

смерть и погребение, 33;

гробница в соборе Гаваны, 34;

перенос в Севилью, 36;

перенос из Санто-Доминго в Гавану, II, 181;

эпитафия, 182.

Колумб, Диего, планирует исследование и колонизацию Кубы, I, 57;

пытается выступить посредником между Веласкесом и Кортесом, 97;

заменяет Веласкеса Суасо, 100;

получает выговор от короля, 100.

Комендадор, касик, I, 55.

Торговля, начата Веласкесом, I, 68;

рост корпораций, II, 19;

после британской оккупации, 98;

при Торре, 132;

снижение пошлин, 141;

расширение торговли, 163;

основан Торговый трибунал, 177;

Королевская компания Гаваны, 199;

ограничительные меры, 200;

основана Торговая палата, 307;

торговля с Соединенными Штатами, III, 2;

во время американской оккупации, IV, 184;

современная, 358.

Компостела, Диего Э. де, епископ, I, 318;

смерть, 332.

Консепсьон, место высадки Колумба, I, 3.

Концессии, запрещены во время американской оккупации, IV, 153.

Конча, Хосе Гутьеррес де ла, губернатор, III, 62, 290.

Кончильос, королевский секретарь, I, 59.

Конгресс, кубинский, приветствуется генералом Вудом, IV, 246;

выступает против Пальмы, 269;

дружелюбен к Гомесу, 303;

враждебен к Менокалю, 323;

защищает лотерею, 324.

Конституция: Кубинская республика 1868 года, III, 157;

1895 года, IV, 47;

призыв к Конституционному конвенту, 185;

заседание конвента, 187;

проект завершен, 192;

основные положения, 193;

комментарии Элиу Рута, 194;

Конвент обсуждает отношения с Соединенными Штатами, 197;

поправка

Платта, 199;

поправка принята, 203;

text of Constitution, 304 et seq.;

Нация, 205;

кубинцы, 205;

иностранцы, 207;

права личности, 208;

избирательное право, 211;

приостановка гарантий, 212;

суверенитет, 213;

законодательные органы, 214;

Сенат, 214;

Палата представителей, 216;

Конгресс, 218;

законодательство, 221;

исполнительная власть, 222;

президент, 222;

вице-президент, 225;

государственные секретари, 226;

судебная власть, 227;

Верховный суд, 227;

отправление правосудия, 228;

провинциальные правительства, 229;

провинциальные советы, 230;

провинциальные губернаторы, 231;

муниципальное управление, 233;

муниципальные советы, 233;

мэры, 235;

национальное казначейство, 235;

поправки, 236;

переходные положения, 237;

приложение (поправка Платта), 238.

«Конституционная армия», IV, 268.

Контрерас, Андрес Мансо де, I, 288.

Контрерас, Дамиен, I, 278.

Монастыри, основаны, I, 276;

монахини Санта-Клары, 286.

Коньедо, Хуан де, епископ, II, 35.

Медь, обнаружена близ Сантьяго, I, 173;

богатство рудников, 259;

вновь открыты, II, 13;

экспорт, III, 3.

Корбалон, Франсиско Р., I, 286.

Кордова де Вега, Диего де, губернатор, I, 239.

Кордова, Франсиско Х., экспедиция на Юкатан, I, 84.

Кордова Понсе де Леон, Хосе Фернандес, губернатор, I, 316.

Кореаль, Франсуа, отчет о Вест-Индии, цитируется, I, 355.

Коронадо, Мануэль, дар на самолеты, IV, 352.

Кортесы, испанские, представительство Кубы в них, II, 308;

исключены, 351;

отсутствие представительства, III, 3;

после Десятилетней войны, 307.

Кортес, Эрнан, алькальд Сантьяго-де-Куба, I, 72;

отправлен в Мексику королем, 74;

агент Веласкеса, 86;

ранняя карьера, 90;

портрет, 90;

ссора с Веласкесом, 91;

женитьба, 92;

уполномочен Веласкесом исследовать Мексику, 92;

отплывает в Мексику, 94;

окончательный разрыв с Веласкесом, 96;

объявлен мятежником, 97;

избегает убийства, 99.

Коса, Хуан де ла, географ, I, 6, 53.

Советники, назначенные пожизненно, I, 111;

конфликт с прокураторами, 113.

Креолы, происхождение названия, II, 204.

Криттенден, Дж. Дж., протестует против европейского вмешательства на Кубе, III, 129.

Криттенден, Уильям С., с Лопесом, III, 96;

взят в плен, 101;

смерть, 105.

Кромбет, Флор, революционер, IV, 41, 42.

Крукд-Айленд. См. Изабелла.

Краудер, генерал Инок Х., глава Консультативного совета, IV, 284.

Куба: Отношения с Америкой, I, 1;

первая высадка Колумба, 3;

отождествлялась с Манги или Китаем, 4;

с Сипанго, 5;

самые ранние карты, 6;

physical history, 7, 37 et seq.;

Columbus's discovery, 11 et seq.;

названа Хуаной, 13;

другие названия, 14;

отчет Колумба о ней, 28;

геологическая история, 37-42;

топография, 42-51;

климат, 51-52;

первое кругосветное плавание, 54;

колонизация, 54;

Веласкес в Баракоа, 60;

начало торговли, 68;

организация правительства, 69;

названа Фернандиной, 73;

политика Испании в отношении нее, 175;

медленный экономический прогресс, 215;

земельное законодательство, 232;

испанская дискриминация, 266;

разделена на два округа, 275;

британское описание в 1665 году, 306;

различные отчеты, 346;

поворотный момент в истории, 363;

конец первой эры, 366;

британское завоевание, II, 78;

передана Испании, 92;

произошедшие великие перемены, 94;

экономическое состояние, 98;

вновь оккупирована Испанией, 102;

не затронута ранними революциями, 165;

влияние революции в Санто-Доминго, 190;

первое предложение об аннексии Соединенными Штатами, 257;

«Всегда верный остров», 268;

зарождение независимости, 268;

censuses, 276 et seq.;

представительство в Кортесах, 308;

«Солес де Боливар», 341;

представители отвергнуты Кортесами, 351;

трансформация народного духа, 383;

провозглашение независимости, III, 145;

организация Республики, 157;

Война за независимость, IV, 15;

испанские выборы во время войны, 67;

план автономии Бланко, 93;

суверенитет сдан Испанией, 123;

список испанских губернаторов, 123. См. Республика Куба.

Кубинские аборигены;

I, 8;

manners, customs and religion, 8 et seq.;

первое общение с Колумбом, 15, 24;

обращение священника к Колумбу, 26;

наблюдения Колумба за ними, 29;

враждебные действия, начатые Веласкесом, 61;

подчинены системе репартимьенто, 70;

фактическое рабство, 71;

индейцы островов, 125;

симарроны, 126;

новые законы в их пользу, 129;

попытки Рохаса спасти их, 130;

окончательная гибель, 133;

усилия по реформированию, 153;

угнетение Чавесом, 159;

прокламация Ангуло об эмансипации, 163.

«Куба-накан», I, 5.

«Куба и кубинцы», цитируется, II, 313.

«Куба и ее правительство», цитируется, II, 354.

Куэльяр, Кристобаль де, королевский бухгалтер, I, 59.

Кушинг, Калеб, посланник в Испании, III, 291.

Таможня, первая в Гаване, I, 231.

Дади, Майкл Дж., и Ко., контрактный спор, IV, 169.

Давила, Педрариас, I, 140.

Дэвис, Джефферсон, отказывается присоединиться к Лопесу, III, 38.

Дель Касаль, Хулиан, очерк и портрет, IV, 6.

Дель Куэта, Хосе А., председатель Верховного суда, портрет, IV, 359.

Дельгадо, Мору, лидер либералов, IV, 267.

Дель Монте, Доминго, очерк, портрет и работа, II, 323.

Дель Монте, Рикардо, очерк и портрет, IV, 2.

Демобилизация кубинской армии, IV, 135.

Десвернине, Пабло, министр финансов, IV, 146.

Диас, Берналь, в Санкти-Спиритусе, I, 72;

в Мексике, 86.

Диас, Мануэль, I, 239.

Диас, Мануэль Лусиано, министр общественных работ, IV, 254.

Диас, Модесте, III, 263.

Дивино, сеньор, министр юстиции, IV, 297.

Верфь в Гаване, основана, II, 8.

Дольц, Эдуардо, в кабинете автономистов, IV, 96.

Домингес, Фермин В., помощник министра иностранных дел, IV, 50.

Дорст, Дж. Х., миссия в Пинар-дель-Рио, IV, 107.

Сделка «Драгадо», IV, 310.

Дрейк, сэр Фрэнсис, угрожает Гаване, I, 243;

на Эспаньоле, 246;

оставляет Гавану неатакованной, 252;

отправляется в Вирджинию, 255.

Дуани, Хоакин Кастильо, в Кубинской хунте, IV, 12;

помощник министра финансов, 50;

флибустьер, 70.

Дюбуа, Карлос, помощник министра внутренних дел, IV, 50.

Дуэро, Андрес де, I, 93, 115.

Дулсе-и-Гарай, Доминго, губернатор, III, 190, 194;

декрет о конфискации, 209;

отозван, 213.

Дюпюи де Лом, сеньор, испанский посланник в Вашингтоне, IV, 40;

пишет оскорбительное письмо, 98;

отозван, 98.

Дуке, сеньор, министр здравоохранения и благотворительности, IV, 297.

Дуранго, епископ, I, 225.

Голландские военные действия, I, 208, 279;

activities in West Indies, 283 et seq.

Землетрясения, в 1765 году, I, 315;

II, 114.

Эчеверрия, Эстебан Б., суперинтендант школ, IV, 162.

Эчеверрия, Хосе, епископ, II, 113.

Эчеверрия, Хосе Антонио, III, 324.

Эчеверрия, Хуан Мария, губернатор, II, 312.

Образование, отсталое состояние, II, 244;

прогресс во время американской оккупации, IV, 156;

А. Э. Фрай, суперинтендант, 156;

реорганизация системы, 162;

прием учителей Гарвардским университетом, 163;

достижения при президенте Менокале, 357.

Выборы: муниципальных должностных лиц во время американской оккупации, IV, 180;

закон о регулировании, 180;

результат, 181;

в Конституционную ассамблею, 186;

на общие государственные должности, 240;

результат, 244;

президентские, 1906 г., 265;

новый закон, 287;

местные выборы во время Второй интервенции, 289;

президентские, 290;

в Конгресс в 1908 г., 303;

президентские, 1912 г., 309;

президентские, 1916 г., оспариваемые, 330, результат подтвержден, 341.

Энсисо, Мартин Ф. де, первый испанский писатель об Америке, I, 54.

Эпидемии: гнилостная лихорадка, 1649 г., I, 290;

введение вакцинации, II, 192;

оспа и желтая лихорадка, III, 313;

в Сантьяго, IV, 142;

генерал Вуд применяет теорию доктора Финлея о желтой лихорадке, 171;

успех, 176;

малярия, 177.

Эскудеро, Антонио де, II, 10.

Эспада, Хуан Хосе Диас, портрет, перед II, 272.

Эспаньола. См. Эспаньола.

Эспелета, Хоакин де, губернатор, II, 362.

Эспиноса, Алонсо де Кампос, губернатор, I, 316.

Эсполето, Хосе де, губернатор, II, 169.

Эстенос, негритянский повстанец, IV, 307.

Эстевес, Луис, министр юстиции, IV, 160;

вице-президент, 245.

Евангелиста. См. Остров Пинос.

Эверетт, Эдвард, политика в отношении Кубы, III, 130.

«Всегда верный остров», II, 268, 304.

Эксквемелин, Александр, автор и пират, I, 302.

«Семейный пакт» Бурбонов, влияние на Кубу, II, 42.

Фелин, Антонио, епископ, II, 172.

Фелс, Корнелиус, побежден испанцами, I, 288.

Фердинанд, король, политика в отношении Кубы, I, 56;

уважение к Веласкесу, 73.

Фердинандина, место высадки Колумба, I, 3;

название Кубы, 73.

Феррара, Орестес, лидер либералов, IV, 260;

революционер, 269;

осуждает фракционную борьбу, 306;

революционный заговорщик в Нью-Йорке, 334;

предупрежден правительством США, I, 239.

Феррер, Хуан де, комендант Ла-Фуэрса, I, 239.

Фигероа, Васко Поркальо де, I, 72;

лейтенант де Сото, 142;

возвращается из Флориды в разочаровании, 145.

Фигероса, Рохас де, захватывает Тортугу, I, 292.

Филармония, беспорядки на балу, III, 119.

Флибустьерство, прокламация Соединенных Штатов против, III, 42;

после Десятилетней войны, 311, в Освободительной войне, IV, 20;

экспедиции перехвачены, 52;

много успешных экспедиций, 69;

предупреждения, 70.

Изобразительное искусство, II, 240.

Финлей, Карлос Г., теория желтой лихорадки, успешно примененная при генерале Вуде, IV, 171;

портрет, перед 172.

Фиш, Гамильтон, государственный секретарь США, предотвращает преждевременное признание Кубинской республики, III, 203;

протесты против декрета Родаса, 216;

о потерях в Десятилетней войне, 290;

ищет британской поддержки, 292;

излагает условия предложенного посредничества, 293.

Рыбный рынок в Гаване, основатель для пирата, II, 357.

Фиске, Джон, историк, цитируется, I, 270.

Флаг, кубинский, впервые поднят, III, 31;

заменяет американский, IV, 249;

изображение, 250;

история и значение, 250.

Флорес и Альдама, Родриго де, губернатор, I, 301.

Флорида, попытка колонизации Понсе де Леоном, I, 139;

экспедиция де Сото, 145. См. Менендес.

Фонсека, Хуан Родригес де, епископ Севильи, I, 59.

Фонтс-Стерлинг, Эрнесто, министр финансов, IV, 90;

призывает к сопротивлению революции, 270.

Форнарис, Хосе, III, 230.

Лесное хозяйство, внимание Монтальво, I, 223;

усилия по предотвращению расточительства, II, 166.

Фойо, сеньор, министр сельского хозяйства, торговли и труда, IV, 297.

Франция, первый враг испанцев на Кубе, I, 177;

«Семейный пакт», II, 42;

интерес к кубинской революции, III, 126.

Франкина, пират, в Сантьяго, I, 310.

Французские беженцы на Кубе, II, 189;

изгнаны, 302.

Французская революция, последствия, II, 184.

Фрейре и Андраде, Фернандо, флибустьер,

IV, 70;

переговоры с Пино Геррой, 267.

Фрай, Алексис, суперинтендант школ, IV, 156;

конфликт с генералом Вудом, 162.

Ла-Фуэрса: изображение, перед I, 146;

строительство начато де Сото, I, 147;

место трагического бдения доньи Исабель, 147, 179;

спроектирована и построена Санчесом, 194;

работы Менендеса и Риберы, 209;

поиск рабского труда, 211;

плохое строительство, 222;

рекомендации Монтальво, 223;

ссора Лусана и Араны, 237;

практическое завершение, 240;

украшена Кахигалем, II, 33.

Гальвано, Антони, историк, цитируется, I, 4.

Гальвес, Бернардо, ищет кубинской помощи для Пенсаколы, II, 146;

губернатор, 168;

смерть, 170.

Гальвес, Хосе Мария, глава автономистского кабинета, IV, 95.

Гараондо, Хосе, I, 317.

Гарай, Франсиско де, губернатор Ямайки, I, 102.

Гарсия, Калисто, портрет, перед III, 268;

президент Кубинской республики, III, 301;

присоединяется к Освободительной войне, IV, 69;

his notable career, 76 et seq.;

объединяется с Шафтером в Сантьяго, 111;

смерть, 241.

Гарсия, Карлос, революционер, IV, 269.

Гарсия, Эсекиэль, министр образования, IV, 320.

Гарсия, Маркос, IV, 44.

Гарсия, Кинтилиано, III, 329.

Гарви, Хосе Н. П., II, 222.

Гастаньета, Антонио, II, 9.

Гельдер, Франсиско, губернатор, I, 292.

Хенер и Ринкон, Мигель, министр юстиции, IV, 161.

Геральдини, Фелипе, I, 310.

Германия, злонамеренный курс в 1898 г., IV, 104;

Куба объявляет войну, 348;

немецкая собственность на Кубе конфискована, 349;

помощь Гомесу, 350.

Гибсон, Хью С., поверенный в делах США, подвергся нападению, IV, 308.

Хирон, Гарсия, губернатор, I, 279.

Годой, капитан, арестован в Сантьяго и казнен, I, 203.

Годой, Мануэль, II, 172.

Гойкурия, Доминго, очерк и портрет, III, 234.

Золото, поиски Колумба, I, 19;

поиски Веласкеса, 61;

«Бог испанцев», 62;

ранняя добыча, 81;

ценность рудников, 173.

Гомес, Хосе Антонио, II, 18.

Гомес, Хосе Мигель, гражданский губернатор Санта-Клары, IV, 179;

стремится к президентству, 260, 264;

переходит из консервативной в либеральную партию, 265;

соглашение с Сайясом, 265;

начинает революцию, 269;

избран президентом, 290;

становится президентом, 297;

кабинет, 297;

очерк и портрет, 298;

акты его администрации, 301;

обвинен в коррупции, 304;

конфликт с Ассоциацией ветеранов, 304;

ссора с Сайясом, 306;

подавляет восстание негров, 307;

закон об амнистии, 309;

Национальная лотерея, 310;

сделка «Драгадо», 310;

железнодорожная сделка, 310;

оценка его администрации, 311;

двойная измена в 1916 г., 332;

побежден и захвачен, 337;

его приказы о разорении, 337;

получил помощь от Германии, 350.

Гомес, Хуан Гуальберто, революционер, IV, 30;

захвачен и заключен в тюрьму, 52;

повстанец, 269.

Гомес, Максимо, III, 264;

сменяет генерала Аграмонте, 275;

заключает Занхонский договор с Кампосом, 299;

в Освободительной войне, IV, 15;

главнокомандующий, 16, 43;

портрет, перед 44;

планирует великую военную кампанию, 53;

конфликт с Лакре, 84;

против американского вторжения, 109;

призывает кубинцев принять американскую оккупацию, 136;

импичмент со стороны Национальной ассамблеи проигнорирован, 137;

влияние во время правительства интервенции, 149;

рассматривается Конституционной ассамблеей, 191;

предложен на пост президента, 240;

отказывается, 241.

Гонсалес, Аурелия Кастильо де, автор, очерк и портрет, IV, 192.

Гонсалес, Уильям Э., посланник США на Кубе, IV, 335;

наблюдает за восстанием Гомеса, 336.

Горгас, Уильям К., работа по санитарии, IV, 175.

Правительство Кубы: организовано Веласкесом, I, 69;

развито в Сантьяго, 81;

радикальные изменения, 111;

революция в политическом статусе острова, 138;

кодификация указов, 207;

Ордонансы 1542 г., 317;

землевладение, II, 12;

реформы губернатора Гуэмеса, 17;

реорганизация после британской оккупации, 104;

великие реформы Торре, 132;

бюджетные и налоговые реформы, 197;

власть генерал-капитана, III, 11;

administrative and judicial functions, 13 et seq.;

военное и морское командование, 16;

попытки реформ, 63;

уступки после Десятилетней войны, 310.

Губернаторы Кубы, испанские, список, IV, 123.

Говин, Антонио, в автономистском кабинете, IV, 95;

очерк и портрет, 95.

Граммон, буканьер, I, 311.

Гран-Кайко, I, 4.

Остров Гранд-Терк. См. Гуанахани.

Грант, У. С., президент Соединенных Штатов, III, 200;

склонялся к признанию Кубинской республики, 202;

предотвращено его государственным секретарем, 203;

комментарии в посланиях, 205, 292.

Великобритания, интерес к кубинской революции, III, 125;

защита, искомая Испанией, 129;

отказывается от сотрудничества с Соединенными Штатами, 294;

требует выдачи беглецов, 310.

Грейт-Эксума. См. Фердинандина.

Грейт-Инагуа, I, 4.

Великая война, Куба вступает, IV, 348;

offers 10,000 troops, 348;

немецкие интриги и пропаганда, 349;

отношение римско-католического духовенства, 349;

суда конфискованы, 350;

сотрудничество с Продовольственной комиссией, 351;

военная деятельность, 352;

крупные подписки на займы, 352;

работа Красного Креста, 352;

вдохновляющее руководство сеньоры Менокаль, 353.

Грихальва, Хуан де, I, 65;

экспедиция в Мексику, 66;

называет Мексику Новой Испанией, 97;

несправедливо отозван и дискредитирован, 88.

Остров Гуахаба, I, 18.

Гуама, вождь симарронов, I, 127.

Гуанабакоа основана, II, 21.

Гуанахани, место высадки Колумба, I, 2.

Острова Гуанахес, источник работорговли, I, 83.

Гуантанамо, Колумб в, I, 19;

военно-морская база США, IV, 256.

Гуардия, Кристобаль де ла, министр юстиции, IV, 320.

Гуасо, Грегорио де ла Вега, губернатор, I, 340;

останавливает табачную войну, 341;

предупреждения Великобритании и Франции, 342;

военная активность и эффективность, II, 5.

Гуэмес и Оркаситас, Хуан Ф., губернатор, II, 17;

реформы, 17;

завершение администрации, 26.

Герра, Амадор, революционер, IV, 30.

Герра, Бенхамин, казначей Хунты, IV, 3.

Герра, Пино, начинает восстание, IV, 267, 269;

командующий кубинской армией, 301;

попытка покушения на него, 303.

Гевара, Франсиско, III, 265.

Гитерас, Хуан, врач и ученый, очерк и портрет, IV, 321.

Гитерас, Педро Х., цитируется, I, 269;

II, 6;

42;

207.

Гусман, Гонсалес де, миссия от Веласкеса к королю Карлу I, I, 85;

оправдывает Веласкеса, 108;

губернатор Кубы, 110;

женится на богатой невестке, 116;

судебный процесс из-за наследства, 117;

грозное обвинение Вадильо, 120;

апелляция к королю и Совету по делам Индий, 120;

стремится угнетать туземцев, 128;

второй раз губернатор, 137;

создает новые проблемы, 148;

проблемы с французскими каперами, 178.

Гусман, Нуньес де, королевский казначей, I, 109;

смерть и состояние, 115.

Гусман, Сантос, представитель конституционалистов, IV, 59.

Гамак, кубинского происхождения, I, 10.

Водопады Ханебанилья, вид, перед III, 110.

Арпонвиль, виконт Гюстав, цитируется, II, 189.

Гарвардский университет, принимает кубинских учителей, IV, 163.

Атуэй, кубинский вождь, лидер против испанцев, I, 62;

смерть, 63.

Гавана: основана Нарваэсом, I, 69;

дом и столица де Сото, 144;

рост значения, 166;

постоянная резиденция губернатора, 180;

неадекватная оборона, 183;

захвачена Сором, 186;

защищена Масарьегосом, 194;

морская стена, предложенная Осорио, 202;

укреплена Менендесом, 209;

«Ключ к Новому Свету», 210;

коммерческий мегаполис Вест-Индии, 216;

основана первая больница, 226;

церковь Сан-Франсиско, изображение, перед 226;

строительство во времена Карреньо, 231;

таможня, 231;

угроза со стороны Дрейка, 243;

подготовка к обороне, 250;

официально названа «городом», 262;

герб, 202;

примитивные условия, 264;

первое театральное представление, 264;

столица западного округа, 275;

великий пожар, 277;

атакована Питом Хейном, 280;

описана Джоном Чилтоном, 349;

основана первая верфь, II, 8;

атакована британцами под командованием адмирала

Хозье, 9;

основан университет, 11;

описана Джоном Кэмпбеллом, 14;

британская экспедиция в 1762 г., 46;

журнал осады, 54;

участие американских войск, 66;

капитуляция, 69;

условия, 71;

британская оккупация, 78;

великие перемены, 94;

описание, 94;

вид с Кабаньи, перед 96;

занята испанцами вновь, 102;

ураган, 115;

улучшения улиц и зданий, 129;

вид Старой Гаваны, перед 130;

уборка улиц и рынок, 169;

бойня перенесена, 194;

шоппинг, 242;

кафе, 243;

общественные работы Такона, 365;

вид старого Президентского дворца, перед III, 14;

вид Прадо, перед IV, 16;

осаждена в Освободительной войне, 62;

вид залива и гавани, перед 98;

старая городская стена, изображение, 122;

вид старых и новых зданий, перед 134;

администрация генерала Ладлоу, 146;

полиция реорганизована, 150;

вид университета, перед 164;

вид нового капитолия, перед 204;

вид дома президента, перед 268;

вид Академии искусств и ремесел, перед 288;

новый железнодорожный вокзал, 311.

Hay, John, epigram on revolutions, IV, 343

Гаити. См. Эспаньола.

Хейн, Пит, голландский налетчик, I, 279.

Хендерсон, Джон, об экспедиции Лопеса, III, 64.

«Геральд», Нью-Йорк, о кубинской революции, III, 89.

Эредия, Хосе Мария, II, 274;

в изгнании, 344;

жизнь и творчество, III, 318;

портрет, перед 318.

Эрнани, Доминго, II, 170.

Эррера, историк, о первой высадке Колумба, I, 12;

об Атуэе, 62;

описание Вест-Индии, 345.

Эррера, Херонимо Бустаменте де, I, 194.

Эвеа, Аурелио, министр внутренних дел, IV, 320.

Эспаньола, Колумб в, I, 19;

революция в, II, 173;

186;

влияние на Кубу, 189.

Хобсон, Ричмонд П., подвиг в Сантьяго, IV, 110.

Холлебен, доктор фон, посол Германии в Вашингтоне, интриги, IV, 104.

Самоуправление, предложено Испанией, IV, 6;

принято, 8.

Лошади завезены на Кубу, I, 63.

Хозье, адмирал, атакует Гавану, I, 312;

II, 9.

Больница, первая в Гаване, I, 226;

основана Белен, 318;

Сан-Паула и Сан-Франсиско, 195.

«Дом страха», дом губернатора, I, 156.

Гумбольдт, Александр фон, о рабстве, II, 206;

о переписи, 277;

282;

о работорговле, 288.

Ураганы, II, 115, 176, 310.

Уртадо, Лопес, королевский казначей, I, 116;

добивается смещения Чавеса, 162.

Ибарра, Карлос, побеждает голландских налетчиков, I, 288.

Инки, I, 7.

Независимость, впервые задумана, II, 268;

326;

первые восстания за, 343;

настроения, подогреваемые работорговлей, 377;

провозглашена Агуэро, III, 72;

провозглашена Сеспедесом в Яре, 155;

предложена Соединенными Штатами Испании, 217;

Освободительная война, IV, 1;

признана Испанией, 119. См. Освободительная война.

Интеллектуальная жизнь Кубы, I, 360;

отсутствие продуктивности в XVI веке, 362;

кубинская отсталость, II, 235;

первый значительный прогресс, 273;

великий подъем и блестящие достижения, III, 317.

Восстания. См. Революции и Рабство.

Правительство интервенции: Первое, установлено, IV, 132;

организовано, 145;

кубинский кабинет, 145;

спасает остров от голода, 146;

работы по реабилитации и реформам, 148;

закон о браке, 152;

концессии запрещены, 153;

перепись, 154;

гражданские правительства провинций, 179;

муниципальные выборы назначены, 180;

избирательный закон, 180;

заключительные сделки, 246;

Второе правительство интервенции, 281;

Ч. Э. Магун, губернатор, 281;

Консультативный совет, 284;

выборы проведены, 289, 290;

комиссия по пересмотру законов, 294;

спор о церковной собственности, 294.

Интервенция, искомая Великобританией и Францией, III, 128;

Соединенными Штатами, IV, 106.

Ирокезы, I, 7.

Ирвинг, Вашингтон, о месте высадки Колумба, I, 12.

Изабелла, место высадки Колумба, I, 3.

Изабелла, королева, портрет, I, 13.

Исидор Севильский, цитируется, I, 4.

Ислас-де-Арена, I, 11.

Остров Пинос, I, 26;

признан частью Кубы, 224;

статус по поправке Платта, IV, 255.

Итальянские поселенцы на Кубе, I, 169.

Ивонне, негритянский повстанец, IV, 307.

Ямайка, Колумб в, I, 20.

Япония. См. Сипанго.

Харуко основан, II, 131.

Джефферсон, Томас, об аннексии Кубы, II, 260;

III, 132.

Орден иеронимов, назначен опекуном индейцев, I, 78;

становится их угнетателем, 127.

Иезуиты, спор о, II, 86;

изгнание, 111.

Джордан, Томас, присоединяется к кубинской революции, III, 211.

Хоррин, Хосе Сильверио, портрет, перед III, 308.

Ховельяр, Хоакин, губернатор, III, 273;

провозглашает осадное положение, 289;

уходит в отставку, 290.

Хуана, первое название Кубы, данное Колумбом, I, 13.

Рифы Хуан-Луис, I, 21.

Судебная система, реформы, II, 110;

при Наварро, 142;

при Унсаге, 165;

при Леонарде Вуде, IV, 177.

Хунта, кубинская, в Соединенных Штатах, III, 91;

Нью-Йорк, IV, 2;

отделения в других местах, 3;

политика вербовки людей, 19.

Хунта де Фоменто, II, 178.

Хунты рабочих, III, 174.

Кеппель, генерал. См. Альбемарль.

Рифовые индейцы, I, 125;

экспедиция против, 126.

«Ключ к Новому Свету и оплот Индий», I, 210.

Кинделан, Себастьян де, II, 197, 315.

Лакост, Перфекто, министр сельского хозяйства, промышленности и торговли, IV, 160.

Землевладение, II, 12;

землевладельцы-абсентеисты, 214.

Лануса, Гонсалес, министр юстиции, IV, 146;

портрет, 146.

Ларес, Амадор де, I, 93.

Ла Саль, на Кубе, I, 73.

Лас Касас, Бартоломе, апостол Индий, прибытие на Кубу, I, 63;

портрет, 64;

разоблачает Нарваэса, 66;

начинает кампанию против рабства, 75;

миссия в Испанию, 77;

перед Хименесом, 77.

Лас Касас, Луис де, губернатор, II, 175;

портрет, 175;

смерть, 182.

Лассо де ла Вега, Хуан, епископ, II, 17.

Лоутон, генерал Генри У., ведет наступление против испанцев, IV, 112;

военный губернатор Ориенте, 139.

Лазир, лагерь, основан, IV, 172.

Лазир, Джесси У., герой и мученик в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Ледесма, Франсиско Родригес, губернатор, I, 310.

Ли, Фицхью, генеральный консул в Гаване, IV, 72;

отчеты о политике «концентрации» Вейлера, 86;

просит военный корабль для защиты американцев в Гаване, 97;

«Мэн» отправлен, 98;

командует войсками в Гаване, 121.

Ли, Роберт Эдвард, отказывается присоединиться к Лопесу, III, 39.

Легран, Педро, вторгается на Кубу, I, 302.

Лейва, Лопес, министр правительства, IV, 297.

Лемус, Хосе Моралес, III, 333.

Лендиан, Эвелио Родригес, педагог, очерк и портрет, IV, 162.

Либеральная партия, III, 306;

торжествует благодаря революции, IV, 285;

разногласия, 303;

заговор против выборов, 329.

Займы свободы, кубинские подписки, IV, 352.

Маячная служба, при Марио Г. Менокале, IV, 168.

Линарес, Томас де, первый ректор Гаванского университета, II, 11.

Линдсей, Форбс, цитируется, II, 217.

Линсхотен, Ян Х. ван, историк, цитируется, I, 351.

Спиртные напитки, запрещены в 1780 г., II, 150.

Литературные периодические издания: «Эль Абанеро», III, 321;

«Эль Плантель», 324;

«Кубинское обозрение», 325;

«Гаванское обозрение», 329.

Литература, II, 245;

ранние работы, 252;

поэты, 274;

great development of activity, III, 315 et seq.

Литтл-Инагуа, I, 4.

Льоренте, Педро, в Конституционной ассамблее, IV, 188, 190.

Лобера, Хуан де, комендант Ла-Фуэрса, I, 182;

отчаянная оборона против Сора, 185.

Лолонуа, пират, I, 296.

Лонг-Айленд. См. Фердинандина.

Лопес, Нарсисо, очерк и портрет, III, 23;

в Венесуэле, 24;

присоединяется к испанской

армии, 26;

женится и поселяется на Кубе, 30;

против карлистов в Испании, 31;

друг Вальдеса, 31;

должности и почести, 33;

планирует кубинскую революцию, 36;

предан и в бегах, 37;

консультируется с Джефферсоном Дэвисом и Робертом Э. Ли, 38;

первая американская экспедиция, 39;

члены отряда, 40;

деятельность в южных штатах, 43;

экспедиция начинается, 45;

прокламация к своим людям, 46;

высадка в Карденасе, 49;

отсутствие кубинской поддержки, 54;

отплывает обратно, 56;

высадка в Ки-Уэсте, 58;

арестован и судим, 60;

организована вторая экспедиция, 65;

предан, 67;

третья экспедиция, 70;

организована финальная экспедиция, 91;

высадка на Кубе, 98;

побежден и захвачен, 112;

смерть, 114;

результаты его деятельности, 116.

Лоренцо, генерал, губернатор в Сантьяго, II, 347.

Лоррейн, сэр Лэмбтон, III, 280.

Лос Риос, Х. Б. А. де, I, 310.

Лотерея, национальная, учреждена Хосе Мигелем Гомесом, IV, 310.

Луизиана, франко-испанский спор за, II, 117;

Ульоа отправлен с Кубы для вступления во владение, 118;

О'Рейли отправлен, 123;

Унсага отправлен, 126.

Лувертюр, Туссен, II, 186.

Луасес, Хоакин Лоренсо, очерк и портрет, III, 330.

Ладлоу, генерал Уильям, командование и работа в Гаване, IV, 144.

Луго, Педро Бенитес де, губернатор, I, 331.

Луна-и-Сармьенто, Альваро де, губернатор, I, 290.

Лус-и-Кабальеро, Хосе де ла, «отец кубинской революции», III, 322;

большая работа по патриотическому воспитанию, 323;

Портрет, фронтиспис, том III.

Лусан, Габриэль де, губернатор, I, 236;

спор вокруг крепости Ла-Фуэрса, 237;

вражда с Киньонесесом, 241;

объединяется с Киньонесесом для сопротивления Дрейку, 243;

энергичные действия, 246;

срок полномочий продлен, 250;

окончание срока, 260.

Макака, провинция, I, 20.

Масео, Хосе Антонио, провозглашает временное правительство, IV, 15;

лидер в Войне за независимость, 41;

командует дивизией Ориенте, 43;

разбивает Кампоса, 46;

планирует великую кампанию, 53;

вторгается в Пинар-дель-Рио, 61;

успешная кампания, 73;

смерть, 74;

портрет, перед стр. 74.

Масео, Хосе, IV, 41;

марш через Кубу, 76.

Мачадо, Эдуард, измена, III, 258.

Мачете, использовалось в бою, IV, 57.

Мэдисон, Джеймс, о статусе Кубы, III, 132.

Мадриага, Хуан Игнасио, II, 59.

Мэгун, Чарльз Э., временный губернатор, IV, 281;

его администрация, 283;

содействует общественным работам, 286;

проводит перепись, 287;

избирательный закон, 287;

уходит в отставку, 295.

Маи, Николас, губернатор, II, 315.

Почтовая служба учреждена, II, 107;

во время американской оккупации, IV, 168.

«Мэн» отправлен в Гавану, IV, 98;

его уничтожение, 98;

расследование, 100.

Мальдонадо, Диего, I, 146.

Мандевиль, сэр Джон, I, 20.

Мангон, отождествляется с Манги, I, 20.

Manners and Customs, II, 229 et seq.;

балы, 239;

покупки, 242;

отношения между черной и белой расами, 242;

кафе, 243;

раннее общество, 248.

Моноска, Хуан Саэнс, епископ, I, 301.

Манрике, Диего, губернатор, II, 109.

Мансанеда-и-Салинес, Северино де, губернатор, I, 320.

Мансанильо, провозглашена Декларация независимости, III, 155.

Маравео Понсе де Леон, Гомес де, I, 339.

Марко Поло, I, 4, 20.

Марси, Уильям Л., политика в отношении Кубы, III, 136.

Мар-де-ла-Нуэстра-Сеньора, I, 18.

Маригуана. См. Гуанахани.

Марин, Сабас, сменяет Кампоса на посту командующего, IV, 63.

Маркхэм, сэр Клементс, о первой высадке Колумба, I, 12.

Мармоль, Донато, III, 173, 184.

Маркес, Педро Менендес, I, 206.

Закон о браке, реформирован во время американской оккупации, IV, 152;

спор вокруг него, 153.

Марти, Хосе, портрет, фронтиспис, том IV;

лидер Войны за независимость, IV, 2;

его карьера, 9;

в Нью-Йорке, 11;

организует Хунту, 11;

отправляется на Кубу, 15;

смерть, 16;

его военный манифест, 17;

воплощение его идеалов, 355.

Марти, Хосе, военный министр, портрет, IV, 360.

Марти, пират, II, 357.

Мартинес Кампос. См. Кампос.

Мартинес, Дионисио де ла Вега, губернатор, II, 8;

надпись на Ла-Пунта, 14.

Мартинес, Хуан, I, 192.

Мученик, Петр, I, 53.

Масо, Бартоломе, революционер, IV, 34;

упрекает Споторно, 35;

президент Кубинской республики, 43;

вице-президент Совета, 48;

президент Республики, 90;

кандидат в вице-президенты, 242;

стремится к президентству, 243.

Мейсон, Джеймс М., посланник США во Франции, III, 141.

Массе, Э. М., описывает работорговлю, II, 202;

сельская жизнь, 216;

о политике Испании в отношении Кубы, 227;

общественная мораль, 230.

Матансас, основан, I, 321;

значение названия, 321.

Маура, сеньор, предлагает кубинские реформы, IV, 5.

Маккалла, Джон Б., реорганизует полицию Гаваны, IV, 150.

Мак-Кинли, Уильям, президент Соединенных Штатов, послание 1897 года о Кубе, IV, 87;

отклоняет европейское посредничество, 103;

послание о войне, 104.

Маса, Энрике, нападает на Хью С. Гибсона, IV, 308.

Масарьегос, Диего де, губернатор, I, 191;

скандальный моралист, 193;

оборона от каперов, 193;

берет на себя руководство Ла-Фуэрса, 195;

спор с губернатором Флориды, 196;

заменен Сандовалем, 197.

Медина, Фернандо де, I, 111.

Мендес-Капоте, Фернандо, министр здравоохранения, портрет, IV, 360.

Мендьета, Карлос, кандидат в вице-президенты, IV, 328;

мятежники, 338.

Мендиве, Рафаэль Мария де, III, 328.

Мендоса, Мартин де, I, 204.

Менендес, Педро де Авилес, I, 199;

командующий испанским флотом, 200;

столкновение с Осорио, 201;

губернатор Кубы, 205;

борьба с растущим числом врагов, 208;

укрепляет Гавану, 209;

отозван в Испанию, 213;

конфликт с епископом Кастильо, 226.

Менокаль, Анисето Г., портрет, IV, 50.

Менокаль, Марио Г., помощник военного министра, IV, 49;

начальник полиции Гаваны, 144, 150;

ответственный за маячную службу, 168;

кандидат в президенты, 290;

оклеветан либералами, 291;

избран президентом, 312;

биография, 312;

портрет, перед стр. 312;

вид места рождения, 313;

кабинет министров, 320;

взгляд на потребности Кубы, 321;

первое послание, 322;

конфликт с Конгрессом, 323;

важные реформы, 324;

подавляет восстание, 327;

кандидат на переизбрание, 328;

энергичные действия против восстания Гомеса, 335;

отказывается от американской помощи, 337;

избегает покушения, 339;

переизбрание подтверждено, 341;

милосердие к предателям, 342;

послание о вступлении в Великую войну, 346;

воплощение идеалов Марти, 355;

оценка его администрации, 356;

достижения в области образования, 357;

здравоохранение, 357;

промышленность и торговля, 358;

финансы, 359;

«от Веласкеса до Менокаля», 365.

Менокаль, сеньора, руководство кубинскими женщинами в Красном Кресте и другой работе, IV, 354;

портрет, перед стр. 352.

Мерседес, Мария де лас, цитируется, II, 174;

о восстании рабов, 368.

Мерчан, Рафаэль, III, 174;

патриотические труды, 335.

Мерлин, графиня де. См. Мерседес.

«Мерримак», затоплен у Сантьяго, IV, 111.

Меса, Эрнандо де, первый епископ, I, 122.

Местре, Хосе Мануэль, очерк и портрет, III, 326.

Меса, сеньор, министр народного просвещения и искусств, IV, 297.

Мексика, открыта и исследована с Кубы, I, 87;

замыслы в отношении Кубы, II, 262;

кубинская экспедиция против нее, 346;

предупреждена Соединенными Штатами, III, 134;

падение Максимилиана, 150.

Миланес, Хосе Хасинто, очерк, портрет и произведения, III, 324.

Майлз, генерал Нельсон А., готовится к вторжению на Кубу, IV, 111.

Миранда, Франсиско, II, 156;

с Боливаром, 335.

Метисация, II, 204.

Молина, Франсиско, I, 290.

Монашеские ордена, I, 276.

Доктрина Монро, предвосхищена, II, 256;

провозглашена, 328.

Монро, Джеймс, интерес к Кубе, II, 257;

провозглашает Доктрину, 328;

портрет, 329.

Ворота Монсеррат, Гавана, изображение, II, 241.

Монтальво, Габриэль, губернатор, I, 215;

вражда с семьей Рохас, 218;

расследование и отставка, 219;

призывает к военно-морской защите Кубы, 220.

Монтальво, Лоренцо, II, 89.

Монтальво, Рафаэль, министр общественных работ, призывает к сопротивлению революционерам, IV, 270.

Монтаньес, Педро Гарсия, I, 292.

Монтаньо. См. Веласкес, Х. М.

Монтес, Гарсия, министр финансов, IV, 254.

Монтесино, Антонио, I, 78.

Монтиэль, Васкес де, военно-морской командующий, I, 278.

Монторо, Рафаэль, представитель в Кортесах, III, 308;

представитель автономистов, IV, 59;

в кабинете автономистов, 95;

кандидат в вице-президенты, 290;

атакован либералами, 291;

биография, 317;

портрет, перед стр. 320.

Дело Моралеса, IV, 92.

Моралес, Педро де, командующий в Сантьяго, I, 299.

Мораль, странным образом смешанная с благочестием и пороком, II, 229.

Морелл, Педро Аугустино, епископ, II, 53;

спор с Альбемарлем, 83;

изгнан, 87;

смерть, 113.

Морено, Андрес, министр иностранных дел, IV, 90.

Закон Морета, отменяющий рабство, III, 243.

Морган, Генри, планирует налет на Гавану, I, 297;

дальнейшая карьера, 303.

Замок Морро, Гавана, изображение, перед I, 180;

место расположения батареи, 180;

башня, построенная Масарьегосом, 196;

укреплен против Дрейка, 249;

спроектирован Антонелли, 261;

осажден британцами, II, 55.

Замок Морро, Сантьяго, построен, I, 289;

изображение, перед стр. 298.

Мукарас, I, 11.

Мюнстер, географ, I, 6.

Острова Мухерес, I, 84.

Муниве, Андрес де, I, 317.

Мургина-и-Мена, А. М., I, 317.

Музыка, ранние концерты в Гаване, II, 239.

Набия, Хуан Альфонсо де, I, 207.

Глобус Нэнси, I, 6.

Замыслы Наполеона в отношении Кубы, II, 203.

Наранхо, вероятное место высадки Колумба, I, 12.

Нарваэс, Панфило де, портрет, I, 63;

прибытие на Кубу, 63;

кампания против туземцев, 65;

исследует остров, 67;

поручение в Испанию, 77;

отправлен в Мексику для противодействия Кортесу, 98;

добивается назначения пожизненных советников, 111.

Военно-морские базы США на Кубе, IV, 255.

Наваррете, цитируется, I, 3, 12.

Наварро, Диего Хосе, губернатор, II, 141, 150.

Военно-морской флот Испании в кубинских водах, III, 182, 225.

Негры, ввезены как рабы, I, 170;

обращение с ними, 171;

рабы и свободные, растущая численность, 229. См. Рабство.

Новый Орлеан, антииспанские выступления, III, 126.

Новая Испания. См. Мексика.

Газеты: Gazeta, 1780, II, 157;

Papel Periodico, 179;

246;

публикации в Париже, Мадриде и Нью-Йорке, 354;

El Faro Industrial, III, 18;

Diario de la Marina, 18;

La Verdad, 18;

La Vos de Cuba, 260;

La Vos del Siglo, 232;

La Revolucion, 333;

El Siglo, 334;

El Laborante, 335.

Норманны, американские колонисты, I, 7.

Нугаре, Жан Батист, цитируется, II, 26.

Нуньес, Эмилио, в кубинской Хунте, IV, 12;

на войне, 57;

гражданский губернатор Гаваны, 179;

глава Ассоциации ветеранов, 305;

министр сельского хозяйства, 320;

кандидат в вице-президенты, 328;

избрание подтверждено, 341.

Нуньес, Энрике, министр здравоохранения и благотворительности, IV, 320.

Окампо, Себастьян де, совершает кругосветное плавание вокруг Кубы, I, 54.

О'Доннелл, Джордж Леопольд, губернатор, II, 365;

грязные интриги его жены, 365.

Оглторп, губернатор Джорджии, враждебен Испании, II, 24, 30.

О'Хара, Теодор, с Лопесом, III, 46.

Охеда, Алонсо де, I, 54;

приносит христианство на Кубу, 55.

Олид, Кристобаль де, отправлен в Мексику, I, 88.

Олни, Ричард, госсекретарь США, отношение к Войне за независимость, IV, 71.

Окендо, Антонио де, I, 281.

Орехон-и-Гастон, Франсиско Давила де, губернатор, I, 301, 310.

О'Рейли, Александр, отправлен для оккупации Луизианы, II, 123;

жестокое правление, 125.

Орельяно, Диего де, I, 86.

Орнофай, провинция, I, 20.

Ортис, Бартоломе, алькальд-майор, I, 146;

уходит в отставку, 151.

Осорио, Гарсия де Сандоваль, губернатор, I, 197;

конфликт с Менендесом, 199, 201;

отправлен в отставку, 205;

судим, 206.

Осорио, Санчо Пардо, I, 207.

Остендский манифест, III, 142.

Овандо, Альфонсо де Касерес, I, 214;

пересматривает правовую систему, 233.

Овандо, Николас де, I, 54.

Пальма, Томас Эстрада, глава кубинской Хунты в Нью-Йорке, IV, 3;

временный президент Кубинской республики, 15;

делегат в целом, 43;

отвергает все, кроме независимости, 71;

кандидат в президенты, 241;

его карьера, 241;

избран президентом, 245;

прибытие на Кубу, 247;

портрет, перед стр. 248;

принимает передачу власти от генерала Вуда, 248;

кабинет министров, 254;

первое послание, 254;

процветающая администрация, 259;

поначалу беспартийный, 264;

вынужден примкнуть к Консервативной партии, 264;

переизбран, 266;

отказывается верить в надвигающееся восстание, 266;

отказывается поддаться шантажу, 268;

предан Конгрессом, 269;

действует слишком поздно, 270;

ищет американской помощи, 271;

интервью с У. Х. Тафтом, 276;

уходит в отставку с поста президента, 280;

оценка характера и работы, 282;

смерть, 284.

Пальма-и-Ромай, Рамон, III, 327.

Парра, Антонио, ученый, II, 252.

Парра, Масо, революционер, IV, 30.

Партии, политические, на Кубе, IV, 59;

происхождение и характеристики консерваторов и либералов, 181, 261.

Pasalodos, Damaso, Secretary to President, IV, 297

Пасамонте, Мигель, интриги против Колумба, I, 58.

Пас, донья де, выходит замуж за Хуана де Авилу, I, 154.

Пас, Педро де, I, 109.

Пеньялоса, Диего де, губернатор, II, 31.

Пеньяльвер. См. Пеньялоса.

Пеньяльвер, Луис, епископ Нового Орлеана, II, 179.

«Пенинсуляры», III, 152.

Пенсакола, поселение, I, 328;

захвачена французами, 342;

отвоевана испанцами, II, 7;

защищена Гальвесом, 146.

Переда, Гаспар Луис, губернатор, I, 276.

Перес, Диего, отражает каперов, I, 179.

Перес, Перико, революционер, IV, 15, 30, 78.

Перес де Самбрана, Луиса, очерк и портрет, III, 328.

Личная свобода ограничена, III, 8.

Перу, добрые пожелания кубинской революции, III, 223.

Филипп II, король, признание Кубы, I, 260.

Пильтейн, Кандидо, губернатор, III, 275.

Пирс, Франклин, президент Соединенных Штатов, политика в отношении Кубы, III, 136.

Пинья, Северо, министр финансов, IV, 48.

Пинар-дель-Рио, город основан, II, 131;

Масео вторгается в провинцию, IV, 61;

война в ней, 73.

Пинейро, Энрике, III, 333;

очерк и портрет, 334.

Пинто, Рамон, очерк и портрет, III, 62.

«Пираты Америки», I, 296.

Писарро, Франсиско де, I, 54, 91.

Платт, Орвилл Х., сенатор, об отношениях Соединенных Штатов и Кубы, IV, 198;

поправка к Конституции Кубы, 199;

поправка принята, 203;

текст поправки, 238.

Покок, сэр Джордж, экспедиция против Гаваны, II, 46.

Поэй, Фелипе, очерк и портрет, III, 315.

Мыс Лукресия, I, 18.

Полавьеха, генерал, губернатор, III, 314.

Полиция, реорганизована, II, 312;

во время американской оккупации, IV, 150;

учреждены полицейские суды, 171.

Полк, Джеймс К., президент Соединенных Штатов, политика в отношении Кубы, III, 135.

Поло-и-Бернабе, испанский посланник в Вашингтоне, IV, 98.

Понсе де Леон, на Кубе, I, 73;

смерть, 139.

Понсе де Леон, из Нью-Йорка, в кубинской Хунте, IV, 13.

Папа Римский, усилия по поддержанию мира между Соединенными Штатами и Испанией, IV, 104.

Порро, Корнелио, измена, III, 257.

Порт Банес, I, 18.

Порт Нипе, I, 18.

Порт Нуэвитас, I, 3.

Португальские поселенцы, I, 168.

Портуондо, Рафаэль, министр иностранных дел, IV, 48;

флибустьер, 70.

Прадо-и-Портокассо, Хуан, губернатор, II, 49;

неисполнение служебных обязанностей, 52;

приговорен к разжалованию, 108.

Прага, Франсиско де, I, 282.

Президентство, первые кандидаты, IV, 240;

Томас Эстрада Пальма избран, 245;

Хосе Мигель Гомес стремится к нему, 260;

кандидаты в 1906 году, 265;

отставка Пальмы, 280;

Хосе Мигель Гомес избран, 290;

четвертая кампания, 312;

Марио Г. Менокаль избран, 312;

пятая кампания, 328;

генерал Менокаль переизбран, 341.

Прим, генерал, испанский революционер, III, 145.

Печать, первая типография на Кубе, II, 245.

Каперы, французы разоряют Кубу, I, 177;

Гавана и Сантьяго атакованы, 178;

Гавана разграблена, 179;

Жак Сор, 183;

Гавана захвачена, 186;

Сантьяго разграблен, 193;

французские налеты, 220 и сл.

Проктор, Редфилд, сенатор, расследует и докладывает о положении Кубы в Войне за независимость, IV, 87.

Прокураторы, назначение, I, 112.

Протекторат, трехсторонний, отвергнут Соединенными Штатами, II, 261;

III, 130, 133.

Провинциальные правительства организованы, IV, 179, путаница в них, 292.

Общественные работы, продвигались генералом Вудом, IV, 166;

Мэгуном, 286.

Пуэрто-Гранде. См. Гуантанамо.

Пуэрто-Принсипе, I, 18, 167.

Пунта, Ла, первое укрепление, I, 203;

усилена против Дрейка, 249;

крепость спроектирована Антонелли, 261;

изображение, IV, 33.

Пунта-Лукресия, I, 3.

Пунта-Серафина, I, 22.

Сады Королевы, I, 20.

Керо, Херонимо, I, 277.

Кесада, Гонсало де, секретарь кубинской Хунты, IV, 3;

посланник в Соединенных Штатах, 275.

Кесада, Мануэль, очерк и портрет, III, 167;

прокламация, 169;

смерть, 262.

Кесо, Хуан де, I, 113.

Килес, Х. М., гражданский губернатор Пинар-дель-Рио, IV, 179.

Киньонес, Диего Эрнандес де, командующий укреплениями в Гаване, I, 240;

вражда с Лусаном, 241;

объединяется с Лусаном для сопротивления Дрейку, 243.

Киньонес, донья Леонора де, I, 117.

Раби, Хесус, революционер, IV, 34, 42.

Железные дороги, первые на Кубе, II, 343.

Раха, Висенте, губернатор, I, 337.

Рамирес, Алехандро, очерк и портрет, II, 311.

Рамирес, Мигель, епископ, сторонник Гусмана, I, 120;

политическая деятельность и алчность, 124.

Рамос, Грегорио, I, 274.

Рансель, Диего, I, 295.

Ресио, Р. Лопес, гражданский губернатор Камагуэя, IV, 180.

Ресио, Серафин, III, 86.

Взаимность, обеспечена Рузвельтом для Кубы, IV, 256.

«Реконцентрадос», смертность среди них, IV, 86.

Красный Крест, кубинская деятельность, IV, 353.

Редробан, Педро де, I, 201.

Рид, Уолтер, в кампании против желтой лихорадки, IV, 172.

Реформисты, испанские, поддерживают политику автономии Бланко, IV, 97.

Реджо, Андреас, II, 32.

Рино, Джордж, в Войне за независимость, IV, 12;

прорыв блокады, 21;

портрет, 21;

служба в Великой войне, 351.

Рентерия, Педро де, партнер Лас Касаса, I, 75;

противник рабства, 76.

Репартимьенто, I, 70.

Республика Куба: провозглашена и организована, III, 157;

первая представительная Ассамблея, 161;

Конституция 1868 года, 164;

первая Палата представителей, 176;

судебная власть, 177;

законодательство, 177;

армия, 178;

не удалось добиться признания, 203;

правительство реорганизовано, 275;

после Занхонского договора, 301;

реорганизована в Войне за независимость, IV, 15;

Масо избран президентом, 43;

Конвенты Яра и Нахаса, 47;

принята Конституция, 47;

правительство реорганизовано, Сиснерос президент, 48;

столица в Лас-Тунас, 56;

переезжает в Кубитас, 72;

осуществляет функции правительства, 72;

реорганизована в 1897 году, 90;

после эвакуации острова испанцами, 134;

распущена, 135;

созван Конституционный конвент, 185;

Конституция завершена, 192;

отношения с Соединенными Штатами, 195;

поправка Платта, 203;

вступает в Великую войну, 346.

Революции: рост духа, II, 268;

в Южной Америке, 333;

«Солес де Боливар», 341;

попытки восстания, 344;

«Черный орел», 346;

планы Лопеса, III, 36;

первое вторжение Лопеса, 49;

восстание Агуэро, 72;

комментарии New York Herald, 89;

последняя экспедиция Лопеса, 91;

результаты его работы, 116;

европейский интерес, 125;

начало Десятилетней войны, 155;

конец Десятилетней войны, 299;

восстание возобновлено, 308, 318;

Война за независимость, IV, 1;

братья Сарториус, 4;

конец Войны за независимость, 116;

восстание против президента Пальмы, 266;

ультиматум, 278;

правительство свергнуто, 280;

восстание негров, 307;

заговор против президента Менокаля, 327;

великая измена Хосе Мигеля Гомеса, 332;

Гомес схвачен, 337;

предупреждения от правительства Соединенных Штатов, 338;

революции осуждены Соединенными Штатами, 343.

Революционная партия, кубинская, IV, 1, 11.

Рей, Хуан Ф. Г., III, 40.

Риано-и-Гамбоа, Франсиско, губернатор, I, 287.

Рибера, Диего де, I, 206;

работы над Ла-Фуэрса, 209.

Рикафорт, Мариано, губернатор, II, 347.

Рикла, Конде де, губернатор, II, 102;

уходит в отставку, 109.

Рио-де-ла-Луна, I, 16.

Рио-де-Марес, I, 16.

Рива-Мартис, I, 279.

Ривера, Хуан Руис, флибустьер, IV, 70;

сменяет Масео, 79.

Ривера, Руис, министр сельского хозяйства, торговли и промышленности, IV, 160.

Роа, вражда с Вильялобосом, I, 323.

Родас, Кабальеро де, губернатор, III, 213;

декрет об эмансипации, 242.

Родни, сэр Джордж, экспедиция в Вест-Индию, II, 153.

Родригес, Алехандро, подавляет восстание, IV, 266.

Родригес, Лауреано, в кабинете автономистов, IV, 95.

Рохас, Альфонсо де, I, 181.

Рохас, Гомес де, изгнан, I, 193;

губернатор Ла-Фуэрсы, 217;

восстанавливает Сантьяго, 258.

Рохас, Эрнандо де, экспедиция во Флориду, I, 196.

Рохас, Хуан Баутиста де, королевский казначей, I, 218.

Рохас, Хуан де, помощь донье Исабель де Сото, I, 145;

командующий в Гаване, 183.

Рохас, Мануэль де, губернатор, I, 105;

принимает политику «Куба для кубинцев», 106;

второе губернаторство, 121;

отношения с индейцами, 126;

благородные начинания сорваны, 130;

уходит в отставку, 135;

особая дань уважения от короля, 135.

Ролдан, Франсиско Домингес, министр народного просвещения, очерк и портрет, IV, 357.

Ролдан, Хосе Гонсало, III, 328.

Ролофф, Карлос, революционер, IV, 45;

военный министр, 48;

флибустьер, 70.

Романо-Ки, I, 18.

Ромай, Томас, вводит вакцинацию, II, 192;

портрет, перед стр. 192.

Ронкали, Федерико, губернатор, II, 366;

об испанских интересах на Кубе, 381.

Рузвельт, Теодор, на холме Сан-Хуан, IV, 113;

портрет, 113;

президент Соединенных Штатов, об отношениях с Кубой, 245;

оценка работы генерала Вуда на Кубе, 251;

борьба с Конгрессом за кубинскую взаимность, 256;

стремится помочь президенту Пальме против революционеров, 275;

письмо Кесаде, 275.

Рут, Элиу, военный министр, о Конституции Кубы, IV, 194;

об отношениях Кубы с Соединенными Штатами, 197;

разъясняет поправку Платта, 201.

Роуэн, Э. С., посланник в Ориенте, IV, 107.

Рубалькава, Мануэль Хусто, II, 274.

Рубенс, Горацио, адвокат Кубинской хунты, IV, 3.

Рубиос, Паласиос, I, 78.

Руис, Хоакин, шпион, IV, 91;

смерть, 92. См. Арангурен.

Руис, Хуан Фернандес, флибустьер, IV, 70.

Рам-Ки. См. Консепсьон.

Сельская гвардия, организована генералом Вудом, IV, 144;

эффективность, 301.

Рюйш, географ, I, 6.

Сааведра, Хуан Эскиро, I, 278.

Сабиналь-Ки, I, 18.

Сако, Хосе Антонио, пионер независимости, II, 378;

портрет, перед стр. 378;

литературная и патриотическая работа, III, 325, 327.

Сагаста, Пракседес, премьер-министр Испании, предлагает реформы на Кубе, IV, 6;

уходит в отставку, 36.

Сент-Огастин, экспедиция против, I, 332.

Сен-Мери, М. де, поиски гробницы Колумба, I, 34.

Саламанка, Хуан де, губернатор, I, 295;

содействует развитию промышленности, 300.

Саламанка-и-Негрете, Мануэль, губернатор, III, 314.

Жалованье, некоторые ранние сведения, I, 263.

Салас, Индаласио, IV, 21.

Саласар. См. Сомеруэлос.

Сальседо, епископ, конфликт с губернатором Техадой, I, 262.

Мыс Сама, I, 4.

Самана. См. Гуанахани.

Сэмпсон, Уильям Т., адмирал, в испано-американской войне, IV, 110;

в Сантьяго, 114;

портрет, 115.

Санчес, Бартоломе, составляет планы для Ла-

Фуэрсы, I, 194;

начинает строительство, 195;

вражда с Масарьегосом, 197.

Санчес, Бернабе, II, 345.

Санкти-Спиритус, основан Веласкесом, I, 68, 168.

Сандоваль, Гарсия Осорио, губернатор, I, 197. См. Осорио.

Санитария, предпринята Гуэмесом, II, 18;

вакцинация введена доктором Ромаем, 192;

плохие условия, III, 313;

генерал Вуд в Сантьяго, IV, 142;

достижения при президенте Менокале, 357.

Сангильи, Хулио, пал в бою, возглавляя революцию, IV, 29, 55.

Сангильи, Мануэль, в Конституционном конвенте, IV, 190.

Сторожевая башня Сан-Ласаро, изображение, I, 155;

укреплена против Дрейка, 248.

Сан-Сальвадор. См. Гуанахани.

Санта-Клара, граф де, губернатор, II, 194, 300.

Санта-Крус-дель-Сур, I, 20.

Санта-Крус, Франсиско, I, 111.

Сантьяго-де-Куба, Колумб в, I, 19;

основан Веласкесом, 68;

вторая столица острова, 69;

центр очистки золота, 80;

местонахождение собора, 123;

состояние во времена Ангуло, 166;

разграблен каперами, 193;

укреплен Менендесом, 203;

совершено нападение и разрушен французами, 256;

восстановлен Гомесом де Рохасом, 258;

столица Восточного округа, 275;

построен замок Эль-Морро, 289;

захвачен британцами, 299;

атакован Франкине, 310;

атакован адмиралом Верноном, II, 29;

литературная деятельность, 169;

проведены значительные улучшения, 180;

сражения поблизости в Войне за независимость, IV, 112;

морское сражение, 114;

администрация генерала Вуда, 135;

большая работа по санитарии, 142.

Сантьяго, битва при, IV, 114.

Сантьяго, закат, перед стр. III, 280.

Сантильян, Диего, губернатор, I, 205.

Санто-Доминго. См. Эспаньола.

Саньюдо, Луис, губернатор, I, 336.

Сармьенто, Диего де, епископ, создает проблемы, I, 149, 152.

Сондерс, Ромулус М., зондирует Испанию по вопросу покупки Кубы, III, 135.

Сарториус, Мануэль и Рикардо, революционеры, IV, 4.

Савин, Альбер, о британских планах на Кубу, II, 40.

Шлей, Уинфилд С., адмирал, в испано-американской войне, IV, 110;

портрет, 110;

в Сантьяго, 114.

Глобус Шенера, I, 5.

Школы, отсталое состояние, II, 174, 244, 312. См. Образование.

Шафтер, У. Р., генерал, ведет американскую армию на Кубу, IV, 111.

Судостроение в Гаване, II, 8, 33, 113, 300.

Сиклс, Дэниел Э., посланник в Испании, предлагает посредничество, III, 217.

Сильва, Мануэль, министр внутренних дел, IV, 90.

Восстание рабов, II, 13;

III, 367 и далее.

Рабство, началось в системе репартимьенто, I, 70;

не санкционировано королем, 82;

работорговля началась, 83;

рост и регулирование, 170;

репрессивная политика Испании, 266;

«Асьенто», II, 2;

большой рост

торговли, 22;

грубые злоупотребления, 202;

описаны Массе, 202;

перепись рабов, 204;

зарождение движения за эмансипацию, 206;

права рабов определены королем, 210;

африканская торговля запрещена, 285;

перепись негров, 286;

ранние записи о торговле, 288;

Гумбольдт о рабстве, 288;

statistics of trade, 289 et seq.;

семейные отношения рабов, 292;

опасности системы осуждаются, 320;

официальное соучастие в незаконной торговле, 366;

восстание рабов, 367;

inhuman suppression by government, 374 et seq.;

эмансипация в результате революции 1868 года, 159;

Соединенные Штаты призывают Испанию отменить рабство, 242;

декреты Родаса, 242;

закон Морета, 243.

Смит, Калеб, публикует книгу о Вест-Индии, II, 37.

Контрабанда, II, 133.

«Sociedad de Amigos», II, 169.

«Sociedad Patriotica», II, 166.

«Sociedad Patriotica y Economica», II, 178.

Общество прогресса, II, 78.

Солано, Хосе де, морской командующий, II, 147.

«Soles de Bolivar», II, 341;

попытки подавления, 343.

Солорсано, Хуан дель Ойя, I, 337;

II, 10.

Сомеруэлос, маркиз де, губернатор, II, 196, 301.

Сор, Жак, французский рейдер, II, 183;

атакует Гавану, 184;

захватывает город, 186.

Сото, Антонио де, I, 292.

Сото, Диего де, I, 109, 217.

Сото, Эрнандо де, губернатор и аделантадо, I, 140;

портрет, 140;

прибытие на Кубу, 141;

тур по острову, 142;

сделал Гавану своим домом, 144;

в основном интересовался Флоридой, 144;

отплывает во Флориду, 145;

его судьба на Миссисипи, 147;

проблемы с индейцами, 148.

Сото, донья Исабель де, I, 141;

ее бдение в Ла-Фуэрсе, 147;

смерть, 149.

Сото, Луис де, I, 141.

Суле, Пьер, посланник в Испании, III, 137;

неосторожности, 138;

Остендский манифест, 142.

Компания Южных морей, II, 21, 201.

Испания: фискальная политика в отношении Кубы, I, 175;

войны с Францией, 177;

дискриминация в отношении Кубы, 266, 267;

протесты против Компании Южных морей, II, 22;

курс в Американской революции, 143;

война с Великобританией, 151;

отношение к Америке, 159;

мир с Великобританией, 162;

ограничительные законы, 224;

политика при Годое, 265;

упадок власти, 273;

пытается заложить Кубу Великобритании в обмен на заем, 330;

протесты Соединенным Штатам против экспедиции Лопеса, III, 59;

ищет британской защиты, 129;

отказывается продать Кубу, 135;

revolution against Bourbon dynasty, 145 et seq.;

отвергает предложение американского посредничества на Кубе, 219;

ищет американского посредничества, 293;

стремится задобрить Кубу, IV, 5;

кризис из-за кубинских дел, 35;

отношение к Войне за независимость, 40;

рассматривает автономию, 71;

правительственный кризис 1897 года, 88;

предлагает совместное расследование катастрофы «Мэна», 100;

в состоянии войны с Соединенными Штатами, 106;

заключает Парижский договор, отказываясь от Кубы, 118.

Испано-американская война: причины, IV, 105;

объявлена, 106;

блокада кубинского побережья, 110;

высадка американской армии на Кубе, 111;

боевые действия под Сантьяго, 112;

форт в Эль-Каней, изображение, 112;

холм Сан-Хуан, битва, 113;

холм Сан-Хуан, изображение памятника, 114;

морская битва при Сантьяго, 115;

мирные переговоры, 116;

«Дерево мира», изображение, 116;

мирный договор, 118.

Испанская литература в XVI веке, I, 360.

Споторно, Хуан Баутиста, ищет мира, получил выговор от Масо, IV, 35.

Стейнхарт, Фрэнк, американский консул, советует президенту Пальме просить американской помощи, IV, 271;

переписка с Государственным департаментом, 272.

Животноводство, раннее внимание, I, 173, 224;

развитие, 220.

Стоукс, У. Э. Д., помогает Войне за независимость, IV, 14.

Студенты, убийство волонтерами, III, 260.

Суарес-и-Ромеро, Ансельмо, III, 326.

Сахарная промышленность, начата при Веласкесе, I, 175, 224;

рост промышленности, 265;

примитивные методы, II, 222;

рост, III, 3;

большое развитие при президенте Менокале, IV, 358.

«Suma de Geografia» Энсисо, I, 54.

Сумана, Диего де, I, 111.

Такон, Мигель, губернатор, II, 347;

деспотическая ярость, 348;

конфликт с Лоренсо, 349;

общественные работы, 355;

рыбный рынок, 357;

мелодраматическое отправление правосудия, 359.

Тафт, Уильям Г., военный министр Соединенных Штатов, вмешивается в революцию, IV, 272;

прибывает в Гавану, 275;

ведет переговоры с президентом Пальмой и революционерами, 276;

портрет, 276;

передает ультиматум революционеров президенту Пальме, 279;

принимает отставку президента Пальмы, 280;

милует революционеров, 280;

неудачная политика, 283.

Таино, антильское племя, I, 8.

Тамайо, Диего, государственный секретарь, IV, 159;

министр правительства, 254.

Тамайо, Родриго де, I, 126.

Тариф, после британской оккупации, II, 106;

снижение, 141;

обременительные пошлины, III, 5;

при американской оккупации, IV, 183.

Налогообложение, восстание против, II, 197;

«реформы», 342;

обременительное бремя, III, 6;

увеличение в Десятилетней войне, 207;

уклонение от уплаты, 312;

при американской интервенции, IV, 151.

Тейлор, Хэннис, американский посланник в Мадриде, IV, 33.

Техада, Хуан де, губернатор, I, 261;

великие дела для Кубы, 262;

уходит в отставку, 263.

Тенеса, доктор Франсиско, протомедик, I, 336.

Ten Years' War, III, 155 et seq.;

первые сражения, 184;

помощь из Соединенных Штатов, 211;

предложения американского посредничества, 217;

отвергнуты, 219;

кампании разрушения, 222;

сообщения о потерях, 290;

конец в Занхонском договоре, 299;

потери, 304.

Терри, Эмилио, министр сельского хозяйства, IV, 254.

Театры, первое представление на Кубе, I, 264;

первый построенный театр, II, 130, 236.

Трэшер, Дж. С., о переписи, II, 283.

Тинес-и-Фуэртес, Хуан Антонио, губернатор, II, 31.

Табак, раннее использование, I, 9;

содействие культуре, 300;

монополия, 334;

«Табачная война», 338;

последствия монополии, II, 221.

Тобар, Нуньес, I, 141, 143.

Толон, Мигель де, III, 330.

Тольтеки, I, 7.

Томайо, Эстебан, революционер, IV, 34.

Торкемада, Гарсия де, I, 239;

расследует Лусана, 241.

Торре, маркиз де ла, губернатор, II, 127;

работа для Гаваны, 129;

смерть, 133.

Торрес Айяла, Лауреано де, губернатор, I, 334;

назначен повторно, 337.

Торрес, Гаспар де, губернатор, I, 234;

конфликт с семьей Рохас, 235;

бежит, 235.

Торрес, Родриго де, морской командующий, II, 34.

Торрьенте, Косимо де ла, министр правительства, IV, 320.

Тосканелли, I, 4.

Парижский договор, IV, 118.

Трес Паласиос, Фелипе Хосе де, епископ, II, 174.

«Трибьюн», Нью-Йорк, описывает революционных лидеров, III, 173.

Тринидад, основан Веласкесом, I, 68, 168;

большой пожар, II, 177.

Троча, начата Кампосом, IV, 44;

Вейлера, 73.

Тронкосо, Бернардо, губернатор, II, 168.

Тернбулл, Дэвид, британский консул, II, 364;

соучастие в восстании рабов, 372.

Убите, Хуан де, епископ, I, 123.

Ульоа, Антонио де, отправлен принять владение Луизианой, II, 118;

произвол, 120.

Союз конституционалистов, III, 306.

Соединенные Штаты, ранние отношения с Кубой, II, 254;

первое предложение об аннексии, 257;

политика Джона Куинси Адамса, 258;

политика Джефферсона, 260;

политика Клея, 261;

представления Колумбии и Мексике, 262;

политика Бьюкенена, 263;

Доктрина Монро, 328;

консулы не допущены на Кубу, 330;

политика Ван Бюрена, 331;

рост торговли с Кубой, III, 22;

прокламация президента Тейлора против флибустьерства, 41;

курс в отношении Лопеса, 60;

отношение к кубинским революционерам, 123;

разделение настроений между Севером и Югом, 124;

политика Эдварда Эверетта, 130;

предложения о покупке Кубы, 135;

конец Гражданской войны, 151;

новая политика в отношении Кубы, 151;

признание революции отказано, 172;

тайная помощь и сочувствие, 195;

кубинские призывы к признанию, 200;

признание отказано, 203;

протесты против декретов Родаса, 216;

предложения посредничества, 217;

отвергнуты Испанией, 219;

растущий интерес и сочувствие к революционерам, 273;

предупреждение испанскому правительству, 291;

влияние взаимности на Кубу, 313;

отношение к Войне за независимость, IV, 27, 70;

Конгресс выступает за признание, 70;

предложение добрых

услуг, 71;

послание президента Кливленда 1896 года, 79;

ассигнования на помощь жертвам политики «концентрации», 86;

послание президента Мак-Кинли 1897 года, 87;

сенсация при уничтожении «Мэна», 99;

объявление войны Испании, 106;

Парижский договор, 118;

установление первого правительства интервенции, 132;

отношения с Республикой Куба, 195;

сохранение протектората, 196;

поправка Платта, 199;

интриги, сеющие раздор, 200;

военно-морские базы на Кубе, 255;

взаимность, 256;

вторая интервенция, 281;

предупреждение Хосе Мигелю Гомесу, 305;

требует урегулирования претензий, 308;

нападение на поверенного в делах, 308;

надзор за кубинским законодательством, 326;

предупреждение революционерам, 339;

отношение к революции Гомеса, 343.

Гаванский университет, основан, II, 11.

Унсага, Луис де, губернатор, II, 157.

Уррутия, историк, цитируется, I, 300.

Уррутия, Санчо де, I, 111.

Утрехтский мир, I, 326;

начало новой эры, II, 1.

Уснага, Луис де, отправлен управлять Луизианой, II, 126;

реформы, 165.

Вака, Кабеса де, I, 140.

Вадильо, Хуан, отказывается расследовать Гусмана, I, 118;

временный губернатор, 119;

грозное обвинение Гусмана, 120;

уходит в отставку после хорошей работы, 121;

столкновение с епископом Рамиресом, 124.

Вальдес, историк, цитируется, II, 175.

Вальдес, Габриэль де ла Консепсьон, III, 325.

Вальдес, Херонимо, епископ, I, 335.

Вальдес, Педро де, губернатор, I, 202, 272;

уходит в отставку, 276.

Вальдес, Херонимо, губернатор, II, 364.

Вальдуэса, маркиз де, I, 281.

Вальенте, Хосе Пабло, II, 170, 180.

Вальенте, Хуан Баутиста, губернатор Сантьяго, II, 180.

Вальисо, Диего, I, 277.

Вальмаседа, граф, губернатор, прокламация против революции, III, 171, 270;

отозван за варварство, 273.

Ван Бюрен, Мартин, о Соединенных Штатах и Кубе, II, 331.

Вандеваль, Николас К., I, 331, 333.

Варела, Феликс, очерк и портрет, III, 320;

работы, 321.

Варнхаген, Ф. А. де, цитируется, I, 2.

Варона, Бернабе де, очерк и портрет, III, 178.

Варона, Хосе Энрике, министр финансов, IV, 159;

вице-президент, 312;

биография, 316;

портрет, перед стр. 316.

Варона, Пепе Херес, начальник секретной службы, IV, 268.

Васкес, Хуан, I, 330.

Ведадо, вид, IV, 176.

Вега, Педро Герра де ла, I, 243;

просит беглецов помочь в обороне против Дрейка, 248.

Веласко, Франсиско де Агеро, II, 345.

Веласко, Луис Висенте, защитник Морро против британцев, II, 58;

выдающаяся доблесть, 61;

смерть, 67.

Velasquez, Antonio, errand to Spain, I, 77

Веласкес, Бернардино, I, 115.

Веласкес, Диего, первый губернатор Кубы, I, 59;

портрет, 59;

колонизирует Кубу, 60;

враждебность с туземцами, 61, исследует остров, 67;

брак и утрата, 68;

основывает различные города, 68;

начинает кубинскую торговлю, 68;

организует правительство, 69;

пользуется благосклонностью короля Фердинанда, 73;

назначен аделантадо, 74;

стремится править Юкатаном и Мексикой, 85;

отзывает Грихальву, 88;

ссорится с Кортесом, 91;

посылает Кортеса исследовать Мексику, 92, 94;

пытается перехватить и отозвать Кортеса, 97;

посылает Нарваэса в Мексику, 98;

смещен с должности Диего Колумбом, 100;

восстановлен королем, 102;

смерть и эпитафия, 103;

посмертное обвинение Альтамарино, 107;

признан виновным и осужден, 108.

Веласкес, Хуан Монтаньо, губернатор, I, 293.

Велес Гарсия, государственный секретарь, IV, 297.

Велес-и-Эррера, Рамон, III, 324.

Венегас, Франсиско, губернатор, I, 278.

Вернон, Эдвард, адмирал, экспедиция в Дарьен, II, 27;

вторжение на Кубу, 29.

Виамонте, Битриан, губернатор, I, 286.

Виана-и-Инохоса, Диего де, губернатор, I, 317.

Заем Победы, кубинские подписки, IV, 353.

Вилья-Клара, основана, I, 321.

Вильяфана, попытки покушения на Кортеса, I, 99.

Вильяфана, Анхело де, губернатор Флориды, конфликт с Масарьегосом, I, 196.

Вильяльба-и-Толедо, Диего де, губернатор, I, 290.

Вильялобос, губернатор, вражда с Роа, I, 323.

Вильялон, Хосе Рамон, в Кубинской хунте, IV, 13;

министр общественных работ, 160, 330.

Парк Вильялон, сцена, IV, 247.

Вильянуэва, граф де, II, 342.

Вильяпандо, Бернардино де, епископ, I, 225.

Вильярин, Педро Альварес де, губернатор, I, 333.

Вильяверде, Сирильо, III, 327.

Вильяверде, Хуан де, губернатор Сантьяго, I, 276.

Вильегас, Диас де, министр финансов, IV, 297;

уходит в отставку, 302.

Вильюэндас, Энрике, в Конституционном конвенте, IV, 188;

секретарь, 189.

«Вирджиниус», захват, III, 277;

butchery of officers and crew, 278 et seq.;

британское вмешательство, 280;

список пассажиров, 281;

дипломатические переговоры, 283.

Вивес, Франсиско, губернатор, II, 317;

деспотизм, 317;

экспедиция против Мексики, 346.

Виюри, Луис, II, 197.

Волонтеры, организованы, III, 152;

убивают Аранго, 188;

добиваются отзыва Дульсе, 213;

причина убийства Зенеа, 252;

усиление деятельности, 260;

убийство студентов, 261.

Война за независимость, IV, i, 8;

обстоятельства начала, 9;

финансы, 14;

провозглашена Республика Куба, 15;

отношение кубинского народа, 22;

фактическое начало, 29;

провозглашено военное положение, 30;

испанские силы на Кубе, 31;

прибытие и политика Мартинеса Кампоса, 38;

Гомес и Масео начинают великую кампанию, 53;

испанцы разбиты и подкреплены, 55;

кампания опустошения, 60;

весь остров вовлечен, 61;

падение Кампоса, 63;

Вейлер в командовании, 66;

разрушения с обеих сторон, 68;

потери, 90;

вступление Соединенных Штатов, 107;

отношение кубинцев к американской интервенции, 108;

конец войны, 116.

Остров Уотлинг. См. Гуанахани.

Воск, развитие промышленности, II, 132.

Уэбстер, Дэниел, переговоры с Испанией, III, 126.

Вейлер-и-Николау, Валериано, губернатор, IV, 65;

портрет, 66;

суровый декрет, 66;

завоевывает Пинар-дель-Рио, 83;

политика «концентрации», 85;

отозван, 88.

Уилер, генерал Джозеф, в Сантьяго, IV, 113, 115.

Уайт, полковник Г. У., с Лопесом, III, 40.

Уитни, Генри, посланник к Гомесу, IV, 107.

Уильямс, Рамон О., консул Соединенных Штатов в Гаване, IV, 32;

действует от имени американцев на Кубе, 72;

выступает против отправки «Мэна» в Гавану, 100.

Виттемейер, майор, докладывает о революции Гомеса правительству в Вашингтоне, IV, 336;

предлагает президенту Менокалу помощь Соединенных Штатов, 337.

Вуд, генерал Леонард, на холме Сан-Хуан, IV, 113;

военный губернатор Сантьяго, 135;

его предыдущая карьера, 140;

уникальная ответственность и власть, 141;

борьба с эпидемией, 142;

организует Сельскую гвардию, 144;

портрет, перед стр. 158;

военный губернатор Кубы, 158;

хорошо принят кубинцами, 158;

оценка «La Lucha», 158;

его кабинет, 159;

комментарии о его назначениях, 160;

реорганизация школьной системы, 161;

содействует общественным работам, 166;

спор о контракте Дади, 171;

применяет теорию Финлея о желтой лихорадке с большим успехом, 171;

реформа юриспруденции, 177;

организует провинциальные правительства, 179;

проводит муниципальные выборы, 180;

промульгирует закон о выборах, 181;

созывает Конституционный конвент, 185;

призывает к всеобщим выборам, 240;

его комментарии о выборах, 245;

объявляет об окончании американской оккупации, 246;

передает правительство Кубы

кубинцам, 249;

оценка его работы президентом Рузвельтом, 251;

вид одной из его горных дорог, перед стр. 358.

Вудфорд, Стюарт Л., посланник Соединенных Штатов в Испании, IV, 103;

представляет ультиматум и отбывает, 106.

Залив Хагуа, I, 21.

Хименес, кардинал и регент, дает Лас Касасу аудиенцию по Кубе, I, 77.

Яньес, Адольфо Саэнс, министр сельского хозяйства и общественных работ, IV, 146.

Желтая лихорадка, первое нашествие, II, 51;

теория доктора Финлея применена генералом Вудом, IV, 171;

болезнь ликвидирована на острове, 176.

Йеро, Эдуардо, министр народного просвещения, IV, 254.

Инестроса, Хуан де, I, 207.

Иньигес, Бернардино, I, 111.

Юкатан, острова — источник работорговли, I, 83;

исследован Кордовой, 84.

Изнага, Хосе Санчес, III, 37.

Сальдо, Карлос, государственный секретарь, IV, 254.

Самбрана, Рамон, III, 328.

Занхонский договор, III, 299.

Полуостров Сапата, посещен Колумбом, I, 22.

Саррага, Хулиан, флибустьер, IV, 70.

Сайяс, Альфредо, секретарь Конституционного конвента, IV, 189;

соглашение с Хосе Мигелем Гомесом, 265;

представитель революционеров против президента Пальмы, 277;

избран вице-президентом, 290;

становится вице-президентом, 297;

очерк и портрет, 300;

ссора с Гомесом, 306;

кандидат в президенты, 328;

намеки на революцию, 330.

Сайяс, Франсиско, вице-губернатор, I, 205;

уходит в отставку, 206.

Сайяс, Франсиско, в кабинете автономистов, IV, 95.

Сайяс, Хуан Б., убит в бою, IV, 78.

Сайяс, Линкольн де, в Кубинской хунте, IV, 12;

суперинтендант школ, 162.

Зенеа, Хуан Клементе, очерк и портрет, III, 252;

убит, 253;

его работы, 332.

Секера-и-Аранго, Мануэль, II, 274.

Зипангу. См. Сипанго.

Суасо, Альфонсо де, назначен вторым губернатором Кубы, I, 100;

уволен королем, 102.

back

back

back

back

back

back

back

back