Примечания транскриптора

Очевидные опечатки были исправлены без уведомления. Разночтения в дефисах и ударениях были стандартизированы, но вся остальная орфография и пунктуация остались без изменений.

За небольшим исключением, французские слова не имеют ударений.

В главе X названия St Monance Uppertown и Overtown используются для обозначения одного и того же места.

МОРСКОЙ УРОЖАЙ.

VIEW OF WICK HARBOUR DURING THE HERRING SEASON.

МОРСКОЙ УРОЖАЙ

ВКЛАД В ЕСТЕСТВЕННУЮ И ЭКОНОМИЧЕСКУЮ ИСТОРИЮ БРИТАНСКИХ ПРОМЫСЛОВЫХ РЫБ

ДЖЕЙМСА Г. БЕРТРАМА

Полоний. — Узнаешь ли ты меня, милорд? Гамлет. — Прекрасно; ты торговец рыбой. Шекспир.

С ПЯТЬЮДЕСЯТЬЮ ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ.

ЛОНДОН ДЖОН МЮРРЕЙ, АЛБЕМАРЛ-СТРИТ 1865

Отпечатано Р. Кларком, Эдинбург.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Я не намерен утомлять читателя формальным предисловием. Однако было бы неблагодарностью с моей стороны не воспользоваться возможностью выразить признательность за помощь и сведения, любезно предоставленные различными представителями французского правительства, а также профессором Костом из Французского института, господином Кумом из Страсбурга, администрацией Юнинга, интендантом Парижского сада акклиматизации, мистером Робертом Бьюстом, мистером Джоном Клегхорном, Джонатаном Каучем, эсквайром из Полперро, мистером Г. Демпстером, Томасом Эшвортом, эсквайром, мистером Робертом Коуи, мистером Р. П. Скоттом, Эдвардом Куком, эсквайром, членом Королевской академии художеств, чьей любезности я обязан характерными зарисовками «Морского черта» и «Джека в своей стихии».

Насколько мне известно, это первая работа, в которой предпринята попытка представить общественности в одном обзоре текущее положение и будущие перспективы продовольственного рыболовства Великобритании. Были приложены большие усилия для получения достоверной информации и точной статистики, но в столь обширной области труда следует сделать значительную скидку на возможные ошибки.

Превосходные группы рыб были скомпонованы и нарисованы мистером Стюартом, художником-натуралистом нашего города, а зарисовки сцен рыбной ловли на озере Лох-Файн и в других местах выполнены мистером Дж. Р. Прентисом.

Эдинбург, 18 октября 1865 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

ГЛАВА I.

ЖИЗНЬ И РОСТ РЫБ.

PAGE

Классификация рыб — Их форма и окраска — Образ и средства жизни — Рыбы причудливой формы — Органы обоняния и слуха у рыб — Рыбы почти нечувствительны к боли — Плодовитость рыб — Половой инстинкт рыб — Внешнее оплодотворение икры — Созревание икринки лосося — Рождение сельди — Предложение о создании морской обсерватории для наблюдения за ростом наших морских рыб — Любопытные истории о росте угря — Все, что известно о скумбрии — Шпрот: отдельный ли это вид? — Загадочные рыбы: ряпушка и пован — Где пикша? — Питание рыб — Рыбы, как правило, не мигрируют — Рост рыбных косяков — Когда рыба пригодна в пищу — Уравновешивающая сила природы

1

ГЛАВА II.

РЫБНАЯ ТОРГОВЛЯ.

Ранняя рыбная торговля — Продажа пресноводной рыбы — Вяленая рыба — Влияние быстрого транспорта на рыболовство — Рыбные пруды — Пруд Логан — Древние рыбные промыслы — Голландский сельдяной промысел — Комаккьо — Искусство разведения угрей — Развитие рыболовства в Шотландии — Шотландский бусс — Ньюфаундлендские промыслы — Гренландский китобойный промысел — Специализация различных рыболовецких городов — Общее морское рыболовство Франции — Французская рыбная торговля — Статистика британского рыболовства

34

ГЛАВА III.

РЫБОВОДСТВО.

Древность рыбоводства — Итальянское рыбоводство — Сергий Ората — Повторное открытие искусства — Жеэн и Реми — Якоби — Шо из Драмланрига — Эттрикский пастух — Научное и коммерческое рыбоводство — Поездка в Юнинг — Туристические разговоры о рыбе — Базель — Описание Юнинга — Водоснабжение — Методика работы в Юнинге — Упаковка рыбьей икры — Важный вопрос — Искусственное нерестование — Дунайский лосось — Статистика Юнинга — План комплекса прудов — Хозяйство господина де Гальбера — Практическая природа рыбоводства — Разведение черепах — Лучшие виды рыб для разведения — Рыбоводство в Германии — Пруды для разведения лосося в Стормонтфилде — Проект комплекса лососевых прудов — Статистика Стормонтфилда — Акклиматизация рыб — Австралийский эксперимент — Интродукция сома обыкновенного

69

ГЛАВА IV.

РЫБА ДЛЯ УДИЛЬЩИКОВ.

Пресноводная рыба не представляет большой ценности — Удильщик и его снаряжение — Радости сельской жизни в мае — Рыба для удильщиков — Форель, щука, окунь и карп — Удильщики-цыгане — Места для рыбной ловли — Золотая рыбка — Речные пейзажи Англии — Темза — Удильщики на Темзе — Морская рыбалка — Различные виды морских рыб — Подходящие виды наживки — Необходимые снасти — Остров Арран — Корри — Гоатфелл и т. д.

129

ГЛАВА V.

ЕСТЕСТВЕННАЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЛОСОСЯ.

Лосось — наша самая известная рыба — Споры и аномалии — Питание лосося — Спор о паррах — Эксперименты Шо, Янга и Хогга — Грильс: скорость его роста — Совершают ли лососи два путешествия в море каждый год? — Лучший способ мечения молоди лосося — Враги рыбы — Алчность арендаторов — Рейнский лосось — Размер рыбы — Вылов грильса — Реки Тей, Спей, Твид, Северн и др. — Рыболовство на реке Тей — Отчет о британском рыболовстве — Верхние и нижние владельцы прав на рыбную ловлю

177

ГЛАВА VI.

ЕСТЕСТВЕННАЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ СЕЛЬДИ.

Описание сельди — Старая теория миграции — Географическое распространение сельди — Идеи мистера Джона Клегхорна о естественной истории сельди — Мистер Митчелл о национальном значении этой рыбы — Комиссия по расследованию сельдяного промысла — Рост сельди — Шпрот — Нужен ли запретный период? — Капризы сельди — Рыболовство — Промысел на Лох-Файне — Сардина — Сельдяная торговля — Мистер Метьюэн — Клеймо — Сельдяная путина — Вся ночь на рыбалке — Засолка — Солильщики — Сельдяные лодки — Увеличение количества сетей — Не перелавливаем ли мы рыбу? — Предложение о расширении статистики

226

ГЛАВА VII.

ПРОМЫСЕЛ БЕЛОЙ РЫБЫ.

Трудность получения статистики нашего промысла белой рыбы — Незнание естественной истории белой рыбы — «Финнанские пикши» — Семейство тресковых: треска, мерланг и др. — Тюрбо и другие камбаловые — Когда рыба в сезоне — Как ведется промысел белой рыбы — Лов трески и пикши — Ярусный лов — Шотландские рыболовецкие лодки — Гибель лодок у берегов Шотландии — Штормы в Шотландии — Траловый лов — Описание траулера — Свидетельства по вопросу о тралении

285

ГЛАВА VIII.

ЕСТЕСТВЕННАЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ УСТРИЦЫ.

Надлежащее время для начала устричного промысла — Описание устрицы — Споры о ее естественной истории — Вымет спата устрицей — Рост устрицы — Количество икры, выбрасываемой устрицей — Социальная история устрицы — Великие люди, любившие устриц — Разведение устриц во Франции — Озеро Фузаро — Открытие Бифом искусственного разведения — Устричные фермы в Бискайском заливе — Знаменитые зеленые устрицы — Марен — План доктора Кеммерера — Уроки, которые можно извлечь из опыта французских рыбоводов — Как управлять устричной фермой — Уитстабл — Культивация местных видов — Устричная торговля на реке Колн — Шотландские устрицы — Пандоры — Площадь устричных отмелей в заливе Ферт-оф-Форт — Дноуглубительные работы — Масштабы американских устричных банок

332

ГЛАВА IX.

НАШ ПРОМЫСЕЛ МОЛЛЮСКОВ И РАКООБРАЗНЫХ.

Продуктивность моллюсков и ракообразных — Разновидности семейства ракообразных — Изучение мелких моллюсков — Спрос на моллюсков — Омары — Описание пруда-накопителя для омаров — Естественная история омара и других ракообразных — Шествие сухопутных крабов — Креветки, способы их вылова и засолки — Шотландский жемчужный промысел — Отчет о шотландском жемчужном промысле — Мидиевая ферма — Как выращивать наживку

382

ГЛАВА X.

РЫБАКИ.

Рыбаки везде одинаковы — Рост рыбацкой деревни — Браки и свадьбы — Танец рыбаков — Ньюхейвен близ Эдинбурга — Ньюхейвенские торговки рыбой — Способ ведения дел торговкой рыбой — Суеверия — Фишерроу — Данбар — Бакхейвен — Стоимость лодки и ее снаряжения — Место действия «Антиквария»: Охмити — Копчение пикши — Круг рыбацкой жизни — «Финнанские пикши» — Фитти и его причудливые обитатели — Через пролив в Дьеп — Залив Усопших — Угреводы Комаккьо — Французские торговки рыбой — Рассказ торговки рыбой — Баки — Прозвища рыбаков — Последствия шторма на побережье

418

ГЛАВА XI.

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

Больше ли рыбы в море, чем когда-либо из него выходило? — Современные авторы о рыболовстве — Была ли рыба когда-либо так обильна, как говорят? — Браконьерство на лосося — Ценность лосося — Морская рыба — Уничтожение молоди — Начинает ли спрос на рыбу превышать предложение? — Зло преувеличения — Рыба весьма локальна — Нелогичность защиты одной рыбы и отсутствие защиты другой — Трудности на пути к введению запретного периода — Обязанности Совета по промыслу белой рыбы — Регулирование лососевых рек — Справедливость по отношению к верхним владельцам прав на рыбную ловлю — Единственная цель рыбаков — Заключение

474

ПРИЛОЖЕНИЕ.

I.
Observations on Fish-Guano
491

II.
List of Authorities
499

III.
Wick Herring-Harvest of 1865
502

IV.
Total Catch of Herrings at all the Stations on the
North-East Coast during the last Five Years; and
Estimated Number of Hands employed—1865
503

Index
505

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ.

View of Wick Harbour during the Herring Season
Frontispiece.

Eggs of the Salmon Kind just hatching
Page13

Salmon a day or two old
14

Whitebait Ground near Queensferry
22

Lochmaben
27

Packing Herrings
41

A Division of Comacchio
48

Billingsgate
65

The Fishmarket at Bale
81

Ground-Plan of the Piscicultural Establishment at Huningue
82

View of Huningue
83

Hall of Incubation
84

Basins for the Young Fish
85

Gutters for Hatching Purposes
86

Artificial Mode of Spawning
87

Piscicultural Establishment at Buisse
93

Original Breeding-Pond at Stormontfield
100

Profile of Stormontfield Salmon-Breeding Ponds
101

Design for a Series of Salmon-Breeding Ponds
103

Piscicultural Apparatus
115

Silurus Glanis
127

Anglers’ Fishes
137

Jack in his Element
141

Thames Anglers.—From an Old Picture
151

The Angler Fish
156

Corry Harbour
171

Parr one Year old
182

Smolt two Years old
189

Fishes of the Salmon Family
198

Salmon-Watcher’s Tower on the Rhine
201

Stake-Nets on the River Solway
208

Salmon-Fishing Station at Woodhaven on Tay
212

Members of the Herring Family
245

View of Lochfyne
249

View of a Curing Yard
261

The Gadidæ Family
289

The Pleuronectidæ Family
297

Lake Fusaro
349

Oyster-Pyramid
350

Oyster-Fascines
351

Oyster-Parks
355

Oyster-Claires
357

Oyster-Tiles
363

Oyster-Dredging at Cockenzie
377

The Scottish Pearl-Mussel
399

Mussel-Stakes
411

A Mussel-Farm
412

Newhaven Fishwives
424

A French Fishwoman
454

ГЛАВА I. ЖИЗНЬ И РОСТ РЫБ.

Классификация рыб — Их форма и окраска — Образ и средства жизни — Рыбы причудливой формы — Органы обоняния и слуха у рыб — Рыбы почти нечувствительны к боли — Плодовитость рыб — Половой инстинкт рыб — Внешнее оплодотворение икры — Созревание икринки лосося — Рождение сельди — Предложение о создании морской обсерватории для наблюдения за ростом наших морских рыб — Любопытные истории о росте угря — Все, что известно о скумбрии — Шпрот: отдельный ли это вид? — Загадочные рыбы: ряпушка и пован — Где пикша? — Питание рыб — Рыбы, как правило, не мигрируют — Рост рыбных косяков — Когда рыба пригодна в пищу — Уравновешивающая сила природы.

Рыбы составляют четвертый класс позвоночных животных и, как правило, живут в воде; хотя на Цейлоне и в Индии встречаются виды, которые живут в земле или, по крайней мере, способны существовать в иле, не говоря уже о некоторых, которые, как говорят, обитают на деревьях в этих странах! Обычно принимается классификация рыб, предложенная Кювье. Этот выдающийся натуралист разделил этих животных на тех, у кого есть настоящие кости, и тех, у кого хрящевая структура; а первые, в свою очередь, делятся на колючепёрых и мягкопёрых рыб. Другие натуралисты приняли более сложные классификации, но классификация Кювье, будучи самой простой, на мой взгляд, имеет веские основания считаться лучшей; по крайней мере, она общепринята.

Рыба дышит с помощью жабр и передвигается главным образом с помощью хвоста. Это животное удивительно приспособлено для передвижения в воде, что видно по его форме, которую более или менее точно имитировали кораблестроители, создатели ткацких челноков и другие. Рыбы необычайно красивы как по форме, так и по цвету. Однако сравнительно немногие люди имеют возможность видеть их в момент их наибольшего блеска, а именно сразу после того, как их вытащили из воды. Я имею в виду, в частности, некоторых наших морских рыб — таких как сельдь, скумбрия и т. д. Можно упомянуть способность рыбы принимать цвет своего укрытия. Несколько недель назад я нашел в Твиде у Стобо несколько молодых рыб разных видов, которые в воде были совершенно неотличимы от растительности, среди которой они укрывались. Нелегко нарисовать рыбу так, чтобы точно передать на холсте ее изысканную форму и яркие цвета. Как только ее вынимают из родной стихии, ее форма меняется, а нежные оттенки тускнеют; кроме того, в разных местах рыбы, подобно хамелеону, имеют разную окраску, поэтому художник должен обладать острым глазом и послушной рукой, чтобы уловить быстро ускользающие оттенки животного. Ничто, например, не может явить более прекрасные массы цвета, чем вытягивание в лодку дрифтерной сети с сельдью. По мере того как полоса за полосой появляется из воды, великолепный ансамбль рыбы вспыхивает перед глазами постоянно меняющимися оттенками — чудесная пантомимическая смесь сверкающего синего, золотого, серебряного и пурпурного, сливающаяся в одно большое пылающее сияние гармоничного цвета, освещенное яркой жизнью мягкими лучами только что взошедшего солнца. Но, увы для художника! если он не сможет мгновенно запечатлеть эту сверкающую массу на своем холсте, свет ее цвета погаснет, а красота потускнеет задолго до того, как лодка достигнет гавани. Ярко окрашенные рыбы тропиков действительно великолепны, как и оперение тропических птиц; но по части вкусовых качеств, прекрасно смешанных цветов и, особенно, как источник пищи, они ни на мгновение не могут сравниться с этой обильной рыбой бедняков — прекрасной обыкновенной сельдью наших британских вод.

Если бы дыхательный аппарат рыбы высох, животное немедленно задохнулось бы. Рыба в воде имеет очень небольшой вес, который нужно поддерживать, так как ее удельный вес примерно такой же, как у воды, в которой она живет, а тела этих животных настолько гибкие, что помогают им во всех движениях, в то время как различные плавники помогают либо балансировать тело, либо способствуют его движению. Движение рыбы чрезвычайно быстрое; она может проноситься в воде с молниеносной скоростью. Многие из наших морских рыб имеют причудливую форму, такие как акула-молот, рыба-шар, морской черт, рыба-ангел и т. д.; затем у нас есть любопытные формы скатов, камбаловых и некоторых других, которых я могу назвать «фантазийными рыбами»; но рыбы всех видов удивительно приспособлены к своему образу жизни и месту обитания — как, например, в пещере, куда никогда не проникал свет, были найдены рыбы без глаз. Пресноводные рыбы, однако, не сильно различаются по форме, большинство из них очень изящны. Рыбы почти нечувствительны к боли и являются холоднокровными, их кровь всего на два градуса теплее той среды, в которой они плавают. Стоит также отметить, что у рыб маленькие мозги по сравнению с размером их тел — значительно меньше в пропорции, чем у птиц или млекопитающих, но нервы, сообщающиеся с мозгом, у рыб пропорционально такие же крупные, как у птиц или млекопитающих. Насколько мне известно, я считаю, что органы зрения и слуха хорошо развиты у большинства рыб, как и органы обоняния и вкуса, особенно чувство обоняния, которое главным образом направляет их к пище. Мы можем, я думаю, принять как должное, что рыбы обладают очень острым обонянием — более острым, чем большинство других животных; именно поэтому сильно пахнущие наживки так успешны в рыбной ловле. Французы, например, при ловле шпрот и сардин прикармливают место подготовленной тресковой икрой, что, кстати, значительно увеличивает расходы на эту отрасль рыболовства в Бискайском заливе. Я также могу напомнить своим читателям, в качестве доказательства того, что рыбы обладают сильным обонянием, что лососевая икра раньше была смертоносной наживкой для форели, но ловля на лососевую икру сейчас незаконна. Некоторые натуралисты говорили, что рыбы плохо слышат, но это утверждение противоречит моему собственному опыту; ибо, проводя неоднократные испытания чувства слуха у рыб, я обнаружил, что они так же быстры в этой способности, как и остры в зрении; и разве мы все не читали о ручных рыбах, которых подзывали с помощью колокольчика, и о форелях, которых подзывали к еде свистом, как собак? Вода — отличный проводник звука: она передает шум любого рода на большее расстояние и почти с такой же скоростью, как воздух. Бенджамин Франклин часто экспериментировал с водой как проводником и вскоре пришел к выводу, что ее способности в этом отношении удивительны. Ударяя двумя камнями друг о друга, экспериментатор обнаружит, что звук передается на большое расстояние, а также что он очень громкий. Большинство видов рыб — прожорливые едоки и охотятся друг на друга без малейшей церемонии; и самые большие трудности удильщика возникают после того, как рыба хорошо поела, когда даже самый опытный мастер со своей самой соблазнительной наживкой не заставит их клевать, не говоря уже о том, чтобы укусить. У многих наших рыб пищеварение настолько быстрое, что его можно сравнить только с действием огня, и в хороших местах для кормления рост рыбы обычно соответствует ее способности есть. В море существует удивительное поле для наблюдения за каннибальскими наклонностями рыбьего мира, где косяки одного вида, по-видимому, не имеют иной цели в жизни, кроме как преследовать другой вид с целью съесть их; и то, что происходит в море в оптовом масштабе, имитируется в меньшем масштабе в озере и реке. Чтобы компенсировать потерю жизни, свойственную месту их рождения и темпу их роста, природа наделила этот класс животных огромной способностью к воспроизводству. Рыбы дают икру десятками тысяч или миллионами, в зависимости от опасности, с которой приходится сталкиваться в процессе их роста.

Все рыбы чрезвычайно плодовиты; действительно, в животном мире ничто не может сравниться с ними в этом отношении, за исключением, пожалуй, пчелиной матки, у которой каждый сезон бывает пятьдесят или шестьдесят тысяч потомков; или белого муравья, который производит яйца со скоростью пятьдесят штук в минуту и продолжает откладывать их в течение неизвестного периода времени; не говоря уже о том ужасном домашнем клопе, которого никто не любит называть по имени, но который, как принято считать, становится прадедушкой через двадцать четыре часа. Маленьких тлей в саду также можно отметить за их огромную плодовитость, как и обычную комнатную муху. За год одна зеленая тля может произвести сто тысяч миллионов потомков; а комнатная муха производит двадцать миллионов яиц за сезон!

Когда я заявляю, что треска дает миллионы икринок, а сельдь весом шесть или семь унций снабжена примерно тридцатью тысячами икринок, сразу становится ясно, что множительная сила всех видов рыб огромна; но тогда и убыль рыбьей жизни, обусловленная средой обитания этих животных, огромна, или, по крайней мере, соответствующей величины. Хотя в сельди может быть тридцать тысяч икринок, читатель должен помнить, что если они не будут оплодотворены молоками самца, они просто сгниют в море и никогда не станут ничем ценным, кроме, возможно, пищи для какого-нибудь мелкого морского чудовища. Миллионы и миллионы икринок, выбрасываемых треской или сельдью, вообще никогда не оживают — многие из них из-за отсутствия оплодотворяющей силы, а другие из-за того, что их пожирают враги. Затем, опять же, из тех икринок, которым посчастливилось созреть, вполне вероятно, я думаю, после тщательного и внимательного исследования, что целых девяносто процентов молодых рыб погибают, не дожив до шести месяцев. Если бы ожила только половина икринок и выжила бы только половина молодых рыб, море было бы настолько полно животной жизни, что вскоре лодке стало бы невозможно двигаться в его водах. Но мы никогда не сможем надеяться увидеть такое зрелище; и когда принимается во внимание, что один косяк сельди состоит из миллионов и миллионов отдельных рыб и занимает в море пространство, намного превышающее то, что занимают парки Лондона, и все же не создает препятствий для судоходства, мои читатели увидят масштаб наших рыбных запасов; но из-за уничтожения рыбьей жизни по естественным причинам запас для размножения удерживается на уровне, который, по моему мнению, не может быть очень далек от точки истребления; и поэтому я готов аргументировать острую необходимость регулирования, постоянного статистического исследования и принятия рыбоводства в качестве дополнения к естественным запасам.

Цифры плодовитости рыб вполне достоверны и не зависят от простых догадок или воображения, поскольку разные люди, включая автора, брали на себя труд пересчитать отдельные икринки в икре некоторых наших рыб, чтобы точно определить их объем способности к размножению. Хорошо известно, что самка лосося дает икру из расчета около тысячи штук на каждый фунт своего веса, а некоторые пресноводные рыбы еще более плодовиты; морские рыбы, в свою очередь, намного превосходят их по репродуктивной способности. Осетр, например, удивительно плодовит: из одной такой рыбы было извлечено до двухсот фунтов икры, что дает в общей сложности 7 000 000 икринок. У меня есть результаты нескольких исследований вопроса плодовитости рыб, которые проводились с тщательным вниманием к деталям и без какого-либо желания преувеличивать: они дают следующие результаты: треска — 3 400 000; камбала — 1 250 000; морской язык — 1 000 000; скумбрия — 500 000; сельдь — 35 000; корюшка — 36 000. Мистер Фрэнк Бакленд, который некоторое время назад исследовал эту часть рыбного вопроса, полностью подтверждает правильность таких цифр, обнаружив столь же огромные количества в рыбах, вскрытых им самим.

Любой из моих читателей, кто пожелает поманипулировать этими цифрами, может попробовать в качестве эксперимента несколько расчетов с сельдью. Продукт одной сельди, скажем, тридцать шесть тысяч икринок, но мы можем — и это самое разумное допущение — допустить, что половина из них никогда не оживает, что сокращает количество рожденных до восемнадцати тысяч. Допуская, что молодая рыба сможет повторить историю своего рождения через три года, мы можем смело рассчитать, что запас для размножения из-за различных случайностей к тому времени сократится до девяти тысяч особей; и, допустив, что половина из них — самки, или, скажем, для округления цифр, что четыре тысячи из них дают икру, мы найдем, умножив это количество на тридцать шесть тысяч (количество икринок в самке сельди), что мы получим в общей сложности сто сорок четыре миллиона как продукт за три года от одной пары сельдей; и хотя половина из них могла бы быть взята в пищу человеком, как только они станут достаточно большими, все равно остался бы огромный запас для размножения даже после того, как были учтены все вычеты на потери; так что опустошения, совершаемые человеком в косяках при вылове для пищевых целей, должны быть огромными, если они влияют, как я полагаю, на репродуктивность этих полезных животных. Конечно, это лишь догадки, и они приводятся только как основа для более детального утверждения; но я беседовал с практическими людьми, которые не думают, что, принимая во внимание все времена и сезоны, даже пять процентов икры сельди оживает, не говоря уже о том, что такой процент достигает зрелости в качестве столовой рыбы.

Теперь достаточно хорошо известно даже самым начинающим в изучении естественной истории, а также удильщикам и другим заинтересованным лицам, что оплодотворение рыбьей икры является чисто внешним актом; но одно время в это не верили, и даже всего шесть лет назад часть экспериментов в прудах для разведения лосося в Стормонтфилде была посвящена мистером Робертом Бьюстом решению этого вопроса, с каким результатом — легко догадаться. Старая теория, так упорно поддерживаемая мистером Тодом Стоддартом и другими, о том, что противоречит фактам и разуму, что рыбы могут отличаться от наземных животных в вопросе оплодотворения своих яиц, была решительно опровергнута, и вопрос был окончательно решен в прудах очень простым способом — а именно, помещением в нерестовые ящики количества икры лосося, которая не была приведена в контакт с молоками, и которая сгнила; что убедительно доказывает, что полы не вступают в союз во время нереста и что нет способа сделать икру плодотворной, если она не приведена в непосредственный контакт с молоками. Любопытные идеи раньше преобладали в этой области естественной истории. Геродот замечает о рыбах Нила, что в сезон нереста они движутся огромными массами к морю; самцы возглавляют путь и испускают оплодотворяющий принцип при прохождении; самки поглощают его, следуя за ними, и вследствие этого зачинают, и когда их икра откладывается, она, следовательно, созревает в мальков. Линней поддержал эту идею и утверждал, что не может быть оплодотворения яиц любого животного вне тела, и так как у рыб нет органов размножения, в сознании великого натуралиста не было более правдоподобного объяснения их способа размножения, чем то, что дано в «Геродоте» Белоу. Именно этот удивительно исключительный принцип в жизни рыб породил искусство рыбоводства — т. е. искусственное оплодотворение икры рыб, принудительно извлеченной из этих животных, которая, как будет полностью объяснено в другой части этой работы, приводится в контакт с молоками, совершенно независимо от животного.

Принцип рыбьей жизни, который сводит самца и самку вместе в период нереста, неизвестен. Некоторые натуралисты предполагают, что рыбы не собираются в косяки, пока не собираются совершить величайшее действие своей природы, и что до этого периода каждое животное живет отдельной и индивидуальной жизнью. Если мы примем чувство обоняния за силу, которая привлекает рыбьи полы, мы будем очень близки к истине: такие холоднокровные животные не могут иметь какого-либо более мощного инстинкта. Очень умный испанский писатель по рыбоводству намекает, что у рыб в этот период нет любовных чувств друг к другу, что составляет любопытное исключение по сравнению с большинством других животных, и что именно запах икры у самки привлекает самца. Как хорошо выразился писатель: «Любопытный феномен оплодотворения яиц или икры самки рыбы вдали от утробы матерей и независимо от их сотрудничества во всех отношениях составляет интересный пример исключения из почти универсального закона инстинкта и симпатии полов — закона, простого по своей сути, как и все законы природы, но наиболее плодовитого по своим результатам; ибо мы видим, как он проходит через все фазы огромного ряда, от феноменов органического притяжения, показанных первыми названными живыми существами, до великих страстей любви и материнства у человеческого вида, формируя привязанные и прочные основы семей и незыблемый фундамент общества».

Эта идея — а именно о сбивании рыб в косяки только в период нереста — была заметно выдвинута в отношении сельди сторонами, которые не допускают даже частичной миграции из глубокой воды на мелководье, что, однако, является идеей, упорно поддерживаемой некоторыми авторами по вопросу о сельди. Однако довольно интересно в связи с этой фазой рыбьей жизни отметить, что конкретные косяки сельди откладывают свою икру в конкретных местах, что икринки оживают одновременно и что совершенно точно, что молодая рыба остается вместе в течение значительного периода — по крайней мере, несколько месяцев — после того, как они вылупились. Это хорошо известно из того факта, что большие массы молодых сельдей были пойманы во время сезона шпрот; они, конечно, не могли собраться для нереста — они были слишком молоды и не имели развития молок или икры. Это, если эти рыбы разделяются, порождает вопрос — в какой период сельди начинают свои индивидуальные странствия? Шпроты, конечно — если шпроты — это шпроты, а не молодь сельди — могли собраться в период, когда их так массово ловят с целью продолжения своего рода; но если так, они должны долго жить вместе, прежде чем приобретут молоки или икру. И как это часто бывает, что мы находим молодь сельди в косяках шпрот? Затем, опять же, как получается, что рыбаки не часто сталкиваются с отдельными сельдями во время сезонов лова белой рыбы? Как получается, что рыбаки находят конкретные виды рыб всегда на конкретном месте? Как получается, что угри мигрируют огромными массами? Мое мнение таково, что конкретные виды рыб всегда держатся вместе, или, во всяком случае, собираются в конкретные сезоны в большие или меньшие массы. Без сомнения, жизнь среди обитателей моря, если бы мы могли ее знать, столь же разнообразна, как жизнь на суше, где мы наблюдаем, что многие виды животных колонизируются — муравьи, пчелы и т. д. Неужели старые истории о том, что у каждого вида рыб есть король, в конце концов так уж невероятны? То, что существуют косяки рыб, несомненно; как могут быть разделены большие массы, можно только догадываться.

Какова бы ни была привлекающая причина, и насколько бы мощным ни был половой инстинкт среди рыб, его вряд ли можно полностью обсудить в работе, которая не претендует на то, чтобы быть научной или даже технологической. Однако примечательно, что рыбья икра дает нам прекрасную возможность изучить особенно интересную стадию животной жизни — а именно стадию эмбриона, которая, естественно, довольно неясна у всех животных. Имея возможность наблюдать икру лосося на всех стадиях ее развития, от периода ее первого контакта с молоками до разрыва икринки и появления крошечной рыбки, я рискну кратко описать то, что я видел, потому что икра лосося удобного размера для постоянного изучения. Икра этой прекрасной рыбы, я полагаю, довольно знакома большинству моих читателей. Микроскоп показывает икринки лосося как более овальные, чем круглые, хотя невооруженным глазом они кажутся совершенно круглыми. Желток, кажется, плавает в тускло выглядящей массе, а кожа или оболочка кажется полной крошечных отверстий, в то время как есть подобие своего рода канала или воронки, которая открывается снаружи и, по-видимому, закрыта на внутреннем конце. Обнаружено, что молоки кишат видом очень маленьких существ с большими головами и длинными хвостами, по-видимому, очень низкой организации. При контакте этой жидкости с икринкой, в которую она входит через канал, который я описал, происходит немедленное изменение — яйцеклетка, так сказать, становится освещенной, как будто какой-то любопытной внутренней силой, и аспект икринки тогда кажется намного ярче и яснее, чем раньше; и это, безусловно, удивительно, что при простом прикосновении икринки к этой чудодейственной сперме происходит такое большое изменение — изменение, которое указывает на то, что великий процесс воспроизводства, характерный для всей живой природы, начался в яйцеклетке и будет продолжаться с возрастающей силой до зрелости.

Нерестилища лосося настолько доступны, сравнительно говоря, что позволяют легко проследить развитие икринки от эмбриона до полноценного животного. Я лично наблюдал за икринкой с даты ее контакта с молоками до тех пор, пока маленький лосось не вырвался из своей хрупкой тюрьмы и не заковылял к тенистой стороне дружелюбного камешка, явно желая скрыть свою наготу. Я смог, по сути, вылупить несколько икринок лосося, привезенных из Стормонтфилда в прошлое Рождество, с помощью очень простого аппарата в типографии, и поэтому имел возможность ежедневного наблюдения. Как можно предположить, однако, трансмутация икринки лосося в рыбу — это утомительный процесс, на выполнение которого уходит более ста дней. Икра самки при естественной системе нереста откладывается в уединенном и мелком притоке какого-нибудь избранного ручья, в желобе из гравия, вспаханном рыбой с большим трудом, и там оставляется, чтобы быть вызванной к жизни вечным журчанием воды. С ноября по март, сквозь штормы и наводнения зимы, икра лежит, скрытая среди гравия, медленно, но верно оживая, и немногие люди догадались бы при простом случайном взгляде на приток большой лососевой реки, что он хранит среди своих бурлящих вод такое бесчисленное сокровище будущих рыб. Практикующий человек с большой точностью найдет нору с икрой лосося, и небольшой кусочек воды может содержать, возможно, миллион икринок, ожидающих, чтобы быть вызванными к жизни таинственными действиями природы. В течение первых трех недель с момента оплодотворения икринки едва ли можно заметить какое-либо изменение в ее состоянии, за исключением того, что к концу этого периода она содержит яркое пятно, которое постепенно увеличивается в своей яркости, когда определенные нити крови начинают слабо предвещать анатомию молодой рыбы. Через день или два яркое пятно, кажется, принимает кольцеобразную форму, имея чистое пространство в центре, и кровяные нити тогда становятся все более и более заметными. Эти кровянистые очертания в конечном итоге видны как принимающие животную форму; но было бы трудно сначала сказать, во что может превратиться животное — в головастика или лосося. После того, как эта стадия развития достигнута, видны два ярких черных пятнышка — глаза рыбы. Мы можем теперь, изо дня в день, отмечать форму, по мере того как она постепенно принимает более совершенный вид; мы можем видеть, как она меняется ощутимо почти из часа в час. После того, как икринка омывалась водой в течение ста дней, мы можем наблюдать, что молодая рыба тогда полностью жива и, используя обычное выражение, брыкается. Мы можем видеть, как она движется, и можем изучать ее анатомию, которая, хотя пока еще очень рудиментарная, содержит все элементы совершенной рыбы. Тепло ускоряет рождение рыбы. Икра гольяна была заметно продвинута к зрелости, будучи подержанной на ладони руки. Икра омара имеет преимущество в том, что ее вынашивают на хвосте животного, пока она не окажется на грани созревания к жизни. Икра лосося, отложенная в начале сезона, когда температура высока, оживает быстрее, чем та, что была отложена в середине зимы: действительно, существует разница до пятидесяти дней между теми, что были отложены в сентябре, и теми, что были отложены в декабре, причем первым требуется девяносто дней, а вторым — сто сорок дней, чтобы созреть к жизни. Лососи были выведены к жизни за шестьдесят дней в Юнинге; но самое быстрое вылупление, когда-либо достигнутое в прудах для разведения в Стормонтфилде, было, когда рыба ожила за сто двадцать дней.

Я попытался проиллюстрировать эти ранние стадии рыбьей жизни рисунком, который показывает икринки примерно в их натуральную величину, а также продвижение рыбы в размере и форме.

EGGS OF THE SALMON KIND JUST HATCHING.

В лососевых прудах Стормонтфилда икра, заложенная в первый сезон, вылупилась за сто двадцать восемь дней, но известно, что икра других рыб оживает намного быстрее. Обычное время для вылупления икры лосося в наших северных реках составляет сто тридцать дней, или от четырех до пяти месяцев, в зависимости от мягкости или суровости сезона. Когда, наконец, младенческое животное вырывается из оболочки, это неуклюжее, несбалансированное, крошечное существо, к которому прикреплены остатки родительской икринки, которые затрудняют его движения; но, в конце концов, остатки его маленькой тюрьмы чрезвычайно полезны, так как в течение около тридцати дней молодой лосось не может получить иного питания, кроме того, что обеспечивается этим пупочным мешком.

SALMON A DAY OR TWO OLD.

Мы не можем, к сожалению, получить возможность увидеть созревающую икру любой из наших морских рыб в то время, когда она оказалась бы полезной для нас. Никто, насколько я знаю, не видел, как молодая сельдь вырывается из своей оболочки при таких благоприятных обстоятельствах, как мы можем наблюдать икру лосося; но я видел закупоренную икру этой рыбы сразу после того, как она созрела к жизни, младенческое животное было удивительно похоже на фрагмент хлопчатобумажной нити, которая упала в воду: оно двигалось с большой ловкостью, но требовало помощи микроскопа, чтобы понять, что это вещь, наделенная жизнью. Кто мог бы предположить, изучая эти волнистые плавающие нити, что через несколько месяцев они вырастут в прекрасных рыб, с механизмом костей, чтобы связывать их плоть вместе, чешуей, чтобы защищать их тело, и плавниками, чтобы направлять их в воде? Но молодая сельдь не может долго быть закупоренной для наблюдения или содержаться в искусственной атмосфере; ибо в этом состоянии они умирают почти прежде, чем успеваешь увидеть, как они живут; а когда они в море, нет средств проследить за ними, потому что они быстро теряются в необъятности воды.

Есть точки контраста между лососем и сельдью, которые я не могу пройти без внимания. Они образуют «Сент-Джайлс» и «Сент-Джеймс» рыбьего мира, одна часть — пища богача, а другая — наполняет блюдо бедняка. Лосось окружен защитными актами парламента, но сельди дают возможность расти просто так, как она плавает, так как парламентские статуты считаются ненужными для ее защиты. Лосось рождается в своем прекрасном питомнике и пробуждается к жизни музыкой прекрасных ручьев: у него есть няньки и ночные сторожа, которые парят над его колыбелью и направляют его младенческие пути; но сельдь, подобно отродью какого-нибудь бродячего нищего, брошена в великий океанский работный дом и колышется среди хриплого рева хищных вод; и живет она или умирает — дело неважное и никого не касающееся. Смертность сельди на младенческих стадиях ужасающа, и даже в старости, в то время, когда рыба богача защищена от жадности своих врагов, сельдь обречена страдать больше всего. И затем, чтобы закончить с той же уместностью, с какой они жили, дичь вод изящно выкладывается на мраморную плиту, в то время как вульгарная, но прекрасная сельдь обрабатывается грязным уличным торговцем, который швыряет ее в грязной тележке, запряженной жалким ослом. В час размножения лосось охраняется с ревнивой заботой от руки человека, в то время как в тот же сезон сельдь приносится в жертву оптом разрушителю. Только в период нереста сельдь вылавливается. Как получается, что то, что является строго наказуемым преступлением в одном случае, является вознаграждаемой правительством заслугой в другом? Убить икряного лосося — это почти уголовное преступление; но убить сельдь, когда она покоится на нерестилище, — это поступок одновременно похвальный и прибыльный!

Дав моим читателям общее представление о плодовитости рыб, методе оплодотворения икры и развитии ее в рыбу — ибо, конечно, процесс будет почти таким же со всеми видами рыбьей икры, единственная разница, возможно, заключается в том, что икра некоторых разновидностей будет дольше вылупляться, чем икра других, — я теперь перейду к рассмотрению вопроса о росте рыбы.

Не все рыбы яйцекладущие. Существует хорошо известный морской собачка, который живородящий, молодь которого во время рождения настолько совершенна, что способна плавать с большой легкостью; и эта рыба также очень продуктивна. Наши скатовые рыбы (Raiæ) все живородящие. «Молодь заключена в роговую капсулу продолговатой квадратной формы, с нитью на каждом углу. Она питается с помощью пупочного мешка до тех пор, пока не наступит надлежащий период исключения, когда она вступает в независимое существование». Я мог бы назвать несколько других рыб, которые являются живородящими. В рыбном зале Британского музея можно увидеть одну из них. Она известна как Ditrema argentea и в изобилии встречается в морях Южной Америки. Но наша информация об этой части естественной истории рыб в настоящее время очень неясна.

Существует много фактов биографии рыб, которые еще предстоит установить и которые, если бы мы их знали, вероятно, способствовали бы более строгой экономии рыбьей жизни и лучшему регулированию рыболовства. Помимо знания простых общностей, животное царство моря — это запечатанная книга. Никто не может сказать, например, сколько времени проходит от рождения любой конкретной морской рыбы до периода, когда она попадает на стол. Морские рыбы растут без присмотра — совершенно, в некотором смысле, вне границ наблюдения. Натуралисты могут только догадываться, с какой скоростью растет треска. Даже жизнь сельди в ее самой важной фазе все еще остается загадкой; и в каком возрасте скумбрия или любая другая рыба становится репродуктивной, кто может сказать? Лосось — это одна конкретная рыба, которая до сих пор была вынуждена выдать тем, кто спрашивает, секрет своего рождения и темп своего роста. (См. «Естественная и экономическая история лосося».) Мы заключили эту ценную рыбу в искусственные пруды и, грабя ее икру, отметили, когда родились молодые и как они росли. Было бы столь же легко разработать средства наблюдения за морскими рыбами. Почему бы нам не построить большую морскую обсерваторию, где мы могли бы, как в случае с лососем, выращенным в Стормонтфилде, наблюдать, как молодая рыба вырывается из своей оболочки, и в течение года или двух наблюдать и изучать прогресс животного, и устанавливать темп его роста, и особенно период, в который оно становится репродуктивным? Правительство могло бы действовать согласно этому предложению и голосовать за несколько тысяч фунтов ежегодно на поддержку серии морских рыбных прудов; ибо требуется нечто большее, чем ресурсы натуралиста-любителя, чтобы определить, как рыбы живут и растут.

Что натуралистам главным образом и в значительной степени нужно в отношении наших морских рыб, так это точная информация об их темпе роста. У нас есть личное знание того факта, что морские рыбы выбирают наши берега в качестве нерестилища, но мы не знаем точно в некоторых случаях точное время нереста, как долго икра оживает, или с какой скоростью рыбы увеличиваются в росте.

Угря можно взять в качестве примера нашего невежества в отношении рыбьей жизни. Знают ли наши профессиональные натуралисты что-либо о нем, кроме его миграционных привычек? — привычек, которые из чистого невежества в тот или иной период приписывались всем видам рыб. Склонность к романтизму, специально проявленная в объеме путешествующей силы, дарованной старшими натуралистами этому классу животных, по-видимому, очень трудно искоренить.

Около двух лет назад одна старая история об угре была серьезно реанимирована: ей посвятили большую часть небольшой книги. Эта старая история на полном серьезе гласит, что серебристый угорь — это порождение черного жука. Но никого не должна удивлять новая история об угре, а тем более возрождение этой старой, ведь угорь — это рыба, которая во все времена испытывала величайшие трудности с тем, чтобы ее вообще признали частью животного мира или хотя бы существом, имеющим достойное происхождение, пусть даже самого скромного. На самом деле изучению естественной истории угря мешали старинные легенды и причудливые фантазии о его рождении, или, в его случае, не будет ли уместнее сказать — выдумки? «Угорь рождается из ила», — говорил один старый автор. «Он вырастает из волос», — утверждал другой. «Он — творение вечерней росы», — восклицал третий. «Чепуха», — решительно заявлял четвертый спорщик, — «он производится посредством электричества». «Вы все ошибаетесь», — настаивал пятый, — «угорь зарождается из дерна»; а шестой теоретик, решивший превзойти всех остальных и подойти к истине ближе, чем кто-либо из его предшественников, уверяет публику, что молодь этой рыбы вырастает из частиц, соскобленных со взрослых особей! Теоретик, верящий в жуков, говорит нам, что серебристый угорь — это бесполое существо, не имеющее ни молок, ни икры, а потому совершенно неспособное к продолжению рода; и, короче говоря, что это романтическая выдумка природы, будучи одним из порождений неких чудесных чешуекрылых животных, которых видел мистер Кэрнкросс (автор упомянутой работы) в тех местах Форфаршира, где он жил, причем другим их порождением является его собственный вид — черный жук! История быстрого роста и превращения лосося — как будет видно далее — сама по себе достаточно удивительна, но ее, безусловно, далеко превосходит необыкновенный серебристый угорь, который является одновременно и рыбой, и насекомым.

Нет сомнений, что угорь — животное достаточно любопытное даже без тех дополнительных свойств, которыми его наделил этот весьма оригинальный натуралист, ибо эта рыба во многих отношениях является противоположностью лосося: она мечет икру в море и почти сразу после появления на свет начинает жить в солоноватой или полностью пресной воде. Еще одна любопытная особенность жизни рыб заключается в том, что примерно в тот период, когда угри направляются к морю, где находят подходящее место для нереста, лососи направляются из моря вверх по течению к верховьям рек, чтобы исполнить великий инстинкт своей природы — а именно размножение. Периодические миграции угря, на инстинкте которых основана крупная рыболовная индустрия в Комаккьо на Адриатике, описанная в другой части этого тома, можно наблюдать во всех частях земного шара, и они происходят, в зависимости от климата, в разные периоды с февраля по май; рыба при этом посещает такие каналы или реки, которые имеют сообщение с морем. Мириады молодых угрей, которые поднимаются вверх по течению, почти не поддаются описанию; их количество достаточно для заселения всех вод земного шара — если бы, конечно, существовали законы, защищающие их от уничтожения, или резервуары, в которых их можно было бы сохранять для использования в пищу по мере необходимости. Угорь, по правде говоря, столь же плодовит, как и большинство морских рыб. В подтверждение плодовитости этого животного можно привести тот факт, что было замечено — правда, это было несколько лет назад, — как угри поднимались из моря вверх по Темзе с невероятной скоростью: восемьсот штук в минуту! Этот подъем называли «угриной ярмаркой».

Из определенных фактов истории этого своеобразного животного ясно, что, как и любая другая рыба, оно может приспособить свою жизнь и рост к любым обстоятельствам, в которых оказывается, и, по-видимому, вполне способно размножаться и восполнять численность своего вида как в реках и озерах, так и в море. В Шотландии угрей едят очень редко, так как в этой стране существует сильный предрассудок против этой рыбы из-за ее змеевидной формы; но, несмотря на это, угорь — рыба питательная и вкусная, и она прекрасно поддается кулинарной обработке. Одно время считалось, что угорь живороден, но натуралисты теперь знают лучше, выяснив, что угри производят потомство так же, как и большинство других рыб.

Было бы интересно и полезно знать о любой из наших морских рыб столько же, сколько мы сейчас знаем о лососе, но прогресс в изучении естественной истории рыб настолько мал, что мы не можем ожидать в ближайшее время узнать гораздо больше, чем знаем сейчас; в мире рыб все кажется настолько само собой разумеющимся, что мы до сих пор склонны скорее возрождать старые предания, чем изучать или искать новые факты. Натуралисты настолько невежественны в том, как происходит процесс роста в мире рыб — на самом деле, исследовать вопросы естественной истории в морских глубинах настолько трудно, — что нас не должно удивлять, что о морских животных известно меньше, чем о любом другом классе живых существ.

Именно недостаток точных сведений о росте рыб в последнее время тяжело сказывается на нашем рыболовстве, ибо в настоящее время в сети рыбака попадает все подряд, независимо от размера особей и от того, дали ли им время на продолжение рода. Никто, ни натуралист, ни рыбак, не знает, сколько времени проходит с момента рождения тюрбо или трески до того, как они становятся способными к размножению. Сейчас хорошо известно, благодаря неоднократным экспериментам с этой рыбой, что лосось растет с огромной скоростью, что отчасти является следствием его быстрой способности к пищеварению. Треска же — и я рассуждаю по аналогии с ее гораздо более медленной способностью переваривать пищу и исходя из других подтверждающих обстоятельств — должна расти соответственно медленно; но люди не должны из-за этой медленной способности к пищеварению верить всему, что слышат о разнообразных предметах, которые якобы находят в желудке трески, так как большое количество диковинок, обнаруживаемых в кишечнике этой «тресковой особы», часто подкладывается туда самими рыбаками — либо ради шутки, либо для увеличения веса и, следовательно, повышения цены на рыбу.

Что касается естественной истории одной из наших самых известных промысловых рыб, я взял на себя труд составить краткую сводку ее жизни на основе лучшего из известных описаний, пока что оставляя в стороне любые собственные знания или предположения на этот счет. Я имею в виду скумбрию; следующие факты взяты из очевидно хорошо изученной главы книги мистера Джонатана Кауча «Рыбы Британских островов», из которой сразу станет ясно, что наши знания о способности к росту этой известной рыбы весьма несовершенны.

1. Скумбрия, географически говоря, распространена на обширных просторах воды, охватывающих все побережья Европы, а также побережья Северной Америки, и эту рыбу можно поймать даже далеко на юге, вплоть до Канарских островов. 2. Скумбрия — рыба блуждающая и непостоянная, предположительно мигрирующая, но отдельные особи всегда встречаются в британских морях. 3. Эта рыба появляется у британских берегов в большом количестве в начале года, то есть в январе и феврале. 4. Предполагается, что самцов больше, чем самок. 5. Раннее появление этой рыбы не зависит от погоды. 6. Скумбрия, подобно сельди, одно время считалась уроженкой чужих морей. 7. Эта рыба бывает полна икры в мае, и известно, что она откладывает яйца у наших берегов в следующем месяце.

Таково краткое резюме главы мистера Кауча о скумбрии.

Теперь у нас здесь нет сведений о том, сколько времени проходит, прежде чем икра скумбрии оживает, или в каком возрасте эта рыба становится способной к размножению, хотя именно в этих двух пунктах, несомненно, кроется ключ к естественной истории всех рыб, будь то лосось или шпроты. На самом деле — и это не является особым недостатком мистера Кауча по сравнению с любым другим натуралистом — у нас нет никакой точной информации по этому вопросу о способности к росту. У нас в лучшем случае есть лишь несколько догадок и общих выводов, и мы хотели бы знать относительно всех рыб: 1-е, когда они нерестятся; 2-е, сколько времени проходит, прежде чем икра оживает; и 3-е, в какой период молодая рыба будет способна повторить историю своего рождения. Как только эти моменты станут известны — а они крайне важны для правильного понимания экономики нашего рыболовства, — основные оставшиеся вопросы, связанные с рыболовной индустрией, будут сравнительно легко решаемы и позволят нам регулировать интенсивность вылова в соответствии с естественными условиями восполнения запасов.

WHITEBAIT GROUND NEAR QUEENSFERRY.

В качестве еще одного примера нашего невежества в отношении жизни рыб я могу привести того крошечного представителя семейства сельдевых — кильку (whitebait). Эту рыбу, которая гораздо лучше известна с гастрономической точки зрения, чем с научной, одно время считали обитающей только в Темзе, но она распространена гораздо шире, чем принято думать. Достоверно известно, что она в изобилии водится в трех реках: Темзе, Форте и Хамбле. Я также видел, как ее вылавливали из Хамбера, недалеко от Халла, и слышал, что ее ловят у устья Деверона, в заливе Мори-Ферт; а также о том, что ее находят в больших количествах у острова Уайт. Мистер Стюарт, рисовальщик по естественной истории, также говорит мне, что видел, как ее вылавливали целыми бушелями во многих частях Клайда, и что в определенные сезоны, будучи занятым ловлей сайды, он находил их настолько набитыми килькой, что при поднятии крупной рыбы за хвост маленькая серебристая килька высыпалась горстями. Килька стала знаменитой благодаря способу ее приготовления и тому предлогу, который она дает лондонцам для послеобеденной прогулки, а также благодаря тому, что она является знаменитым блюдом на ежегодном рыбном обеде министров Ее Величества; но правда заставляет меня признать, что в кильке нет ничего, кроме ее способности впитывать вкус благодаря мастерству повара. Это скудная пища по сравнению с блюдом из шпрот или (незаконным) мальков лосося; и в шутку говорили, что опытный повар может приготовить отличную кильку с помощью муки и масла! Но есть кильку — это сезонная мода, и хорошо сервированные столы таверн Гринвича и Блэкуолла с их приятным видом на реку и соблазнами в виде шабли и других изысканных вин и яств, несомненно, очень привлекательны, будь то государственные министры или клерки купцов.

Килька, однако, если я не могу честно похвалить ее как столовую рыбу, представляет особый интерес как объект естественной истории, поскольку время от времени, как и в случае с большинством других рыб, возникали весьма ученые споры о том, откуда она берется, как растет и является ли она отдельным представителем семейства сельдевых или молодью какой-то другой рыбы. Килька, которая, хотя и встречается в реках, строго говоря, является морской рыбой, — это крошечное животное, варьирующееся в длину, когда его берут для кулинарных целей, от двух до четырех дюймов, и никогда не встречавшееся длиной более пяти дюймов. На вид она бледная и серебристая, со спинкой зеленоватого оттенка, и ее следует готовить сразу после вылова; действительно, если бы, подобно лососю лорда Ловата, килька могла выпрыгивать из воды прямо на сковороду, это было бы несомненным преимуществом для тех, кто ею обедает, ибо если ее подержать даже несколько часов, она сильно портится и, как следствие, требует гораздо более тщательного приготовления, чтобы довести вкус до должной степени гастрономического совершенства. На самом деле необходимо держать рыбу живой в баке с водой и вычерпывать ее для процесса приготовления по мере прибытия гостей. Возможно, поскольку все рыбы подобны хамелеонам, отражая не только цвет своего жилища, но и то, чем они питаются, предполагаемый тонкий вкус кильки, в той мере, в какой он не придан этой рыбе поваром, может возникать из веществ, содержащихся в растворенном виде в темзенской воде, и, таким образом, результат от испорченного источника снабжения может быть более быстрым, чем обычно, разложением. Воды Форта в месте лова кильки, о котором я дал краткий очерк, чисты и прозрачны, немного выше Инчкарви, где обычно ведется промысел шпрот, и выловленная там килька, следовательно, немного отличается по цвету и значительно по вкусу от той, что добывается в Темзе; на самом деле все виды рыб, включая лосося, способны жить и процветать в заливе Ферт-оф-Форт. Давно уже изысканный лосось покинул Темзу, но лососи очень разборчивы в еде и сразу перенимают окружающий вкус, каким бы он ни был. Сейчас предпринимаются похвальные попытки заново заселить Темзу, особенно верховья, более ценными рыбами, чем те, что в настоящее время содержатся в этой реке, но будут ли эти попытки успешными, еще предстоит увидеть. Я с большим интересом наблюдаю за тем, что делает мистер Фрэнк Бакленд и другие; но боюсь, что лосось в настоящее время не может жить в Темзе. Чтобы успешно процветать, эта рыба должна иметь доступ к морю, и как лосось может когда-либо проникнуть в соленую воду при нынешнем состоянии реки — это проблема, которая должна быть оставлена для будущего решения; однако, как очень верно замечает мистер Фрэнк Бакленд, если лососей сначала не отправить вниз по Темзе, нельзя ожидать, что они когда-нибудь поднимутся вверх по этой благородной реке.

Возвращаясь, однако, к нашей кильке, можно сказать, что эту рыбу когда-то считали молодью финты, которая сама по себе является интересной рыбой, приходящей из моря для откладывания икры в пресные воды. Финту одно время считали патриархом сельдевого племени; и говорили, в те дни, когда верили в старую теорию о миграции сельди, что огромные косяки, которые приходили в эту страну из ледяных морей высоких широт, велись в их удивительном путешествии несколькими тысячами этой гигантской рыбы. Пеннант предполагал, что килька — это самостоятельный вид, но настолько трудно исследовать такие факты в воде, что лишь спустя много лет вопрос был решен настолько, чтобы определить, по крайней мере, что килька не является молодью ни алозы, ни финты, которая, кстати, является грубой и безвкусной рыбой —

“Alusæ, crackling on the embers, are

Of wretched poverty the insipid fare.”

Некоторые исследования, которыми я занимаюсь, могут решить вопрос, является ли килька мальками сельди или отдельной рыбой. До сих пор я ни в один сезон года не находил экземпляра кильки, содержащего молоки или икру, хотя говорят, что экземпляры, полные того и другого, можно добыть в ранние зимние месяцы. Это, конечно, не является окончательным доказательством того, что она — молодь какой-то другой рыбы, хотя это в некоторой степени подтверждало бы, что это отдельный вид; но мне не нужно сейчас углубляться в эту полемику, так как она не представляет большого интереса для широкого читателя, кроме того, чтобы сказать, что килька, к какому бы виду она ни принадлежала, поднимается из моря, где она была выметана, чтобы кормиться в реке. Могу упомянуть, что эту рыбу теперь нельзя ловить так далеко вверх по Темзе, как раньше. Кильку теперь обычно ловят между Грейвсендом и Вулвичем, и лучший сезон для этой рыбы — с апреля по сентябрь. Для морских рыб не является необычным подниматься вверх по нашим рекам: угорь, как я уже рассказывал, нерестится в море, а его молодь поднимается в пресную воду, в которой живет, пока ее не охватит миграционный инстинкт. Происхождение кильки будет обнаружено в море, а изменения, претерпеваемые рыбами во время их роста, настолько разнообразны и любопытны, что трудно предсказать, во что может превратиться маленькая килька — может быть, в мерланга! После того как нам сказали, что серебристый угорь — это порождение черного жука, и зная, что головастик — это младенец-лягушка, а зоэа в конечном итоге становится крабом, нам не стоит удивляться, если однажды нам скажут, что килька со временем превращается в какую-то другую совершенно иную рыбу!

Помимо кильки, существуют и другие загадочные рыбы — особенно в Шотландии, — которые вполне заслуживают упоминания. В Шотландии бытует мнение, что ряпушка из Лохмабена и пован из Лох-Ломонда — это на самом деле сельди, вынужденные жить в пресной воде и слегка изменившиеся под влиянием обстоятельств нового места обитания, смены пищи и других причин. Один ученый человек недавно приписал присутствие морской рыбы в пресной воде великой волне, которая когда-то прошла по стране. Но, несомненно, истинная причина в том, что эти своеобразные рыбы были завезены в те озера много веков назад монахами или другими людьми, которые были знатоками рыбоводного искусства.

LOCHMABEN.

The home of the Vendace.

Краткое изложение основных моментов в повадках этих загадочных рыб может заинтересовать читателя. «Вендисс», как ее называют на местном наречии, встречается только в водах Лохмабена в Дамфрисшире; и большинство сельских жителей считает ее, подобно повану из Лох-Ломонда, пресноводной сельдью. История этой рыбы совершенно неизвестна, но считается, что она была завезена в замок Лох-Лохмабен в ранние монашеские времена, когда для надлежащего соблюдения церковных постов было необходимо иметь достаточный запас рыбы для постных дней. Любопытно, что ряпушка плавает косяками, издает такой же «поп-звук», как сельдь, и ее нелегко поймать на какую-либо наживку. В определенные времена года люди собираются для проведения праздника ряпушки, во время которого большое количество рыбы вылавливается с помощью невода. Говорят, что эту рыбу находили и в других водах, кроме вод Лохмабена, но я никогда не мог увидеть экземпляр где-либо еще. Существует огромное количество преданий о ряпушке, а также история о том, что она была завезена в озеро Марией, королевой Шотландии. Сельские жители очень гордятся своей рыбой и с гордостью показывают ее приезжим. Основная информация, которую я могу дать о ряпушке, не вдаваясь в технические подробности, заключается в том, что это красивая и очень симметричная рыба длиной около семи или восьми дюймов, совсем не похожая на сельдь, только не такая яркая по цвету; и что самки ряпушки, по-видимому, примерно на треть многочисленнее самцов — характеристика, которая также наблюдается в семействе лососевых. Ряпушка нерестится в начале зимы и для этой цели собирается, подобно сельди, в косяки. Они очень продуктивны и недолго растут до зрелости.

Особенности лох-левенской форели можно в основном объяснить своеобразной кормовой базой. Пожив одно время на берегах этого прославленного озера, я имел достаточно времени и много возможностей изучить повадки и анатомию, а также тонкий вкус этой прекрасной рыбы, которая, по моему скромному мнению, не имеет равных ни в каких других водах. Я считаю, что питание — это все, будь то скот, каплуны или карпы. В закрытых бухтах Шотландии водится рыба с более богатым вкусом, чем на более широких просторах воды, где рыбье племя, может быть, гораздо многочисленнее, но не имеет такого же количества или разнообразия пищи, и, как следствие, рыба, добытая в таких местах, сравнительно бедна как по размеру, так и по вкусу. Нет ничего более верного, чем то, что данное водное пространство прокормит только определенное количество рыбы; если их будет больше, чем может поддержать кормовая база, они будут небольшого размера, а если рыба, наоборот, очень крупная, можно считать само собой разумеющимся, что вода легко могла бы прокормить еще несколько особей. Хорошо известно, например, что превосходство сельди, выловленной во внутренних морских заливах Шотландии, объясняется тем, что рыба находит там лучшую кормовую базу, чем в больших и открытых бухтах. Посмотрите, например, на Лох-Файн: земля спускается к самой кромке воды, и поверхностная вода или дренаж несут с собой богатую пищу, чтобы откормить озеро и нарастить мясо на сельди; и какая рыба может быть лучше, я спрошу, чем сельдь из Лох-Файн? Опять же, в бухте Уик, которая является местом крупнейшего в мире сельдяного промысла, у рыбы нет земного корма, будучи отрезанной от такой роскоши огромной морской стеной из вечных скал; и следствием этого является то, что уикская сельдь по вкусу далеко не так богата, как та, что выловлена в морских заливах западной Шотландии. Таким же образом я объясняю богатый вкус и красивый цвет форели из Лох-Левена. Эта рыба была акклиматизирована с большим или меньшим успехом в других водах, но при пересадке она теряет во вкусе и постепенно утрачивает свой красивый цвет — еще одно доказательство того, что многое зависит от кормовой базы; действительно, тот факт, что форель ухудшилась в качестве вследствие сокращения их кормового ареала, является в этом отношении вполне убедительным. Я уверен, однако, что должно быть более одного вида этой лох-левенской форели; во всяком случае, есть один любопытный факт в их жизни, заслуживающий внимания, а именно то, что они часто находятся в отличной кондиции для стола, когда другая форель нерестится.

Пован, еще одна из загадочных рыб Шотландии, также считается пресноводной сельдью и, как полагают, обитает исключительно в Лох-Ломонде, где ее вылавливают в больших количествах. Люди, сведущие в этом предмете, полагают, что возможно акклиматизировать морскую рыбу в пресной воде и что ряпушка и пован, измененные обстоятельствами, в которых они оказались, являются или были, несомненно, сельдями. Рыба в Лох-Ломонде также собирается в косяки, и при взгляде на несколько из них невольно приходишь к выводу, что по размеру и форме они удивительно похожи на обычную сельдь. Пован из Лох-Ломонда и поллан из Лох-Ни — это не одна и та же рыба, но обе принадлежат к роду сиговых (Coregoni): пован длинный и стройный, в то время как поллан — в целом более коренастая рыба, хотя и хорошо сложенная и прекрасно пропорциональная.

Я мог бы проанализировать естественную историю многих других рыб, но результат во всех случаях почти один и тот же и сводится к повторяющемуся выражению, что то, что нам нужно знать относительно всех рыб, — это дата их периода размножения; вся остальная информация без этого великого факта сравнительно маловажна. Однако трудно получить какую-либо достоверную информацию о естественной истории рыб как путем опросов, так и посредством экспериментов. Натуралисты не могут жить в воде, а те, кто живет на ней и имеет возможности для наблюдений, не обладают необходимыми способностями, чтобы записывать или, по крайней мере, обобщать то, что они видят. Никакие два рыбака, например, не согласятся ни по одному пункту относительно животных глубин. Я допросил каждого разумного рыбака, которого встречал за последние десять лет, числом более ста, и немногие из них обладают реальными знаниями относительно повадок рыб, которых они призваны ловить. В качестве примера знаний рыбаков один из них недавно повторил мне старую историю о миграции сельди, утверждая, что сельдь приходит из Исландии на нерест, а шпрот отправляется в тот же ледяной регион, чтобы исполнить тот же инстинкт.

«Где пикша?» — однажды спросил я рыбака из Ньюхейвена. «Она почти вся съедена, сэр», — был его очень невинный ответ; и я верю, что это правда. Прибрежные расы этой рыбы давно исчезли, и нашим рыбакам теперь приходится искать этого самого вкусного обитателя моря далеко в глубоких водах. Огромное количество пикши раньше вылавливали в заливе Ферт-оф-Форт, но в последние годы она стала очень редкой, и лодкам теперь приходится совершать ночное плавание, чтобы искать ее. Если бы мы знали подробности жизни этой рыбы, мы были бы лучше способны регулировать сезон ее вылова и процент, который мы могли бы безопасно изымать из воды, не ухудшая воспроизводящую способность животного. Есть некоторые нотки романтики даже в пикше, но мне не нужно далее упоминать об этом в данном разделе моей книги, так как мне придется снова обратиться к ней под заголовком «Промысел белой рыбы». Она, как и все рыбы, удивительно плодовита и рассматривается рыбаками как мигрирующая рыба, так же как тюрбо и многие другие морские животные.

Семейство, к которому принадлежит пикша, включает многих наших лучших промысловых рыб, таких как мерланг, треска, мольва и т. д.; но о росте и повадках членов этого семейства мы так же невежественны, как и о естественной истории кильки или шпрот. У меня есть авторитетное мнение одного довольно знающего рыбака из Баки (недавно утонувшего, бедняга! во время великого шторма в заливе Мори-Ферт), что треска растет со скоростью не более восьми-двенадцати унций в год. Этот рыбак видел треску, которая случайно оказалась запертой в большой скальной луже, и поэтому получил на несколько недель преимущество изучать ее способности к пищеварению, которые, как он обнаружил, были особенно медленными, хотя пищи было в изобилии. Пикшу, которая является гораздо более активной рыбой, мой информатор считал растущей более быстрыми темпами. Спрашивая этого человека о пище рыб, он сказал, что придерживается мнения, что они в значительной степени охотятся друг на друга, но что, насколько позволяли его возможности наблюдения, они не питаются друг у друга икрой как само собой разумеющимся; другими словами, он не думал, что огромное количество икры и молок, дарованное рыбам, было предусмотрено, как предполагали один или два автора по этому предмету, для какой-либо иной цели, кроме поддержания вида. Икра всех видов рыб в значительной степени тратится впустую другими способами; и у этих животных, несомненно, есть тысяча способов получения пищи, которые еще неизвестны человеку; действительно, сама стихия, в которой они живут, в некотором смысле является огромной массой живой материи, и она, несомненно, предоставляет посредством крошечных животных удивительный источник снабжения. Рыбы, тоже, менее разборчивы в своей пище, чем принято считать, и некоторые виды с большой жадностью поедают отбросы самого отвратительного описания.

Я пользуюсь этой возможностью, чтобы исправить очень распространенную ошибку, что все рыбы мигрируют. Некоторые рыбаки, а также натуралисты, представляют пикшу и сельдь как страдающих вечным движением — как странников из моря в море и с берега на берег. Миграционный инстинкт у рыб, на мой взгляд, очень ограничен. Они передвигаются немного, без сомнения, но не дальше, чем от своего кормового места к нерестилищу — от глубокой воды к мелкой. Какой-то план добычи рыбы, отличный от нынешнего, должен быть быстро разработан; ибо сейчас мы только ловим их — и я беру сельдь в качестве примера — над их нерестилищем, когда, согласно всем авторитетным источникам, они должны быть в своем худшем возможном состоянии, так как вся их способность к образованию мяса или откорму была отдана на формирование молок и икры. Я полностью отвергаю это повторение периодических бродячих инстинктов рыбьих племен. В море существуют большие рыбные колонии, точно так же, как на суше есть большие центры населения, и эти рыбные колонии оседлы, имея, сравнительно говоря, лишь ограниченный ареал воды, в котором можно жить и умирать. Авантюрные особи рыбьего мира иногда забредают далеко от дома и быстро оказываются в более теплом или более холодном климате, как получится; но, говоря в общем, как лосось возвращается в свои собственные воды, так и морские рыбы держатся своей собственной колонии.

Наши более крупные косяки рыб, которые формируют приносящие доход отрасли, имеют удивительный масштаб и должны были собираться и увеличиваться веками, имея популяцию, умноженную почти невероятно. Век за веком должен был проходить, пока эти колонии росли в размерах и подвергались всевозможным влияниям, злым или добрым: временами их уничтожали враги или, возможно, поражали загадочные болезни, которые убивали рыбу десятками тысяч. В Роколле, например, недавно был обнаружен тресковый склад, вокруг которого был поднят своего рода шум — возможно, заинтересованными сторонами — в печати, но запас, полученный в том месте, был лишь кратковременным. Эта рыбная колония, которая, очевидно, обосновалась в хорошем кормовом центре, была слишком младенческой, чтобы выдержать тяжелые нагрузки, которые были сразу же на нее возложены. Косяки рыб, когда они достигают таких размеров, что допускают постоянный вылов, должны были формироваться в течение долгих периодов времени; ибо мы знаем, что, несмотря на удивительную плодовитость всех видов морских рыб, расход как семени, так и жизни является чем-то колоссальным. Мы можем быть уверены, что если самка трески дает икру миллионами, в воде существует балансирующая сила, которая предотвращает превращение большинства из них в жизнь или, по крайней мере, достижение зрелости. Если бы это было не так, как случилось, что в те дни, когда не было рыбной торговли и когда человек убивал обитателей моря только для удовлетворения своих личных нужд, наши воды не были, так сказать, непроходимыми от избытка рыбы? Бюффон сказал, что если бы пара сельдей могла размножаться и множиться без помех в течение двадцати лет, они дали бы рыбную массу, равную всему земному шару, на котором мы живем!

Тема роста рыб — особенно в том, что касается изменений, претерпеваемых семейством лососевых, — будет дополнительно разъяснена под заголовком «Рыбоводство» и попутно в некоторых других разделах этой работы.

ГЛАВА II. РЫБНАЯ ТОРГОВЛЯ.

Ранняя рыбная торговля — Продажа пресноводной рыбы — Вяленая рыба — Влияние быстрого транспорта на рыболовство — Рыбные пруды — Пруд Логан — Древние рыболовные промыслы — Голландский сельдяной промысел — Комаккьо — Искусство разведения угрей — Прогресс рыболовства в Шотландии — Шотландский бусс — Промысел в Ньюфаундленде — Гренландский китобойный промысел — Специализация различных рыболовецких городов — Общее морское рыболовство Франции — Французская рыбная торговля — Статистика британского рыболовства.

Было время, когда человек убивал обитателей глубин только для удовлетворения своих непосредственных нужд, и очень прискорбно, перед лицом обширной рыбной торговли, ведущейся в настоящее время, что не существует достоверных документов, из которых можно было бы написать последовательную историю возникновения и прогресса рыболовства.

В отсутствие точной информации нам позволительно предположить, что даже в далекие времена рыба ценилась как продукт питания и составляла важный вклад в продовольственные ресурсы таких народов, которые имели доступ к морю или могли получить обитателей глубин путем покупки или обмена. В Ветхом и Новом Заветах, а также в различных древних светских историях рыба и рыболовство упоминаются очень часто; и в том, что можно назвать современными временами, несколько разрозненных дат, указывающих на прогресс морского рыболовства, могут быть собраны путем проявления большого усердия и исследований; но они ни в коем случае не являются последовательными или действительно очень надежными, так что мы, так сказать, вынуждены воображать прогресс рыбной торговли и рисовать в своем воображении ее переход от периода, когда заботились только об удовлетворении личных нужд, к времени, когда рыбу начали обменивать на товары с суши — такие как фермерские, молочные и садовые продукты, — и проследить, как мы можем, эту торговлю через эти темные периоды до настоящего времени, когда рыболовство формирует видный выход для капитала, является крупным источником национального дохода и привлекает, из-за этих качеств, внимание, никогда ранее не уделявшееся им.

Рыбная торговля, будучи отраслью, естественно возникающей из непосредственных нужд человечества, к сожалению, в отношении предмета сделок, была наделена долей преувеличения, не имеющей аналогов в других отраслях промышленности. Ошибки, совершенные давным-давно в энциклопедиях и других трудах, когда жизнь и повадки всех видов рыб из-за отсутствия исследований были мало понятны, были, с теми дополнениями, которые при таких обстоятельствах всегда накапливаются, переданы до наших дней, так что даже сейчас мы ведем некоторые из наших промыслов на совершенно ложных предположениях и во многих случаях явно убиваем гусыню ради золотого яйца: другими словами, даже не мечтая о том, что завтра будет рыбалка, которая должна быть такой же важной или даже более важной, чем рыбалка сегодня, дальше чего класс рыбаков, как правило, никогда не смотрит.

Любопытно отметить, что в большинстве стран торговля пресноводной рыбой существовала задолго до того, как были освоены продовольственные сокровища моря. Это особенно заметно в нашей собственной стране и подтверждается многими авторитетами как дома, так и за рубежом. Мы все можем также представить, что в доисторические или очень ранние времена, когда земля была непаханой и девственной, а земля была не осушена, существовали источники для снабжения пресноводной рыбой, которые сейчас не существуют вследствие возросшей стоимости земли. В период, о котором я упоминал, водная поверхность была гораздо больше, чем сейчас — реки были шире и глубже, так же как и наши озера и болота. В те ранние дни, хотя и не такие ранние, как отдаленная некультурная эпоха, о которой я говорил, существовали большие внутренние садки, густонаселенные рыбой, особенно в связи с монастырями и другими религиозными домами, многие примеры которых, в их остатках, до сих пор можно увидеть в Англии или на континенте. На самом деле рыбная торговля, несмотря на многие любопытные промыслы, связанные с продуктивностью рыболовства, не была по-настоящему развита до нескольких лет назад, когда началась железнодорожная система перевозок. Даже до времен Джорджа Стивенсона торговля рыбой была, вообще говоря, чисто местным делом, за исключением того, насколько жены рыбаков могли расширить торговлю, унося содержимое лодок своих мужей вглубь страны, чтобы, как и в еще более примитивные времена, обменивать рыбу на другие продукты. Рыбаки Комаккьо, например, до сих пор вялят своих угрей, потому что у них нет средств отправлять их так быстро вглубь Италии, чтобы их можно было есть свежими. Шотландский лосось в начале нынешнего века почти весь кипперовался или вялился, как только его вылавливали, потому что спрос на свежую рыбу был только местным и, следовательно, ограниченным. С открытием того, что лосось, будучи упакованным в лед, может долго оставаться свежим, торговля начала расширяться, а цена — расти. Это открытие, которое оказало очень важное влияние на стоимость наших лососевых промыслов, было сделано сельским джентльменом из Шотландии, мистером Демпстером из Данничена, в 1780 году. Пароходный и железнодорожный транспорт, когда они стали всеобщими, сразу превратили лосося в ценный товар; и таков сейчас спрос, из-за легкости транспортировки, что эта конкретная рыба, из-за ее большой индивидуальной ценности, была в последнее время в некоторой опасности быть истребленной из-за жадности арендаторов рыболовных угодий; действительно, нельзя сказать, что она еще в безопасности, ибо каждый арендатор считает законным убить всю рыбу, которую он может увидеть.

Сеть железных дорог, которая теперь опоясывает землю, предоставила нашим внутренним городам, что касается рыбы, все преимущества побережья. Например, рыбаки Престонпанса отправляют больше своей рыбы в Манчестер, чем в Эдинбург, который находится всего в девяти милях; действительно, наши самые отдаленные от моря города сравнительно хорошо снабжаются свежей рыбой и ракообразными, в то время как на морском берегу эти деликатесы совсем не в изобилии. Ньюхейвенская торговка рыбой — частый гость во многих наших крупных шотландских внутренних городах, будучи способной с помощью железной дороги совершить прибыльное путешествие; действительно, одним из следствий расширения наших железных дорог, несомненно, стало огромное увеличение спроса на морские продукты и возбуждение изобретательности нашего морского населения к еще большей хитрости и трудолюбию в добыче всех видов рыб. В прежние годы, когда вылавливался большой улов рыбы, не было средств отправлять их на расстояние, не было и постоянного населения, чтобы потреблять то, что было поймано. Железных дорог тогда не существовало, перевозка вглубь страны была слишком медленной для такого скоропортящегося товара, как рыба, и посетители морского побережья также были реже, чем сейчас. Отсутствие населения, чтобы есть рыбу, несомненно, способствовало комфортному заблуждению о неисчерпаемости наших запасов. Но теперь несомненным фактом является то, что с железными дорогами, разветвляющимися к каждому пирсу и пристани, наши густонаселенные внутренние города лучше снабжаются рыбой, чем деревни, где ее ловят, — результат той острой конкуренции, которая наконец стала столь заметной там, где дело касается рыбы, устриц или других морских деликатесов. Высокие цены, получаемые сейчас, формируют стимул для рыбаков забирать из воды все, что они могут получить, независимо от того, готова ли рыба к употреблению в пищу или нет. Практикующий рыбак, с которым я часто консультировался по этим темам, говорит, что сорок лет назад медленная система перевозки была верным средством предотвращения чрезмерного вылова, так как рыба, чтобы быть ценной для столовых целей, должна быть свежей. «Это железные дороги натворили всех бед, сэр, поверьте мне; а что касается рыбалки, сэр, она идет такими темпами, что очень скоро будет полный голод. Я видел больше рыбы, пойманной за день, сэр, с двадцатью крючками на леске, чем сейчас можно получить с восьми тысяч!»

Что касается рыбных прудов: в указанное время было вполне обычно для дворян и других сельских джентльменов иметь рыбные пруды; на самом деле рыбный пруд был таким же необходимым дополнением большого загородного дома, как его огород или фруктовый сад. Эти пруды, как покажет предыдущий очерк, были самого простого вида и часто строились просто перекрытием небольшого ручья в каком-нибудь подходящем месте, образуя таким образом пару искусственных озер, в которые помещали несколько крупных камней или два-три куска искусственного скального камня, построенных так, чтобы обеспечить укрытие для рыбы. Поскольку в те дни не было железных дорог или другого быстрого транспорта, возникла необходимость в рыбных прудах для лиц, которые имели обыкновение принимать гостей или давать большие званые обеды; отсюда также множество рецептов в наших старых кулинарных книгах для приготовления всех видов пресноводных рыб; кроме того, в очень древние времена, то есть до Реформации, когда римский католицизм требовал строгого соблюдения различных церковных постов, рыбный пруд возле каждого соборного города и в пределах каждого монастыря был обязательным условием (sine qua non). Разновидности рыб, разводимых в этих прудах, были неизбежно очень ограничены, обычно это были карпы, некоторые из которых, однако, вырастали до очень больших размеров. Существуют также следы того, что некоторые из наших любопытных и ценных рыб были завезены в эту страну в те старые монашеские времена. Таким образом, считается, как уже было сказано, что знаменитая форель из Лох-Левена могла быть завезена из иностранных частей кем-то из древних монахов, у которых был вкус к гастрономии. Знаменитая ряпушка из Лохмабена также предположительно была завезена таким же образом из какого-то континентального промысла.

Как я уже показал, большинство рыбных прудов этих отдаленных времен были довольно примитивными в своей конструкции — очень похожими, на самом деле, на красивый форелевый пруд, который можно в любой день увидеть в Вольфсбруннене, недалеко от Гейдельберга. Были, несомненно, пруды большого размера и сложной конструкции, но они были сравнительно редки; и даже на самом морском побережье у нас были пруды или места хранения для морской рыбы. Один из них до сих пор существует: я имею в виду пруд Логан в Галлоуэе. Он используется только как место для содержания рыбы, чтобы иметь ее доступной для столовых нужд, без того, чтобы семье приходилось зависеть от состояния погоды. Этот конкретный пруд не является искусственно построенным, а был улучшен из естественного окружения места. Это бассейн, сформированный в твердой скале, десять ярдов в глубину и имеющий окружность сто шестьдесят футов. Он используется главным образом как заповедник для обеспечения постоянного запаса рыбы, которую ловят в соседней бухте, когда погода хорошая, и переводят в пруд, который сообщается с морем узким проходом. Он обычно хорошо зарыблен треской, пикшей и камбалой, которые со временем становятся очень ручными; и я с сожалением должен сказать, из-за отсутствия надлежащего укрытия большинство животных слепнут. Рыбу, конечно, приходится кормить, и они жадно поедают, даже из рук своего смотрителя, массу вареных мидий, блюдечек, трубачей и т. д., которыми их кормят, и их вкус действительно безупречен.

Возвращаясь, однако, к теме пресноводных рыбных прудов, можно сказать, что одно время в различных частях Англии существовали очень большие, но просто построенные рыбные пруды, или садки, как их тогда называли, но что, по мере того как торговля морской рыбой постепенно расширялась, от них отказывались, за исключением случаев, когда они служили дополнением к удобствам прогулочных площадок джентльменов. Декоративные каналы и рыбные пруды совсем не редкость в парках наших сельских джентльменов, хотя они не требуются для целей разведения рыбы, так как быстрые лондонские или провинциальные поезда перевозят корзины с рыбой на расстояние ста миль за очень несколько часов, так что тюрбо или мерланг находятся в отличном состоянии для позднего обеда.

Все древние рыболовные промыслы, будь то те, что существуют до сих пор, или те, что вымерли, за исключением их остатков, несут следы времен, в которые они возникли. Рыбоводство (которое я опишу довольно подробно позже) возникло в очень древний период и в основном применялось в связи с пресноводными рыбами — икра которых была наиболее легкодоступной; или с моллюсками, так как они могли выдержать длительную транспортировку, имея резервуар воды в своей раковине. Морские рыбаки старого времени имели дело с рыбой с целью ее вяления с солью или иным образом, просто, как уже было сказано, из-за нехватки быстрого наземного транспорта и сравнительно скудного местного населения.

PACKING HERRINGS.

Конкретный рыболовный промысел, который занимал наибольшее место в литературе и который велся систематическим образом, — это, или скорее был, промысел голландцев, ибо Голландия в настоящее время не оставляет своего следа на водах так сильно, как она привыкла делать, будучи в настоящее время далеко превзойденной в рыболовном предприятии Шотландией и другими странами. Конкретной рыбой, желанной для голландского народа, была сельдь, и я недавно имел удовольствие изучить набор гравюр, приобретенных в Амстердаме, которые передают графическое представление о той огромной важности, которая придавалась самими голландцами их сельдяному промыслу. Эта серия из шестнадцати своеобразных голландских пластин начинается с начала промысла, как, собственно, и должно быть, показывая нам партию, занятую в приморском коттедже вязанием сельдяных сетей; один или два бусса видны вдалеке, занятые работой. Затем нам показывают, на берегах одного из многочисленных голландских каналов, группу причудливо выглядящих бондарей, занятых подготовкой бочек, в то время как следующей по порядку идет изображение подготовки и снабжения бусса, который окружен маленькими лодками и переполнен активным населением, все заняты подготовкой судна к морю — бочки с провизией, полотна сетей и различные предметы первой необходимости грузятся на борт. Затем следуют пластины, из которых вышеупомянутое является образцом, показывающие нам оснащение различных других видов лодок, за которыми, в свою очередь, следует вид буссов среди косяков сельди, большая мачта спущена, большинство парусов убрано, и люди заняты вытягиванием сетей, которые, конечно, как и подобает на картине, нагружены рыбой. Различные другие лодки также показаны в работе, такие как большой хой, одномачтовое судно, которое, по-видимому, снабжено неводом, и большой двойной береговой или морской бот, который является открытой лодкой. Затем у нас есть сельдяной бусс, галантно входящий в гавань, со всеми парусами и флагами — его корпус глубоко в воде, которая, кажется, игриво плещется вокруг его носа, как будто радуясь его безопасному возвращению. Далее, конечно, сцена на берегу, где напыщенно выглядящий засольщик и его слуги поздравляют друг друга среди суеты окружающей торговли и труда; торговцы также изображены на этих гравюрах, с их тачками, запряженными собаками безошибочно голландской породы, и на картине также можно увидеть много других элементов той индустрии, характерной для всех рыболовецких городов, будь то древние или современные.

Следующая сцена этой рыболовной панорамы — пир или банкет сельди, где король, или, возможно, богатый владелец флотилии буссов, величественно восседает за столом со своей женой и дочерью, в сопровождении дворецкого и чернокожего лакея, вкушая первые плоды промысла. Затем следует вид на рыбный рынок с портретами торговок рыбой, что в целом в полной мере отражает их своеобразную манеру ведения дел, которая остается неизменной, будь то сцена в старой Голландии или в современном Биллингсгейте. Далее идет картина, изображающая различных покупателей товара на пути домой, разумеется, вдоль канала, с их покупками глубоководной, прибрежной, государственной и копченой сельди. Следующая сцена серии — коптильня, частично скрытая клубами дыма, где сельдь подвергается копчению; и серия подобающим образом завершается картиной, представляющей важный процесс ремонта поврежденных сетей — все это передает поистине наглядное, хотя и не очень художественное изображение этого в высшей степени характерного голландского промысла. Несколько гравюр, иллюстрирующих китобойный промысел Голландии, приложены к серии, которую я описывал, — ибо китобойный промысел в морях Гренландии был в те времена также одним из промыслов трудолюбивых голландцев.

Старая поговорка о том, что Амстердам был построен на костях сельди, часто использовалась для обозначения рыболовного могущества Голландии. Считается, что внимание голландского народа к ценности морского рыболовства было впервые привлечено поселением нескольких шотландских рыбаков в их стране. Я не могу поручиться за правдивость этого утверждения относительно шотландской эмиграции, но полагаю, что именно фламандец первым открыл достоинства соленой сельди, и также известно, что добыча сельди была главным промыслом на побережье всех Нидерландов. Поучительно также узнать, что в то время, когда наши собственные рыбные промыслы были весьма неразвиты, голландцы находили наши моря золотой жилой, настолько они были продуктивны в отношении рыбы, и столь знаменитым стал голландский посол сельди. Однако нас не призывают верить всем историям о чудесных уловах и накопленных богатствах, которыми якобы обладали усердные голландцы. Мы должны помнить, что когда голландцы начали осваивать моря как поле деятельности, они были почти нетронутыми, и что этот народ одно время владел этим огромным источником богатства в одиночку. В тот же период, кроме того, не было предела предложению, так как рыбакам нужно было лишь опустить сети в воду, чтобы наполнить их. Неудивительно поэтому, что рыбные промыслы Голландии превратились в видную отрасль и стали одно время единственным поглощающим увлечением нации. Буссы большими флотилиями оснащались и укомплектовывались экипажами, пока со временем голландцы не прослыли величайшими рыбаками в мире. Но сколь бы значительной ни была рыболовная промышленность тех дней в Голландии и сколь бы трудолюбивы, несомненно, были голландцы, очевидно, что имело место значительное преувеличение результатов, особенно в отношении огромных количеств рыбы, которые, как говорят, были пойманы и засолены. Но каким бы ни был этот итог, он не имел большого значения. Само количество пойманной рыбы, возможно, является, хоть и значительным, наименьшим из многих преимуществ, даруемых нации энергичным развитием ее рыбных промыслов. Рыбакам нужны лодки, а они должны быть оснащены парусами, такелажем и т. д.; более того, лодки должны быть укомплектованы эффективным экипажем; затем засолка и продажа рыбы также дают работу большому количеству людей; в то время как предметы для засолки — такие как соль, бочки и т. д. — должны, по необходимости, поставляться в больших количествах, и все они являются результатом того или иного вида квалифицированного труда: и все эти разнообразные обстоятельства спроса объединяются, чтобы питать ту конкретную промышленную деятельность, которую я описываю. А рыбные промыслы обеспечивают, кроме того, великолепную школу для моряков, что, возможно, в такой стране, как наша, имеющей мощный военно-морской флот, является величайшим из всех даруемых преимуществ.

Я взял на себя труд собрать как можно больше цифр по голландскому рыболовству, которые смог найти во время усердных поисков, и обнаружил, что в зените своего процветания, после провозглашения независимости Соединенных провинций Нидерландов, три тысячи лодок использовались в ее собственных заливах, в то время как тысяча шестьсот сельдяных буссов усердно ловили рыбу в британских водах, а восемьсот более крупных судов занимались промыслом трески и китобойным промыслом на удаленных расстояниях. В 1603 году, как нам сообщают, голландцы продали сельди на сумму 4 759 000 фунтов стерлингов, помимо того, что потребили сами. Нам также говорят, что в 1618 году у них было двенадцать тысяч судов, занятых в этой отрасли рыболовства, и что на этих кораблях работало около двухсот тысяч человек. Должно быть, это было великолепное зрелище — наблюдать 24 июня каждого года за отплытием великого флота из Текселя; и поскольку большинство голландцев были в той или иной степени заинтересованы в процветании промысла, либо как рабочие, либо как работодатели, недостатка в зрителях по таким случаям не было. Сельдяной промысел в Уике с его двенадцатью сотнями лодок — это, как я постараюсь показать позже, промышленное зрелище не из обычных, но оно должно уступить место живописному флоту Голландии, каким он отплывал из Текселя около трехсот лет назад.

Задолго до организации голландских рыбных промыслов существовала причудливая колония итальянских рыбаков на берегах более поэтичного водоема, чем Зейдер-Зе. Я имею в виду разводчиков угрей в Комаккьо на Адриатике. Этот конкретный рыболовный промысел имеет весьма значительную древность, поскольку у нас есть хорошо подтвержденная статистика его продукции, уходящая корнями на три столетия назад. Лагуны Комаккьо представляют собой любопытный пример того, что может быть сделано с помощью замысла и труда. Это место было одно время огромным непроизводительным болотом, около ста сорока миль в окружности, доступным для морских волн, где угри, пиявки и другие обитатели таких водных регионов резвились, не потревоженные рукой человека; и его жители — потомки тех, кто первыми заселил его различные острова — изолированные от окружающей цивилизации и лишенные амбиций, долгое время довольствовались своей безвестной долей и даже до сего дня оставались без установления какой-либо прямой связи с окружающими странами.

Точная дата, когда великая лагуна Комаккьо была превращена в рыбный пруд, неизвестна, но уже в 1229 году жители этого места — община рыбаков, столь же причудливая, суеверная и своеобразная, как жители Баки на заливе Мори-Ферт или любого другого древнего шотландского рыболовного порта, — провозгласили принца Аццо д’Эсте лордом Комаккьо; и с момента этого назначения место стало процветать, а рыбные промыслы с той даты начали приобретать организацию и структуру, которые не были их характерной чертой до того времени. Воды лагуны были отделены дамбами от вод Адриатики, и была сформирована серия каналов и бассейнов, подходящих для нужд своеобразного промысла, осуществляемого в этом месте, чему во многом способствовали устья рек Рено и Волано, образующие боковые границы великого болота; и, как главная особенность этого места, до сих пор существует чудесный рыбный лабиринт, воспетый Тассо. Не вдаваясь в технические подробности, можно сказать, что основные входы в различные отделы великого пруда — а он разделен на множество станций — идут от двух рек. Ряд этих входов был построен в естественных насыпях, которые отделяют воды лагуны дамбами. Через все эти траншеи по щедрости различных Пап были также построены мосты, и к каждому из них прикреплены очень прочные шлюзы, управляемые рукояткой и винтом, чтобы регулировать миграцию рыбы и вход и выход вод. Очень подробный отчет обо всех разнообразных гидравлических аппаратах Комаккьо только утомил бы читателя; но я могу заявить в общем, и я говорю со слов профессора Коста, что эти шлюзы ставят на службу рыбоводам около двадцати течений, которые позволяют соленым водам лагуны смешиваться с пресными водами реки. Затем, опять же, воды Адриатики допускаются в лагуну посредством Большого канала Палотта, который простирается от порта Маньявакка прямо через основную массу вод, с ответвлениями, тянущимися к главным рыболовным станциям, усеивающим поверхность этого внутреннего моря, так что существует около сотни устьев, всегда готовых извергнуть в лагуну соленую воду Адриатики.

Весь промысел этого уникального места основан на знании естественной истории конкретной рыбы, которая там широко разводится, а именно угря. Будучи мигрирующей рыбой, угорь удивительно хорошо приспособлен для разведения, а будучи также очень плодовитым и довольно быстрорастущим, он может быть быстро превращен в источник большой прибыли. Мы знаем, что около конца XVI века ежегодный доход, получаемый от разведения угрей в лагунах, был близок к 12 000 фунтов стерлингов — очень большая сумма денег для того периода. Никакой свежей статистики о деньгах, получаемых от угрей Комаккьо, обнародовано не было, но у меня есть основания знать, что эта сумма ни в коем случае не уменьшилась за последние годы.

A DIVISION OF COMACCHIO.

A. Канал Палотта.

B. Вход из канала.

C. Канал для прохода лодок.

C'. Шлюзы для закрытия канала.

D. Первый отсек лабиринта.

E. Внешний бассейн.

F. Предкамера первого отсека.

G. Камера первого отсека.

H. Второй отсек.

I. Камера второго отсека.

K. Третий отсек.

L L L. Камеры третьего отсека.

M. Плетеные корзины для содержания рыбы живой.

N. Лодка с рыболовными инструментами.

O. Жилой дом.

P. Склад.

Жители Комаккьо, по-видимому, имеют весьма верное представление о естественной истории этой довольно загадочной рыбы. Они точно знают время, когда животное размножается, что, как и вопрос о том, как оно размножается, долгое время было в Британии предметом споров, как я уже показывал; и эти проницательные люди очень хорошо знают, когда можно ожидать, что молодь покинет море и совершит свой montee. Они могут измерить численность, или, скорее, оценить количество молодой рыбы, когда она поднимается в лагуну, и, следовательно, находятся в положении, позволяющем знать, каким в конечном итоге будет урожай, а также количество пищи, необходимое для обеспечения, ибо рыбоводы Комаккьо не рассчитывают откармливать своих животных из ничего. Однако они подходят к этому весьма экономно, ибо та же вода, в которой растет рыба, также выращивает пищу, которой ее кормят. Это в основном аквадель, крошечная рыбешка, которая содержится в озерах в больших количествах и которая, в свою очередь, находит пищу в мире насекомых и растений лагун. Разводят и другую рыбу, помимо угря, а именно кефаль, камбалу и т. д. Можно сказать, что год Комаккьо начинается 2 февраля, ибо в это время начинается montee, когда можно увидеть, как вверх по устьям рек Рено и Волано из Адриатики поднимается большая серия жгутов, по-видимому, состоящих из нитей, но в действительности являющихся молодыми угрями; и как только одна партия входит, остальные, с овечьим инстинктом, следуют за своим вожаком, и сотни тысяч ежегодно проходят из моря в воды лагуны, которые можно регулировать так, чтобы они местами были солеными или пресными, по мере необходимости. Различные операции, связанные с работой рыбных промыслов, обеспечивают людей работой с того времени, как входные шлюзы закрываются в конце апреля, до начала великого урожая разведения угрей, который длится с начала августа до декабря. Образ жизни жителей Комаккьо будет подробно описан под заголовком «Рыбацкие люди» в другой части этого тома. Гравюра представляет одно из рыболовных мест лагуны.

Ни одна страна, если принять во внимание размер и население, не была более трудолюбивой на морях, чем Шотландия, — самым продуктивным промыслом которой была сельдь. Не существует последовательного исторического отчета о прогрессе сельдяного промысла. Первое действительно достоверное упоминание о торговле сельдью относится к девятисотлетней давности, когда записано, что шотландцы продавали сельдь жителям Нидерландов, и у нас есть некоторые указания на то, что даже в тот ранний период в Шотландии существовал значительный промысел сельди; и даже до этого времени Боэций упоминает Инверлохи как важный центр торговли, и люди сведущие считают, что этот город был местом приезда французов и испанцев для покупки сельди и другой рыбы. Засолка и сушка сельди для торговли впервые были осуществлены фламандцами. Считается, что этот способ консервирования рыбы был открыт Вильямом Бенкеленом из Бирвлита, близ Слёйса, который умер в 1397 году и чья память почиталась с таким благоговением за эту услугу, что император Карл V и королева Венгрии совершили паломничество к его гробнице. У нас также есть случайные упоминания о сельдяном промысле в записях монастыря Ившем, относящиеся еще к 709 году, а налог, взимаемый с улова сельди, упоминается в анналах монастыря Баркинг как «сельдяное серебро». Великий промысел сельди в Ярмуте восходит к самым ранним англосаксонским временам, и уже в правление Генриха I он платил налог в 10 000 рыб королю. Нам говорят, что самые древние записи о французском сельдяном промысле относятся не ранее чем к 1020 году, и мы знаем, что в 1088 году герцог Нормандии разрешил проводить ярмарку в Фекане во время этого промысла, причем право на ее проведение было предоставлено аббатству Святой Троицы. Ярмутский промысел даже в эти ранние времена был большим успехом — как успех понимался тогда. Эдуард III делал все, что мог, чтобы поощрить промысел в этом месте. В 1357 году он добился от своего парламента принятия свода законов для лучшего регулирования рыбных промыслов, и в следующем году шестьдесят ластов сельди были отправлены из Портсмута для нужд его армии и флота во Франции. В 1635 году мистеру Дэвису был выдан патент на клеймение копченой сельди, которой Ярмут славился уже тогда, по определенной цене за ласт; его обязанностью, по сути, было обозначать качество рыбы путем прикрепления определенной печати; это, насколько нам известно, является первым указанием на систему клеймения. Его Величество Карл II, будучи заинтересованным в рыбных промыслах, посетил Ярмут в компании герцога Йоркского и других представителей знати, где его щедро угостили и преподнесли четыре золотые сельди и цепь значительной ценности.

Некоторые из королей Шотландии были ревностны в содействии рыбным промыслам, но смерть Якова V и последующие религиозные и гражданские потрясения на время остановили прогресс этой конкретной отрасли торговли, как и любого другого промышленного проекта его времени. В 1602 году его преемник на троне, Яков VI, возобновил планы, которые были намечены его дедом. Были проведены практические эксперименты в искусстве рыболовства, в разных частях Хайленда были построены рыболовные города, и были привезены люди, хорошо сведущие в практике, чтобы обучать невежественных туземцев; но поскольку горцы ревниво относились к этим «чужакам», прогресс шел очень медленно; и, опять же, ход улучшений был прерван восшествием короля на престол Англии и объединением двух корон. В течение оставшейся части правления Якова в искусстве рыболовства было достигнуто мало прогресса, и нам приходится пропустить правление Карла I и ждать через тревожные времена Протектората, пока Карл II не взойдет на трон, прежде чем будет принято много дальнейших мер по поощрению рыбных промыслов. Карл II содействовал развитию этого промышленного занятия, назначив Королевский совет по рыболовству с целью установления надлежащих законов и правил для поощрения тех, кто занят в этой отрасли нашей торговли.

После этого периода британская торговля рыбой и знания об искусстве лова быстро расширялись. Говорят, как я уже заявлял, что во время нашего раннего занятия промыслом голландцы многому научились у нас, и что, по сути, пока мы были заняты основанием гренландского китобойного промысла, жители Голландии пришли на наши моря и ограбили нас, забрав нашу рыбу, и таким образом получили превосходство в этом искусстве, которое длилось много лет. Во всяком случае, чего бы ни достигли голландцы, мы были особенно усердны в рыболовстве. Наши моря были покрыты буссами значительного тоннажа — в среднем это были суда в пятьдесят тонн с экипажем из четырнадцати человек и капитаном. Способ лова тогда заключался в том, чтобы плыть на корабле в открытое море, а затем, оставив судно в качестве места встречи, пересесть в маленькие лодки и ловить рыбу с них, возвращаясь на большое судно для проведения засолки. Тот же способ лова, с небольшими модификациями, до сих пор практикуется в Ярмуте и некоторых других местах в Англии.

Следующая заметка о стоимости постройки и эксплуатации одного из старых шотландских сельдяных буссов проиллюстрирует промысел прошлого века:—

Расходы на судно грузоподъемностью 60 тонн, оснащенное для сельдяного промысла.

To shipbuilder’s account for hull
£345
0
 0

To joiners’ account
21
10
0

To blockmaker’s account (paint, etc.)
18
0
0

To rope-work account (sails, etc.)
160
0
0

To smith’s account (anchors, etc.)
22
10
0

To spars, 3 fishing-boats, compasses, etc.
56
0
0

Cost of Vessel (forward)
£623
0
0

Outfit.

To 462 bushels of salt
45
0
0

To 32 lasts herring barrels
80
0
0

To 15,000 square yards netting
78
5
0

To buoys, etc.
8
4
0

To provisions for 14 men for 3 months
42
10
0

To spirits for men when at work
5
0
0

To wages, 13 men at 27s. per month
52
13
0

To shipmaster’s wages
10
0
0

To custom-house clearing
0
15
0

Cost of Outfit
£945
7
0

Предполагая, что вышеупомянутое судно ежегодно добывает половину своего груза сельди, чего не было в среднем за последние семь лет, состояние счета будет выглядеть следующим образом:—

Voyage to Herring Fishers and Owners.
Dr.

To one-half of salt carried out
£22
10
 0

To one-half of barrels used
48
0
0

To tear and wear on nets (one-third worn)
26
1
3

To provisions and spirits
47
10
0

To wages, including skipper
62
13
0

To tear and wear of rigging and vessel, 5 per cent per month
30
11
2

To insurance on £957 for 3 months at 2½ per cent
27
16
0

To interest on £957 for 3 months
11
18
0

To waste on salt, etc., at 10 per cent
3
10
0

To freight of herrings to Cork, at 2s. per barrel, 192 barrels
19
4
0

To duty on herrings in Ireland, at 1s. per barrel
9
12
0

£305
5
5

Contra.
Cr.

By 192 barrels herrings at 20s.
£192
0
 0

By debenture on herrings at 2s. 8d.
25
12
0

By bounty on 60 tons
90
0
0

307
12
0

Gain on home fishery
£2
6
7

Extra Expenses on such Busses as go to the Irish Fishery—

To duty of 17¾ tons salt in Ireland
£10
19
11

To duty on barrels
4
16
0

To fees on 3 boats at 42s.
6
6
0

22
1
11

Loss if upon Irish fishery
£19
15
4

Много также было написано время от времени о великом тресковом промысле Ньюфаундленда: он был предметом бесчисленных трактатов, актов парламента и других переговоров, и различные путешественники иллюстрировали природные продукты и промышленные возможности этих североамериканских морей. Тресковый промысел Ньюфаундленда, несомненно, является одним из величайших рыболовных промыслов, которые когда-либо видел мир, и более или менее активно ведется уже триста шестьдесят лет. Время от времени проскальзывает слух, что тресковые отмели Ньюфаундленда истощены, и неудивительно, если бы это было так, учитывая огромный улов этой рыбы, который постоянно происходил в течение указанного периода, не только посредством различных береговых промыслов, но и активными американскими и французскими экипажами, которые всегда находятся на отмелях, ловя и засаливая рыбу. С тех пор, как краснокожий индеец лежал на скалах и пронзал треску своим копьем, до настоящего времени, когда тысячи кораблей расправляют свои паруса в заливах и окружающих морях, ловя рыбу с помощью изобретательных инструментов лова, мириады мириад ценной трески были извлечены из вод, хотя обычному глазу предложение кажется таким же обильным, как и столетие назад. Когда мои читатели узнают, что великая банка, откуда получается основной запас трески, имеет длину почти шестьсот миль и более двухсот миль в ширину, это даст небольшой показатель огромного итога нашего морского богатства и огромного количества рыбьего населения этой части наших морей, население которого, до того как оно было открыто, должно было расти и собираться веками; но когда далее заявляется — и это в качестве показателя масштаба этого великого продовольственного богатства — что одни только католические страны отдают около полумиллиона фунтов стерлингов каждый год за продукцию этих североамериканских морей, огромная денежная стоимость хорошо регулируемого промысла должна стать очевидной даже самому поверхностному наблюдателю фактов и цифр.

Весьма прискорбно, что мы не располагаем достоверной ежегодной статистикой рыбных промыслов Ньюфаундленда, но существует так много противоречивых интересов, связанных с этими промыслами, что трудно получить точную статистику. Мистер Хинд в своей недавней работе о Лабрадоре приводит нам несколько цифр о рыбных промыслах Новой Шотландии и Канады, за что мы благодарны. Из этой работы мы узнаем, что рыбы, экспортированной из Новой Шотландии в 1860 году, достигло большой суммы в 2 956 788 долларов, и что 3258 судов были заняты в промысле; и мистер Хинд полагает, что если мы включим рыбу и рыбий жир, потребляемые жителями, то текущая ежегодная стоимость рыбных промыслов для Британской Америки должна быть выше 15 000 000 долларов, и эта оценка даже не включает большую часть рыбы, которая идет непосредственно в Британию. Стоимость одних только рыбных промыслов Лабрадора оценивается в один миллион фунтов стерлингов в год, а общая стоимость рыбных промыслов залива Святого Лаврентия и побережья Лабрадора может быть определена в четыре миллиона фунтов стерлингов в год, и канадские рыбные промыслы, как сообщает нам мистер Хинд, все еще находятся в зачаточном состоянии!

Еще одна рыболовная отрасль, которая занимала большое место в анналах моря, — это китобойный промысел. Одно время значительное количество британских судов оснащалось для того, чтобы следовать за этим опасным промыслом в Арктических морях, и многие захватывающие повествования были основаны на приключениях предприимчивых китобоев. Этот промысел сильно сократился в последние годы, как в отношении охоты на настоящего или гренландского кита, так и в случае с кашалотом, добыча которого раньше была «предприятием великой важности» в Америке, где штаб-квартира промысла была расположена в Нью-Бедфорде. Хорошо, что изобретение газа в значительной степени заменило нашу зависимость от кита; а открытие других смазочных материалов, растительных и минеральных, подходящих для машин, сделало нас полностью независимыми от Левиафана глубин. Хотя можно почти сказать, что этот конкретный рыболовный промысел вымер, одно время он имел значительное значение, по крайней мере для шотландской торговли.

Переходя к настоящему времени, приятно думать, что моря Британии заполнены многими тысячами лодок, каждая из которых собирает богатство с лона вод. Как только одна конкретная отрасль морского промысла истощается на сезон, начинается другая. Весной у нас есть наши промыслы белой рыбы; летом у нас есть скумбрия; осенью у нас великий сельдяной промысел; затем зимой мы занимаемся сардинами, шпротами и устрицами; и круглый год мы тралим плоскую рыбу или ставим горшки для омаров, или выполняем другую работу по рыболовству — на самом деле, мы постоянно изо дня в день расхищаем воды их продовольственных сокровищ. Когда мы исчерпываем прибрежные промыслы, мы немедленно переходим к глубоким водам. Здоровые и сильные рыбаки уплывают на сотни миль к местам лова белой рыбы, в то время как старики возятся у берега, расставляя сети, чтобы ловить крабов, или пашут песок в поисках креветок. В разных местах мы можем отметить особенности британских рыбных промыслов. В Кейтнессшире мы можем следовать за величайшим сельдяным флотом в мире; в Корнуолле, опять же, мы можем наблюдать промысел сардин; в Баркинге мы можем увидеть тресковый флот; в Халле есть богатство траулеров; в Уитстейбле мы можем познакомиться с добытчиками устриц; а в причудливых рыболовных портах на заливе Мори-Ферт, которые будут описаны позже, мы можем стать свидетелями производства «финнанских пикш», как в Ярмуте мы можем принять участие в изготовлении копченой сельди; и по всему нашему побережью мы можем видеть женщин и детей, усердно собирающих моллюсков для наживки или выполняющих другие функции, связанные с морским промыслом, — ремонт сетей, насаживание наживки на лески или разнос рыбы, ибо рыбачки — верные помощницы своим мужьям. В определенные сезоны все, что может держаться на воде, призывается на службу — маленькие коблы, гигантские ялы, изящные шхуны — все требуется, чтобы помочь в сборе морского урожая. Тысячи людей заняты в этой великой отрасли; что свидетельствует о том, что огромное население решило искать хлеб на лоне великой пучины.

Пересекая Ла-Манш, мы видим, что общие морские рыбные промыслы Франции также ведутся с большой энергией, и в тех местах, где есть железные дороги, чтобы вывозить продукцию, с немалой прибылью. Я располагаю заметками и статистикой, относящимися к большой части французского побережья, дающими обильные подробности современной рыболовной промышленности этой страны; и рыбные промыслы Франции сейчас очень заметны в надежде, что они станут великолепной школой для моряков, поскольку улучшение военно-морского флота является в настоящее время одной из доминирующих целей императора французов. Морской департамент, имея в виду эту цель, мудро порвал со всеми старыми защитными законами, присущими рыбным промыслам, и теперь позволяет рыбакам вести свою торговлю почти так, как им заблагорассудится; траление поэтому стало довольно обычным во всех тех портах, которые поддерживают железнодорожное сообщение с внутренними районами: так, в Дюнкерке 60 траулеров; в Булони — 100; в Турвиле — 109; в Трепоре — 53; в Кале — 84; с меньшим количеством в меньших портах, большинство из которых заняты снабжением нужд Парижа глубоководной рыбой; и поскольку побережья снабжены отличными гаванями-убежищами, траулеры следуют своим занятиям с регулярностью и успехом.

Способы морского рыболовства настолько похожи в каждой стране, что нам нет нужды делать больше, чем просто упомянуть, что французский метод траления очень похож на наш собственный, о котором я позже скажу несколько слов. Но есть детали рыболовной промышленности, связанные с этим промыслом на французских побережьях, с которыми мы не знакомы в Британии. Соседнее крестьянство, например, приходит к морскому берегу и ловит рыбу сетями, которые называются bas parc; и они расставляются до того, как прилив станет полным, чтобы удержать всю рыбу, которая попадает в их ячеи. Дети этих сухопутных рыбаков также работают, хотя и с меньшими сетями, на этих прибрежных промыслах, в то время как жены копаются в песке в поисках креветок и мелких ракообразных. Эти люди, таким образом, не только обеспечивают запас пищи для себя на зиму, но и ухитряются летом наловить столько рыбы, что это приносит им небольшой запас денег.

Постоянная деятельность, осуществляемая прибрежными жителями на французских отмелях, — это целое зрелище, хотя это рыбная торговля скромного и примитивного рода. Даже маленькие дети ухитряются зарабатывать деньги, строя рыбные пруды или возводя траншеи, чтобы собирать соль, или занимаясь каким-то другим мелким промыслом, присущим жизни на морском берегу. Иногда встречаешь какое-нибудь жалкое существо, копающееся в скалах, чтобы добыть средства к существованию. Для этих людей все, что попадает под руку, — рыба; ни одно существо, как бы оно ни было склизко, которое ползает вокруг, не допускается к побегу, если его можно замаскировать кулинарией в какой-либо вид пищи для людей. У некоторых людей есть старые шаткие лодки, залатанные еще более старыми кусками дерева или кожи, паруса, заштопанные здесь и там, так что трудно отличить первоначальную часть от тех, что были добавлены к ней; сети, порванные и заштопанные до такой степени, что едва способны удержать рыбу; и все же эта лодка и этот искалеченный механизм являются основным капиталом, возможно, двух или трех поколений семьи, и предприятие могло быть основано полвека назад дедом, который теперь видит вокруг себя легион голодных гаменов, которым потребовался бы целый флот лодок, чтобы обеспечить их едой и одеждой. Как только прилив отступает, отмель сразу же наводняется армией голодных людей, которые стремятся схватить любые рыбные остатки, которые могла оставить отступающая вода; маленькие лужицы жадно, нет, голодно исследуются, и их содержимое хватается с тревогой, которая присуща только бедности. В некоторых местах побережья, однако, более счастливая жизнь занимается для людей — открытие рыбоводства привело к торговле устрицами, которая, как я позже покажу, удивительна; действительно, новая жизнь в результате занялась в некоторых районах, и там, где одно время была бедность и сопутствующая ей нищета, теперь есть богатство и его служанка — процветание.

На некоторых частях французских побережий, и уместно упомянуть об этом, промысел не имеет значения, хотя рыбы там достаточно. В Канкале, например, рыбаки наложили на себя ограничение ловить рыбу только дважды в неделю. В Бретани, в некоторых рыболовных местах, люди кажутся очень бедными и несчастными, а их лодки выглядят почти бесполезными, напоминая о положении дел в Фити на окраине Абердина. На острове Груа, однако, можно найти довольно состоятельную морскую и рыболовную общину; в этом месте, где мужчины начинают ходить в море в раннем возрасте, есть около ста тридцати рыболовных лодок от двадцати до тридцати тонн каждая, владельцами которых являются сами люди, т.е. практикующие рыбаки. На Песках Олонн существует самый обширный промысел сардин — добыча шпрот, молодой сельди и молодой сардины для засолки в качестве сардин, приносящая значительную долю богатства, так как большое количество лодок следует этой отрасли бизнеса круглый год. На побережье Бретани насчитывается не менее 13 000 лодок, посвященных торговле сардинами, и если учесть, что, согласно Митчеллу, сумма в 80 000 фунтов стерлингов ежегодно тратится на икру трески и скумбрии для наживки в этом промысле, мои читатели увидят, что общая стоимость французских рыбных промыслов должна быть весьма значительной. Эксперименты по искусственному разведению сейчас проводятся как с белой рыбой, так и с ракообразными, и питаются радужные надежды на то, что в скором времени будет обильное предложение всех видов моллюсков и белой рыбы, и что касается тех частей французского побережья, которые в настоящее время лишены возможности перевозки, появление нескольких локомотивов, несомненно, сотворит чудеса в стимулировании сердечного рыболовного предприятия.

На самом деле, деятельность французов в отношении рыбных промыслов стала в последние годы совершенно удивительной, и в их энергичном стремлении к морскому богатству явно кроется больше, чем сразу бросается в глаза. Нельзя пожелать для любой страны лучших морских людей, чем те, что встречаются во французских рыболовных люгерах, и нет сомнений, что они обучаются с целью более совершенного укомплектования французского военно-морского флота. Во всяком случае, французский народ (правительство) открыл искусство выращивания моряков, и, несомненно, они извлекут из этого максимум пользы, будучи, по-видимому, в состоянии выращивать их по гораздо более дешевой цене, чем мы можем сделать. Что касается французских рыбных промыслов в Северном море, я могу упомянуть, что флотилия, занятая в 1863 году в этой конкретной шахте промышленности, состояла из 285 кораблей, измеряющих 22 000 тонн, и укомплектованных почти 4000 моряков — все, как корабли, так и люди, являясь увеличением по сравнению с предыдущим годом. Этот флот покинул берега Франции между 20 марта и 12 апреля и вскоре после этих дат прибыл в Исландию. Было поймано очень большое количество трески, и в отчете министру морского флота говорится, что военные корабли на станции оказали помощь восьмидесяти трем судам, и что здоровье экипажей было удивительно хорошим в течение всего сезона, только восемнадцать судов требовали помощи хирурга, и на этих судах было только по два больных. Это поучительно, показывая заботу, которая проявляется при отборе здоровых экипажей, и старания их правительства поддерживать их здоровье, и должно быть признано, что, насколько касается телосложения, французские моряки — прекрасно выглядящие ребята.

Коммерческая система, установленная во Франции для вывода продукции моря на рынок, носит в высшей степени сложный и запутанный характер. Прямым следствием этой системы является то, что цена на рыбу продолжает расти с момента ее первого удаления от берега до тех пор, пока она не достигнет рынка. Этот факт нельзя проиллюстрировать лучше, чем проследив рыбу с момента, когда она выгружается на набережную рыбаками, через различные промежуточные сделки, пока она не попадет в руки парижского торговца рыбой. Первым агентом, в чьи руки она попадает, является ecoreur. Ecoreur обычно является квалифицированным человеком, назначенным владельцами судов, муниципалитетом или ассоциацией под названием Société d’Ecorage. Он выполняет функции оптового агента между рыбаком и публикой. Он готов забрать рыбу из рук рыбака, как только она выгружена. Он покупает рыбу у рыбака и платит ему сразу, вычитая процент за свои услуги. Этот процент иногда составляет 5, 4 или даже до 3½ процентов. Он берет на себя весь риск продажи рыбы и несет любые убытки, которые могут возникнуть из-за безнадежных долгов или плохой продажи, за что он не может предъявить никаких претензий владельцу лодки. Система ecorage повсеместно принята, так как рыбак предпочитает наличные деньги с вычетом 5 процентов, чем утруждать себя каким-либо возвратом или рисковать безнадежными долгами. Переходя от ecoreur, мы приходим к mareyeur — то есть торговцу, который покупает рыбу у оптового агента. Он предоставляет корзины для хранения рыбы, упаковывает их и отправляет по железной дороге. Он оплачивает перевозку, городские сборы или пошлины и сборы рыночному глашатаю. Если рыба не сохранится и прибудет в Париж в плохом состоянии, и на нее поступит жалоба от полиции, он несет убытки. Что касается условий транспортировки, рыба обычно отправляется быстрыми поездами, и тарифы неизменны, независимо от качества рыбы. Таким образом, тюрбо и лосось перевозятся по той же ставке, что и морской черт, устрицы и крабы. На северных линиях ставка составляет 37 сантимов за тонну на километр; на линиях Дьепп и Нант — 25 или 26 сантимов; что дает 85 или 96 франков в качестве перевозки тонны рыбы, отправленной из главных портов севера — таких как Сен-Валери-сюр-Сомм, Булонь, Кале и Дюнкерк — и 130 франков за тонну на рыбу, отправленную из Нанта.

Рыба по прибытии в Париж облагается пошлиной. Для сбора этой пошлины рыба делится на два класса, а именно: тонкая свежая рыба и обычная свежая рыба. Тонкая рыба — в этот класс входят лосось, форель, тюрбо, осетр, тунец, камбала, сельдь, кефаль, плотва, морской язык, омар, креветка и устрица — платит пошлину в размере 10 процентов от рыночной стоимости. Пошлина на обычную свежую рыбу составляет 5 процентов. Эта пошлина уплачивается после продажи и затем, конечно, должным образом вносится в официальный реестр.

Вся рыба, отправляемая в Париж, продается через посредничество аукционистов (facteurs à la criee), назначенных городом, которые получают комиссию в 2 или 3 процента. Аукционист продает либо торговцу рыбой, либо потребителю.

Из вышеприведенного заявления будет видно, что между выгрузкой рыбы рыбаком и покупкой ее продавцом в Париже к цене, уплаченной рыбаку, добавляется 5 процентов за ecorage; 90, 100 или 130 франков за тонну за перевозку; 10 или 5 процентов, с двойной десятиной войны, за городские сборы; и 3 процента, забираемые аукционистом — или, в целом, 18 или 13 процентов, помимо военной десятины и стоимости транспортировки. Это оценка только необходимых расходов, и она не включает ряд статей — таких как прибыль, которую должен получить mareyeur, стоимость корзин, перевозка с рынка на железную дорогу и с таможни на рынок в Париже; и, кроме того, предполагает, что торговец, который покупает на рынке, является потребителем, что бывает редко.

Многие другие соображения должны быть приняты во внимание, как, например, количество рыбы, не проданной или проданной по низкой цене, рыба, которая прибывает в Париж в плохом состоянии, и то количество, которое никогда не покидает рыболовный город.

Помимо всего этого, если мы примем во внимание, что отправитель рыбы пытается возместить себе понесенные убытки, нас не должно удивлять, что он должен установить высокую цену на рыбу, которую отправляет на рынок.

Из этих соображений очевидно, я думаю, что высокая цена на рыбу не связана с каким-либо дефицитом предложения или с тем, что увеличение количества, доставленного на берег, эффективно снизит цену. Если бы рыбак отдавал свой труд даром, а торговец, или, скорее, комиссионный агент, который покупает у него, не искал бы прибыли, все равно остается достаточно в перевозке, пошлине и сборах, чтобы установить цену на рыбу, которая сделала бы ее недоступной для маленьких кошельков. Чтобы снизить цену, мы должны уменьшить эти промежуточные расходы и поставить рыбака в прямую связь с парижским продавцом. Это могло бы быть возможно путем создания рыболовецких обществ, руководимых искусными деловыми людьми.

Я очень сомневаюсь, однако, что рыбаки согласились бы на такой план, так как они всегда предпочитают наличные деньги и отсутствие риска. Другое предложение состоит в том, чтобы объединить должности ecoreur и mareyeur в одном лице, или даже, как это уже делается в некоторых кварталах, совместить эти две функции с собственными особыми обязанностями владельца. Несомненно, гораздо более эффективным планом, чем любой из них, является сокращение расходов на перевозку и пошлины. Система транспортировки явно дефектна, поскольку ставка является единой для тонкой и обычной свежей рыбы. Расходы на перевозку вынуждают рыбака во многих случаях удерживать обычные или низшие сорта рыбы и пытаться использовать их иначе, чем для продажи, используя их для питания своих собственных домохозяйств, кормления птицы или удобрения бесплодной земли. В некоторых случаях они отрезают лишние части морского черта — хвост, плавники и т. д. — чтобы уменьшить вес перевозки; и хотя рыба, таким образом изуродованная, приносит меньшую цену, чем она принесла бы в противном случае, обесценивание продажной цены более чем компенсируется снижением фрахта.

Было бы трудно предложить систему, которая сразу бы отвечала пожеланиям владельцев лодок, торговцев рыбой и директоров железных дорог. На южных и западных железнодорожных линиях в Ирландии рыба делится на классы. Тюрбо, морской язык, камбала, мерланг, угри и креветки облагаются двумя третями ставки для лосося; устрицы, крабы и омары — половиной; а сельдь и обычная рыба — одной третью. Во Франции, как я уже сказал, ставка единая. Стоимость транспортировки зависит только от расстояния. Коммерческий договор принес иностранную рыбу более обильно на рынок; но те, что приходят из Англии, будучи выпотрошенными, чтобы они сохранились, больше не имеют красных жабр, по которым покупатель отличает свежую рыбу; и между выпотрошенной рыбой и рыбой с неповрежденными жабрами покупатель никогда не колеблется выбрать последнюю, без малейшего внимания к месту, где она была поймана. Перевозчик рыбы, опять же, пытается, набивая как можно больше рыбы в большие корзины, уменьшить количество упаковок, и таким образом уничтожает часть своей рыбы.

Если мало надежды на снижение железнодорожных тарифов, то еще меньше шансов, мы думаем, на какое-либо снижение городских пошлин. Они слишком прибыльны для городских фондов. Доход, полученный городом Парижем от продажи рыбы, составил в 1858 году 894 214 франков; в 1859 году — 928 925; и в 1860 году он увеличился до 1 027 920 франков. Эта сумма, однако, включает только пошлины, взимаемые с рыбы, доставленной на рынок. Существует отдельная и особая пошлина на рыбу, которая прибывает непосредственно по железной дороге к потребителю. В этом случае тонкая свежая рыба облагается пошлиной в 60 франков за 100 килограммов; обычная рыба — 15 франков; обычные устрицы — 5 франков; и остендские устрицы — 15 франков за 100 килограммов. Точный доход, поступающий в город из этого источника, охватывает эти две пошлины; и при оценке полной суммы, которую торговец должен заплатить за доставку рыбы в город и продажу ее на рынке, мы должны добавить к этим сборам расходы на гужевую перевозку, железнодорожный тариф, двойную десятину войны и сборы глашатаю.

Из официальных записей рыночных продаж мы находим, что в течение шести лет было мало разницы в цене на рыбу. Таблицы 1852 и 1862 годов показывают, что мидии, креветки, кефаль и лосось находятся по той же цене; омары, шпроты, тюрбо и сельдь — немного меньше; а скумбрия, мерланг, морской черт, сардины, морской язык, тунец, форель, усач и камбала — немного поднялись. Цены варьируются так мало, что любое увеличение дохода должно возникать из-за увеличенного количества, привозимого на рынок. Устрицы, однако, значительно выросли в цене, хотя количество уменьшилось.

BILLINGSGATE.

Но позволяя французскому народу культивировать в самой полной мере — как они особенно делают в отношении устрицы, — невозможно, чтобы они когда-либо превзошли, либо по производственной мощности, либо по денежной стоимости, рыбные промыслы наших собственных побережий. Если, не утруждая себя долгой поездкой, мы желаем стать свидетелями результатов британских рыбных промыслов, нам нужно только отправиться в Биллингсгейт, чтобы найти эту конкретную отрасль, приведенную в фокус. На этой рыболовной бирже мы можем увидеть рано утром продукцию наших самых отдаленных морей, доставленную в наш величайший центр населения, уверенную в том, что найдет готовый и прибыльный рынок. Альдерманский тюрбо, заманчивый морской язык, гигантская треска, ценный лосось, дешевая килька и универсальная сельдь — все это можно найти в их разные сезоны в большом изобилии в Биллингсгейте; и в нижних глубинах рыночных зданий можно увидеть бесчисленные количества моллюсков всех видов, хранящихся в огромных чанах; в то время как в соседних переулках можно найти гигантские котлы, установленные с целью варки крабов и омаров. Некоторые из магазинов в окрестностях всегда имеют под рукой большие запасы всех видов сушеной рыбы, которые увозятся на больших фургонах на железнодорожные станции для распределения по стране. Около четырех часов летнего утра этот великий рыболовный рынок можно увидеть в полном возбуждении — аукционисты кричат, носильщики безумно носятся вокруг, торговцы также безумно носятся вокруг, ища людей, чтобы присоединиться к ним в покупке партии, и таким образом разделить свои спекуляции; и повсюду разбрызгана капающая морская вода, и вокруг мы чувствуем тот «древний и рыбный запах», который является сопутствующим явлением такого места.

Никакой статистики достоверного рода не публикуется относительно общей ежегодной стоимости британских рыбных промыслов. Ежегодный отчет о шотландском сельдяном промысле составляется комиссарами и офицерами, назначенными для этой цели; что, наряду с ежегодным отчетом об ирландских рыбных промыслах, является единственным достоверным ежегодным документом по этому вопросу, которым мы обладаем, и последний официальный отчет комиссаров будет проанализирован в другой части этого тома. За любой статистикой наших промыслов белой рыбы мы вынуждены прибегать к источникам информации из вторых рук; и, как это вполне вероятно в данных обстоятельствах, мы, в конце концов, не получаем должного удовлетворения нашего любопытства по этим важным темам — прогрессу и продукции британских рыбных промыслов. В качестве доказательства трудности получения достоверной статистики нашего морского урожая я вынужден прибегнуть к количествам всех видов рыбы, перевозимым различными железными дорогами, как показателю того, что мы делаем на водах. Большие количества морской продукции все еще, однако, перевозятся водой. Запасы, доставленные внутрь страны различными железными дорогами, следующие:—

London and Brighton
5,174
tons.

Great Western
2,885
”

North British
8,303
”

Great Northern
11,930
”

North Eastern
27,896
”

South Eastern
3,218
”

Great Eastern
29,086
”

Making a total of
88,492
tons.

Для Ирландии статистика перевозок за тот же год следующая:—

Great Southern and Western
1145
tons.

Midland and Great Western
785
”

Waterford and Limerick
374
”

Dublin and Drogheda
1004
”

Making a total of
3308
tons.

Лучшим показателем, однако, количеств рыбы, извлеченной из британских морей, является предложение этого съестного припаса, требуемое только для Лондона. Были предприняты две попытки получить правильный отчет о количествах каждого вида, используемого для снабжения Лондона. Четырнадцать лет назад мистер Мэйхью дал суммирование количеств рыбы, проданной в Биллингсгейте, и число каждого вида, как подробно описано, действительно поразительно; как 203 000 лососей, почти четыре миллиона свежей сельди и другие в пропорции. Вторая попытка оценить предложение рыбы великого мегаполиса была предпринята членом парламента. Предлагая комиссию для расследования состояния британских рыбных промыслов, он привел следующую статистику:—

Codfish
500,000

Mackerel
25,000,000

Soles
100,000,000

Plaice
35,000,000

Haddocks
200,000,000

Oysters
500,000,000

Periwinkles
300,000,000

Cockles
70,000,000

Mussels
50,000,000

Lobsters, daily
10,000

Существует также весьма обширный спрос на соленую или маринованную рыбу. Мэйхью приводил данные, согласно которым 1 600 000 штук сушеной трески и 50 000 000 штук копченой сельди составляли лишь часть лондонских поставок рыбы. Угри также являются весьма значительной статьей, их количество оценивается почти в 10 000 000 штук в год; что же касается крабов, креветок, шримсов, шпротов и т. д., то они требуются тоннами и развозятся по Лондону миллионами!

ГЛАВА III. РЫБОВОДСТВО.

Древность рыбоводства — Итальянское рыбоводство — Сергий Ората — Повторное открытие искусства — Жеэн и Реми — Якоби — Шо из Драмланрига — Эттрикский пастух — Научное и коммерческое рыбоводство — Поездка в Юнинг — Туристические разговоры о рыбе — Базель — Описание Юнинга — Водоснабжение — Modus operandi в Юнинге — Упаковка рыбьей икры — Важный вопрос — Искусственное оплодотворение — Дунайский лосось — Статистика Юнинга — План системы прудов — Хозяйство г-на де Гальбера — Практический характер рыбоводства — Разведение черепах — Лучшие виды рыб для разведения — Рыбоводство в Германии — Лососевые пруды в Стормонтфилде — Проект системы лососевых прудов — Статистика Стормонтфилда — Акклиматизация рыб — Австралийский эксперимент — Интродукция сома (Silurus glanis).

Рыбоводство можно кратко определить как искусство оплодотворения и инкубации рыбьей икры, а также выращивания молоди рыб под защитой до того возраста, когда они смогут заботиться о себе сами.

Искусство рыбоводства почти так же старо, как сама цивилизация. Мы читаем о том, что оно практиковалось в Китайской империи на протяжении многих веков, и мы также знаем, что ему придавали большое значение в лучшие времена Древней Италии, когда дорогостоящая рыба всех видов была необходимым атрибутом роскошных пиров, устраиваемых богатыми римлянами и неаполитанцами. В Китае до сих пор существует крупная торговля рыбьей икрой, и можно увидеть лодки с людьми, которые собирают икру в различных реках, а затем перевозят ее вглубь страны для продажи, где молодь рыбы выращивают большими стаями или косяками на рисовых полях. Один из китайских способов сбора рыбьей икры заключается в том, чтобы разбить реку на отсеки с помощью циновок и плетней, оставляя проход только для лодок. Циновки и плетни задерживают икру, которую снимают с поверхности воды, сохраняют для продажи в больших кувшинах и покупают люди, у которых есть пруды или другие водоемы, которые они желают зарыбить золотыми или другими рыбками. Один из китайских планов состоит в том, чтобы инкубировать рыбью икру на рисовых полях, где икра быстро оживает, а стайки маленьких рыбок перегоняют из одного поля в другое по мере истощения корма. Торговля икрой настолько хорошо налажена даже в наши дни, что рыба в изобилии и дешева — настолько дешева, что составляет значительную часть рациона народа; и ничто так не удивляет китайцев, приезжающих сюда, как высокая цена, которую платят за рыбу в этой стране. Один китайский рыбак был очень удивлен три года назад ценой, которую с него взяли за рыбный завтрак в Тулоне. Этот человек прибыл во Францию с четырьмя или пятью тысячами мальков лучших видов рыб, производимых в его стране, с целью их размещения в большом морском аквариуме в Булонском лесу. Будучи раздраженным относительной нехваткой рыбы во Франции, молодой китаец написал краткий мемуар, показывающий, что при наличии небольшого пруда можно вырастить любое количество рыбы с незначительными затратами. Все, что необходимо, как он заявил в упомянутом мемуаре, — это следить за периодом нереста и время от времени бросать в воду яичные желтки, благодаря чему невероятное количество молоди спасается от гибели. Ибо, согласно информации, переданной этим весьма смышленым юношей, тысячи молодых рыб ежегодно умирают от голода — они не способны добывать себе пищу в столь нежном возрасте. Мы не можем верить всем историям, которые слышим о китайском способе разведения рыбы, они так очевидно преувеличены; но я должен отметить один особенно остроумный метод искусственной инкубации, к которому прибегают жители Китая и который стоит отметить как рыбоводческую новинку. Эти изобретательные «сыны неба» ведут бизнес по продаже и инкубации рыбьей икры, собирая оплодотворенные яйца из различных рек и озер, чтобы продавать их владельцам каналов и частных прудов. Когда наступает подходящий сезон для инкубации, они опустошают куриное яйцо через небольшое отверстие, высасывая естественное содержимое, а затем, заменив его рыбьей икрой, закрывают отверстие. Яйцо, подвергнутое такой манипуляции, помещается на несколько дней под курицу! Вскоре скорлупа разбивается, и содержимое помещается в сосуд с водой, согреваемый только теплом солнца; икра быстро проклевывается, и через короткое время молодь рыбы можно перевозить в озеро или реку с обычной температурой, где ее, конечно, оставляют расти до зрелости, не уделяя ей иного внимания, кроме того, чтобы время от времени бросать немного корма.

Роскошные римляне достигли больших чудес в искусстве разведения рыбы и были способны проводить любопытные эксперименты с обитателями своих аквариумов; они также были хорошо сведущи в искусстве акклиматизации. Классический друг, хорошо знающий древние предания о рыбах, говорит мне, что великие римские эпикурейцы могли перегонять свою рыбу из ледяной воды в кипящие котлы, даже не прикасаясь к ней! Они не жалели ни труда, ни денег, чтобы удовлетворить свой вкус. Итальянцы посылали за своими устрицами к берегам Британии, а затем откармливали их в больших количествах на искусственных ложах. Стоимость рыбы римского джентльмена в лучшие времена итальянских пиров исчислялась огромными суммами денег. Запас, поддерживаемый Лукуллом, никогда не оценивался менее чем в 35 000 фунтов стерлингов! У этих классических любителей хорошей жизни были любимые породы рыб в том же смысле, в каком джентльмены в наши дни имеют любимые породы овец или рогатого скота. Лукулл, например, чтобы иметь такой ценный запас, должен был обладать уникальными разновидностями, полученными в результате любопытных скрещиваний и т. д. Красная кефаль или жирный карп, которые продавались по высоким ценам, были совсем не редкостью. Мы можем установить, что шестьдесят фунтов стерлингов давали за одну кефаль, и более чем в три раза больше — за блюдо из этой рыбы; и огромные суммы денег тратились на покупку, выращивание и приручение кефали; настолько, что некоторые из тех, кто посвящал свое время и деньги этому занятию, подвергались сатире как «кефальные миллионеры». Один знатный римлянин пошел на баснословные расходы, прорубив туннель через гору, чтобы получить обильный запас соленой воды для своих рыбных прудов. Сергий Ората изобрел искусственные устричные ложа. Он приказал, как будет описано позже, когда я перейду к рассказу об устричном хозяйстве, построить в Байях, на Лукринском море, большие резервуары, где он выращивал изысканного моллюска тысячами; и чтобы он и его друзья могли иметь этого прославленного моллюска в самом совершенном виде, он построил дворец на побережье, чтобы быть ближе к своим устричным прудам; и туда он удалялся, когда хотел устроить рыбный обед, свободный от забот и суеты бизнеса. Многие из более роскошных итальянцев, подражая Сергию Орате, тратили баснословные суммы денег на свои рыбные пруды и благодаря своей расточительности могли достигать всевозможных экстравагантных результатов в откорме и придании вкуса своей рыбе. Любопытная история, иллюстрирующая те времена и ценность, придаваемую рыбе с особым вкусом, рассказывается в отношении сибаса (labrax lupus), который ловили в реке Тибр. Римские эпикурейцы очень любили эту рыбу, особенно ту, что была поймана в определенной части реки, которую они могли отличить по вкусу и тонкому цвету. Один эстет во время обеда пришел в ужас, когда ему подали сибаса не того вкуса, и громко жаловался на плохое качество рыбы; дело было в том, что настоящий сибас (высокоокрашенного вида) приобретал свой вкус благодаря отвратительной пище, которую он получал в устье городской канализации.

Современная фаза рыбоводства носит исключительно коммерческий характер, который пока не заключается в придании рыбе причудливых вкусов — хотя, если бы это потребовалось, это можно было бы легко осуществить, — но развился как у нас, так и за рубежом в пополнении истощенных рек лососем, форелью или другими видами рыб. Современная идея рыбоводства как отрасли торговли обязана своей проницательностью простому французскому крестьянину, который зарабатывал на жизнь как pêcheur (рыбак) в притоках Мозеля и других реках своего родного округа Ла-Бресс в Вогезах. Он был мыслящим человеком, хотя и бедным, и его давно озадачивало, как животные, дающие такой обильный запас икры, могут при любом количестве вылова когда-либо стать редкими. Он очень хорошо знал, что все самки рыб снабжены десятками тысяч икринок, и не мог понять, как при этом факте реки Ла-Бресса могут быть так скудно заселены рыбьими племенами. И нехватка рыбы ограничивалась не только его округом: реки Франции в целом обеднели; а поскольку во всех католических странах рыба является предметом первой необходимости, нехватка, конечно, ощущалась остро. Жозеф Реми был тем человеком, который первым обнаружил, что не так с французскими реками, и особенно с рыбными запасами его родных рек, — и, что еще лучше, он нашел средство. Он установил, что нехватка рыбы была вызвана главным образом огромным количеством икры, которая никогда не оживала, огромным количеством молоди, уничтожаемой врагами того или иного рода, и выловом всего, что оставалось, во многих случаях до того, как у них была возможность воспроизвести себя; во всяком случае, без какой-либо заботы о том, чтобы оставить в реках достаточный запас для размножения, так что результат, который он обнаружил, стал неизбежным.

Руководящий факт рыбоводства был не раз случайно переоткрыт — то есть, если допустить, что древние римляне знали его в точности так, как он практикуется сейчас; но из таких открытий ничего не вышло, и пока открытие не будет обращено на какую-либо практическую пользу, оно, в некотором смысле, вообще не является открытием. После того как искусство искусственного оплодотворения рыбы было забыто на много сотен лет, оно было переоткрыто в Германии неким Якоби и практиковалось на форели более века назад. Этот джентльмен не только сам практиковал рыбоводство, но и писал эссе на эту тему. Его подробный трактат об искусстве рыбоводства был написан на немецком языке, но также переведен на латынь и включен Дюамелем дю Монсо в его «Общий трактат о рыбах». Якоби, который практиковал это искусство в течение тридцати лет, не удовлетворился простым открытием, а сразу же обратил то, что открыл, на практическую пользу, и во времена Якоби большое внимание рыбоводству уделяли различные джентльмены, обладавшие научным авторитетом. Граф Гольдштейн, ученый того периода, также писал на эту тему. В «Ганноверском журнале» также были статьи об этом искусстве, а отчет о деятельности Якоби был внесен в «Мемуары Королевской академии Берлина». Это открытие Якоби было простым результатом острого наблюдения за естественным действием нерестящегося лосося. Заметив, что процесс оплодотворения является чисто внешним актом, он сразу увидел, что это можно легко имитировать с помощью тщательной манипуляции; так что, проводя искусственную инкубацию в больших масштабах, можно легко получить постоянный и бесперебойный запас рыбы. Результаты, достигнутые Якоби, имели огромное значение и получили не только признание его правительства, но и более солидную награду в виде пенсии. Мне нет нужды подробно описывать эксперименты Якоби, так как они очень похожи на те, что я намерен подробно описать в этой части моего повествования.

Некоторые люди оспаривают претензии Франции на честь этого открытия, утверждая, что крестьянин Реми заимствовал свою идею из экспериментов Шо из Драмланрига, который с помощью искусственной системы взялся доказать, что парры являются молодью лосося. Поскольку у меня еще будет повод упомянуть эксперименты г-на Шо, мне не нужно больше говорить в данный момент об этой части моего предмета, кроме того, что они были успешно завершены задолго до переоткрытия искусства рыбоводства Реми. На мой взгляд, почести можно разделить следующим образом, знал ли Реми об экспериментах Шо или нет: я бы отдал Шотландии честь переоткрытия рыбоводства как дополнения к науке, а Франции — полезную часть превращения этого искусства в коммерческие цели. Что касается того, что уже было сказано здесь о случайном открытии искусственного разведения рыбы, я могу упомянуть, что Джеймс Хогг, Эттрикский пастух, был одним из первооткрывателей. Хогг обладал наблюдательным взглядом на сельские сцены и происшествия, и с тревогой изучал и экспериментировал с жизнью рыб. Он принимал активное участие в споре о паррах. Увидев своими глазами, как полосатый парр приобретает чешую смолта, он с тех пор никогда не сомневался в том, что парр — это молодь лосося. В Норвегии тоже было сделано случайное открытие этой способности к разведению рыбы; и, конечно, если лососевый промысел в этой стране будет продолжаться нынешними темпами, потребуется масштабное культивирование. Искусственный план разведения устриц был не раз случайно открыт. Существует по крайней мере один хорошо подтвержденный случай этого, который произошел около века назад, когда солевар из Маренна, который пополнял свой доход откормом устриц, потерял партию из шести тысяч штук в результате сильного мороза, так как раковины были недостаточно покрыты водой; но, оплакивая свою потерю и пиная мертвых моллюсков, он, к своему великому удивлению, обнаружил их покрытыми уже довольно хорошо развитыми молодыми устрицами, и они, к счастью, хотя и были нежными, все были в добром здравии, так что в конечном итоге он заново заселил свое соленое ложе без хлопот и затрат — конечно, дождавшись роста местных устриц, прежде чем он смог возобновить свою торговлю.

Возвращаясь, однако, к Реми, его эксперименты были настолько мгновенно увенчаны успехом, что даже удивили его самого; и чтобы поощрить его и Жеэна, помощника, которого он выбрал, Общество поощрения Вогезов присудило им значительную сумму денег и красивую бронзовую медаль. Однако только в 1849 году деятельность этих двоих привлекла то внимание, которого требовала их важность как в научном, так и в экономическом смысле. Д-р Хаксо из Эпиналя тогда сообщил Академии наук в Париже подробный доклад на эту тему, который сразу же приковал внимание к трудам двух рыбаков — на самом деле, это вызвало сенсацию как в Академии, так и среди народа. Правительство того времени сразу же обратило внимание на этот вопрос и, обнаружив после расследования, что все сказанное о полезности плана является правдой, решило распространить его на все реки Франции, особенно на те, что находятся в более бедных районах страны. Искусственная система разведения рыбы благодаря такому образу действий быстро распространилась по главным рекам Франции и значительно добавила комфорта народу, а в некоторых случаях небольшие состояния были реализованы умными фермерами, которые оценили систему и имели пруд или ручей, на котором они могли безопасно проводить свои эксперименты.

Рыбоводческая система достигла своего апогея во Франции, главным образом под руководством профессора Коста, в создании крупного учреждения в Юнинге, близ Базеля, для сбора и распределения рыбьей икры. Чтобы увидеть это место своими глазами и, таким образом, иметь возможность точно описать, как осуществляется рыбоводческий бизнес Франции, я посетил эту великую лабораторию вместе с некоторыми друзьями осенью 1863 года, проехав через Париж, чтобы увидеть этот город в его праздничном убранстве во время празднеств Императора. Погода была такой жаркой, а поиски удовольствий такими утомительными, что моя маленькая компания пробыла в веселой столице совсем недолго. Это было действительно приятным облегчением, когда мы получили билеты до Мюлуза, отбыли повинность в зале ожидания, а затем, заняв свои места, оставили знойный город позади. Воздух сразу стал прохладным и влажным, и мучительная парижская жажда покинула нас — та свирепая жажда, которую не могло утолить никакое количество хорошо смешанного столового вина с водой, никакое количество бренди и сельтерской воды. Достигнув окраины города и проехав мимо тех мануфактур, лесных складов, складов черепицы, кирпичных заводов и каменных карьеров, которые обычны для окрестностей всех больших городов, мы могли хорошо видеть вокруг себя и наслаждаться видами и звуками французского сельского хозяйства — всем, кроме аромата гниющего льна, находящегося в процессе обработки в водяных ямах; мы, конечно, не наслаждались этим мощным соединением всего, что есть ужасного в плане запаха. Было приятно отметить трудолюбие мелких фермеров, занятых вместе со своими женами и семьями на своих маленьких участках, или, скорее, поместьях, ибо многие из них являются владельцами или постоянными держателями земли, на которой работают; и глазам, привыкшим к большим полям Англии, любопытно видеть маленькие лоскутки, из которых состоят большинство французских ферм. Мы не видели особо изысканных пейзажей на железнодорожной линии, по которой путешествовали — через Труа и Шалиндре, — но не было недостатка в живописных деревнях и огромных амбарах, дающих радостный знак грубого изобилия, и не было конца высоким деревьям-поллардам и многочисленным виноградникам; кроме того, здесь и там, на кусочке стерни, мы были приятно удивлены шумом случайного выводка куропаток.

Настроенный на рыболовный тур, я с осторожностью — к случайному удивлению моих друзей — отмечал пятна воды, которые довольно часто окаймляли линию рельсов, и задавался вопросом, населены ли они какими-либо представителями рыбьего племени; если да, то каким видом рыб, и были ли они пополнены с помощью рыбоводства? В районах, через которые мы проезжали, очевидно, велось рыболовство, потому что на многих станциях мы встречали видение случайного рыболова, а частый «шлепок» во многих бассейнах, мимо которых мы проезжали, убедил меня, что можно получить неплохой улов; и появление случайного последователя Уолтона на некоторых станциях с двадцатью фунтами форели совершенно взволновало всех, и заставило некоторых из нас жаждать похлестать воды района Шампань, через который мы проезжали. И тщательный осмотр национального рыбоводческого учреждения в Юнинге убедил меня, что если какая-либо река во Франции все еще безрыбна, то это не по вине отеческого правительства.

Путешествовать во Франции приятно, ибо, хотя поезда медленные, они безопасны и пунктуальны. Расстояние от Парижа до Мюлуза составляет пятнадцать часов на обычном поезде, но мы совсем не чувствовали поездку утомительной. В моем купе были священник, который говорил на очень «маленьком» английском, но который, очевидно, мог читать много по-латыни; проницательный эдинбургский газетный агент, который, как и большинство шотландцев, не принимал ничего на веру, а видел и судил сам; и его дочь, молодая леди, направлявшаяся «покорять» Рейн, но не проявлявшая интереса к рыбоводству. Затем был оживленный английский джентльмен, который, казалось, был близко знаком с каждой рыбой в Темзе; он ловил мальков (и ел их) у Блэкуолла, он вытаскивал окуня из Ост-Индского дока, убил монстра-щуку возле Теддингтона и поймал бесконечное количество пескарей в различных живописных местах на великой реке.

«Ба», — сказал мой шотландский друг, вступая в разговор, — «ты когда-нибудь убивал лосося, человек? Я ненавижу пескарей и такую мелкую рыбешку; дайте мне реку Айла, около «Бриг о’ Ривен», хорошую крепкую удочку с бесконечной оснасткой и сердитую семнадцатифунтовую рыбу, дующуюся за большим камнем — тогда вы можете получить спорт; или окажите мне услугу с хорошей снастью для троллинга и лодкой на глубоком озере Лох-Эйв, с замком Килхурн, отбрасывающим свою великую тень над нами, и вечными холмами, возвышающимися высоко вокруг, и я вытащу форель, которая перевесит сотню пескарей; или дайте мне форелевую удочку и приятную прогулку вдоль живописной Шочи, и я сумею наполнить свою корзину рыбой, которую стоит принести домой; но прочь с вашим темзенским пескарем, они могут удовлетворить только лондонского галантерейщика».

Поистине, мой проницательный шотландский друг, с его воспоминаниями о рыбах-монстрах и его пылкой манерой, стал красноречив; он даже испугал священника; а что касается англичанина, то он выглядел совершенно пришибленным. Мне пришлось прийти на помощь, и я защищал, как мог, темзенскую рыбалку, и напомнил восторженному каледонцу, что когда-то у них был очень хороший лосось в Темзе, и когда-нибудь, если все пойдет хорошо, они снова его получат; и что ловля пескаря посреди такого прекрасного пейзажа была, по крайней мере, здоровым и счастливым способом провести приятный «выходной» день, даже если спорт был не таким свирепым, как охота на лосося в реке Айла у «Бриг о’ Ривен».

Также было намекнуто газетному агенту, что лосось реки Тей не так знаменит, как лосось Северна. «Но у нас их двадцать на ваш один», — был быстрый ответ, — «и в разводных прудах Стормонтфилда мы выращиваем их сотнями тысяч. Арендная плата за Тей, сэр, равна тому, что составлял весь доход французских рыбных промыслов год или два назад». «Очень вероятно, сэр», — ответил я; «но ведь Тей — это то, что вы можете назвать горным потоком — хорош для рыбы, без сомнения; а Темза — великолепная река по-своему, но никто не претендует на то, что это рыбная река; это магистраль величайшей торговли в мире, и...» «Пустяки, человек», — сказал шотландец, — «Тей так же знаменит торговлей, как и рыбой. Вы когда-нибудь были в Данди?» И затем, посмеиваясь про себя над своей довольно богатой идеей сравнения Данди с Лондоном, мой друг откинулся в своем углу вагона и выглядел так, будто мог бы убить тысячу лондонских пескарейщиков, а искорка в его глазах становилась все ярче и ярче, пока он продолжал посмеиваться.

Поскольку даже самое длинное путешествие подходит к концу, поезд в свое время прибыл в Мюлуз, или Мюльхаузен, как его называют по-немецки, и, поскольку было поздно и темно, а вся наша компания была несколько утомлена, мы позволили отвезти себя в ближайший отель, большое, неудобное, грязное на вид место, где, по-видимому, редко видят британское золото и берут огромную плату за свечи. Если бы у нас было необходимое свободное время, моя маленькая компания была бы заинтересована в осмотре Мюлуза, который является промышленным городом значительных размеров, где многие рабочие являются владельцами своих собственных домов; но, будучи в пределах досягаемости запаха Швейцарии, имея ощущение, что мы находимся в тени ее гор, и почти в пределах слышимости шума, производимого ее многочисленными водами, мы поспешили первым же поездом в Базель. Расстояние короткое, а транспорт быстрый. Почти прежде чем мы успели осмотреть проходящий пейзаж, который необычайно красив, богат виноградниками и садами и быстро превращается в швейцарский по своему характеру, нас остановили в Сен-Луи таможенные органы, которые, надо сказать, чрезвычайно вежливы ко всем честным путешественникам. Я бы посоветовал любому, кто ищет рыбоводческое учреждение в Юнинге, выйти из поезда на этой станции. Не зная о его близости во время моего визита, я поехал прямо в Базель.

Поэты могли бы прийти в восторг от Базеля — прекрасного Базеля — с текущим Рейном, разрезающим его на две половины, его водами, зелеными, как ледяные поля, которые дали им рождение, его домами, причудливыми, его улицами, такими чистыми, его фонтанами, такими античными; но у нас не было времени приходить в восторг — наше дело было добраться до Юнинга, и, как ни странно, мы забрели на рыбный рынок, прежде чем поняли, где находимся. Как и различные другие рыбные рынки, которые мы посещали, он не содержал никакой рыбы, которую мы могли бы увидеть, но он настолько живописен, что я решил поместить его вид в эту работу. Поймав извозчика, наша компания испытала бесконечные трудности, чтобы заставить его понять, куда мы хотим ехать. Я сказал: «В Юнинг»; он тогда предположил, что это должно быть «Эйниген», и моя молодая шотландская подруга, которая была в восторге от «прекрасного Рейна», как, конечно, и должна быть молодая леди, предположила, что произношение может быть «Хининг», что оказалось проницательной догадкой, так как, услышав это, к нам обратился на сносном, но очень ломаном английском тихий на вид кучер, который сказал: «Пойдемте со мной; я изучал английскую грамматику; я знаю, куда вы хотите поехать, и отвезу вас». Хотя я не мог не удивляться тому, что знаменитое место, каким, как мы все думали, должен быть Юнинг, не было лучше известно, я был почти уверен, что наш кучер знает его; и, убедив моего шотландского друга и его молодую леди совершить поездку, мы сразу же отправились в рыбоводческое учреждение, где нас всех очень гостеприимно принял управляющий, который сразу же провел нас по всему месту с большой любезностью и вниманием.

THE FISHMARKET AT BALE.

GROUND-PLAN OF THE PISCICULTURAL ESTABLISHMENT AT HUNINGUE.

Showing the disposition of the buildings and the situation of the experimental
watercourses.

VIEW OF HUNINGUE.

Серия зданий, которые были возведены в Юнинге, превосходно приспособлены для целей, для которых они были спроектированы. Группа образует квадрат, входная часть которого — два домика — отведена под караульное помещение, а центр разбит как своего рода кустарник и украшен двумя маленькими прудами с рыбой. Все учреждение, пруды и здания, занимает площадь в восемьдесят акров. Комплекс зданий включает в себя по бокам две большие инкубационные галереи, 60 метров в длину и 9 метров в ширину, содержащие обильный запас резервуаров и ящиков для икры; а в задней части квадрата находятся офисы, библиотека, лаборатория и резиденции офицеров. Тщательно осмотрев весь аппарат, я особенно восхитился способностью, с которой были реализованы средства для достижения определенной цели. Ящики для икры подняты в пирамиды, вода течет из одного на вершине в те, что непосредственно ниже. Икра помещается рядами на стеклянные рамки, которые вставляются в ящики, как будет видно при изучении чертежей. Поскольку великим агентом в инкубации рыбьей икры является вода, я, естественно, был довольно дотошен в наведении справок о водоснабжении Юнинга, и они, как я обнаружил, были очень обильными: они происходят из трех источников — родников на частной территории учреждения, Рейна и ручья Ауграбен. Вода из более высоких родников направляется к зданиям через подземный водопровод, в то время как те, что поднимаются на более низком уровне, используются только в небольших бассейнах и траншеях для экспериментов по выращиванию рыбы снаружи. Будучи открытыми, однако, они легко замерзают, а кроме того, часто бывают мутными и беспокойными. Как общее правило, рыба в Юнинге не разводится, основным делом, выполняемым там, является сбор и распределение ее икры; но есть большой запас резервуаров или корыт для целей экспериментирования с такой рыбой, которая может содержаться в этом месте. Воды Рейна, находясь на более высоком уровне, чем родники, могут быть сразу использованы в аппаратах и бассейнах. Воды ручья Ауграбен, которые пересекают территорию, приносят очень мало пользы. Почти сухие летом, быстрые и мутные после дождя, они до сих пор служили только для снабжения некоторых небольших внешних бассейнов. Конечно, различные качества воды совершенно необходимы для успеха экспериментов по акклиматизации, проводимых так ревностно в этом учреждении. Некоторые рыбы любят чистый бегущий поток, в то время как другие предпочитают проводить свою жизнь в вялых и жирных водах. Инженерное обеспечение различных водоснабжений, все из которых находятся на разных уровнях, было эффективно выполнено г-ном Кумом, инженером этого департамента Рейна, который в сочетании с профессором Костом спланировал здания в Юнинге; действительно, оборудование всех видов почти совершенно.

HALL OF INCUBATION.

BASINS FOR THE YOUNG FISH.

 GUTTERS FOR HATCHING PURPOSES.

Ход дел в Юнинге следующий: — Икра привозится главным образом из Швейцарии и Германии и включает икру различных видов форели, дунайского и рейнского лосося и нежного арктического гольца. Назначаются люди для отлова икряной рыбы этих различных видов, и, сделав это, они связываются с властями в Юнинге, которые сразу же посылают эксперта, чтобы лишить рыб их икры и принести ее в разводные или складские ящики, где за ней тщательно ухаживают и ежедневно наблюдают, пока она не будет готова к отправке в какой-либо район, нуждающийся в ней. Способ искусственного нереста следующий, и я предположу, что объектом операции является лосось: — Ну, сначала поймайте свою рыбу; и здесь я могу заявить, что самцы лосося встречаются гораздо реже, чем самки, но, к счастью, один из первых может оплодотворить двух или даже трех последних, так что нехватка ощущается не так сильно, как могла бы быть в противном случае. Итак, после того как рыба поймана, перед операцией следует убедиться, что икра полностью созрела, и в этом случае лосося следует держать в большой бадье, хорошо погруженной в воду, которую она содержит, в то время как рука осторожно проводится вдоль ее брюшка, когда, если икра спелая, яйца будут вытекать, как горошины. Икру нужно тщательно взболтать или промыть, а воду затем слить. Самца лосося можно затем обработать аналогичным образом, контакт молок немедленно меняет цвет икры на блестящий розовый. После повторного промывания икру можно зачерпнуть в разводные ящики и безопасно оставить дозревать в должное время. Очень большая осторожность необходима при обращении с икрой. Икра, распределяемая из Юнинга, тщательно проверяется по прибытии, когда плохая выбрасывается, а та, что хорошая, подсчитывается и заносится в записи учреждения, которые тщательно ведутся. Обычный способ определения количества — с помощью маленькой мерки с клеймом, которая варьируется в зависимости от конкретной рыбьей икры, подлежащей подсчету. За икрой наблюдают с большой осторожностью, пока она остается в ящиках в Юнинге, и любая пыль удаляется с помощью тонкой кисти из верблюжьей шерсти, и изо дня в день вся икра, которая становится испорченной, удаляется. Заявки властям в Юнинге на икру, как от частных лиц, так и от ассоциаций, всегда гораздо многочисленнее, чем можно удовлетворить; и прежде чем повторные заявки от одних и тех же людей могут быть рассмотрены, им необходимо предоставить подробный отчет о том, как прошли их предыдущие усилия. Икра, когда ее отправляют, аккуратно упаковывается в ящики среди влажного мха, и она получает очень мало повреждений, если нет задержки в транзите.

ARTIFICIAL MODE OF SPAWNING.

«А как насчет рек, из которых привозят икру?» — спросил я. — «Не вредит ли им это разграбление икры?»

«О, нет; мы обнаружили, что это не имеет никакого значения. Рыба настолько невероятно плодовита, что икру можно получить в любом количестве, и никакой разницы не почувствуется в родительских водах; то, что мы получаем здесь, — это лишь процент от общих сумм, отложенных рыбой».

Конечно, поскольку операции проводятся на большой территории двух стран, никакой немедленной разницы не будет ощущаться; но как быть, если эти юнингские исследователи будут годами уносить десятки тысяч икринок? Не окажется ли это в конечном итоге случаем грабежа Петра, чтобы заплатить Павлу? Я прекрасно знаю, что все виды рыб невероятно плодовиты, и читатель мог видеть из цифр, приведенных в предыдущем разделе, что это так; но предположим, что реку с воспроизводящей способностью Тей ежегодно грабили бы на несколько миллионов икринок, результатом когда-нибудь должна стать небольшая разница в продуктивной способности воды. Я хотел бы знать с точностью, не начинают ли реки в Швейцарии и Германии в свою очередь обедняться, пока воды Франции пополняются? Разумеется, стоит признать, что если обеднение рек, возникающее в результате естественных причин, будет подкреплено уносом икры ревностными исследователями, они должны в короткое время стать почти полностью бесплодными в отношении рыбы. Лучший план, на мой взгляд, — это чтобы каждая река имела свои собственные разводные пруды по плану Стормонтфилда на реке Тей, который я со временем опишу.

Вряд ли окупилось бы разведение более обычных рыб озер и рек, таких как щука, карп и окунь; самая обычная рыба, разводимая в Юнинге, — это фера, в то время как самая дорогая — прекрасный арктический голец, икра которого стоит около пенни за штуку, прежде чем они окажутся в воде как рыба. Общий расчет, однако, относящийся к операциям, проводимым в Юнинге, дает двенадцать живых рыб за пенни. Фера очень плодовита, давая икру тысячами; ее называют сельдью озер; и молодь, когда только рождается, настолько мала, что ее едва можно заметить. Управляющий в Юнинге сказал мне, что некоторые из них сбежали через канал в Рейн, где их никогда раньше не находили. Я наводил справки, в частности, о дунайском лососе, но обнаружил, что его очень трудно инкубировать, особенно поначалу, огромное количество икры, иногда до 60 или 70 процентов, уничтожается; но теперь манипуляторы лучше знакомятся с modus operandi, и ожидается, что со временем помощники в Юнинге будут так же успешны с этой рыбой, как и со всеми остальными. Даже с учетом очень значительной потери в искусственно манипулируемой икре — а считается, что по крайней мере две трети икры этой рыбы так или иначе теряются — несомненно, что искусственная система защиты неизмеримо более продуктивна в отношении рыбы, чем естественная, ибо было сказано, особенно в отношении лосося реки Тей, что едва ли одна из тысячи икринок когда-либо достигает зрелости как пригодная для стола рыба, такова огромная гибель икры и молоди; и процент гибели в католических странах значительно выше, потому что во время постных дней, предписанных церковью, рыба должна быть получена.

К сезону 1863-64 годов общее количество икры пресноводных рыб, распределенной из Юнинга, было намного выше 110 000 000, и почти половина из них приходилась на более ценные виды рыб, причем было не менее 41 000 000 икринок лосося и форели.

Я составил табличную ведомость, которую вставляю в этом месте, о количестве рыбьей икры, собранной и распределенной в Юнинге за два года до моего визита:—

1860-61.

Species
Time of Operations.
Ova provided.
Loss.
Quantity despatched from the Establishment.
Retained for Experiments at Huningue.

1860-61.

Common trout Salmon trout Great lake trout Rhine salmon Ombre chevalier
Oct. 20 to Mar. 17, 149 days.
5,729,100
1,943,100, 34 per cent
3,153,500
632,500

Fera
Nov. 14 to Dec. 30, 46 days.
8,997,000
22,000
5,573,000
3,402,000

Total

14,726,100
1,965,100
8,726,500
4,034,500

Назначение икры, отправленной из учреждения.

278 заявок для учреждений в 70 департаментах Франции и 29 заявок от учреждений в Бельгии, Швейцарии, Баварии и Вюртемберге.

1861-62.

Species
Time of Operations.
Ova provided.
Loss.
Quantity despatched from the Establishment.
Retained for Experiments at Huningue.

1861-62.

Common trout Salmon trout Great lake trout Rhine salmon Ombre chevalier
Oct. 20 to Mar. 7, 135 days.
6,382,900
2,602,400
3,360,000
420,500

Fera
Nov. 16 to Dec. 25, 39 days.
11,995,000
12,000
9,519,000
2,464,000

Total

18,377,900
2,614,400
12,879,000
2,884,500

296 заявок для учреждений в 76 департаментах Франции и 39 заявок из других частей Европы.

Насколько я мог установить, право на рыбную ловлю во Франции востребуется правительством во всех судоходных реках и каналах, но частные лица могут купить право на ловлю; и арендная плата, выплачиваемая теми, кто использует сети, варьируется от 1 до 4 фунтов стерлингов в год. В обычных реках, которые не являются судоходными, и в озерах рыболовство принадлежит владельцам окружающей земли, и никто не может ловить рыбу в них без разрешения. Что касается более крупных речных рыбных промыслов, они настолько размечены, чтобы предотвратить всякую возможность спора, что ни одному рыбаку не разрешается работать своими сетями на участке воды, который ему не принадлежит. Рыбная ловля того или иного рода продолжается круглый год.

Следующие цифры укажут денежную аренду и стоимость продукции всех французских рыбных промыслов:—

4719 miles navigable rivers
£23,025

3105 miles of canals
5,845

310 miles of estuaries of rivers
46,140

930 miles of rivers and canals belonging to individual proprietors
2,700

114,889 miles of rivers and streams not navigable.

493,750 acres of lakes and ponds.

Денежную стоимость рыбы, пойманной в этих водах, можно указать следующим образом:—

From State Returns for rivers and canals
£28,880

The estuaries yield £46,140, of which the fresh
waters supply one-half, giving
23,080

Rivers and canals belonging to private individuals
2,680

114,889 miles of watercourses
148,000

493,750 acres of lakes and ponds
400,000

Total
£602,640

Если к продукции добавить прибыль культиваторов и расходы на рыболовство, мы получим—

Canals and watercourses
£400,000

Lakes and ponds
400,000

Total production of profits and produce  
£800,000

PISCICULTURAL ESTABLISHMENT AT BUISSE.

Рыбоводческое хозяйство г-на де Гальбера, одно из самых важных в своем роде, существующих во Франции, заслуживает внимания. Оно расположено в Бюиссе в кантоне Вуарон в Изере, департаменте на юго-восточной границе Франции. Работы, планом которых является прилагаемая гравюра, включают четыре пруда для приема рыбы на различных стадиях роста. Первый (1 на плане) имеет длину около 100 метров при ширине 3,50 м и средней глубине 1 метр. Он почти разделен на две части, водное зеркало и поток, полуостровом, и разделение завершается решеткой, которая предотвращает смешивание рыбы, содержащейся в каждой части, а также останавливает подъем или спуск молоди. Водное зеркало питается из источников повышенной температуры, которые расходятся в поток, а оттуда в пруд № 2 в точке N. Этот бассейн (2) имеет длину 150 метров, среднюю ширину 8 метров и глубину, варьирующуюся от 1 до 2 метров. Помимо вод из первого пруда, этот бассейн питается из родников и из мельничного ручья, который берет начало из скалы, расположенной на расстоянии 200 метров. Этот пруд содержит рыбу второго года жизни. Шлюз или водяной затвор (J), помещенный в самой глубокой части пруда, дает возможность перенаправлять воду и рыбу, содержащуюся в ней, в пруд № 3. Курсы из грубых камней и водорослей выстилают берега пруда и образуют места укрытия для рыбы, помимо поощрения роста таких моллюсков, как креветки, омары и т. д. Третий пруд (3) имеет поверхность около 5000 ярдов с глубиной, равной глубине второго пруда. Подземный канал (G) проходит вдоль восточной стороны, и на расстоянии 2 метров траншеи, выложенные камнями, свободно набросанными вместе, соединяют канал с бассейном и позволяют рыбе циркулировать через эти подземные проходы, где каждый камень становится средством укрытия и сокрытия. Взрослая форель может скрываться в подводных норах и расщелинах островов (F), которых в пруду три. Самая узкая часть бассейна пересекается виадуком в 8 метров (N), к арке которого прикреплена железная решетка с прутьями в пазах для приема либо шлюза, либо ловушки. Шлюз, сформированный из тонкой проволоки, удерживает рыбу, которая уничтожила бы икру во время оплодотворения. Икра покрыта слоем мелкого круглого гравия толщиной 0,30 м, который форель может легко поднять, как только он проклевывает яйцо. Ловушка или сеть заключает в себе рыбу, предназначенную для искусственного разведения, не причиняя ей вреда, а также обеспечивает рыбу, которая должна быть потреблена, и ту, которую необходимо уничтожить из-за ее прожорливости, как щука. Шлюз, помещенный в нижнем конце пруда, позволяет опорожнять пруд при необходимости, а железная решетка предотвращает побег рыбы. Все пруды защищены двойной линией оцинкованной железной проволоки, помещенной на столбах, вооруженных крюками, и все же достаточно низко, чтобы позволить лодке пройти. Вода прудов в конечном итоге проходит в Изер, где постоянная ловушка позволяет чужой рыбе проникать в пруды. Во время нереста там откладывает икру большое количество форели. Маленький пруд (4), питаемый мельничным ручьем, является своего рода резервуаром для крупной рыбы, предназначенной для продажи или домашнего использования. В течение года рыба, пойманная сетями третьего пруда, помещается в этот бассейн, так что, когда наступает сезон нереста, это огромный питомник для целей воспроизводства. В доме (O), построенном возле моста (N) третьего пруда, размещаются сторож и инкубационный аппарат. Аппараты аналогичны тем, что используются в Коллеж де Франс, и питаются из родника. Один конкретный аппарат, помещенный в источник, температура которого никогда не меняется, немного отличается от других моделей: это просто цинковые ящики, пробитые очень мелкими отверстиями. Этот аппарат, который находится в использовании в течение трех лет, дал большое удовлетворение. Можно добавить, что хозяйство в Бюиссе может поставлять 40 000 или 50 000 молодых форелей в год по пять сантимов за штуку, результат, который в основном обусловлен заботой и вниманием, с которыми г-н де Гальбер проводил свои операции.

Что больше всего поражает нас в связи с историей французского рыбоводства, так это по существу практический характер всех экспериментов, которые были начаты. Во Франции не было заигрывания с этим возрожденным искусством разведения рыбы. Как только было установлено, что открытия Реми в области искусственного нереста способны быть реализованы в самых больших масштабах, этот масштаб был сразу же принят, и правительство страны стало ответственным за его успех, который был немедленным и существенным. Первооткрыватель искусства был щедро вознагражден; и большое здание в Юнинге, используемое как место для приема и распределения рыбьей икры, свидетельствует о стремлении Франции сделать рыбоводство одной из самых практических отраслей сегодняшнего дня. Непрекращающиеся усилия все еще предпринимаются правительством для распространения этого искусства, чтобы каждый акр воды в этой стране мог быть так же усердно обращен в прибыль, как и акры земли. Почему бы акру воды не стать таким же продуктивным, как акр земли? У нас есть огромное количество водного пространства, которое сравнительно бесполезно. Площадь, занимаемая водой наших озер и рек, может быть оценена по Темзе, которая занимает пространство в пять тысяч квадратных миль. Французский народ теперь начинает полностью осознавать ценность своих озер и рек. Подумайте о рыбных прудах Домба, имеющих площадь в тридцать тысяч акров! Неудивительно, что во Франции рыбоводство стало правительственным вопросом и было взято под защитное крыло государства.

Различные виды воды во Франции тщательно рассматриваются, и в них помещается только подходящая для них рыба. В болотистых местах откладываются только угри, в то время как в ярких и быстрых водах форель и другая подходящая рыба теперь встречаются в большом изобилии. Внимание в настоящее время обращено на морскую рыбу, и последняя «идея», которая была обнародована в связи с культивированием морских животных, — это разведение черепах. Искусственное размножение черепах по плану обеспечения икры и защиты молоди, пока они не смогут быть предоставлены сами себе, отстаивается г-ном Саллем, который связан с французским флотом и который, по-видимому, обладает значительными знаниями о природе и привычках черепахи. В некоторой степени разведение черепах уже осуществляется на острове Вознесения — по крайней мере, в том, что касается защиты икры и наблюдения за молодью. Г-н Салль предлагает, однако, сделать больше, чем уже делается на Вознесении; он думает, что для быстрого достижения полезного результата было бы лучше получить определенное количество этих животных из мест, где они все еще в изобилии, и транспортировать их в такие парки или резервуары, которые могли бы быть созданы на побережьях Франции и Корсики, где когда-то черепахи были в изобилии. Животные, собирающиеся откладывать яйца, были бы лучшими для обеспечения предлагаемых экспериментов; и их можно было бы поймать, когда они ищут песчаные берега с целью откладки яиц. Самцов черепах можно было бы в то же время ловить вокруг островков, которые они часто посещают. Судно достаточных размеров должно быть наготове, чтобы увезти драгоценный груз; и пойманные животные, по прибытии в пункт назначения, должны быть помещены в парк, выбранный с учетом следующих соображений: — Формирование сторон должно быть ограждением с помощью искусственного барьера умеренной высоты, образованного из камней и перпендикулярного внутри, чтобы предотвратить побег животных, но сконструированного так, чтобы допускать море и, в то же время, позволять большой песчаный фон для откладки яиц, которые примерно размером с те, что откладываются гусями. Поскольку черепахи травоядны, дно парка должно быть покрыто морскими водорослями и морскими растениями всех видов, подобными тем, к которым животное привыкло дома. Для места парка следует выбрать прекрасную южную экспозицию, чтобы получить как можно больше солнечного света, тепло является одним великим элементом в инкубации яиц. Черепахи очень любят солнечный свет и лениво плавают в тропической воде, редко выходя на берег, кроме как для откладки яиц. Это они делают в ночное время: осторожно выползая на берег и выскребая большую яму в той части песка, до которой никогда не доходит прилив, они откладывают свои яйца и тщательно покрывают их песком, оставляя солнцу совершить работу по оживлению их к жизни.

Здесь уместно отметить, что французы употребляют в пищу все виды рыб, будь то морские, речные, озерные или канальные. В Шотландии и Ирландии пока искусственно разводят только лосося, главным образом потому, что это ценный и приносящий доход вид, а никакая другая пресноводная рыба там не считается ценной, за исключением спортивного рыболовства. Во Франции в больших количествах разводят и едят угрей, но в Шотландии и некоторых частях Англии люди испытывают к этой рыбе такое отвращение, что не притронутся к ней. Разумеется, это объясняется предрассудками, поскольку угорь — в высшей степени хороший продукт питания. Во всех католических странах так много постных дней, что рыба становится для населения важным предметом рациона; во Франции это именно так, и следствием этого является то, что по всей империи можно встретить немало частных любителей рыбоводства. Однако миссия французского правительства в области рыбоводства, по-видимому, заключается лишь в том, чтобы заниматься разведением и акклиматизацией более ценных видов рыб. Для властей в Юнинге было бы пустой тратой сил начинать разведение карпа или окуня. В нашей протестантской стране нет спроса на обычную речную или озерную рыбу, кроме как для спортивных целей; и, за одним или двумя исключениями, такими как лох-левенская форель, голец и т. д., торговля этими рыбами не ведется. Стоит лишь посетить рыбный рынок в Париже, чтобы заметить, что все виды пресноводных рыб и речных ракообразных считаются там ходовым товаром и активно раскупаются. Способ сохранения этих животных в свежем виде достоин того, чтобы ему следовали и у нас. Их держат живыми до тех пор, пока они не понадобятся, в больших бассейнах и корытах, где их всегда можно увидеть плавающими в весьма оживленном состоянии.

Как только система рыбоводства стала известна, она быстро распространилась по всему европейскому континенту, и реки Германии одними из первых воспользовались преимуществами искусственной системы. В частности, можно отметить усилия, направленные на увеличение запасов дунайского лосося — прекрасной и превосходной промысловой рыбы с телом, похожим на форель, но еще более стройным и изящным, которая, если ей дать время, как говорят, достигает огромных размеров. Молодь дунайского лосося всегда темнее по окраске, чем особи постарше, но с возрастом они светлеют. Рот этой рыбы снабжен очень крепкими зубами; спина красновато-серая, бока и брюшко совершенно белые; плавники голубовато-белые; спина и верхняя часть обоих боков слегка и неравномерно покрыты черными и красноватыми округлыми пятнами. Эта рыба также очень плодовита. Профессор Виммер из Ландсхута, упомянутый властями Юнинга, часто получал до 40 000 икринок от одной самки весом всего восемнадцать фунтов. Наш собственный Salmo salar не столь плодовит, поскольку хорошо известно, что средняя плодовитость британского лосося составляет около тысячи икринок на фунт веса. Икра дунайского лосося вылупляется в два раза быстрее, чем икра нашего лосося — а именно за пятьдесят шесть дней, — при этом молодь достигает веса в один фунт в первый же год, а к третьему году, при достаточном количестве необходимого корма, они достигают веса в четыре фунта. Стадии роста, по сравнению с Salmo salar, примерно следующие: любопытно, что эта рыба к концу второго года может весить восемь фунтов, а может и не достигать даже половины этого веса в унциях. Одна часть лососевого выводка уходит в море в конце первого года и быстро возвращается в виде грильса — красивой четырехфунтовой рыбы, в то время как другая часть остается в пресной воде до истечения второго года с момента рождения, так что им требуется около тридцати месяцев, чтобы стать четырехфунтовой рыбой, к каковому времени первая часть уже представляет собой лососей весом восемь или десять фунтов! Это установленные факты. Это быстрый рост по сравнению с дунайской рыбой, которая после первого года растет со скоростью около восемнадцати унций в год. Но даже при таких темпах рыбоводство должно приносить хороший доход. Предположим, что благодаря защищенной или искусственной системе полная треть (т. е. 13 500) из 40 000 икринок за двенадцать месяцев достигает стадии фунтовой рыбы и продается по цене три пенса за фунт веса, — таким образом, доход в 162 фунта стерлингов был бы получен за один год от одной пары производителей лосося! Две пары, конечно, удвоили бы эту сумму, и так далее.

Серия хорошо организованных работ по рыбоводству проводится уже около двенадцати лет на реке Тей, примерно в пяти милях от Перта; и, поскольку они привлекли большое внимание, они заслуживают несколько более подробного описания. Пруды для разведения в Стормонтфилде прекрасно расположены на пологом склоне на берегах Тея и защищены с тыла лесопосадкой. Участок был спланирован наилучшим образом, а все пруды, водотоки и т. д. были спроектированы и построены инженером г-ном Питером Берном, и они превосходно справились с возложенными на них задачами. Вода поступает из быстрого мельничного канала, который проходит параллельно реке Тей, как показано на небольшом плане на следующей странице. Необходимое количество воды сначала направляется из этого канала в резервуар, откуда она фильтруется через трубы в небольшой водоток в начале ряда ящиков, откуда она и подается. Эти ящики установлены на пологом склоне, на полпути между мельничным каналом и Теем, и благодаря уклону вода красиво перетекает из одного в другой из трехсот «инкубационных колыбелей» постепенным, но постоянным потоком, собирается в нижней части ряда ящиков в своего рода запруде и оттуда стекает в небольшое озеро или отстойник, где содержится молодь. До недавнего времени в Стормонтфилде был только один такой пруд, но теперь для завершения комплекса был добавлен еще один пруд для смолтов. Шлюз, сделанный из мелкой проволочной сетки, позволяет отводить излишки воды в Тей, так что равномерный уровень воды поддерживается неизменно. Он также служит выходом для рыбы, когда считается целесообразным выпустить ее испытать удачу в большой глубине поблизости, к чему их опыт в пруду послужил своего рода подготовкой. Проектирование ящиков, прудов, шлюзов и т. д. было выполнено с большой изобретательностью; и можно лишь сожалеть, что все сооружение не в три раза больше, чтобы владельцы реки Тей могли ежегодно разводить миллион лососей, что значительно увеличило бы продуктивность этой реки и, конечно, способствовало бы росту арендной платы.

ORIGINAL BREEDING-POND AT STORMONTFIELD.

A. Мельничный канал.

B. Фильтрационный пруд.

C. Инкубационные ящики.

D. Выростной пруд.

E. Верхний канал.

F. Нижний канал.

G. Соединительный поток между C и D.

H. Отводной канал к реке.

K. Труба от мельничного канала к пруду.

L. Труба для опорожнения пруда.

M. Труба от мельничного канала к фильтрационному пруду.

n n. Сливные трубы от него.

O. То же к нижнему каналу.

P. Шлюзы из пруда.

R. Ящик для маркировки.

S. Дом смотрителя.

T V. Шлюзы из нижнего канала.

Для того чтобы показать уровень пруда в Стормонтфилде, я позволю себе представить то, что французы называют «профилем».

PROFILE OF STORMONTFIELD SALMON-BREEDING PONDS.

A. Источник водоснабжения.

B. Пруд для фильтрации воды, подаваемой в ящики.

C. Ящики для икры.

D. Пруд для молоди.

E. Река Тей.

Работы по разведению лосося в Стормонтфилде начались на собрании владельцев реки Тей в июле 1852 года, когда было зачитано сообщение доктора Эйсдейла на тему искусственного разведения; а г-н Томас Эшворт из Пойнтона подробно рассказал об экспериментах, которые проводились в его ирландских рыбных хозяйствах. Этот джентльмен, проявляющий большой и практический интерес ко всем вопросам, касающимся рыболовства и разведения рыбы, — и которому я очень обязан за практическую информацию, — сказал, что он давно придерживается мнения, что разводить лосося искусственно в наших реках так же легко, как выращивать шелкопрядов на листьях шелковицы, хотя первые находятся под водой, а вторые — на открытом воздухе. «Действительно, стало установленным фактом, — сказал г-н Эшворт, — что лосось и другие рыбы могут искусственно разводиться в прудах в количестве, исчисляемом миллионами, при небольших затратах, и таким образом быть защищенными от своих естественных врагов в первые год или два своего существования, после чего они будут гораздо более способны, сравнительно говоря, позаботиться о себе, чем это возможно на более ранних стадиях их жизни». Г-н Эшворт оценивает расходы на искусственное разведение примерно в один фунт стерлингов на каждую тысячу рыб, или один фартинг на лосося. По предложению г-на Эшворта был нанят практический рыбовод, чтобы начать работы по разведению в Стормонтфилде и обучить местного рыбака искусству искусственного оплодотворения икры. Операция по подготовке икры для ящиков была начата 23 ноября 1853 года, и в течение месяца 300 000 икринок были помещены в 300 ящиков, которые были тщательно заполнены подготовленным гравием и полностью готовы к приему. Г-н Рамсботтом, который руководил манипуляциями, говорит, что река Тей является одним из лучших нерестовых потоков в мире, и считает, что было бы самонадеянно ограничивать количество лососей, которые могли бы быть выведены в ней, если бы река использовалась в полной мере своих возможностей.

Дата, когда было замечено вылупление первых отложенных икринок, — 31 марта, период более чем через четыре месяца после заполнения ящиков; в течение апреля и мая большая часть икры начала оживать, и мальков наблюдали копошащимися в инкубационных ящиках, а в июне их перевели в приемный пруд, будучи тогда крошечными рыбками длиной чуть более дюйма. Сэр Уильям Джардин, который проявлял живой интерес к работам в Стормонтфилде, считал, что эксперименты первого года были удивительно успешными, показав практическую возможность инкубации, выращивания и поддержания здоровья очень большого количества молоди при сравнительно ничтожных затратах. Искусственное разведение лосося до сих пор ведется в этих прудах, и с очень большим успехом, если принять во внимание их ограниченные размеры. Они заметно увеличили запас рыбы в Тее, а также, как я расскажу позже, в отдельной главе «Лосось», внесли большой вклад в решение различных загадок, связанных с ростом этой рыбы. Примечательно, что рыба не претерпевает никакого ухудшения качества от того, что ее разводят в прудах, и может сравниться во всех отношениях с той, что выведена в реке.

DESIGN FOR A SERIES OF SALMON-BREEDING PONDS.

Источник водоснабжения вверху.

Далее инкубационные ящики.

За ними пруд для парров.

Пруд для смолтов справа.

Пруд для взрослых лососей слева.

Река в нижней части плана.

Декоративные дорожки.

Группы деревьев и т. д. по вкусу.

План прудов в Стормонтфилде в их первоначальном виде будет лучшим руководством для лиц, желающих получить информацию, чем любое письменное описание. Гравюра с двойным прудом показывает мой собственный проект, основанный на комплексе Стормонтфилда; он содержит отдельный пруд для временного содержания такой крупной рыбы, которая может быть выловлена с еще не полностью созревшей икрой. На плане также показаны коттеджи для смотрителя прудов и его помощников.

Пруды в Стормонтфилде изначально были рассчитаны на разведение 300 000 рыб в год, но после двухлетних испытаний выяснилось, из-за особенности естественной истории лосося, о которой упоминается в другом месте, что в каждом году можно разводить лишь половину этого количества. Отсюда возникла необходимость в недавно построенном пруду для смолтов, который теперь позволит инкубировать в Стормонтфилде не менее 350 000 икринок каждый год. Дополнительной причиной строительства нового пруда был тот факт, что старый был слишком мал по сравнению с инкубационными ящиками. Его размеры составляли 223 фута на 112 футов в самых длинных и широких частях. Новый пруд имеет площадь почти в один акр и хорошо приспособлен для приема молоди.

Ящики для икры в Стормонтфилде, в отличие от тех, что в Юнинге, находятся на открытом воздухе, и поэтому икра подвергается воздействию естественной температуры и в среднем за сезон требует около 120 дней для созревания в рыбу. Например, икра, заложенная в ноябре 1863 года, еще не ожила к моменту моего посещения прудов во вторую неделю марта 1864 года. Молодь, как только она становится способной питаться — что происходит не через несколько дней, так как желточный мешок обеспечивает весь корм, необходимый на некоторое время только что вылупившемуся животному, — кормят частицами вареной печени. Во время моего последнего визита (22 декабря 1864 года) г-н Маршалл бросил несколько крошек в пруд, что вызвало немедленный подъем мальков в этом месте в большом количестве. Конечно, было бы проще выпускать рыбу каждого года из прудов в реку по мере вылупления, но было признано целесообразным задержать их до тех пор, пока они не будут охвачены инстинктом миграции и не приобретут чешую смолта, что происходит, как уже указывалось в других частях этой работы, в возрасте одного и двух лет соответственно. Действительно, эксперименты, проведенные в прудах Стормонтфилда, окончательно разрешили долго ведшийся спор о парре и неоспоримо доказали, что парр — это молодь лосося, которая превращается в смолта, вырастает в грильса и, в конечном итоге, достигает чести стать взрослой лососевой особью.

Аномалию в росте парра также пытались разрешить в Стормонтфилде, но безуспешно. В ноябре и декабре 1857 года были приняты меры для инкубации в отдельных отсеках искусственно оплодотворенной икры: 1) парра и лосося; 2) грильса и лосося; 3) чистого грильса; 4) чистого лосося. Когда молодь от этих различных скрещиваний была исследована в начале апреля 1859 года, выяснилось, что размеры каждого вида немного варьировались, и г-н Бьюист, смотритель рыболовства, сообщил нам, что: «1-е, потомство лосося с лососем имеют длину 4 дюйма; 2-е, грильса с лососем — 3,5 дюйма; 3-е, грильса с грильсом — 3,5 дюйма; 4-е, парра с грильсом — 3 дюйма; 5-е, смолт из большого пруда — 5 дюймов». Эти результаты разнообразных манипуляций так и не получили шанса быть использованными в качестве доказательства в споре; ибо из-за ограниченных размеров прудов в то время эксперименты приходилось доводить до конца в таких маленьких ящиках или прудах, что это явно способствовало задержке роста рыбы. До настоящего времени загадка, которая так долго озадачивала наших натуралистов в связи с ростом лосося, не была решена. Посетитель, которого я встретил у прудов, высказал мнение, что при оплодотворении икры использовалось недостаточное количество молок, так как самцов было меньше, чем самок, и что те икринки, которые первыми вступали в контакт с молоками, давали более сильную рыбу.

«Питер из прудов» (г-н Бьюист) говорит, что больше всего поражает незнакомца, посещающего пруды, — это большое различие в размерах рыб одного возраста, разница в которых может составлять лишь несколько недель, так как все они вылупились к маю. То, что с момента появления на свет существуют сильные и слабые мальки, не вызывает сомнений, и то, что раннюю рыбу можно очень быстро выделить среди поздней, также совершенно точно. В течение нескольких недель можно заметить смолтов, которые должны уйти в конце первого года. Мнение смотрителя заключается в том, что во время кормления слабые оттесняются сильными и поэтому вряд ли будут процветать так же быстро, как те, что получают большую порцию корма; он придает большое значение кормлению, и его мнение по этому вопросу заслуживает внимания.

Во время упомянутого визита один из прудов (первоначальный) кишел молодью лосося, вылупившейся в марте и апреле 1864 года, причем икра была помещена в ящики в ноябре и декабре 1863 года. Половина из них должна была покинуть пруды в качестве смолтов в течение мая 1865 года; другая половина, я полагаю, была бы переведена в новый пруд, так как существует прямое сообщение с обоими прудами из канала у подножия ряда инкубационных ящиков, которые были недавно обновлены и улучшены. Требование нереститься только один раз в два сезона в последние годы строго не соблюдалось, поэтому икра закладывалась как в 1862, так и в 1863 годах. В первом из этих годов было заложено 250 000 икринок, а в 1863 году — около 80 000; действительно, больше получить не удалось из-за неблагоприятного состояния реки для вылова икряной рыбы.

Направление смолтов из прудов в реку легко осуществляется благодаря предусмотренным в Стормонтфилде приспособлениям, которые состоят из желоба, выложенного деревом, защищенного у пруда перфорированным цинковым шлюзом и заканчивающегося возле реки своего рода приемной камерой размером около четырех футов в квадрате, которая также снабжена цинковым шлюзом (также перфорированным), чтобы не дать рыбе уйти до назначенного времени, тем самым обеспечивая надлежащие условия для маркировки и осмотра уходящих выводков. [См. план.] Когда шлюз поднимается, поток воды достаточно силен, чтобы нести рыбу по пологому склону к Тею, в который они отправляются в значительных количествах, день за днем, пока все не уйдут; парры, как ни странно, не проявляют желания уходить, хотя, конечно, находясь в тех же прудах для разведения, они имеют хорошую возможность добраться до реки.

Большим недостатком в прежние годы в Стормонтфилде во время сезонов инкубации было то, что многие рыбы вылавливались с недостаточно созревшей икрой, которую, как следствие, нельзя было использовать. Чтобы исправить это, был принят план содержания всего выловленного лосося, если он настолько близок к созреванию для нереста, что оправдывает его задержание. Их держат в мельничном канале до тех пор, пока они не станут полностью готовы для манипуляций, и удерживают в пределах границ с помощью прочных железных решеток, расположенных примерно в 100 ярдах друг от друга. Эту икряную рыбу вынимают по мере необходимости, или, скорее, по мере созревания, с помощью небольшого невода, и примечательно, что животные, после того как их один или два раза пытались поймать, становятся очень хитрыми и прячутся в таких донных ямах, которые могут обнаружить, чтобы сеть прошла над ними. Я не сомневаюсь, что мельничный канал Стормонтфилда является отличным временным местом кормления для этой рыбы, так как его берега хорошо укрыты растительностью, а воды чисты, как кристалл, и приятны на вкус. Это определенное удобство — иметь возможность хранить рыбу, производящую икру и молоки, до тех пор, пока они не понадобятся, и это сделает ежегодное заполнение инкубационных ящиков гарантированным, что даже при старой двухлетней системе не было таковым из-за паводков на реке Тей и многих других причин.

Последний сезон нереста был лучшим из всех, что наблюдались с начала операций по искусственному нересту в Стормонтфилде. 22 декабря (1865 г.) я обнаружил, что Питер Маршалл, местный рыбовод, к этой дате поместил в инкубационные ящики более 300 000 икринок лосося и что ему еще предстояло получить икру от трех взрослых рыб, от которых он рассчитывал получить около 50 000 дополнительных икринок, и он сказал мне, что это число завершит общее количество, необходимое в том сезоне, — а именно 350 000; действительно, ящики не могут удобно вместить гораздо больше, хотя был построен еще один ряд.

Более миллиона выращенных в прудах рыб было выпущено в реку Тей, и результатом стал удовлетворительный рост арендной платы за лососевый промысел на этой великолепной реке.

Я составил следующую сводку того, чего удалось достичь в разведении лосося в прудах Стормонтфилда:

23 ноября 1853 года началось заполнение ящиков, и не прошло и месяца, как было заложено 300 000 икринок, из расчета 1000 на каждый ящик, которых в то время было 300. Эта икра вылупилась в апреле 1854 года, и мальки содержались в прудах до мая 1855 года, когда шлюз был открыт и одна часть рыбы отправилась в реку и море. Около 1300 из них были помечены путем отрезания мертвого или второго спинного плавника. Помеченных смолтов было около одного на каждую сотню, так что около 130 000 должны были уйти, оставив в пруду более этого количества. Второй нерест в 1854 году был неудачным, было получено лишь несколько тысяч рыб. Этот результат возник из-за несовершенных манипуляций с рыбой теми, кому было поручено нерестование. Третий нерест произошел в период между 22 ноября и 16 декабря 1855 года, и за это время в ящики было заложено 183 000 икринок. Эта икра ожила в апреле 1856 года. Вторая миграция мальков, вылупившихся в 1853 году, произошла в период между 20 апреля и 24 мая 1856 года. Из смолтов, покинувших тогда пруды, 300 были помечены кольцами, а 800 — надрезами на хвосте. Было повторно выловлено много грильсов с меткой на хвосте, но ни одного из помеченных кольцом. Смолты из вылупившихся в 1856 году покинули пруд в апреле 1857 года. Около 270 были помечены серебряными кольцами, вставленными в мясистую часть хвоста; около 1700 — небольшим отверстием в жаберной крышке; и около 600 — отрезанным мертвым плавником в дополнение к метке на жаберной крышке. Было поймано и зарегистрировано несколько грильсов с меткой на жабрах и хвосте, но ни одной рыбы, помеченной кольцом. Четвертый нерест произошел в период между 12 ноября и 2 декабря 1857 года, когда в ящики было заложено 150 000 икринок. Они ожили в марте 1858 года. Из смолтов, полученных от предыдущей инкубации, которые покинули пруд в 1858 году, 25 были помечены серебряным кольцом за мертвым плавником, а 50 — позолоченной медной проволокой. Очень немногие из этого исхода были зарегистрированы как пойманные. Смолты, полученные от инкубации 1858 года, покинули пруд в апреле 1859 года, и 506 из них были помечены. Пятый нерест, с 15 ноября по 13 декабря 1859 года, дал 250 000 икринок, которые вылупились в апреле 1860 года. Из смолтов, ушедших в 1860 году, 670 были помечены, и многие из них были зарегистрированы как пойманные по возвращении из моря. Смолты от инкубации 1860 года покинули пруд в мае 1861 года, но никто из них не был помечен. Количество икринок, заложенных в инкубационные ящики в нерестовый сезон 1862 года (ноябрь и декабрь), составило около 250 000; а в 1863 году удалось получить не более 80 000 икринок из-за неблагоприятного состояния реки для вылова икряного лосося. Питер Маршалл проявил себя как очень способный рыбовод. Потери икры под его руководством составляют почти бесконечно малую долю от общего количества, вылупившегося в Стормонтфилде.

Г-н Бьюист предоставил мне следующие заметки, которые были составлены по его дневникам на ранней стадии экспериментов в Стормонтфилде:

«1. Из помеченных рыб, выпущенных из пруда в Стормонтфилде, четыре из каждой сотни были повторно выловлены либо в виде грильса, либо в виде лосося.

«2. Мы обнаружили, что в пруду было выращено более 300 000 рыб, которым было позволено уйти в Тей. Таким образом, сорок рыб из каждой тысячи были повторно выловлены; и поскольку всего было выпущено 300 000, следует, что 12 000 лососей, пойманных в Тее, были рыбами, выращенными в прудах. Но поскольку рыба не вся ушла в один год, эти 12 000 должны быть распределены на два года.

«3. Мы находим, что среднее количество лосося и грильса, вылавливаемых каждый год, составляет 70 000. Отсюда следует, если есть хоть какая-то правда в цифрах, что почти одна десятая часть рыбы, выловленной в Тее за последние два года, была искусственно выведена. Это эквивалентно росту арендной платы за рыбные промыслы на 10 процентов; и именно такой результат мы и наблюдаем.

«Можно возразить, что если бы лососи, от которых была взята икра, были оставлены на свободе, результат был бы тем же; но мы знаем, что это не могло быть так, ибо, согласно тщательному расчету, сделанному г-ном Томасом Тодом Стоддартом и другими, каждая пара лососей, хотя они производят в среднем 30 000 икринок, не выращивает более пяти рыб. Три самки, если бы каждая отложенная ими икринка давала лосося, произвели бы всю рыбу в Тее. Когда они оставлены в естественном состоянии, 30 000 икринок дают четыре или пять рыб, пригодных для стола; тогда как такое же количество икринок, будучи тщательно защищенными в прудах для разведения, дает около 800. Это при условии, что одна треть икры, заложенной в ящики, погибает — не вылупляется и ни во что не превращается. Поэтому увеличение количества лосося, выловленного за последний год, объяснимо. Если бы наблюдалось какое-либо увеличение количества рыбы в других реках Шотландии, могли бы возникнуть сомнения; но такого увеличения не было, прошлый год был плохим для каждой реки в Шотландии, за исключением Тея».

В дополнение к группе прудов для разведения лосося в Стормонтфилде, очень успешный комплекс инкубационных ящиков был заложен на реке Ди, в Стюарти Кирккадбрайт, г-нами Мартином и Гиллоном, арендаторами лососевых промыслов на реке Ди. Г-н Гиллон, который является знатоком искусства рыбоводства, был одним из первых, кто экспериментировал с лососем, и еще в 1830 году пришел к выводу, что парры — это молодь лосося, и что это крошечное животное в определенный период превращается в смолта, а со временем становится ценной столовой рыбой. Эти ранние эксперименты г-на Гиллона не были в каком-либо смысле коммерческими; они проводились исключительно с целью решения того, что тогда было любопытной проблемой роста лосося. В более поздние годы г-н Гиллон и его партнер занялись разведением лосося как дополнением к своим рыбным промыслам на реке Ди, за которые, как арендаторы, они платят арендную плату в размере более 1200 фунтов стерлингов в год. Инкубационные ящики г-на Мартина и г-на Гиллона были установлены в очень живописной части реки в Тонгленде, и количество икры, доведенной до зрелости в последний раз, значительно превышает 100 000. Нынешняя серия инкубаций для коммерческих целей была начата в 1862-63 годах с 25 000 икринок, за которыми в следующем году последовала закладка почти вдвое большего количества. Инкубации этих сезонов были очень неудачными, потери по многим причинам были очень велики, ибо манипуляции с рыбьей икрой во время ее искусственного извлечения и оплодотворения требуют большой осторожности — небольшая неловкость достаточна, чтобы испортить тысячи.

Последняя инкубация (весна 1865 г.) прошла наиболее успешно. Инкубационные ящики г-на Мартина и г-на Гиллона находятся под крышей, будучи размещенными в большом складе пиломатериалов, соединенном с фабрикой по производству печенья. Эта камера имеет длину семьдесят футов, и там есть двойной ряд ящиков, простирающийся на всю длину помещения. Эти емкости для икры сделаны из дерева; они имеют длину три фута, ширину один фут и глубину четыре дюйма, и во всю серию был встроен ряд рам, содержащих стеклянные желоба, на которые укладывается икра. Края стекла отшлифованы, и они установлены под углом поперек потока в форме буквы V. Икра укладывается, или, скорее, высевается в эти желоба из бутыли, на которую надета сужающаяся воронка. Поток воды, который берется из реки и фильтруется для предотвращения попадания каких-либо примесей, очень слабый, со скоростью около пятнадцати футов в минуту, и поддерживается совершенно равномерным. Все ящики снабжены крышками, чтобы предотвратить поедание икры, как это часто бывает, крысами и другими вредителями, а также чтобы максимально приблизить условия искусственной инкубации к условиям естественных нерестилищ, где, конечно, икра покрыта гравием и инкубируется в относительной темноте.

Может быть полезно, особенно для тех, кто интересуется рыбоводством, отметить несколько деталей, связанных с выловом икряной рыбы и планом извлечения икры, практикуемым в Тонгленде. Река Ди довольно хорошо зарыблена, как можно предположить из арендной платы, которую я назвал за право рыбной ловли. Г-н Гиллон применяет план, ныне также используемый в Стормонтфилде, по вылову рыбы заблаговременно — фактически, как общее правило, до того, как икра созреет, — и содержанию ее в своем мельничном канале до тех пор, пока она не станет полностью готова к манипуляциям. В прошлом сезоне, т. е. в ноябре и декабре 1864 года и январе 1865 года, было выловлено тридцать шесть самок для получения икры, количество самцов составило двадцать пять, общий вес партии составил 454 фунта, или, в среднем, шесть с половиной фунтов на каждую рыбу. Согласно правилу, вес выловленных самок составил 283 фунта, они должны были дать 283 000 икринок, но поскольку несколько рыб были почти зрелыми в момент вылова, они отнерестились естественным образом в мельничном канале, где икра в свое время ожила. План нереста, применяемый в Тонгленде, следующий: как только считается, что рыба готова к этому процессу, вода перекрывается в плотине, и животное сначала помещается в ящик, наполненный водой, для осмотра; если оно готово к операции, его затем переводят в желоб, наполненный водой, длиной около трех с половиной футов, шириной семь дюймов и соответствующей глубины, и икра или молоки выдавливаются из рыбы прямо в том положении, в котором она плавает. Как только икра получена, часть воды выливается из деревянного сосуда, и с самцом поступают аналогичным образом. Молоки и икра смешиваются ручным помешиванием, а затем икра, будучи промытой, распределяется по ящикам.

Г-н Гиллон проводит все свои операции с величайшей точностью. У него есть большая бутыль из прозрачного стекла, размеченная на деления, каждое из которых содержит 800 икринок, и он нумерует деления, отведенные для каждой конкретной рыбы, которые высеваются в аналогично пронумерованное деление в его ящике, так что, обращаясь к своей индексной книге, он может проследить любую особенность икры и т. д.

Хотя рыбоводство, как было показано на примере достижений на континенте и в Стормонтфилде, является в высшей степени практичным, в Англии не было сделано ничего, кроме нескольких, так сказать, игрушечных экспериментов; действительно, у нас было много «игр» с этой темой; но вся честь г-нам Бакленду и Фрэнсису — они явно делают все возможное, чтобы создать общественное мнение по этому вопросу. Читались лекции по рыбоводству, и в ежедневные газеты было отправлено множество писем с призывом к расширению этого искусства; но никакого большого движения не было сделано, кроме зарыбления верховьев Темзы несколькими тысячами форелей и некоторой декоративной рыбой. Лосось также был выведен; но может ли он добраться до моря в нынешнем состоянии реки?

PISCICULTURAL APPARATUS.

Для того чтобы джентльмены, у которых есть немного проточной воды на своей собственности, могли попробовать эксперимент с искусственной инкубацией, я привожу рисунок аппарата, изобретенного г-ном Костом, подходящего для выведения нескольких тысяч икринок — его можно было бы установить в саду или поместить в любом удобном флигеле. Я могу заявить, что я способен инкубировать икру лосося в блюдце цветочного горшка; оно помещается на полку над стационарной раковиной, и небольшой поток воды, регулируемый краном, падает в него. Сосуд наполнен мелкими камнями и кусочками битого фарфора и отлично справляется с задачей. Из партии около двухсот икринок, привезенных из Стормонтфилда, только пятнадцать оказались непрозрачными в первые пять недель. Икра, инкубированная таким домашним способом, очень полезна, так как можно осматривать ее день за днем и отмечать, как она развивается, а в свое время наблюдать развитие рыбы в течение нескольких дней. Молодых животных можно держать в блюдце только около десяти или двенадцати дней, а затем их следует поместить в сосуд побольше или выпустить в реку.

Что касается Англии, я хотел бы видеть одну из великих рек этой страны превращенной в гигантскую «фабрику» лосося. Пруды можно было бы легко построить в одном или двух местах на Северне или на некоторых других подходящих лососевых реках Англии или Уэльса, способных производить миллион рыб в год, и при сравнительно ничтожных затратах. Формирование прудов было бы главной статьей расходов; пара человек могла бы наблюдать и кормить мальков с величайшей легкостью. Размер мог бы быть в три раза больше прудов на реке Тей, а первоначальная стоимость их была менее 500 фунтов стерлингов. Я смиренно предложил бы, чтобы пруды были построены по образцу плана, который я привел в другом месте. За исключением защиты икры и молоди от их многочисленных врагов, нет другого способа удовлетворить нынешний огромный спрос на лосося, который, когда он в сезоне, в совокупности представляет большую ценность, чем лучшее мясное мясо. Лосось — отличная рыба для работы в рыбоводческом смысле, потому что он достаточно крупный, чтобы выдержать много манипуляций, и он очень доступен для операций человечества из-за инстинкта, который заставляет его нереститься в пресной воде, а не в море. Только такая рыба, как этот монарх ручья, индивидуально окупила бы искусственное разведение, ибо, имея высокую денежную стоимость как животное, ясно, что разведение лосося со временем стало бы таким же хорошим способом зарабатывания денег, как откорм скота или разведение овец.

В Англии есть пустующие места — например, болота Эссекса или топи Норфолка, — где было бы выгодно разводить угрей или другую рыбу по примеру жителей Комаккьо. Я недавно наблюдал некоторые детали плана по спасению количества земли в Эссексе от воды; возможно, было бы так же выгодно превратить рассматриваемые широкие акры, из-за их близости к большому лондонскому рынку, в рыбную ферму. Английский народ любит угрей и смог бы потребить любое количество, которое могло бы быть предложено для продажи, а поскольку место находится в такой непосредственной близости к Темзе, можно было бы разводить и другую рыбу. Все лучшие части гидравлического аппарата Комаккьо можно было бы имитировать, а чтобы соответствовать местности, можно было бы изобрести другие части, которые могли бы потребоваться. Искусство рыбоводства находится лишь в зачаточном состоянии, и мы все можем жить в надежде увидеть большие водные фермы — но, чтобы быть прибыльными, они должны быть гигантскими — для выращивания рыбы, в том же смысле, в каком у нас есть обширные пастбищные или откормочные фермы для разведения и выращивания скота.

В Ирландии г-н Томас Эшворт из рыбных хозяйств Голуэя находит разведение лосося таким же прибыльным и легким, как и разведение овец. Его рыбные хозяйства — решительный успех; и, если исключить стоимость некоторых обширных инженерных работ по формированию рыбоходов для обеспечения сообщения с морем, стоимость его экспериментов была ничтожной, а доходы исключительно большими. Г-н Эшворт поместил в свои рыбные хозяйства не менее полутора миллионов икринок лосося в течение двух сезонов — а именно 659 000 икринок в 1861 году и 770 000 в 1862 году. Я стремлюсь получить последовательный и подробный отчет об операциях, проводимых г-нами Эшворт, но не смог получить точных сведений. Г-н Эшворт недавно посетил устричные фермы острова Ре и высокого мнения об усилиях, предпринятых для размножения этого любимого моллюска. Он очень любезно сообщил мне ряд интересных статистических данных об устрицеводстве во Франции, которые я включил в свой отчет о промысле моллюсков.

Два недавних достижения в искусстве рыбоводства, или, во всяком случае, в искусстве акклиматизации, заслуживают того, чтобы быть занесенными в этот раздел «Даров моря». Я имею в виду успешную интродукцию в Австралию британского лосося и столь же успешный привоз в эту страну иностранной рыбы — сома (Silurus glanis).

Серьезные сомнения в одно время преобладали среди лиц, интересующихся акклиматизацией и рыбоводством, относительно того, возможно или нет интродуцировать британского лосося в воды Австралии; и интересная полемика велась около трех лет назад в различных журналах о лучшем способе вывоза рыбы в эту страну. Те очень мудрые люди, которые никогда ничего не делают, но наделены даром пророчества, сразу же провозгласили, что это невозможно сделать; что невозможно вывезти лосося в Австралию и т. д. и т. д. Но, к счастью для дела прогресса в естественных науках и успеха этого конкретного эксперимента, были люди, которые решили осуществить его и которых нельзя было остановить. Г-н Фрэнсис Фрэнсис, г-н Фрэнк Бакленд и г-н Дж. А. Юл приняли ведущее участие в этом достижении; но прежде чем они пришли к своему успешному плану вывоза икры во льду, велись жаркие дискуссии о том, как лосось может быть интродуцирован в реки Австралийского континента. Было предложено много планов: некоторые — для перевозки молоди в резервуарах, другие — для вывоза оплодотворенной икры, чтобы процесс инкубации мог продолжаться во время путешествия. Один изобретательный человек обнародовал план перевозки парра в резервуаре с пресной водой за месяц или два до того, как он превратится в смолта, говоря, что после превращения будет легко поддерживать смолтов, снабжая их свежей соленой водой прямо из моря по мере продвижения корабля в путешествии.

Способ, который в конечном итоге был принят, заключался в упаковке икры в слой льда, причем эксперименты были проведены сначала с целью проверки плана. Для этой цели большое количество икры было помещено в ледник, чтобы выяснить, как долго созревание икры может быть отложено — условием эксперимента, конечно, было то, что икра должна оставаться совершенно здоровой. Компания Wenham Lake Ice Company была настолько любезна, что позволила поместить ящики с икрой лосося и форели, упакованные в мох, в свои ледяные хранилища и предоставила все возможности для периодического осмотра икры. Поскольку были получены удовлетворительные результаты — другими словами, было доказано, что икра лосося может с полной безопасностью храниться во льду в течение периода, превышающего среднее время путешествия в Австралию, — было решено, что количество икры, должным образом упакованной во льду, должно быть отправлено. Результат этого эксперимента теперь хорошо известен, большинство ежедневных газет зафиксировали успешный экспорт икры и объявили, что рыба ожила и процветает в своем иностранном доме.

Я не хочу утомлять своих читателей, но должен просить их снисхождения, пока я приведу несколько более интересных деталей, связанных с этим важным экспериментом.

Количество икры, отправленной в Австралию, составило 100 000 икринок лосося и 3000 икринок форели. Судном, выбранным для перевозки икры, был «Норфолк», который в одном или двух случаях совершал очень быстрые рейсы. Икра была получена из рек Твид, Северн, Риббл и Дови; таким образом, Англия, Шотландия и Уэльс внесли свой вклад в этот драгоценный груз. Сто шестьдесят четыре ящика, содержащие около 90 000 икринок, были помещены на дно ледника, с твердой массой льда толщиной девять футов сверху, так что каждая частица этой массы должна была растаять, прежде чем икра могла бы пострадать. Шестнадцать ящиков, содержащих более 13 000 икринок, были помещены в другие части ледника, со льдом снизу и сверху, а также вокруг ящиков. Икра была взята в период между 13 и 15 января, помещена на борт судна 18-го, и «Норфолк» покинул доки утром 21-го, а Плимут — 28 января. В эксперименте было использовано тридцать тонн льда Wenham Lake.

Корабль прибыл в залив Хобсона, Мельбурн, 15 апреля, проведя в пути семьдесят семь дней. Несколько ящиков с икрой были сразу же открыты и помещены в подходящий инкубационный аппарат, но большая часть была отправлена на Тасманию и достигла Хобарт-Тауна 20 апреля, где они были немедленно помещены в пруд, который был тщательно подготовлен для них на реке Пленти. Следующая выдержка из письма, написанного достопочтенным доктором Офицером, спикером Палаты собрания, покажет, что было сделано по прибытии икры: «Вскоре после прибытия первой половины ящиков начался процесс их вскрытия и помещения икры в их водяные ложа, и вы можете быть уверены, что это был тревожный процесс. В первых двух ящиках, которые были открыты, подавляющее большинство икры погибло, но по мере того, как мы продолжали, были получены гораздо более удачные результаты, и во многих упаковках живой икры было больше, чем мертвой. Я не мог бы попытаться заявить вам, даже приблизительно, в настоящий момент, фактическое количество здоровой икры, которая была найдена во мху и помещена в инкубационные ящики, кроме того, что их количество исчисляется многими тысячами, и их вполне достаточно, если они все продолжат процветать и станут живой рыбой, чтобы обеспечить полный успех нашего эксперимента. Все ящики теперь открыты, кроме пятнадцати, и икра, извлеченная первой, пробыла в воде около двадцати четырех часов. Среди них у некоторых можно заметить глаза, вполне заметные, и зримо указывающие на близкое приближение вылупления, так что пройдет не много дней, пока не станет известен окончательный результат эксперимента. Остаток льда, составляющий около восьми тонн, полученный с «Норфолка», был доставлен сюда с очень небольшой потерей и, конечно, использовался для охлаждения воды в инкубационных ящиках. Г-н Рамсботтом думает, что его хватит до тех пор, пока ему будет нужна его помощь, хотя он тает очень быстро. Вода Пленти, которая опустилась ниже 50 градусов, была снова поднята неделей теплой солнечной погоды до 54 градусов, какова была ее температура вчера, но она была снижена до 45 градусов путем внесения льда. Сегодня погода была более подходящей, и естественная температура не намного выше 50 градусов и, по всей вероятности, скоро снизится на несколько градусов ниже. Одна или две икринки, которые были помещены в воду в явно здоровом состоянии, были замечены ставшими непрозрачными и погибшими, в то время как некоторые другие, как было замечено, сохранили всю свою прозрачность. Эти наблюдения были обязательно очень ограниченного масштаба. В одном из двух ящиков с икрой форели почти все были мертвы; в другом — почти все живы, и имели удивительно прозрачный и блестящий вид. Они были помещены в отсек, отделенный от ящиков с лососем».

Комиссары, назначенные для приема икры, отправленной в Тасманию, представили официальный отчет правительству колонии. Одна из местных газет приводит краткое изложение этого отчета: «Они заявляют, что при осмотре ящиков по прибытии было обнаружено, что между состоянием икры и состоянием мха, в который она была завернута, существует тесная и почти неизменная связь. Там, где мох сохранил свой естественный зеленый оттенок и упругость, большая часть икры сохранила здоровую жизнеспособность; там же, где, напротив, мох приобрел коричневый цвет и скомкался или спрессовался, живой икры оказалось немного, и вся она была в той или иной степени опутана грибковой сетью. Наименьшая смертность неизменно наблюдалась в тех ящиках, где мох был уложен наиболее рыхло, а икра подвергалась наименьшему давлению. 4 мая появилась первая форель, а на следующий день — первый лосось, которого когда-либо видели в Австралии или к югу от экватора. Дальнейшее вылупление форели и лосося в течение нескольких дней шло очень медленно, но затем ускорилось — особенно у форели. У нее процесс завершился около 25 мая, дав более двухсот здоровых рыб. Вылупление лосося более затяжное, и оно не заканчивалось до 8 июня, в день, когда была замечена последняя маленькая рыбка, выбирающаяся из оболочки. Поскольку они продолжали появляться изо дня в день, мистер Рамсботтом подсчитывал их количество с достаточной точностью примерно до 1000 штук, после чего вести какой-либо учет стало невозможно. Комиссары полагают, что великое начинание по интродукции лосося и форели в Тасманию теперь успешно завершено. Немногие страны такой же площади обладают большим количеством рек, подходящих для природы и повадок этой благородной рыбы, чем Тасмания. Незнакомец, знающий лососевые реки Европы, едва ли смог бы взглянуть на полноводный поток и сверкающие воды Дервента, не вообразив, что они уже стали домом для короля рыб. А Дервент — лишь одна из многих других крупных и полноводных рек, почти столь же подходящих для того, чтобы стать обителью лосося. Когда эти реки будут зарыблены, они не могут не стать источником значительного государственного дохода, а также прибыли и удовольствия для народа».

Мистер Рамсботтом, сын известного английского рыбовода-практика, отправился в путь, отвечая за сохранность икры, и помогал при ее «родах», с большим рвением наблюдая за ходом эксперимента. Лица, заинтересованные в правильном вылуплении икры, проявляли очень большое беспокойство, и смертность, которая вскоре стала заметна среди икринок — одно время она составляла сто штук в день, — была встречена с большой тревогой. Первые икринки вылупились в прудах Тасмании. Из партии, предназначенной для Виктории, первая икринка вылупилась на предприятии ледяной компании 7 мая, через двадцать два дня после прибытия судна. В письме от 11 мая 1864 года доктор Офицер сообщает много интересных подробностей эксперимента, как показывает следующий отрывок: «С нашей последней исходящей почтой я сообщил о вылуплении первой форели и первого лосося 4 и 5 мая. Сейчас у нас сорок форелей и девять лососей, но из последних двое деформированы и, следовательно, вряд ли долго проживут. Первому родившемуся лососю сейчас девять дней, он вполне здоров и заметно подрос. Смертность среди икры, которая в течение нескольких дней составляла около ста штук в сутки, снова значительно снизилась, а за последние два дня была совсем незначительной. Погода и температура воды оставались благоприятными. Температура Пленти и прудов не превышала 49 градусов и не опускалась ниже 46 градусов. Такое постоянство, конечно, в высшей степени способствует здоровью и развитию наших подопечных. Мы ожидали увидеть к этому времени больше лососей, но наше нетерпение опередило вероятность и уроки опыта. Специалисты говорят нам, что несколько особей всегда опережают основную массу рыбы на добрых несколько дней и обычно не так энергичны, как те, что вылупляются позже. Что касается форели, то, думаю, мы можем считать ее в безопасности. Из всего количества вылупившихся погибла только одна. Когда я заглянул в их ящик сегодня днем, я заметил нескольких, которые как раз выбирались из оболочки. Усилия мистера Рамсботтома неутомимы, и, полагаю, ничто не было упущено, что могло бы обеспечить успех».

Процесс вылупления затянулся гораздо дольше, чем ожидалось; только 8 июня последняя икринка выпустила своего маленького обитателя. Учет ежедневного вылупления велся до тех пор, пока не созрело 1000 икринок, но после этого вылупление пошло с такой быстротой, что вести точный учет стало невозможно. До 16 июня форель искусственно не кормили, но, несмотря на это, она выглядела здоровой и набирала вес. Мистер Рамсботтом подсчитал, что у него есть по меньшей мере 3000 здоровых лососей — конечно, небольшой процент из 30 000 икринок, но вполне достаточный, чтобы решить великую проблему: возможно ли интродуцировать британского лосося в австралийские воды. Последние сообщения говорят нам, что молодь лосося (парр) чувствует себя хорошо, хотя растет не так быстро, как форель. Дальнейший ход эксперимента будет отслеживаться с большой тревогой как на родине, так и за рубежом. Законодательное собрание Тасмании проголосовало за выделение дополнительной суммы в 800 фунтов стерлингов для интродукции еще одной партии икры; эта сумма будет увеличена на 400 фунтов стерлингов, выделенных Викторианским обществом акклиматизации; так что не будет упущено ни одного средства, чтобы довести до успешного завершения этот великий эксперимент, конечным результатом которого, я не сомневаюсь, станет то, что лосось станет такой же ценной рыбой в водах великого Австралийского континента, как и в водах наших собственных островов.

Акклиматизация рыб, о которой уже упоминалось вкратце, — это тема, которая не очень хорошо изучена; но, насколько позволяет судить практический опыт, я не вижу препятствий для разведения в Англии некоторых из наиболее продуктивных иностранных видов. Среди рыб Китая, например, помимо золотого карпа — ныне вполне обычного здесь, разводимого тысячами почти в каждом заводском пруду и рассматриваемого просто как декоративная рыба, — есть ло-ин, или король рыб, который часто достигает семи футов в длину и весит от пятидесяти до двухсот фунтов, причем мясо его превосходно; лиен-ин-ванг и кан-ин, почти такие же хорошие и даже крупнее предыдущего. Затем есть ли-ин, обычный вес которого составляет около пятнадцати фунтов, и говорят, что он обладает гораздо более тонким вкусом, чем наш европейский карп. Существует много других отборных рыб с изысканным вкусом, перечислять которые нет необходимости; но я не сомневаюсь, что, помимо этих обитателей китайских морей, есть множество других прекрасных рыб, которые могли бы быть акклиматизированы в наших реках и заливах. Можно назвать сейрскую рыбу с Цейлона: это разновидность скумбриевых, по форме и размеру похожая на британского лосося. Мы не должны, однако, слишком полагаться на акклиматизацию иностранных рыб, особенно тропических, поскольку, хотя рыбы могут переносить большие перепады температуры, приучить их к нашему климату будет непросто. Действительно, некоторые авторы считают, что будет невозможно приучить тропических рыб, какими бы ценными они ни были, к нашим холодным водам, но эксперимент, я полагаю, проводится во Франции. Бас озера Венерн также может быть упомянут как подходящая рыба для британских вод, равно как и озерная форель (ombre chevalier) Женевского озера, несколько особей которой, как я полагаю, сейчас, наряду с некоторыми другими разновидностями, проходят испытания в реке Темзе. Интерес к рыбоводству растет настолько, что ежедневно появляются новые идеи относительно него. Несколько месяцев назад автор в «Таймс» предложил интродуцировать сига из канадских озер в наши пресные воды: «Эта рыба (Coregonus albus) из семейства лососевых весит от трех до четырех фунтов, в свежем виде так же вкусна, как пикша из Дублинского залива, а в бочковом посоле считается деликатесом в Центральных и Южных штатах Америки и Вест-Индии, принося на 50 процентов больше цены, чем бочковая форель. В отличие от наших пресноводных рыб, это вегетарианец, питающийся водорослями и мхом. Это важный продукт питания в Северо-Западных штатах Америки и Канаде, экспорт которого из штатов на озерах в 1861 году составил 464 479 долларов; но у меня нет данных из Канады, которые могут составлять еще около половины, что дает в сумме более 700 000 долларов, или 140 000 фунтов стерлингов в год».

Последним достижением в рыбоводстве стала интродукция в эту часть Европы «вельса» (Silurus glanis), интересный отчет о котором недавно появился в газете «Филд». Возлагаются большие надежды на то, что эту гигантскую рыбу можно будет успешно разводить в Англии. Это, я полагаю, самая крупная европейская пресноводная рыба, обычно достигающая веса от пятидесяти до восьмидесяти фунтов, а встречались экземпляры необычайного размера в четыре центнера! Доктор Гюнтер, выдающийся ихтиолог, отмечает, что это единственная иностранная рыба, которую стоило бы интродуцировать в эту страну; и считает, что в некоторых наших озерах, особенно в тех, что находятся на торфяных почвах, ее можно было бы с пользой разместить.

 SILURUS GLANIS.

Следующие подробности об этой новой промысловой рыбе были напечатаны Обществом акклиматизации, которому принадлежит величайшая заслуга в ее интродукции: ее внешний вид неприятен, большая уплощенная голова имеет вместительный рот, способный захватывать самый крупный вид добычи; так что если эта рыба будет успешно размножаться в наших реках и озерах, щука, «водный волк» британских вод, встретит достойного соперника. Повадки Silurus glanis, как говорят, весьма свирепы, а рост, при наличии достаточного количества пищи, очень быстрый. Тело менее удлиненное, чем у угря, и от головы тянутся длинные сужающиеся усики; глаза лягушачьи, и есть много других сходств с лягушкой. Новая рыба по своим повадкам похожа на угря, будучи рыбой, любящей валяться в грязи и прятаться среди гниющих корней деревьев. Существуют мрачные обвинения в адрес некоторых из самых крупных экземпляров Silurus glanis, в желудках которых, как сообщается, были найдены части человеческих тел. Однако это, вероятно, преувеличение. Тем не менее, нет никаких сомнений в необычайном аппетите и свирепости этой рыбы. Во время разливов Дуная сом находит обильную добычу в множестве лягушек, которые попадают в реку; но в другое время рыбы, мелкие животные, черви, действительно все, что оказывается рядом, обеспечивают запас пищи; и может возникнуть опасение, что, несмотря на ценные качества сома как средства снабжения наших столов, он может более чем уравновесить свою ценность в этом отношении огромным уничтожением рыбы, необходимой для его пропитания. Говорят, что сом при обилии добычи достигает более пятидесяти шести фунтов за четыре года; а англичане, которые пробовали его, сообщают, что по вкусу он превосходит лосося. Экземпляры вельса были доставлены живыми с расстояния почти двух тысяч миль на станцию общества в Туикенеме благодаря усилиям сэра Стивена Лейкмана и мистера Лоу, джентльмена, который проявляет большой интерес ко всем вопросам естествознания. Всего четырнадцать таких молодых рыб были привезены из Капокиена в Валахии, где у сэра Стивена Лейкмана есть поместье. Река Аргич, протекающая там, изобилует этими и другими ценными рыбами, которые встречаются в той или иной степени по всей Центральной Европе и в Скандинавии. В Дунае и многих его притоках их количество велико; и в этих широких водах Silurus glanis, как говорят, достигает огромного веса в триста фунтов.

ГЛАВА IV. РЫБЫ ДЛЯ УДИЛЬЩИКОВ.

Пресноводная рыба, не представляющая большой ценности — Удильщик и его снаряжение — Удовольствия сельской местности в мае — Рыбы для удильщиков — Форель, щука, окунь и карп — Удильщики-цыгане — Места для рыбной ловли — Золотая рыбка — Речные пейзажи Англии — Темза — Удильщики на Темзе — Морская рыбалка — Различные виды морских рыб — Правильные виды наживки — Необходимые снасти — Остров Арран — Корри — Гоатфелл и т. д.

Хотя в работе, подобной настоящей, может быть сочтено необходимым уделить некоторое место этой теме, я не придаю большого значения обычным рыбам для удильщиков, по крайней мере, в том, что касается их пищевой ценности; ибо даже если бы мы культивировали их до высшей степени и с помощью искусственного нереста размножили их чрезвычайно, они никогда (за исключением, конечно, лосося) не составили бы статью сколько-нибудь значительной коммерческой ценности в этой стране, где едят говядину. Во Франции, где Церковь предписывает так много постов и имеет такие строгие законы о роскоши, люди находятся в ином положении и вынуждены, особенно во внутренних районах, прибегать к самой скудной продукции рек, чтобы выполнить предписания своих священников. Поэтому пресные воды усердно культивируются почти во всех континентальных странах; но пресноводные рыбы Британских островов в настоящее время имеют лишь очень незначительную коммерческую ценность, так как их не ловят ни по отдельности, ни в совокупности в коммерческих целях; но людям, увлекающимся рыбной ловлей, они доставляют спорт и здоровый отдых, ловят ли их в больших английских или шотландских озерах или в маленьких ручьях, питающих наши великие лососевые реки.

Хотя Британия обладает побережьем в 4000 миль и большим количеством прекрасных рек и озер, общее число британских рыб сравнительно невелико (всего около 250), и поэтому разновидности, обитающие в пресной воде, очень ограничены; тех, что доставляют спорт, можно легко пересчитать по пальцам наших десяти рук. Рыбаки, живущие вблизи крупных городов, вынуждены вследствие этого довольствоваться реализацией той старой пословицы, которая говорит им, что маленькая рыбка лучше, чем никакой; отсюда существует порода удильщиков, которые довольствуются тем, что сидят весь день в плоскодонке на Темзе, радуясь, когда наступает вечер, тому, что их терпение вознаграждено «рыбацкой дюжиной» глупых пескарей. Но на севере, на озерах Камберленда или на высокогорных озерах Шотландии, над таким скучным спортом посмеялись бы. Разве нет гольца в Дервенте и великолепной форели в озере Лох-Эйв? И их нужно преследовать с таким рвением, что это требует труда, непонятного удильщикам, которые ловят пескаря с лодки, или тем, кто промышляет окуня в доках Ист-Индии, или удильщику, который знает только обычный набор темзенских рыб — усача, плотву, ельца и пескаря. Убить шестнадцатифунтового лосося на валлийском или высокогорном ручье — значит прослыть рыцарем среди удильщиков; действительно, есть люди, которые никогда не поднимают удилище, кроме как для того, чтобы убить лосося; такие, однако, как герцог Роксбург, являются гигантами профессии. Для спорта нет рыбы лучше, чем «монарх ручья», и великие удильщики не будут тратить время на любую менее благородную рыбу. Удильщик с рыбой лососевого вида умеренного размера на конце лески не наслаждается синекурой, хотя он ни за какое вознаграждение не позволил бы выполнить свою работу другому. Я видел, как джентльмен вываживал рыбу четыре часа, вместо того чтобы уступить свое удилище сопровождающему гилли, который мог бы вытащить рыбу за полчаса. Это захватывающий момент — впервые подсечь лосося, и событие вызывает нервозность, которая, безусловно, не способствует быстрому вытаскиванию рыбы. Первая мысль, естественно, заключается в том, чтобы вытащить нашего чешуйчатого друга из воды чистой силой; но от этого плана приходится быстро отказаться, ибо рыба, совершив изумленный рывок, устремляется вверх по течению в прекрасном стиле, вытягивая бесконечное количество «веревки»; затем, как только она чувствует натяжение, она уходит, затаившись в каком-нибудь скалистом укрытии. Через короткое время она снова выходит с новой силой, решив, по-видимому, испытать ваш характер; и так она мечется, пока вы не станете настолько утомлены, что вам уже все равно, вытащите вы ее или нет. Невозможно сказать, сколько времени удильщику, возможно, придется «играть» с лососем или крупным грильсом; но если он опускается на дно глубокого омута, может потребоваться несколько часов, чтобы благополучно завести его в подсачек, если рыба не будет вовсе потеряна, так как в своих усилиях к бегству она может так перетереть леску, что та лопнет, и рыба таким образом обретет свободу; и во время хода битвы удильщику, безусловно, приходится бродить, да и быть протащенным один или два раза через поток, так что он оказывается насквозь промокшим и может, как многим приходится делать, вернуться домой после тяжелого дня работы, не будучи вознагражденным поимкой ни одной рыбы.

В сезон на севере Шотландии можно найти массу хорошей лососевой рыбалки, где всегда есть большое разнообразие мест для ловли, которые можно арендовать по ценам, подходящим для любого кошелька; и нет ничего лучше для здоровья или отдыха, чем день на лососевой реке. На Твиде есть одно или два места, куда часто приходят удильщики, которые берут рыбалку как своего рода акционерное общество и которые, когда не ловят рыбу, говорят о политике, сочиняют стихи, обмениваются вежливыми подколками и вообще «включаются», как они говорят, в любое развлечение. Эти общества, конечно, очень избранные и обычно недоступны для незнакомцев, будучи по своей природе клубом. План, который должен принять каждый удильщик, отправляясь на незнакомый водоем, — это довериться руководству какого-нибудь проницательного местного жителя, который покажет ему все лучшие омуты и поможет советом относительно того, какие мушки ему следует использовать, а также даст много полезных советов и по другим вопросам. Удильщики, однако, должны разделять свое внимание, ибо для некоторых людей столь же интересно (не говоря уже об удобстве) провести день на Темзе, убивая усача или плотву, как и для других — убить десятифунтового лосося на Твиде или Спее. Хороший спорт также — троллинг щуки в Лоддене или ловля хариуса в прекрасном Доудейле. И настолько приятным в последние годы стал этот спорт, что нередко можно увидеть леди благородного происхождения, управляющую лососевым удилищем с такой же энергией, как и грацией, на каком-нибудь из наших живописных высокогорных ручьев. Фактически, рыбная ловля — это отдых, который можно приспособить для всех классов, от ребенка с его палкой и кривой булавкой до джентльмена с его хорошо оснащенным удилищем и сложными снастями, который отправляется на своей яхте к фьордам Норвегии в поисках лосося, который весит от двадцати до сорока фунтов и требует дня для поимки. Для тех, однако, кто желает остаться дома, есть обильная рыбалка круглый год. С Нового года до Рождества не должно быть остановки спорта; даже погода никогда не должна останавливать увлеченного удильщика; но в очень плохие дни, когда невозможно выйти из дома, есть изучение рыб, их естественной и экономической истории, что должно быть интересно всем, кто пользуется удочкой, и большинству человечества в придачу; и перед удильщиком развернута интересная книга природы, приглашающая его к чтению. Он может видеть, как открывается белая печать зимы, и наблюдать, как благодатная весна проявляет свою весеннюю силу; заметить мутные потоки зимы, когда они замедляют свой объем воды; увидеть набухающие почки и лопающиеся листья; полюбоваться, как первоцвет и примула расцветают почти на его глазах; услышать сладкие ноты кукушки и непрекращающийся хор более шумных птиц; наблюдать за игривым ягненком или пугливым зайцем; и вести хронику вечно меняющихся времен года, пока они катятся в своем вечном путешествии прогресса.

Не претендуя на то, чтобы соперничать с сотней и одним руководством по рыбной ловле, которые сейчас наводняют рынок, я взгляну на несколько наиболее популярных рыб для удильщиков; не в каком-либо научном или ином порядке старшинства, а начиная с форели, поскольку лосось обсуждается в отдельном разделе этой работы.

Из всех наших пресноводных рыб та, что наиболее многочисленна и наиболее достойна внимания удильщиков, — это форель. Ее можно ловить с помощью простейшего удилища в самом крошечном ручье или добывать с помощью сложного аппарата на великих озерах Шотландии. Существует так много ее разновидностей, что они удовлетворят любой вкус; есть вкусная ручьевая форель, не такая большая, как маленькая сельдь, и есть озерные гиганты, которые, будучи помещенными на весы, с величайшей легкостью потянут на двадцать фунтов. Обычный размер речной форели составляет около шести или восьми унций; фунтовая форель — отличная награда для терпеливого удильщика. Там, где форелевый ручей протекает через богатый и плодородный район страны с обильным дренажем, форель обычно упитанная, крупная и хорошего вкуса; но когда местность, через которую протекает ручей, бедная и скалистая, без стоков, приносящих пищу для обогащения ручья, рыба, как правило, будет тощей и безвкусной; она может быть многочисленной, но будет небольшого размера. Любопытно также отметить разницу между рыбами одного и того же ручья: некоторые из форелей, пойманных в Твиде, а также в других реках, имеют яркий цвет, прекрасные жирные, пухлые, толстые плечи, большую глубину брюшка и красивое розовое мясо превосходного вкуса; другие же — тощие и безвкусные. Цвет форели, конечно, зависит от качества и обилия ее пищи; лучшие те, что существуют на донном питании, живя на червях и таких пресноводных ракообразных, которые находятся в пределах досягаемости. Рыбы, берущие мушку — те, что балуются питанием поденками, которое происходит несколько раз каждый день, — сравнительно бедны мясом и слабы вкусом. Что касается того, куда следует обращаться рыбакам, это должно быть оставлено на их усмотрение. Меня однажды заманили на Диппл, но это была голодная река, где форель была в среднем около трех унций и довольно редкая; хотя должен сказать, что в течение нескольких минут, когда «корм» был на воде, было огромное проявление рыбы, но они предпочитали оставаться в своем родном ручье, притоке Клайда, кажется. Горные ручьи и озера Шотландии или спокойные и живописные озера Камберленда и Уэстморленда — это рай для удильщиков.

Для ловли форели мы назвали бы Шотландию страной, стоящей впереди всех других стран. «Что, — спрашивали, — такое шотландский ручей без своей форели?» Несомненно, если в реке нет форели, она лишена одного из своих величайших очарований, и приятно отметить, что, за исключением окрестностей очень крупных центров населения, форель в Шотландии все еще многочисленна. Правда, железная дорога и другие способы передвижения принесли в последние годы целую армию удильщиков в ее самые живописные уголки, и поэтому рыбы не так много, как тридцать лет назад, в старые времена дилижансов, когда можно было наполнить стиральную ванну за полчаса прекрасной полуфунтовой форелью из нескольких омутов на ручье возле Моффата. Но форели все еще много; действительно, есть известный рыбак, который может наполнить свою корзину даже в ручьях, которые, будучи рядом с крупными городами, были слишком часто обловлены; но тогда ему дано быть человеком большого мастерства в своем призвании и, более того, способным обучать других, ибо он написал работу, которая в некоторой степени произвела революцию в искусстве рыбной ловли.

Место, чтобы испытать удильщика, — это прекрасный пограничный ручей или величественное высокогорное озеро; но я не буду брать на себя смелость давать подробные указания о том, как ловить рыбу, ибо удильщик, как и поэт, должен родиться, его едва ли можно воспитать, и никакое количество книжной мудрости не придаст человеку магической силы выманивать осторожную форель из ее хрустального дома. Лучшие удильщики, и я могу добавить, рыболовы-браконьеры, — это цыгане. Цыган поднимет рыбу, когда никто другой не сможет ее сдвинуть. Если цыганский табор разбил лагерь возле ручья, у них обязательно будет рыба как часть их ежедневной пищи; и как прекрасно они могут поджарить форель или сварить грильса, могут сказать только те, кому посчастливилось обедать с ними. Ваш цыган — редкий хороший рыбак, и с половиной удилища может ограбить реку на несколько дюжин форелей за очень короткое время, и он может сделать это, в то время как люди со сложными «рыболовными машинами», оснащенными дорогостоящими снастями, продолжают хлестать воду, не получая ничего, кроме сомнительной поклевки, как будто рыба знала, что они новички, и получала удовольствие, подшучивая над ними. Мистер Чик, который написал отличную книгу для руководства тем, кого я могу назвать темзенскими удильщиками, говорит, что лучший способ научиться — это видеть других удильщиков за работой, что лучше всех письменных инструкций, которые могут быть даны, один час практической информации идет дальше, чем фолиант письменных советов. Все тщетно для людей воображать, что костюм из нового твида, хорошее знакомство со Стоддартом или Стюартом и большое количество рыболовного «сленга» сделают их рыбаками. Требуется больше, чем это. Помимо естественного вкуса, требуется большая мера терпения и мастерства; и правильное место, чтобы приобрести эти лучшие добродетели удильщика, — это среди шумных горных ручьев Шотландии или на обширном лоне некоторых из великих озер Камберленда, пытаясь поймать несколько вкусных гольцов. Скопление рыб, собранных вместе с помощью разброса корма и использования удильщиком «рыбьего собрания» над его диетой из червей, — это не более рыбная ловля, чем баттю — спорт. Американец, о котором я слышал, имеет рыбофабрику в Коннектикуте, где он может лопатой выгребать животных сотнями; но тогда он не занимается спортом, его идея — совершенно американская — это деньги! Но несмотря на эту чрезмерно коммерческую идею, в Америке есть несколько удильщиков, и так как там много воды и много промысловых рыб, там полно спорта. В Северной Америке можно найти в больших количествах как настоящего лосося, так и ручьевую форель; и так как большое количество американских рыб посещает пресную и соленую воду попеременно, они, благодаря своей силе и размеру, обеспечивают отличную занятость либо речному, либо морскому удильщику. Одна из лучших американских рыб называется макино-лосось.

ANGLERS’ FISHES.

1. Great lake trout (Salmo ferox).   2. Salmo fario.  
3. Trout.

Возвращаясь, тем временем, к Шотландии и форели, и к тому, где их найти, я могу упомянуть, что эта конкретная рыба является основным товаром ручьев и озер Шотландии — Шотландии, «страны гор и потоков», — и там есть вечно пребывающее обилие воды, ибо озера и ручьи этой страны бесчисленны. Один только округ (Сазерленд, к слову) содержит тысячу озер, и один приход в этом округе имеет в себе двести водоемов, и все они изобилуют прекрасной форелью, доставляя богатый спорт удильщику — вознаграждая всех, кто проявляет упорство, полными корзинами. Как я уже намекал, рыбак должен изучить свою местность и собрать советы от хорошо информированных жителей. Цыгане района обычно могут дать отличный совет относительно того вида наживки, который понравится больше всего. Много раз удильщиков видели хлещущими ручей или озеро, в котором не было форели, или находящимися в недоумении относительно того, какая из их мушек понравится привередливому вкусу моего лорда — местной форели. Но я не буду далее догматизировать по таким вопросам; большинство людей, склонных к рыбной ловле, столь же мудры, как и автор этих замечаний; и есть такая же прекрасная форель в Англии, осмелюсь сказать, как и в Шотландии; действительно, есть тысяча ручьев в этой нашей Великобритании, Ирландии и Уэльсе, где мы можем найти рыбу — есть великолепная форель даже в Темзе. Затем есть Доув и Северн, а также реки, которые находятся гораздо дальше, так что на второй день из Лондона активный удильщик может хлестать Спей на лосося или троллить на Лох-Эйв на крупную форель, которая населяет этот водоем. Смена обстановки сама по себе является наслаждением, независимо от того, какую реку может выбрать посетитель. В то же время физическое усилие, переносимое удильщиком, заливает его щеки оттенком здоровья и придает его телу силу и упругость, известные только тем, кто знаком с сельскими сценами и чистым воздухом. Май и майская муха считаются открывающими год удильщика; ибо хотя несколько самых увлеченных спортсменов продолжают ловить рыбу круглый год, большинство из них откладывают свое удилище около конца октября и не думают о том, чтобы снова возобновить его, пока не почувствуют сладкий аромат наступающего лета. Хотя немногие из наших занятых людей закона или торговли способны опередить регулярный период отпусков августа и сентября, все же некоторые умудряются совершить поездку в деревню в очаровательное время мая, когда дни не слишком жаркие для удовольствия и не слишком короткие для сельской промышленности. В августе и сентябре ландшафт готовится к зимнему сну, в то время как в мае он облачается природой для летних праздников и, несмотря на насмешки некоторых поэтов и натуралистов, нов и очарователен в высшей степени. Городские жители должны посетить деревню в мае и увидеть и почувствовать ее промышленность, пасторальную и простую, какой она является, и в то же время увидеть очарование ее пейзажей во всей их яркой свежести и аромате.

Некоторые удильщики любят ловить щуку, другие пытаются поймать окуня; но дайте мне форель, которой существует большое разнообразие, и вся она стоит того, чтобы ее поймать. В Лох-Эйве, например, есть большая озерная форель, которая, в сочетании с красотой пейзажа, была достаточна, чтобы привлечь в те окрестности некоторых из наших лучших удильщиков. Форель Лох-Эйва, как хорошо известно, очень свирепа, отсюда ее научное название Salmo ferox. Эта форель достигает больших размеров; особи весом двадцать фунтов часто были пойманы; но ее вкус безразличен, а мясо грубое и не привлекательного цвета. Этот вид форели встречается почти во всех крупных и глубоких озерах Шотландии. Она была открыта научно около конца прошлого века глазовским купцом, который любил посылать образцы ее своим друзьям как доказательство своего мастерства как удильщика. Обычный способ ловли большой озерной форели — нанять лодку, чтобы ловить с нее, которую нужно мягко грести по воде. Лучшая наживка — маленькая форель, с по меньшей мере полудюжиной сильных крючков, выступающих из нее, и снасти требуют быть чудовищно сильными, так как рыба — самая мощная, хотя и не совсем такая активная, как некоторые другие из форелевого вида, но она бродит по этим глубоким водам, исполняя роли хулигана и каннибала для всех меньших существ, и гоня перед собой даже голодную щуку. Лица, проживающие возле великих озер, ловят эту крупную форель, устанавливая ночные переметы для них. Как уже упоминалось, они чрезвычайно прожорливы и, как известно, их тащили на большие расстояния, и даже после потери захвата наживки они снова хватали ее с большим рвением, и так были окончательно пойманы. Эта крупная озерная форель также встречается в других странах.

В Лохлевене, в Кинроссе, в графстве Файф, в двадцати двух милях от Эдинбурга, будет найдена локализованной та прекрасная форель, которая свойственна этому одному озеру и о которой я уже упоминал как об одной из таинственных рыб Шотландии. Эта рыба — хотя ее качество, как говорят, было деградировано дренажем озера в 1830 году, в какой период оно было уменьшено дренированием до трети своих прежних размеров — имеет значительную коммерческую ценность; ее нельзя купить в Эдинбурге дешевле двух шиллингов за фунт веса; и если бы она была должным образом культивирована, могла бы принести большой доход. Я не смог получить недавнюю статистику «улова» лохлевенской форели, но в прежние годы в течение семи месяцев рыболовного сезона он обычно варьировался от пятнадцати тысяч до двадцати тысяч фунтов веса, и в то время, о котором идет речь, вся форель весом менее трех четвертей фунта выбрасывалась обратно в воду по приказу арендатора. Восемьдесят пять дюжин этой прекрасной форели, как известно, были пойманы за один заброс, в то время как от двадцати до тридцати дюжин были очень обычным уловом. Что касается окуня, их ловили тысячами. Мало что было или может быть сказано о лохлевенской форели, кроме того, что они являются специалитетом. Некоторые ученые люди (но я беру на себя смелость не согласиться с ними) считают лохлевенскую рыбу идентичной Salmo fario, но никогда в своих рыболовных странствиях я не находил ей равных по цвету, вкусу или форме. Ее сравнивали с Fario Lemanus Женевского озера, и, подержав в руках обеих рыб, я должен признать, что между ними очень мало разницы; но все же есть различия. Лодки можно нанять в Кинроссе на час или два рыбалки на Лохлевене. Мистер Барнет, редактор местной газеты, сам заядлый рыбак, я не сомневаюсь, направит джентльменов на путь наслаждения днем ловли щуки или форели на озере.

Мне не нужно перечислять все разновидности пресноводной форели по порядку, ибо имя им легион, и каждая книга по рыбной ловле содержит списки тех, что свойственны рассматриваемым районам. Если рыбы удильщиков когда-нибудь станут ценными как пища, это будет благодаря культивации наших великих озер. С таким огромным пространством воды, какое содержится в некоторых из этих озер, и имея под рукой достаточное речное размещение для нерестовых целей, не могло быть сомнений, что искусственное разведение, если к нему правильно подойти, было бы успешным. Лохлевенская форель в частности могла бы стать предметом рыбоводческого эксперимента; она уже имеет большую денежную ценность коммерчески и могла бы быть культивирована так, чтобы стать значительным источником дохода для владельца озера и развлечением для удильщика.

JACK IN HIS ELEMENT.

В Лохлевене есть довольно большие щуки; я недавно осмотрел очень крупную, весом шестнадцать фунтов, которая очень усердно питалась вкусной форелью озера. Как знает каждый удильщик, щука доставляет отличный спорт и может быть поймана многими различными способами. Щука нерестится в марте и апреле, когда рыба покидает свое укрытие в глубокой воде и удаляется для целей размножения в мелкие ручьи или канавы. Щука дает очень большое количество икры в среднем, и молодая рыба недолго вылупляется. Наделенная большой силой питания, щука быстро растет с самого начала, достигая длины двадцати двух дюймов. До этого периода молодая щука называется «джек», и ее увеличение веса составляет около четырех фунтов в год при хорошем снабжении пищей. Аппетит этой рыбы очень велик, и, из-за того, что она такая свирепая, ее называют пиратом рек. Она нелегко насыщается пищей, и многочисленные необычайные истории о способностях щуки есть и переваривать время от времени рассказывались. Я помню, когда учился в школе в Хаддингтоне (семнадцать миль от Эдинбурга), как видел щуку, которая обитала в норе в «Ланг Крэм» (часть реки Тайн), которая была почти треугольной по форме, предположительно точной моделью ее укрытия, и которая пожирала любой вид рыбы или животного, которое попадалось на ее пути. Ее ловили несколько раз, но она всегда умудрялась сбежать, и должна была весить по меньшей мере двадцать пять фунтов. Однажды она была подсечена маленьким мальчиком, который ловил ее на мышь, когда она вознаградила его за его ловкость, затащив его в воду; и если бы помощь не была под рукой, мальчик был бы наверняка утоплен, так как вода в том конкретном месте была глубокой. Что касается прожорливости этой рыбы, было дано много подробностей. Мистер Джесси в одной из своих работ говорит, что щука весом пять фунтов, как известно, съедала сто пескарей за три недели; и я сам видел, как их убивали в окрестностях косяка парра, и, несмотря на их быстроту пищеварения, я видел по четыре или пять рыб, вынутых из желудка каждой. Мистер Стоддард, один из наших главных авторитетов по рыбной ловле, рассчитал щуку как одного из самых смертоносных врагов младенца-лосося. Он говорит нам, что щуки Тевиота, притока Твида, очень любят есть молодых смолтов, и говорит, что на участке воды длиной десять миль, где есть хорошее питание, будет по меньшей мере тысяча щук, и что они в течение периода в шестьдесят дней потребят около четверти миллиона молодых лососей!

Можно было бы почти предположить, что некоторые из историй о прожорливости щуки были выдуманы; если только половина из них правдива, эта рыба, безусловно, хорошо заслужила свой титул акулы пресной воды. Есть, например, хорошо известная сказка о бедном муле, которого щука, как видели, взяла за нос и затащила в воду; но более вероятно, я думаю, что мул вытащил щуку. Пеннант, однако, рассказывает историю о щуке, которая, как известно, правдива. На канале герцога Сазерленда в Трентеме щука схватила голову лебедя, который кормился под водой, и проглотила столько его, что убила обоих. Слуга, заметив лебедя с головой под поверхностью дольше обычного, пошел посмотреть, что не так, и нашел и лебедя, и щуку мертвыми. Крупная щука, если у нее есть шанс, не подумает о том, чтобы укусить своего захватчика; есть несколько достоверных случаев, когда это было сделано. Щука — долгоживущая рыба, вырастает до больших размеров и достигает чудовищного веса. Существует повествование о той, которая, как говорили, была два с половиной столетия, весила триста пятьдесят фунтов и была семнадцать футов длиной. Есть обильные доказательства размера щуки: особи были пойманы в Шотландии, так нам говорят в Scots Magazine, которые весили семьдесят девять фунтов. В лондонских газетах 1765 года дается отчет о дренировании бассейна, двадцать семь футов глубиной, на известковых заводах Лилишолл, возле Ньюпорта, который не был обловлен в течение многих лет, и из которого была взята гигантская щука, которая весила сто семьдесят фунтов, будучи тяжелее человека в двенадцать стоунов! Я видел десятки щук, которые весили более половины стоуна, и добрые многие вдвое больше этого веса, но, как и в случае с лососем, вес сейчас находится на нисходящем соотношении, гиганты племени были, по-видимому, все пойманы. Раньше бывали большие уловы этой рыбы, вынутой из воды. Хороша ли щука для еды, зависит во многом от того, где она кормилась, что она ела и как она была приготовлена. Фактически, как я уже пытался показать, животные воды в отношении пищи не отличаются от тех, что на суше — их вкус в значительной степени зависит от их питания; и щука, которая роскошествовала на лохлевенской форели или питалась деликатно в течение нескольких месяцев на молодом лососе, не может быть очень плохим угощением. Как общее правило, однако, щука не высоко ценится как блюдо, даже когда приготовлена à la Walton, который рекомендовал их запекать и поливать во время процесса кларетом, анчоусами и маслом. Старый Исаак говорит, что блюдо из щуки, так приготовленное, слишком хорошо для кого-либо, кроме удильщиков или очень честных людей. Щука — сравнительно уродливая рыба в отношении своей формы, но в определенные сезоны очень блестящая по цвету. Она широко распространена и встречается по большей части Европы, а также в Америке и Азии. Маскалонг, Esox estor, — это имя самой крупной американской щуки; она встречается только в великих озерах и водах бассейна реки Святого Лаврентия и вырастает до очень большого размера, тридцать фунтов — достаточно обычный вес, но особи были пойманы в диапазоне от шестидесяти до восьмидесяти фунтов. Маскалонг, как и все его племя, — смелая и прожорливая рыба. Есть также северный pickerel, другая американская щука, которая не вырастает такой большой, как вышеупомянутая, но такая же свирепая и смелая, как наша собственная щука; и так как рыба не хороша для еды, хотя отличная спортивная рыба, доставляющая бесконечный спорт, мне не нужно рекомендовать акклиматизацию любого из этих американских дикарей.

Семейство карповых (Cyprinidæ) очень многочисленно, включая среди своих членов усача, пескаря, карпа-леща, белого леща, красноглазку, плотву, уклейку, ельца и хорошо известного гольяна. Есть один из семейства, который красивого цвета и с которым все знакомы — я имею в виду золотого карпа, который может быть виден плавающим в своей хрустальной тюрьме почти в каждом доме вкуса и который кишит в прудах в Хэмптон-Корте и в тропических водах Хрустального дворца в Сиденхэме. Золотые и серебряные рыбки — уроженцы Китая, откуда они были интродуцированы в эту страну португальцами около конца семнадцатого века и стали, особенно в последние годы, настолько обычными, что их разносят по улицам для продажи. В Китае, как мы можем прочитать, каждый человек моды держит золотых рыбок ради того, чтобы иметь небольшое развлечение. Они содержатся либо в маленьких бассейнах, которые украшают дворы китайских домов, либо в фарфоровых вазах, сделанных специально; и самые красивые виды берутся из маленького горного озера в провинции Че-Кянг, где они вырастают до сравнительно большого размера, некоторые достигают длины восемнадцати дюймов и сравнительного объема, обычный их размер равен размеру наших сельдей. Эти прекрасные рыбы доставляют большое наслаждение китайским дамам, которые ухаживают и культивируют их с большой заботой. Они держат их в очень больших бассейнах, и обычная глиняная кастрюля обычно помещается на дне их в перевернутом положении и так перфорирована отверстиями, чтобы обеспечить укрытие рыбе от жары и бликов солнца. Зелень какого-либо вида также бросается на воду, чтобы держать ее прохладной, и она (вода) должна меняться по меньшей мере каждые два дня, и рыбу, как общее правило, никогда нельзя трогать рукой. Большие количества золотых рыбок часто разводятся в прудах, прилегающих к фабрикам, где отработанный пар, будучи впущенным в воду, поддерживается при тепловатой температуре. В производственном городе Данди они стали одно время полным неудобством на некоторых фабриках, проникнув в паровые и водяные трубы и время от времени приводя работы к полной остановке. В Англии золотой карп обычно нерестится между маем и июлем, конкретное время сильно регулируется теплом сезона. Время нереста можно узнать по изменению повадки, которое происходит у этой рыбы. Она опускается сразу в глубокую воду вместо того, чтобы греться на верху, как обычно; до чего рыба беспокойна и быстра в своих движениях, выбрасывая себя из воды и т. д. Здесь можно заявить, чтобы предотвратить разочарование, что золотой карп никогда не нерестится в прозрачном сосуде. Когда икра вылупляется, рыба очень черная по цвету, некоторые темнее других: они становятся золотистого оттенка, в то время как те, что более светлого оттенка, становятся серебристо-цветными. Как и в случае с лососем, проходит некоторое время, прежде чем это изменение происходит, некоторые окрашиваются в конце одного года, а другие не до тех пор, пока два или три сезона не придут и не уйдут. Эти прекрасные заключенные редко живут долго в своих хрустальных клетках, хотя тюрьма достаточно красива, можно было бы вообразить:—

“I ask, what warrant fixed them (like a spell

Of witchcraft fixed them) in the crystal cell;

To wheel with languid motion round and round,

Beautiful, yet in mournful durance bound?

Their peace, perhaps, our slightest footstep marr’d,

Or their quick sense our sweetest music jarr’d;

And whither could they dart, if seized with fear?

No sheltering stone, no tangled root was near.

When fire or taper ceased to cheer the room,

They wore away the night in starless gloom;

And when the sun first dawned upon the streams,

How faint their portion of his vital beams!

Thus, and unable to complain, they fared,

While not one joy of ours by them was shared.”

Золотых рыбок не следует покупать, кроме как у какого-нибудь очень уважаемого дилера. Я знал повторяющиеся случаи, когда вся купленная рыба умирала в течение часа или двух после того, как ее приносили домой. Эти золотые карпы, которые выращиваются для продажи, обычно нерестятся и разводятся в тепловатой воде, и они должны, вследствие этого, быть акклиматизированы или «закалены» дилером, прежде чем с ними расстанутся. Стороны, покупающие, должны быть внимательны к этому и выяснить, была ли рыба, которую они купили, закалена.

Возвращаясь к обычному карпу, я могу сказать о нем как о самой полезной прудовой рыбе. Это своего рода вегетарианец, и он может быть классифицирован среди наименее плотоядных рыб; он питается главным образом овощами или разлагающимся органическим веществом, и очень немногие из них охотятся на свой вид, в то время как некоторые, как думают, проводят зиму в оцепенелом состоянии. Есть рифма, которая говорит нам, что

Turkeys, carp, hops, pickerel, and beer,

Came into England all in one year.

Однако, полагаю, это утверждение ошибочно, поскольку некоторые из этих продуктов использовались задолго до того, как стало известно о карпе; в действительности, вовсе не ясно, когда эта рыба была впервые завезена в Англию и откуда её привезли, но я считаю весьма вероятным, что изначально она попала к нам из Германии. В древние времена в Пруссии, Саксонии, Богемии, Мекленбурге и Гольштейне существовали огромные пруды, заполненные карпами, и эту рыбу разводили и поставляли на рынок с такой же регулярностью, как если бы это были фрукты или овощи. Карп мечет икру в огромных количествах: в рыбе среднего веса (десять фунтов) находили не менее 700 000 икринок. Будучи выносливой рыбой, карп легко поддается разведению, поэтому его выращивание в прудах для рынков густонаселенных мест было бы прибыльным, а продавцы рыбы уверяют нас, что спрос на хороший свежий карп был бы велик. По мнению авторитетных специалистов, необходимо иметь пруды в составе трех штук — а именно: нерестовый пруд, выростной пруд и садок для крупной рыбы — и регулировать количество производителей в зависимости от площади водной поверхности. В мои намерения не входит подробно описывать устройство карповых прудов, но позволю себе заметить, что всегда лучше выбирать для них такое место, которое доставит инженеру как можно меньше хлопот. Двенадцать акров воды, разделенные на три части, позволили бы создать великолепную систему прудов: первый площадью три акра, второй — на акр больше, а третий — пять акров. Здесь стоит еще раз отметить, что, как и в случае с землей, определенное пространство может дать лишь определенное количество продукции, поэтому пруды не следует перенаселять молодью. Двести карпов, двадцать линей и двадцать щук на акр — это достаточный запас для начала разведения. Эти двенадцать акров воды приносили бы весьма солидный ежегодный доход, и, поскольку многие сельские джентльмены владеют даже большими площадями, чем двенадцать акров, я рекомендую им обратить внимание на этот план разведения карпа. Остаются лишь расходы на строительство, поскольку помощник смотрителя или садовник мог бы выполнять всю необходимую работу по уходу за рыбой. Один джентльмен, владевший крупным поместьем в Саксонии, на территории которого располагалось не менее двадцати прудов, некоторые из которых достигали двадцати семи акров, обнаружил, что его рыбное хозяйство значительно увеличило его доход. Некоторые карпы весили по пятьдесят фунтов, а при осушении одного из прудов было выловлено пять тысяч фунтов рыбы. Не будет преувеличением сказать, что за хороший карп можно было легко выручить по шесть пенсов за фунт, что для такого количества, как у этого саксонского джентльмена, составило бы сумму в 125 фунтов стерлингов. Теперь, ссылаясь на авторитетного продавца рыбы, могу заявить, что в десять раз большее количество, чем указано здесь, можно было бы реализовать среди евреев и католиков Лондона за неделю, а при наличии регулярных поставок можно было бы продать неограниченное количество.

Я писал о горных ручьях и северных озерах, но речные пейзажи Англии по-своему не менее прекрасны, и нет реки более очаровательной, чем Темза. Это классическая река, ее воспевали поэты и прославляли историки. После миссис С. К. Холл и Торна было бы тщетно повторять похвалы ей:

“Glide gently, thus for ever glide,

O Thames! that anglers all may see

As lovely visions by thy side,

As now, fair river, come to me.

Oh, glide, fair stream, for ever so

Thy quiet soul on all bestowing,

Till all our minds for ever flow

As thy deep waters are now flowing.”

Темза берет свое начало в Глостершире, примерно в трех милях от города Сайренсестер; в этом месте и на протяжении нескольких миль своего течения она известна как Исида, и лишь когда в Оксфордшире к ней присоединяются воды реки Тейм, она становится Темзой. Эта знаменитая река поначалу невелика и течет через живописные места и высококультурные земли; ее берега усеяны замками и дворцами, красивыми городами и уютными деревнями, а обильные сады и возделанные поля на всем ее протяжении служат радостным свидетельством достатка. Когда мы принимаем во внимание, что Темза протекает мимо Виндзора, Хэмптон-Корта и Ричмонда, что она омывает зеленые лужайки Туикенема, орошает сады Кью и несет на своем лоне гигантскую торговлю Лондона, мы сразу осознаем ее важность и понимаем, почему ее называют королевой британских рек, хотя она не столь длинна и не столь полноводна, как некоторые другие наши британские потоки. Общая длина реки Темзы составляет 215 миль, а площадь водосбора — 6160 квадратных миль. У нее много прекрасных притоков, включая реку Лоддон, а также Уэй и Моул. Я не вправе рассматривать здесь ее живописные аспекты — мое дело связано с рыболовством, и я могу подтвердить, что она богата рыбой определенного вида —

“The bright-eyed perch with fins of Tyrian dye,

The silver eel in shining volumes rolled,

The yellow carp in scales bedropp’d with gold,

Swift trout diversified with crimson stains,

And pike, the tyrants of the watery plains.”

Учитывая, что все лучшие места для рыбной ловли доступны огромному населению, многие из которых страдают манией к ужению, просто удивительно, что в ней вообще осталась хоть какая-то рыба; и все же всего год или два назад «перо войны» выудило семифунтовую форель возле моста Уолтон! Позволю себе лишь вкратце перечислить несколько мест на Темзе и отметить, какую рыбу там можно поймать. Выше Теддингтона в разных местах иногда можно вытащить форель, но, хотя в Темзе водится самая лучшая форель в мире, к сожалению, в настоящее время она настолько редка, что вряд ли стоит терять время в почти тщетных попытках выманить ее из своего дома. Ловля щуки или троллинг вознаградят рыболова на Темзе лучше, чем ловля форели. Здесь и там в глубоких омутах и у плотин можно поймать знаменитых щук; а поскольку щука прожорлива, у умеренно хорошего рыболова с подходящей наживкой есть все шансы на успех. Но особенностью Темзы, по крайней мере для большинства рыболовов, является количество карповых рыб, которые в ней обитают, а также окуней. Последнюю рыбу можно с большой уверенностью ловить в окрестностях Мейденхеда, Кукхэма, Пангборна, Уолтона, Лабхэма и Уоллингфорд-Роуд; а родственную ей рыбу, ерша, в большом количестве можно искать в тех же местах. Затем, усатый усач встречается в Темзе в большем количестве, чем где-либо еще, и, поскольку это рыба немалых размеров и большой смелости, она доставляет рыболову огромное удовольствие. Лучший способ ловли усача — на «леджер», а лучшие места для этого вида рыбалки — глубины у Кингстонского моста, шлюза Санбери, Хэллифорда, плотины Чертси и глубины у Брея, где много раз ловили хороший улов усача. Лучшее время для поимки этой рыбы — поздний вечер или очень раннее утро. Голавль также в изобилии водится в Темзе; мистер Артур Смит, написавший путеводитель для рыболовов Темзы, особо рекомендовал остров выше Горинга для ловли голавля, а также Марлоу и большой остров ниже моста Хенли. Эту рыбу можно ловить на мушку, и она доставляет сносное удовольствие. Плотва — рыба, которая в изобилии водится во всех частях Темзы, особенно между Виндзором и Ричмондом; и в соответствующий сезон — сентябрь и октябрь — ее можно найти у плотины Теддингтон, в Санбери, Блэкуотере, у моста Уолтон, шлюза Шеппертон, на Стэнк-Питч в Чертси и возле мостов Мейденхед, Марлоу и Хенли. В Теддингтоне, должен заметить, в изобилии водится елец, и там полно мелкой рыбы различных видов, которую можно использовать в качестве наживки в большинстве названных нами мест. Фактически, в Темзе существует избыток развлечений такого рода и множество удобств для рыболовов, а также мудрые рыбаки, готовые обучить их этому искусству; и хотя лучший спорт, которым можно насладиться на этой прекрасной реке, сильно отличается от ловли форели в Уэльсе или Шотландии, он хорош по-своему, способствует здоровью и высокому духу, а также стремлению преуспеть в своем ремесле, что легко может заметить каждый, кто решится побывать у воды возле Кью и Ричмонда.

“With hurried steps,

The anxious angler paces on, nor looks aside,

Lest some brother of the angle, ere he arrive,

Possess his favourite swim.”

THAMES ANGLERS.—FROM AN OLD PICTURE.

Теперь я перехожу к окуню, хорошо известной, потому что обычной рыбе, о которой написано немало и которую легко ловит рыболов. Существует огромное количество видов этой рыбы, от обычного окуня наших собственных каналов и озер до «латеса» Нила или прекрасного золотистохвостого мезоприона, который плавает в морях Японии и Индии и сверкает яркими лучами цвета. Окуня усердно разводили в Древней Италии, в те времена, когда рыбоводство было дополнением к гастрономии, и считали, что он не уступает по вкусу кефали. В Британии эта рыба, предоставленная своему естественному росту и не получающая никакого ухода для искусственного улучшения вкуса, уступает по своим кулинарным качествам лососю и форели; но окунь, будучи многочисленным, обеспечивает отличную рыбалку. Окуни обычно собираются в небольшие стаи и любят ручьи или воду с чистым дном и навивающейся листвой, чтобы укрыться от палящего летнего зноя. Эти рыбы не достигают значительного веса, и самый крупный из зарегистрированных экземпляров, пойманный в Серпентайне в Гайд-парке, весил девять фунтов. Окуни весом в три и четыре фунта отнюдь не редки, а весом около фунта — вполне обычны. Окунь — довольно глупая рыба, и ее легко поймать. Многие иностранные разновидности окуня достигают огромного веса. Некоторые древние авторы говорят нам, что «латес» Нила достигал веса в триста фунтов; а еще есть вакти из Ганга, которого часто ловят длиной в пять футов. Окунь после трех лет жизни нерестится около мая. Его можно назвать довольно выносливой рыбой, так как мы знаем, что он может долго жить без воды и его можно содержать живым во влажном мху, поэтому его легко переносить из пруда в пруд. Его выносливая природа объясняет, почему он встречается во многих северных озерах и реках, поскольку в старые времена медленного транспорта должно было уйти много времени, чтобы отправить рыбу на большие расстояния, на которые, как мы знаем, ее приходилось перевозить. На континенте живой окунь является особенностью почти всех рыбных рынков. Рыбу, упакованную во мох и время от времени сбрызгиваемую водой, перевозят из сельской местности в города, а если не продают, то забирают домой и возвращают в пруды. Эту конкретную рыбу, которая очень плодовита, можно было бы «культивировать» в любых масштабах. Мы не видим причин, почему рыбный пруд не мог бы быть такой же частью продовольственного хозяйства сельского джентльмена, как его огород или пастбище для коров. Окуни полезны во многих отношениях, о которых обычно не знают. Лапландцы делают клей, а также желе из их кожи. Изысканные блюда для привередливых гурманов можно приготовить из их молок, а из чешуи можно сделать изысканные украшения. Здесь можно упомянуть морского окуня (басса). Некоторые его разновидности очень многочисленны на побережье Америки, где они вырастают до больших размеров и высоко ценятся за свой вкус. Еще одна разновидность окуня — обычный судак, которого можно было бы с пользой акклиматизировать в наших морях, где он в настоящее время неизвестен. Он обычен в Дунае и Эльбе, а также в Каспийском и Черном морях. Это рыба, которая быстро растет и достигает значительного веса, а ее мясо очень приятное. Удивительно, что в Британии не предпринимается никаких усилий для акклиматизации новых видов рыб, хотя это можно было бы легко осуществить. Существует, например, черный басс из Гурона, который можно было бы с выгодой завезти; и есть много других рыб, как морских, так и пресноводных, которые процветали бы в этой стране и пополнили бы наш продовольственный запас. Я уже упоминал в другом месте о введении Silurus glanis, и был бы только рад сообщить о введении еще дюжины других рыб.

Поскольку я так много сказал о шотландских озерах, было бы справедливо сказать несколько слов и об английских; но, по правде говоря, было бы излишне распространяться в наши дни о красотах Уиндермира или об озерных пейзажах Камберленда и Уэстморленда: они описаны сотнями туристов, а их похвалы воспели их собственные поэты — озерные поэты. Наше дело — рыба, и честность заставляет нас дать гольцу плохую характеристику. Это отнюдь не спортивная рыба, если говорить о спорте; она не отличается ни большими размерами, ни богатым вкусом. Но паштет из гольца — редкий деликатес для завтрака. Эта рыба, которую Агассис считает идентичной швейцарскому ombre chevalier, редко весит более фунта; иногда попадаются экземпляры, превышающие этот вес, но они редки. Голец довольно широко распространен и встречается во многих шотландских озерах. Он нерестится в конце года, причем некоторые разновидности откладывают икру на мелководье озера, а другие поднимаются вверх по притокам. В ноябре в реках Ротей и Брэтей, особенно в последней, можно увидеть огромные косяки гольца, стремящиеся на нерест. Голец, как говорит нам Яррелл, доставляет мало удовольствия рыболову и всегда обитает в самых глубоких частях озер, в которых живет. «Лучший способ поймать их — это волочить очень длинную леску за лодкой, используя пескаря в качестве наживки, с большой свинцовой пулей в двух-трех футах над наживкой, чтобы погрузить ее глубоко в воду; таким способом можно поймать несколько гольцов в начале лета, в период, когда они находятся в зените совершенства как по цвету, так и по вкусу».

Поскольку я заговорил о рыбах для рыболовов, читатель, возможно, позволит мне предположить, что «бесконечное удовольствие» можно получить в море; что отличной морской рыбалкой можно наслаждаться круглый год и по всему британскому побережью; и что в водах великой пучины есть бойкие рыбы, которые время от времени будут испытывать как хитрость, так и нервы лучших рыболовов. Однако главное очарование морской рыбалки заключается в ее простоте и готовности, с которой ею можно заняться, а также в сравнительно домашнем и недорогом характере необходимых инструментов. Компания, живущая на морском побережье, может либо ловить рыбу со скал, либо нанять лодку и купить или взять напрокат (за небольшую плату) такие простые снасти, какие необходимы; хотя они не должны быть слишком простыми, ибо даже морская рыба не потерпит оскорбления, предполагающего, что ее можно поймать как нечто само собой разумеющееся чем угодно; а поскольку крючки больших размеров часто дефицитны в обычных рыбацких деревнях, лучше взять несколько с собой на место действия.

«Ну что ж, какой спорт дает море?» — это, скорее всего, будет первый вопрос, заданный теми, кто не знаком с морской рыбалкой. Я отвечаю: все что угодно, от шпрота до кита. Это буквально правда. Нередко туристы на Оркнейских островах или в других местах Шотландии участвуют в китовой охоте; и некоторые из моих читателей могут помнить очень яркое описание оркнейской охоты на китов, данное в журнале Blackwood’s Magazine несколько лет назад покойным профессором Эйтоном, который был шерифом и адмиралом Оркнейских островов. Однако морская рыба, которую чаще всего ловят рыболовы как на побережье Англии, так и Шотландии, — это мерланг, обыкновенная треска, прекрасная тресочка-поур или поуэр, и скумбрия; есть также многочисленная сайда, или морской лосось, как я его называю из-за его красивой формы. Эту рыбу ловят в поразительных количествах и на всех стадиях роста. Она известна под разными названиями, такими как силлок, пилток, кадден, поддли и т. д.; действительно, большинство наших рыб имеют разные названия в разных местностях; но я буду придерживаться правильного названия, чтобы избежать ошибок. Даже дети способны с помощью самых грубых приспособлений поймать любое количество молодой сайды; их можно ловить в наших гаванях и на морских концах наших пирсов и пристаней. Мерланг также очень многочислен, насколько это касается рыбалки, как, впрочем, и большинство тресковых. Он питается прожорливо и хватает все, что похоже на наживку; несколько взрослых сардин не раз были извлечены из желудка четырехфунтовой рыбы. Мерланга можно ловить в любое время года, но, конечно, он наиболее многочислен в сезон размножения, когда подходит к берегам для откладывания икры — то есть в январе и феврале. Обыкновенная треска встречается во всех частях нашего побережья, и морские рыболовы, если они попадут в хорошее место — а это можно сделать наверняка, — обязательно соберут очень тяжелую корзину.

THE ANGLER FISH.

Поллок, или, как его называют в Шотландии, лайт, также доставляет отличный спорт; а скумбрию-сельдь и морского угря также можно ловить в значительных количествах. Я могу настоятельно рекомендовать ловлю лайта джентльменам, которые пресытились лососем или щукой или которые не находят возбуждения даже среди птиц одинокого Сент-Килды. Затем, как будет описано позже, существует обширное семейство камбаловых, включающее тюрбо, камбалу, морскую камбалу, морской язык и палтус. Последняя — это классическая рыба, которая долгое время была объектом поклонения среди гастрономов; известно, что она достигает огромных размеров. Однажды возле Уитби была поймана особь, которая была шесть футов в поперечнике и весила сто девяносто фунтов. Обычный способ ловли камбаловых — с помощью трала, но многие их разновидности можно поймать на ручную леску. День морской рыбалки будет отмечен многими маленькими приключениями. Существуют различные мелкие морские чудовища, которые разнообразят монотонность дня, время от времени пожирая наживку. Можно подцепить головастика-рыбу, более известную как морской черт или «рыболов», или же рыболова может посетить акула-молот или рыба-пила, что значительно добавляет азарта; и если «собак» будет много, то есть шанс, что ни одна рыба не будет вытащена из моря в целости. Настолько прожорлив этот вид акуловых, что я довольно часто вытаскивал в лодку лишь скелет вместо упитанной трески весом десять или двенадцать фунтов.

Теперь я скажу несколько слов о механизме захвата. Снасти, используемые для морской рыбалки на ручную леску, везде примерно одинаковы, и те, что я опишу, подойдут почти для любой местности. Она состоит из рамы из четырех кусков дерева длиной около полутора футов, скрепленных вместе в форме такой машины, которую дамы используют для определенных работ с шерстью. Вокруг нее намотан тонкий шнур, обычно дубленый, длиной от десяти до двадцати саженей. К самому концу этой лески прикреплено свинцовое грузило, вес которого варьируется в зависимости от того, медленное или быстрое течение прилива. Примерно в двух футах над грузилом находится поперечина из китового уса или железа, к концам которой прикреплены струны, на которых закреплены крючки. Иногда третий крючок прикрепляется к выносному устройству, примерно в двух футах над другими крючками. Длина шнуров, к которым прикреплены нижние крючки, должна быть такой, чтобы они свисали примерно на шесть дюймов выше дна грузила. В некоторых частях Западного нагорья используется удилище из тонкой ели, но из-за требуемой длины лески это довольно неуклюжий инструмент, так как после того, как рыба подсечена, удилище приходится класть в лодку, а леску вытягивать вручную.

Что касается наживки, то здесь невозможно установить какое-либо строгое правило. Наживка, которая является любимой в одном заливе или на банке, отвергается рыбой в других местах. Времена почти все подойдет: множество скумбрии было поймано на кусочек красной ткани, прикрепленный к крючку; в некоторых случаях рыба настолько прожорлива, что проглатывает голый металл! На английском побережье и среди Западных островов Шотландии самой убойной наживкой являются вареные блюдечки, которые рыболов должен частично разжевать перед тем, как насадить на крючки; в других местах любимыми являются мидии, а в третьих — черви, добытые в иле на берегу. Блюдечко имеет то преимущество, что его легко закрепить на крючке, и оно держится очень цепко. Отличной наживкой для крупных видов рыб являются мягкие части тела мелких крабов, которых собирают для этой цели во время отлива под камнями; хорошее место для их добычи — мидиевая банка. Лучшее время для рыбалки — непосредственно перед отливом или приливом. Крючки наживляются, леска опускается за борт лодки до тех пор, пока грузило не коснется дна, после чего ее немного подтягивают, чтобы наживка была вне досягаемости крабов, которые грызут и уничтожают как наживку, так и снасти. Леску держат крепко и легко снаружи лодки, а другая рука, внутри лодки, также держит леску. В тот момент, когда чувствуется удар рыбы, леска резко дергается рукой внутри, тем самым резко перебрасывая ее через планширь и фиксируя крючок. Небольшой опыт вскоре позволит рыболову определить вес рыбы, и в зависимости от того, легкая она или тяжелая, он должен быстро или медленно вытягивать леску. Когда рыба достигает поверхности, ее следует, если возможно, схватить рукой, так как она склонна, почувствовав себя вне воды, вырваться. Полезен посадочный зажим или багорик, подобный тем, что используются при ловле лосося, так как в случае подсечки угря или ската возникают большие трудности и даже некоторая опасность.

При ловле лайта — самого захватывающего вида морской рыбалки — используется очень прочный шнур, на котором, чтобы предотвратить запутывание лески, прикреплены один или два прочных вертлюжка. Крючки также не могут быть слишком прочными; те, что используются для ловли трески или мольвы, очень подходят. В качестве наживки обычно используют тело маленького угря длиной около полуфута, очищенное от кожи и привязанное к цевью; или полоску красной ткани, или красное или белое перо, прикрепленное аналогичным образом. Кусок свинца закрепляется на леске на небольшом расстоянии над крючком.

Лодку нужно грести или вести под парусом с умеренной скоростью, позволяя пяти или десяти саженям лески волочиться сзади. Конец лески со стороны лодки следует один или два раза обернуть вокруг руки и крепко держать в руке; если бы леска была привязана к лодке, есть большая вероятность, что крупный лайт — их часто ловят весом более тридцати фунтов — порвал бы снасть. Рыба, будучи подсеченной, дает значительный отпор и довольно сильно сопротивляется тому, чтобы ее подняли в лодку. В этом случае всегда необходим зажим или багорик. При ловле лайта нередко попадаются скумбрия и колючая акула. Лучшее место для этого занятия — в окрестностях скалистого берега; а лучшее время дня — раннее утро и вечер. Эта рыба также охотно берет в любое время пасмурного, но не мрачного дня.

Самый забавный вид морской рыбалки — ловля на мушку мелкого лайта и сайды (угольной рыбы). Снасть чрезвычайно проста: удилище, состоящее из гибкой ветки длиной около восьми футов; леска из легкого шнура такой же длины и маленький крючок, грубо обвязанный маленьким белым, красным или черным пером. Мушка волочится по поверхности, пока лодка движется, и в момент подсечки рыба забрасывается в лодку. Мальков лайта и сайды также можно ловить со скал и пирсов, используя ту же снасть. Очень остроумный способ добычи большого количества этой мелкой рыбы практикуется в заливе Ферт-оф-Клайд и других местах. Лодка, похожая по форме на лососевый бот, с экипажем из двух человек — один гребет, другой ловит рыбу — выходит вдоль берега вечером, когда море совершенно спокойно или почти спокойно. Рыболов управляет полудюжиной удилищ или более, похожих на то, что уже упоминалось. Эти удилища выступают за квадратную корму лодки, а их ближние концы вставлены в промежутки сиденья из плетеных ветвей, на котором сидит рыболов, не устойчиво, а слегка подпрыгивая вверх-вниз, передавая дрожащее движение мушкам. Курс бота всегда проходит близко к берегу, и, если рыба хорошо берет, одно и то же место можно облавливать много раз в течение вечера.

Что касается ловли на перемет, то ее можно практиковать только в местах, где прилив отступает на значительное расстояние. Используемый шнур не имеет определенной длины, и на определенных расстояниях по всей его длине прикреплены пробки, чтобы крючки не погружались в песок или ил. Береговой конец обычно крепится к камню, а дальний конец привязывается к вершине прочного шеста, прочно закрепленного на пляже, и обычно также прикрепляется к камню, чтобы предотвратить его дрейф к берегу в случае, если он выскочит из своего гнезда. От шеста почти до самого берега крючки привязываются вдоль лески на расстоянии ярда друг от друга. Крючки наживляются во время отлива, а во время следующего отлива леску проверяют. Это ни удовлетворительный, ни надежный метод рыбалки, так как многие рыбы вырываются, очищают крючок от наживки, а многие, будучи пойманными, становятся добычей колючих акул и т. д., поэтому разочарованный рыболов, проверяя свою леску, слишком часто находит ряд наживок без крючков, чередующихся с полусъеденными телами пикши, камбалы, сайды и другой береговой рыбы.

Я могу просто назвать еще один способ получения удовольствия — это копьевание камбаловых, таких как камбала, ерш, морская камбала и т. д. Никаких правил для этого метода рыбалки установить нельзя. Его успешно практиковали с помощью обычных вил, но некоторые джентльмены доходят до того, что заказывают специальные тонкие копья, очень длинные и с очень острыми зубьями; другие, опять же, используют трехзубые фермерские «грабли», которые, как известно, выполняют такую же реальную работу, как и более сложные приспособления, специально придуманные для этой цели. Самые простые указания, которые я могу дать тем, кто пробует этот стиль рыбалки, — просто колоть всю рыбу, которую они могут увидеть, но общий план заключается в том, чтобы тыкать в темноте инструментом, подобным описанному выше. В устьях большинства крупных английских рек обычно водится множество всех мелких видов камбаловых.

Омаров и крабов можно ловить в определенных скалистых местах побережья; мидий можно собирать со скал, а сердцевидки можно выкапывать из песка. Можно также ловить креветок и собирать различные другие чудеса моря и его берегов. После шторма можно собрать большое количество любопытных рыб и ракушек, и некоторые из них очень ценны как образцы естественной истории. Аппарат для ловли омаров и крабов похож на клетку и обычно изготавливается из плетеных изделий, с отверстием сверху или сбоку, через которое животное может войти; его можно наживить любым мусором, который есть под рукой. Будучи таким образом наживленным, ловушка для омаров опускается в воду и оставляется на некоторое время, пока, соблазнившись едой внутри, добыча не войдет и не окажется в клетке. Те, кто хочет заманить крабов в свои ловушки, должны ставить их со свежей наживкой; омары, с другой стороны, не посмотрят ни на что, кроме мусора. Очень часто в ловушки попадают морская треска, сайда и другая рыба, стремящаяся как к тухлой, так и к свежей пище. Моллюсков для наживки можно ловить с помощью деревянного ящика или старой плетеной корзины, опущенной возле скалистого места и наполненной каким-нибудь мусором; трубачи и мелкие крабы обязательно будут массово посещать эту массу, и их можно таким образом добывать по мере необходимости. Невозможно рассказать в рамках короткой главы и половины рыболовных чудес, которые можно совершить во время пребывания на морском побережье. Посещение какого-нибудь причудливого старого рыбацкого городка, по случаю «ежегодного отпускного субботнего дня», как некоторые из наших поэтов теперь называют ежемесячный отпуск, могло бы стать весьма продуктивным для получения реальных знаний; есть десять тысяч чудес берега, которые можно изучать, помимо тех, что изложены в книгах.

Как будет замечено, я по возможности избегал называть местности, предпочитая излагать общую практику. Во всех приморских городах и рыбацких деревнях обычно есть три или четыре старых рыбака, которые будут рады оказать небольшие услуги любознательным в рыболовных преданиях — нанять лодки, дать воспользоваться снастями и указать хорошие места для рыбалки. Тем, у кого есть несколько свободных недель, я бы предложил западные морские озера Шотландии как место, обеспечивающее превосходный спорт во всех видах морской рыбалки. Рыба всех видов, большая и малая, встречается в сносном количестве, и есть также еще большее побуждение — прекрасные пейзажи, дешевое жилье и умеренные расходы на проживание. Но полная смена обстановки — это великое лекарство; ничто не принесло бы больше пользы истощенному лондонцу или жителю Манчестера, чем месяц на Лох-Файне, где он мог бы не только удить в большой воде ради развлечения, но и наблюдать за коммерческими рыбаками и наслаждаться ароматной сельдью этого озера как частью своей ежедневной пищи. Если люди, ищущие морской рыбалки, хотят совместить наслаждение живописными пейзажами со своими приятными трудами на воде, они не могут сделать ничего лучше, чем выбрать, как это сделал я, сельскую деревню Корри на острове Арран в качестве центра, из которого можно проводить свои операции.

Позвольте мне сказать несколько слов об этом чудесном острове, просто чтобы разжечь аппетит у тех, кто его никогда не видел? Наш рыболов, прибыв в Глазго, может отправиться вниз по Клайду на пароходе прямо на Арран. Есть другой и более быстрый путь — а именно: по железной дороге до Ардроссана и на пароходе до Бродика, но большинство приезжих предпочитают реку; и позвольте мне сказать здесь, без страха противоречия, что нет реки для удовольствия, равной Клайду, особенно в том, что касается доступности. Пароходы из Глазго через определенные промежутки времени заглядывают в каждый уголок и щель воды и, особенно по субботам, высаживают целые армии людей в различных городах и деревнях ниже Гринока, которые таким образом могут провести воскресенье на ярком открытом воздухе у чистых вод этой великой реки. Любое жилье принимается ради того, чтобы быть «вниз по воде»; и все виды людей — даже купцы высокого ранга и «глазговские обыватели» более низкого социального положения — довольствуются, главным образом, несомненно, по наущению своих лучших половин, пребыванием в местах, которые дома они сочли бы совершенно неподходящими даже для своих домашних служанок. Берега Клайда стали удивительно густонаселенными за последние двадцать пять лет — деревни расширились в города, деревушки выросли в деревни, а отдельные коттеджи — в деревушки. Теперь железной дороги до Гринока недостаточно как ежедневного средства передвижения для людей, чьи полчаса имеют большую коммерческую ценность; и, как следствие, была построена новая линия рельсов, чтобы выйти к воде в заливе Уимисс, примерно в двенадцати милях ниже Гринока. Для вашего делового человека время — деньги, и если он может поочередно уходить со своего места работы и места отдыха на полчаса позже в каждую сторону, он тем более доволен обоими. Спекулянтам, нуждающимся в идее, я бы сказал: спешите на Клайд и скупайте каждый дюйм земли, который можно получить в пределах мили от воды, стройте на нем, и из полумиллиона людей, населяющих Глазго и окрестные города, я обязуюсь найти двух конкурирующих жильцов для каждого дома, который можно построить. Строительство продвинулось даже на Арране, и это вопреки неприязни покойного герцога Гамильтона к чужакам, так что сейчас население острова составляет около 6000 человек. Один мой друг говорит, что такая важная сущность, как герцог, не имеет права делать то, что ему нравится со своим собственным, и, следовательно, Арран должен быть застроен, а тетерева и другие дикие птицы должны быть предоставлены сами себе. Даже с таким ограниченным жильем, которое можно получить сейчас, Арран — восхитительное летнее место жительства; если бы он был застроен повсеместно, он приносил бы только от земельной ренты ежегодное состояние его светлости герцогу Гамильтону, который владеет большей его частью, и он мог бы иметь отличную стрельбу в придачу.

Арран, могу заявить всем, кто не знает этого факта, — настоящий рай для геологов; и любители-миростроители — люди, которые думают, что они лучше строят миры, чем Великий Архитектор, который предшествовал им всем, — особенно любят этот остров, будучи, как они полагают, вполне способными найти на нем материал, достаточный для возведения самых больших возможных «теорий». Цифры, говорят, могут доказать любую сторону дела; так же могут и камни. Каждый геолог может построить свой собственный любимый мир из одного и того же набора скал; и поэтому активные геологи продолжают штукатурить своими собственными композициями — «затенять», называет этот процесс друг — возвышенные работы величайшего из всех дизайнеров. Ни одна из наук не вызывала столько споров, как геология. Я не претендую на большие геологические знания, хотя я знаю немного больше, чем человек, который задавался вопросом, находятся ли гранитные валуны, которые он видел на склоне холма, на пути вверх или вниз по холму, и утверждал, что это спорный вопрос. Что бы я хотел увидеть, так это хорошую работу по геологии, полностью лишенную ученого и научного сленга, который обычно делает такие книги совершенно бесполезными для девяноста девяти из каждых ста человек, которые пытаются их читать. Я хотел бы, кроме того, работу, которая не запугивала бы нас готовой теорией.

Арран — суровый остров, и, как я уже сказал, он полон интересных и почти уникальных геологических особенностей. На нем есть гора, на которую все посетители считают своим долгом взойти. Она называется Гоатфелл — ее правильное название Гоат-Бейн, или холм ветров. В Корри мне рассказывали о людях, которые поднимались на Гоатфелл и спускались обратно — гора высотой 2865 футов — менее чем за три часа; но я очень скоро обнаружил, что не могу совершить подъем из Корри за это время, не говоря уже о спуске, который для некоторых людей, особенно если, как я, они несут на себе солидный вес в четырнадцать стоунов, еще более утомителен; но тогда у меня было неудобство в виде влажного утра, требующего случайного пребывания под гранитным валуном, чтобы мы — то есть я и друг, который пробовал совершить восхождение со мной, — могли оставаться довольно сухими. Было также утомительно пробираться по колено в вереске, даже несмотря на то, что вереск был в самом цвету; но благодаря упорству и хорошему руководству умного пастуха, которого мы взяли с собой в качестве проводника и который знал лучшие тропы, мы со временем достигли вершины и должны признаться, что получили по прибытии чрезвычайно богатое вознаграждение, вид с вершины был очень величественным и обширным, охватывающим то, что я могу позволить себе назвать возвышенно нарисованной диорамой частей трех королевств.

Было бы банально сказать о виде с вершины Гоатфелла, что он был красивым, живописным или возвышенным, ибо он величествен — я мог бы сказать, таинственное сочетание всех этих качеств; ибо им нельзя любоваться без определенного чувства благоговения, постепенно становящегося неотъемлемой частью ситуации. Мы получаем, прежде всего, вдалеке, слабый и сказочный вид на горы Ирландии — впрочем, далеко за широким простором моря. Ближе, глядя в другую сторону, гигантская скала Эйлса поднимается перпендикулярно из воды, и мы почти слышим крики мириад диких птиц, которые парят над ней, как облако. Затем у наших ног лежат в богатом изобилии зеленые острова Клайда — Бьют и Камбрес совсем рядом; Аргайл с его прекрасными заливами зеркальной воды — дальше; и еще дальше — скалистые пики Скай. Открываясь со всех частей реки, которая ярко сверкает на солнце, можно обнаружить проблески прекрасных пейзажей — вершины холмов, тающие в облаках, и высокие горы, так обильно покрытые лесом, что самые ветви окунаются в воду. Здесь и там, расстояние, несомненно, добавляет очарования виду, мы можем видеть глубокие ущелья и мрачные овраги, с просачивающимися ручьями и редким богатством листвы, пронизываемые время от времени сверкающими солнечными лучами, которые освещают картину на мгновение, а затем оставляют ее темнее и величественнее, чем прежде. Пасторальные склоны холмов также мы можем видеть покрытыми коровами; в то время как здесь и там пароходы усеивают воду и показывают свой туманный след дыма. Лох-Файн, покрытый крошечными лодками, находится в поле зрения, воды отдают свое богатство питания трудолюбивому рыбаку. Там также извилистые Кайлы Бьюта, столь же достойные быть увековеченными в стихах, как и воспеваемые острова Греции. Глаз любит задерживаться на мягко выглядящих водах внутренних морей; и снова и снова мы смотрим на Кобблера, как он следит за водами Лох-Лонга, или сканируем спокойный простор Лох-Файна.

Покойная мисс Кэтрин Синклер очень удачно сказала, что часть Лох-Файна прекрасна только по названию, и я вполне могу согласиться с ней, глядя на скалистые берега Кинтайра; но, давая волю воображению, мы можем заполнить сцену и представить дикарей несколько тысяч лет назад, ловящих рыбу со скал своими копьями с костяными наконечниками и вытаскивающих плоды своего мастерства из воды грубыми ветвями деревьев; и, по мере того как время летит вперед, мы можем отметить в своем воображении грубые каноэ, по мере того как они превращаются в корабли, становясь инструментами торговли и знаками цивилизации. У наших самых ног — огромные массы гранита, которые образуют гору, на которой мы стоим; и рядом, возвышаясь бок о бок, — конусы двух других холмов, образующие вместе с Гоатфеллом молчаливый совет трех, которые, кажется, всегда заняты таинственным общением. Тишина на горных вершинах удивительна, даже гнетуща: нет ни звука, чтобы облегчить ухо, кроме, возможно, рева воды, воющей, шипящей и кипящей в бесконечной пытке в одной из долин; и когда ветер прерывисто стонет, проносясь по какой-то странной долине, наполовину скрытой от нас облаками, которые плывут над ней, сцена выглядит

“So wondrous wild, the whole might seem

The scenery of a fairy dream.”

Оглядываясь вокруг, можно было почувствовать, что у острова есть история, если бы мы только могли ее узнать. Книги были написаны об Арране, и каменный век, и металлургический период, как проиллюстрировано древностями этого места, обсуждались с острым интересом; на самом деле, Арран, если это возможно, более интересен антиквару, чем геологу. Его камерные курганы и кромлехи — молчаливые памятники великих событий, как и его стоячие камни; и место богато теми серыми монолитами, которые говорили бы нам, если бы мы только могли интерпретировать их молчаливое красноречие, о делах, совершенных века назад доблестными воинами давно прошедшего времени. На Арране есть следы доисторической эпохи, которые указывают на население, жившее задолго до кельтского периода, как эта эпоха предшествовала нашей собственной. На Маури-Мур, несомненно, были герои, достойные того, чтобы их похвалы были воспеты в оссиановских строфах; ибо разбросанные по всему острову есть знаки, жетоны и опаленные руины, которые вызывают глубокие размышления о прошлой истории этого темного и горного острова. И неотразимый вывод любого количества воображения заключается в том, что Арран — не только рай для геолога, но и небеса для ботаника, в то время как антиквар может найти в его пустошах и долинах богатые мемориалы, указывающие даже в нынешнюю эпоху на великую и беспокойную жизнь, которую огромная масса скалы и ее гигантские и пиковые выступы прошли, когда время невидимым карандашом записывало свою историю.

Достаточно изучив меняющиеся пейзажи, отдохнув и подкрепившись овсяными лепешками и виски, мой друг предложил, чтобы мы занялись нашими размышлениями о геологии и истории острова дома за обеденным столом или под мягким влиянием чашки, которая не опьяняет. Это было разумное предложение, тем более что дождь становился чем-то большим, чем просто намеком, а пастух, знавший об опасностях вершины холма в мокрой одежде, — нетерпеливым; поэтому я уступил, тем более что красивые виды не длятся вечно: яркая сцена тускнеет, а цвета блекнут — море выглядит мрачным, туманы сгущаются, дождь падает, а ветер грубо бьет падающей водой нам в лицо, предупреждая нас поторопиться, прежде чем случится худшее.

Когда мы снова достигли плато, с которого берет свое начало скалистый купол Гоатфелла, ясное солнце снова засияло, и мы должны были отметить ботаническое богатство острова, и особенно то, насколько богаты вереском и папоротниками склоны горы. Действительно, то же самое можно сказать обо всех островах Клайда. Кинтайр также богат папоротниками. Ботанический друг, пока я задерживался в недавнем случае в изгибе Лох-Файна, ожидая того принца речных пароходов, новейшего «Иона», подобрал за несколько минут семь различных разновидностей и сказал мне, что не сомневается в том, что нашел бы вдвое больше, если бы у нас было время их искать. Наш пастух-проводник, спускаясь с нами с горы, казалось, намекал, что причина, по которой покойный герцог не позволял застраивать Арран более широко, заключалась в дичи. Я слышал раньше, что герцог думал сохранить остров Арран как гигантский заповедник дичи; действительно, он удивительно подходит для такой цели, имея площадь 165 квадратных миль и будучи полностью изолированным от любого браконьерского населения. Наш проводник, когда его спросили, был вполне моего мнения относительно сокращения запасов тетеревов: мы перестреливаем наших диких птиц точно так же, как мы перелавливали нашего лосося. Где тетерева? — на этот вопрос может ответить только смертоносная бригада спортсменов, егерей и гилли, которые каждое «двенадцатое» собираются на холмах и пустошах, чтобы выполнить свою ежегодную задачу по стрельбе. Великое хвастовство перед всей когортой ружей — кто соберет самую большую сумку; и теперь, с перестрелом и таинственной болезнью, которая время от времени поражает птиц, мы, вероятно, останемся без тетеревов. Какое бедствие! не только для настоящих спортсменов, но и для всех остальных, у кого есть обширные участки пустоши или горной земли, единственным богатством которых до сих пор был запас дичи. Когда-то глухарь водился на острове Арран, и во многих местах Шотландии тоже; но эта птица уже давно стала очень редкой, и возобновленные попытки разводить ее пока не привели к большому успеху. Дикий кабан в одно время также водился на острове, и все еще есть несколько диких оленей, которые с быстрыми шагами бегают по склонам гор; и в редких случаях, хотя и не очень недавно, орлы были замечены на вершинах гор, где белая куропатка все еще иногда встречается. Арран щедро населен тетеревами и черной дичью, в то время как в низинных частях куропатки и фазаны были выведены герцогом.

Мы были чрезвычайно рады, после нашей жаркой и утомительной утренней работы, освежить наши тела холодной водой, а затем сесть за наш простой обед из тушеной баранины и хорошо сваренного картофеля, который, излишне говорить, мы съели с решительным удовольствием. Во время этого отдыха мы стали еще лучше знакомы с нашей хозяйкой. Она провела почти всю свою жизнь на острове в качестве домашней прислуги, и теперь, когда она впала в «желтый лист осени», она, благодаря «хорошему разговору» и уплате арендной платы в один фунт в год, получила разрешение проживать в своем нынешнем маленьком коттедже, который, когда он был передан ей, был разрушен и без крыши: ей, следовательно, пришлось настелить соломенную крышу, и она обязана поддерживать ее в исправном состоянии. «Как она жила?» — спросил мой друг. «Ну, сэр, я живу не очень хорошо; у меня слабое здоровье, и я не могу много делать иголкой. У меня есть немного швейной работы, на которой я могу заработать пенни в день. Это называется «венинг» и используется для отделки женского нижнего белья. Иногда я сдаю свое местечко джентльменам из Глазго, которые приезжают на субботнем пароходе. Те несколько шиллингов, которые я получу от вас, если вы останетесь на неделю, будут деньгами для меня. Джентльмен, живущий в Эдинбурге, любезен настолько, что платит мою арендную плату, а когда мои кровати сданы, я сплю на чердаке». Таковы короткие и простые анналы бедных; и я не мог не быть впечатлен этим примером терпеливой женственности, которая, вместо того чтобы быть получателем приходской помощи, трудилась бы изо дня в день, разыгрывая снова песню Худа о рубашке, чтобы заработать «с трудом заработанную пенни плату».

Я только что упомянул, рассказав небольшую историю об этой женщине, об одном недостатке острова — нехватке жилья и, как следствие, хороших комнат. Чтобы дать моим читателям практическое представление о положении дел, позвольте мне рассказать о своем последнем визите, когда в сопровождении того же друга я в субботу вечером поспешно отправился на остров, чтобы навести справки о западном промысле сельди.

CORRY HARBOUR.

Нас высадили с парохода на массивный серый валун, на боках которого, несмотря на густой туман, мы заметили десятки морских блюдечек, скопления «баки» и других морских обитателей, что сулило нам массу занятий, когда у нас появится досуг для более детального осмотра скал и разбросанных камней, усеивающих морской берег Корри. Тем временем, то есть сразу после высадки, великий, насущный вопрос в этот и любой другой субботний вечер звучал так: полон ли постоялый двор? Поспешная карабканье по острым камням и пробежка мимо весьма живописного жилища свиней мистера Дугласа привели нас к гостинице и сразу решили вопрос. Миссис Джеймисон, хозяйка, покачала головой, украшенной кружевным чепцом — гостиница, увы, была полна, переполнена, ведь один джентльмен занял даже каретник! Опасались также, что в каждом доме деревни сложилось подобное положение, и дальнейшие расспросы вскоре подтвердили это довольно печальное известие. Итак, я остался стоять у дверей гостиницы с ехидным спутником, чтобы решить задачу: имея в наличии самое скудное жилье во всем Корри лишь для сорока восьми незнакомцев, как разместить в деревне пятьдесят человек, чтобы каждому нашлось где преклонить голову? Подозреваю, что немногие смогут ответить на этот вопрос. Что было делать? Пароход ушел! Должны ли мы были плестись в Бродик, предчувствуя дождливую ночь во влажном воздухе, или попробовать устроиться на чистой соломе в известковом карьере? Возможно, до этого бы и дошло, и, поскольку мы оба уже ночевали под открытым небом у защищенной стороны стога сена, мы могли бы, подкрепившись глотком-другим виски, сносно провести ночь в известковой пещере рядом с весьма смышленой на вид рабочей лошадью, которую мы мельком увидели в темноте, заглянув туда.

Но на помощь пришел Дуглас! И кто такой Дуглас? — спросят меня. Что ж, вечно деятельный Дуглас в одном лице совмещает должности лодочника, каменотеса, почтальона, мясника, бакалейщика и торговца широкого профиля, являясь, по сути, если использовать шотландское выражение, «мастером на все руки» деревни — торговцем...

“Meal, barley, butter, and cheese;

Soap, starch, blue, and peas;

Train-oil, tobacco, pipes, and teas;

And whisky and loch leeches.”

К счастью, выяснилось, что скромная незамужняя дама, весьма «вежливая» женщина по имени Грейс Макалистер, получила отказ от двух джентльменов из Глазго, которые нанимали весь ее дом, и поэтому двое застигнутых ночью путников с востока по совету вышеупомянутого мистера Дугласа были приняты вместо них. Заняв наше жилье, мы немедленно сформировали комитет по снабжению, что привело к быстрой трате суммы в шесть шиллингов и три пенса, подробности которой, на благо моих читателей и чтобы показать, насколько первобытными мы вдруг стали, я позволю себе привести ниже: хлеб — 7 пенсов; баранина — 2 шиллинга 4 пенса; масло — 6,5 пенсов; чай — 6 пенсов; сахар — 3 пенса; молоко — 0,5 пенса; сельдь — 2 пенса. Эта сумма, с добавлением восемнадцати пенсов за виски, трех пенсов за картофель и одного пенни за свечу, составила общие расходы на провизию для двух человек в Корри на пять сытных, но простых приемов пищи. Наша постель стоила нам по одному шиллингу с человека за ночь, а обслуживание и стирка оценивались в один шиллинг в день, пока мы пользовались отелем Макалистер, но даже это не сильно увеличило общую сумму счета, который при таких расценках был отнюдь не тяжелым в конце нашей праздничной прогулки по Аррану, особенно если учесть, что сезон на Арране длится не намного дольше ста дней. Наши условия были, безусловно, довольно примитивными — половина соломенной хижины, или, скорее, лачуги, состоящей из одной комнаты с двумя кроватями, четырьмя стульями, маленьким столом и небольшим шкафчиком. Кровати были занавешены фрагментами хлопчатобумажной ткани в синюю полоску трех разных узоров старого шотландского типа, а стены были оклеены пятью разными видами обоев; но низкий потолок был самым примечательным — он был оклеен старыми номерами газеты «Witness» времен, когда ее редактировал Хью Миллер, и они, несомненно, были оставлены в коттедже предыдущими путешественниками. Пол был покрыт кусками холста, положенными вместо ковра. Многие туристы, возможно, воротили бы нос от этой скромной хижины, но для моего друга и меня это была восхитительная перемена.

У меня нет места, чтобы перечислить все красоты Аррана, но я должен сказать пару слов о Глен-Санноксе. Рядом с золотым пляжем залива Саннокс расположено уединенное кладбище Корри с высокой травой, колышущейся над могилами, и бордюрами из фуксий, усыпанными яркими цветами. Заглянув за стену, мы заметили свежую могилу — это была могила девочки-сироты, утонувшей во время купания. Пройдя мимо кладбища — когда-то здесь была церковь, но от нее не осталось и следа, кроме одного камня, встроенного в стену кладбища, — мы вышли к шумному ручью, который привел нас к руинам того, что когда-то было фабрикой по переработке барита. Камни лежали вокруг огромными массами, словно их внезапно подмыл проходящий поток, и они упали, сцепившись друг с другом. Через год или два они зарастут сорняками, а через столетие кто-нибудь может начать изобретательно размышлять над руинами и выступить с ученым рассуждением о том, какое здание здесь когда-то стояло и для чего оно использовалось. Мой друг и я гадали, что это было, но старик рассказал нам все об этом; и, как ни странно, в ходе разговора мы обнаружили, что этот старый житель цитирует отрывки из поэм Оссиана. Он также сказал нам, что бард умер в том самом приходе, в котором мы стояли. Он верил, что Оссиан был великим жрецом и учителем народа, и эта идея была для нас совершенно новой. Мы слышали раньше, или, вернее, читали, что поэта некоторые считали великим воином, а другие — некромантом; возможно, считать его учителем вполне справедливо; по крайней мере, его стихи в свое время были так же привычны на устах жителей Западного нагорья, как повседневные слова.

Пейзажи Аррана, безусловно, вдохновили бы поэта. По мере того как мы проникали в Глен-Саннокс, он становился все более интересным, будь то шумный и бурлящий ручей или богатый ковер из вереска и полевых цветов, по которому мы ступали. Пышность его полевых цветов примечательна, как и количество кроликов. По мере нашего продвижения вверх по долине высокие холмы с гранитными шрамами хмуро смотрят на нас, и один из них, с увенчанной вершиной, выглядит по-королевски среди других, когда туман плывет по их плечам, подобно развевающемуся плащу, и со своими смелыми и суровыми обрывами они кажутся внезапно выброшенными из недр земли. Глен-Саннокс поистине величествен; его масштаб поразителен, и он настолько окружен холмами, что даже без каких-либо деталей или помощи истории выглядит подходящим убежищем для доблестного Брюса и его преданных последователей. Примерно в трех милях к северу от этой долины мы можем увидеть — и, осмелимся сказать, не без изумления — падающие фрагменты разрушенной горы; поток крупных камней, которые лежат, теснясь на склоне холма, пока не достигают океана длинным шлейфом. Но чтобы перечислить хотя бы десятую часть живописных и антикварных красот острова, потребовался бы — нет, он уже получил, и не раз — целый том. Я мог бы остановиться на синей скале возле Корри и описать нависающие скалы в окрестностях, окутанные плющом. Посетитель может войти в некоторые пещеры, выдолбленные морем, или побродить среди скалистых бассейнов изрезанного берега, богатых сокровищами, чтобы потешить жадный взор натуралиста, и увидеть дам в подпоясанных юбках, выполняющих свои ежедневные уроки из «Главка», собирающих красивые ракушки, разливающих по бутылкам анемоны или собирающих морские водоросли для украшения своих ботанических альбомов. Наконец, после долгого дня блужданий и лазания, мы жаждем тихого места и освежающей чашки чая, и вскоре, когда ночь отрезает нас от активного труда, мы направляемся к нашей кровати-шкафу, чтобы вытянуть уставшие конечности в хорошо надушенных лавандой простынях мисс Макалистер; и, когда мы пытаемся уговорить богиню сна закрыть наши глаза своими мягкими пальцами, мы слышим, как хозяйка на чердаке читает свою ночную главу из своей гэльской Библии с тем самым подлинным монотонным звуком, свойственным голосу жителей Западного нагорья.

Я не раз после наступления темноты проводил тихие полчаса у двери нашего коттеджа, вдыхая соленое дыхание могучего моря. Вид в полночь очень красив: свет Камбре выглядел как страж, говорящий нам, что даже в этот грозный час за нами наблюдают. На противоположном побережье Эра огромный металлургический завод отбрасывал зловещее зарево на морскую гладь, а почти у моих ног беспокойные волны играли печальную панихиду на усеянном валунами пляже. Я мог видеть через воду Святой остров и почти чувствовал тишину, которая в тот момент сделала бы пещеру старого святого Молио чудесным местом для пиршества воображения, когда яства приносятся из далекого прошлого, а остров снова населен причудливыми народами, которые прожили короткий отрезок жизни на его берегах — теми, кого согревало то же солнце, что светило мне в тот день, и чьи ночи освещала та же луна, что теперь мерцала своим мягким сиянием на жидкой груди сверкающих вод.

ГЛАВА V. ЕСТЕСТВЕННАЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ЛОСОСЯ.

Лосось — наша самая известная рыба — Споры и аномалии — Пища лосося — Спор о парре — Эксперименты Шоу, Янга и Хогга — Грильс: скорость его роста — Совершает ли лосось два путешествия в море каждый год? — Лучший способ маркировки молоди лосося — Враги рыбы — Алчность арендаторов — Рейнский лосось — Размер рыбы — Вылов грильса — Реки Тей, Спей, Твид, Северн и др. — Рыболовство на реке Тей — Отчет о рыболовстве в Англии — Верхние и нижние собственники.

За последние несколько лет было написано так много книг об этом прекрасном и ценном животном, что мне нет нужды занимать очень большую часть этой работы его естественной или экономической историей; ибо из двухсот пятидесяти видов рыб, обитающих в реках и морях Британии, лосось (Salmo salar) — это тот, о котором мы знаем больше, чем о любом другом, и главным образом по следующим причинам: он представляет большую ценность как собственность, чем любая другая рыба; его крупный размер лучше допускает наблюдение, чем у более мелких представителей рыбьего племени; и благодаря его миграционному инстинкту мы имеем доступ к нему в те сезоны его жизни, когда наблюдение за его привычками является верным путем к получению информации. И все же, при всех этих преимуществах, или, скорее, вследствие них, возникло огромное количество споров, устных и письменных, относительно рождения, размножения и роста лосося. Были споры об оплодотворении его икры, о росте рыбы от стадии парра до стадии смолта; также о том, какой пищей он питается, как долго остается в соленой воде и совершает ли он одно или два путешествия в море в год. Существовал также спор о грильсе, а также спор о скорости роста. Эти научные и литературные сражения велись с перерывами и, говоря в общем, демонстрировали темперамент и эрудицию участников в примерно равных пропорциях. Даты этих споров не так легко установить, как хотелось бы, поскольку они либо разбросаны по «Трудам» ученых обществ, либо погребены в тяжелых энциклопедиях, либо вовсе потеряны на страницах газет. Едва ли будет преувеличением сказать, что за последние четверть века каждый год в Палате лордов или общин создавался комитет по расследованию, королевская комиссия, выпускалась «синяя книга» или принимался акт парламента в защиту лосося, не считая многочисленных публикаций частных лиц.

Хотя никто сейчас не верит утверждению биллингсгейтского натуралиста о том, что икра лосося созревает за сорок восемь часов, или другому авторитету, который уверял мир, что, как только рыба вылупляется из яйца — смолт длиной шесть дюймов выходит из горошины! — ее родители ведут в море, в истории этого монарха ручья есть много романтического, как и в том, каким образом были решены различные спорные вопросы, если, конечно, некоторые из них уже полностью решены.

Я не буду снова вдаваться в теорию оплодотворения, сказав достаточно необходимого об этой части моего предмета в предыдущем разделе этой работы; но перейду сразу к изложению сути спора о парре и нескольким утверждениям о грильсе и взрослой рыбе.

Согласно состоянию знаний лет тридцать пять назад — а дальше я пока заглядывать не буду — считалось, что смолт — это первая стадия жизни лосося, а многочисленный парр — отдельная рыба. Теперь мы знаем лучше и можем соответствующим образом регулировать наше рыболовство. Икра, отложенная родительской рыбой в октябре, ноябре и декабре, лежит в реке до апреля или мая, когда она оживает. Я уже описал изменения, происходящие в икринке лосося с момента ее оплодотворения до рождения рыбы. Мальки, конечно, очень беспомощны и редко видны в течение первой или двух недель своего существования, когда они носят с собой в качестве запаса пищи часть яйца, из которого они появились. В то время рыба имеет размер около полудюйма и выглядит настолько необычно, что никто, увидев ее, никогда не поверит, что она вырастет в прекрасного грильса или лосося. Около пятидесяти дней требуется животному, чтобы принять форму совершенной рыбы; до этого времени ее можно принять за что угодно, только не за молодого лосося. Гравюры на этой и последующих страницах, которые в точности соответствуют натуральной величине, показывают развитие лосося в течение первых двух лет его существования, по истечении которых он наверняка превращается в смолта. Поглотив свой пупочный мешок, на что уходит от двадцати до сорока дней, молодой лосось может быть замечен возле своего места рождения, робкий и слабый, прячущийся среди камней и всегда, по-видимому, того же цвета, что и окружающая среда его убежища. Поперечные полосы парра очень быстро становятся заметными, и рыба начинает расти с довольно большой скоростью, особенно если это будет годовалый смолт, и это очень быстро видно в таком хорошем пункте наблюдения, как пруды Стормонтфилда. Самый маленький из экземпляров, представленных на предыдущей странице, изображает парра в возрасте двух месяцев; следующий по размеру показывает ту же рыбу двумя месяцами старше; а оставшаяся рыба имеет возраст шесть месяцев. Молодая рыба продолжает расти чуть дольше двух лет, прежде чем все они совершат переход от парра к смолту и отправятся в соленую воду. Однако половина количества любого одного выводка начинает меняться чуть более чем через двенадцать месяцев с даты появления на свет; и таким образом возникает необычайная аномалия, как я покажу позже, когда рыбы одного выводка являются одновременно паррами весом в пол-унции и грильсами весом в четыре фунта. Смольты первого года возвращаются из моря, в то время как их братья и сестры робко резвятся на нерестилищах верхних течений, не желая перемен и совершенно неспособные вынести соленую воду, которая немедленно убила бы их. Питание в море должно быть благоприятным, а состояние рыбы хорошо приспособленным к соленой воде, чтобы обеспечить такой быстрый рост — быстроту, которую подтверждает каждый визит рыбы в океан. Различные рыбы на стадии грильса были помечены, чтобы доказать это; и при каждой миграции они возвращались в свою нерестовую реку с прибавленным весом и улучшенным здоровьем. Чем питается лосось в соленой воде, точно не известно, так как пищеварение этой рыбы настолько быстрое, что предотвращает обнаружение пищи в их желудках, когда их ловят и вскрывают. Были сделаны предположения, и они, вероятно, близки к истине; но старая история о быстром путешествии лосося к Северному полюсу и обратно оказывается, подобно теории, на которой строился роман о миграции сельди, простым мифом.

Никто из наших натуралистов еще не пытался прояснить ту тайну жизни лосося, которая превращает одну половину рыбы в морских смольтов, в то время как другая половина остается парром. Это было исследовано в некоторой степени в нерестовых прудах в Стормонтфилде, но без решения вопроса. Есть еще один сомнительный момент в жизни лосося, о котором я тоже скажу пару слов — а именно, совершает ли эта рыба два визита в море ежегодно; также вероятно ли, что смолт остается в соленой воде почти год, прежде чем станет грильсом. Поскольку лосось, как принято считать, остается в соленой воде очень короткое время и является одной из самых быстроплавающих рыб, которые у нас есть, так что он способен достичь отдаленной реки за очень короткий промежуток времени, крайне желательно, чтобы мы знали, что он делает с собой, когда не мигрирует из одной воды в другую; потому что, по мнению некоторых натуралистов, он быстро стал бы настолько истощенным в реке, что был бы неспособен к малейшему усилию.

Факты из биографии лосося не очень многочисленны; именно вымысел и тайна, которыми жизнь этой конкретной рыбы была окружена теми, кто не знает ее истории, сделали ее объектом большего интереса, чем она стала бы в противном случае. Это станет очевидным, когда я кратко прослежу количество споров и изложу аргументы, которые были потрачены на три периода его жизни.

Спор о парре. — Ни один из споров о росте лосося не велся так горячо и не оказался столь плодотворным на аргументы, как спор о парре. В определенные времена года, особенно в весенние и раннелетние месяцы, наши лососевые реки и их притоки наполняются, словно по волшебству, красивой маленькой рыбкой, известной в Шотландии как парр, а в Англии как брэндлинг, пил, сэмлет и т. д. Парр был одно время настолько удивительно многочислен, что фермеры и крестьяне, жившие рядом с лососевой рекой, нередко, наполнив семейную сковородку, кормили своих свиней этой лакомой маленькой рыбкой! Бесчисленные тысячи ежегодно уничтожались юными рыболовами, и даже еще двадцать лет назад ни сельским джентльменам, ни их фермерам не приходило в голову, что эти парры — молодые лососи. Действительно, молодь лосося, как тогда признавалось, была известна только как смолт или смаут. Парры считались, как я уже сказал, отдельной рыбой мелкого или карликового вида. Некоторые рыболовы с большой головой, однако, сомневались в маленьком парре, и натуралистам было трудно достать экземпляры рыбы с икрой или молоками в них. Доктор Нокс, анатом, утверждал, что парр — это гибрид, не принадлежащий ни к какому конкретному виду рыб, а смесь многих; и довольно любопытно, что, хотя эту рыбу снова и снова объявляли отдельным видом, никто никогда не находил самку парра с икрой. Всеобщим восклицанием натуралистов на протяжении многих долгих лет всегда было: это совершенно отдельный вид, а не молодь какой-либо более крупной рыбы. Вышеприведенный рисунок представляет парра, гравюра в точности соответствует половине натуральной величины.

PARR ONE YEAR OLD.

Half the natural size.

Эта догма о «отдельном виде» могла бы преобладать до сих пор, если бы вопрос не был взят в руки и решен практическими людьми. Прежде чем упомянуть эксперименты Шоу и Янга, любопытно отметить разнообразие мнений, которые были вызваны во время спора о парре, существующего в той или иной форме около двухсот лет. В качестве доказательства трудности прихода к правильному выводу среди конфликта доказательств я могу привести мнение Яррелла, который считал парра отдельной рыбой. «Что парр, — говорит он, — не является молодью лосося или, действительно, любого другого из крупных видов Salmonidae, как все еще считают некоторые, достаточно очевидно из того обстоятельства, что парров сотнями можно ловить в реках все лето, долго после того, как мальки года более крупных мигрирующих видов ушли в море». Мистер Яррелл также говорит: «Смолт или молодой лосось рыбаками некоторых рек называется «ласпринг»; и объясняет: «Ласпринг некоторых рек — это молодь настоящего лосося; но в других, как я знаю, получив присланные мне экземпляры, ласпринг — это действительно только парр». Мистер Яррелл далее заявляет о распространенности мнения, «что парры были гибридами, и все они — самцы». Многие джентльмены, которые не хотели признавать, что парры — это лососи на их первой стадии, дожили до того, чтобы изменить свое мнение.

Мой друг мистер Роберт Бьюист, умный и очень любезный смотритель нерестовых прудов в Стормонтфилде, — один из тех джентльменов, кто теперь обнаружил, по результатам самых точных экспериментов, проведенных под его личным руководством, что он ошибался, считая парра отдельной рыбой. Один очень выдающийся ныне живущий натуралист, который теперь видел все стадии вопроса, сказал в свое время, что парр не имеет никакой связи с мигрирующим лососем; а также что «самцы встречаются настолько развитыми, что молоки вытекают при прикосновении; но в то же время, и действительно все самки, которых я исследовал, имели икру в отстающем состоянии, и они не были обнаружены нерестящимися в каких-либо мелких ручьях или меньших речушках, как форель». Такие выдержки можно было бы умножить почти до любой степени, но я могу дать только одну, и она от того же автора. Тщательно описав анатомию рыбы, он подводит итог: «В этом состоянии, следовательно, я без колебаний считаю парра не только отдельным, но и одним из лучших и наиболее постоянно отмеченных видов, которые у нас есть».

Первым человеком, который «задумался над этим вопросом» — то есть о том, является ли парр молодью лосося или нет — и пришел к какому-то твердому выводу, был Джеймс Хогг, Эттрикский пастух, который в своей обычной эксцентричной манере предпринял некоторые шаги, чтобы проверить свои мнения. У него, пока он пас своих овец, было много возможностей наблюдать за рыболовными потоками, и, как большинство его класса, он владел своей удочкой с немалой ловкостью. Во время рыбалки в притоках некоторых пограничных лососевых рек он часто ловил парра, когда тот превращался в стадию смолта, и после тщательного наблюдения пришел к выводу, что маленький парр — это не кто иной, как младенец-лосось. Мистер Хогг не держал свое открытие в секрете, и чем больше его факты оспаривались натуралистами того времени, тем громче становились его провозглашения. Он всю жизнь подозревал, что парры — это лососи на их первой стадии. Он ловил парра с несколькими разрозненными чешуйками на нем; он смотрел на эту рыбу и думал, что это странно; мгновенно он ловил другую, немного лучше покрытую серебряными чешуйками, но все они были свободными и не прилипали к телу. Снова он ловил смолта, явно смолта, всего покрытого белыми серебряными чешуйками, но все еще довольно свободными на его коже, и они сходили у него в руке. Удалив их, он находил парра с синими пальцевыми отметинами под новыми чешуйками; и что это были молодые лососи, стало тогда так же очевидно для пастуха, как то, что ягненок, если ему позволить жить, станет овцой. Удивляясь этому, он пометил большое количество меньшей рыбы и предложил награды (характерно, виски) крестьянам, чтобы они принесли ему любую рыбу, которая явно претерпела изменение, предсказанное им. Как только этот вывод утвердился в его уме, Пастух немедленно провозгласил свое новообретенное знание. «Что подумают рыбаки Шотландии, — сказал он, — когда я уверю их, на вере долгого опыта и наблюдения, и на слово того, кто не может иметь интереса внушать неправду в их умы, что каждый незначительный парр, которым лондонский рыболов наполняет свою корзину, — это потерянный лосось?» Эти грубые попытки импульсивного пастуха из Эттрика — а ему горячо противостоял мистер Бьюист, ныне из Стормонтфилда — не остались без своих плодов; действительно, они были настолько успешны, что вполне убедили его в том, что парры — это молодые лососи на их первой стадии.

Поскольку мне довелось упомянуть мнения Джеймса Хогга по вопросу о лососе, мне может быть позволено заявить здесь, что следующий забавный диалог о привычках лосося однажды произошел между Эттрикским пастухом и другом:—

Пастух — «Я утверждаю, что каждый лосось всегда возвращается из моря, чтобы нереститься в своей собственной воде».

Друг — «Ну-ну, Джейми! Как он может это сделать; как, во имя чуда, может рыба, путешествующая вверх по мутной воде из моря, знать, когда она достигает входа в свое место рождения, или что она прибыла в приток, который был ее колыбелью?»

Пастух — «Человек, великое чудо для меня не то, как рыба возвращается, а то, как они находят путь к морю в первый раз вообще, видя, что они никогда не были там раньше!»

Вопрос о парре, однако, был решен несколько более формальным способом, чем тот, который принял автор «Бонни Килменни». Мистер Шоу, лесничий на службе у герцога Баклю, взялся за дело парра в 1833 году и преуспел в решении проблемы. Чтобы наблюдать за прогрессивным ростом парра, мистер Шоу начал с поимки семи этих маленьких рыбок 11 июля 1833 года; он поместил их в пруд, снабжаемый потоком отличной воды, где они росли и процветали до начала апреля 1834 года, между которой датой и 17 мая следующего года они стали смольтами; и все, кто видел их в тот день, когда они были пойманы мистером Шоу, были полностью убеждены, что это настоящие лососевые смольты. В марте 1835 года мистер Шоу повторил свои эксперименты с двенадцатью паррами большего размера, также взятыми из реки. Будучи перенесенными в пруд, они так быстро приобрели чешую смолта, что мистер Шоу предположил период в два года как время, в которое происходило изменение от парра к смолту. Покойный мистер Янг из Инвершина, хорошо известный авторитет по жизни лосося, экспериментировал в то же время, что и мистер Шоу, и для той же цели — а именно, чтобы определить, были ли парры молодью лосося, и если да, то в какой период они становились смольтами и направлялись в море. Что ж, мистер Шоу сказал два года, а мистер Янг, который в то время был управляющим рыболовством герцога Сазерленда, сказал, что изменение происходило через двенадцать месяцев; другие, опять же, кто проявлял интерес к спору, говорили, что три года проходило, прежде чем изменение было сделано. Различные заинтересованные стороны придерживались каждый своего мнения, и можно даже сказать, что спор продолжается до сих пор; ибо хотя многочисленный массив фактов, касающихся миграции, был собран, мы все еще в неведении относительно любого регулирующего принципа, на котором основано миграционное изменение, или чтобы объяснить импульс, который побуждает выводок рыбы направляться в море, разделенный на две половины. Мистер Шоу наблюдал за своими молодыми мальками с непрестанной заботой и описывал их рост с большой тщательностью в течение периода, растянувшегося на два года, когда его парры стали смольтами. Мистер Янг, в письме из Инвершина, датированном январем 1853 года, говорит довольно прямо: «Мальки остаются в реке один целый год, с того времени, как они вылупляются, до того времени, как они принимают свое серебристое покрытие и совершают свой первый отход в море. Все эксперименты, которые мы проводили на икре и мальках лосося, точно соответствовали тем же эффектам, и ни один из них не занимал больше времени в прибытии к смолту, чем первый год».

Мистер Бьюист, в одном из своих писем о прогрессе искусственного разведения в прудах Стормонтфилда, говорит: «В настоящее время существует тайна относительно прогресса молодого лосося. Нет сомнений, что все в наших прудах — действительно и по-настоящему потомство лосося; никакая другая рыба, даже семя их, не могла бы по какой-либо возможности попасть в пруды. Теперь мы видим, что около половины ушли как смольты, возвращаясь в свой сезон как грильсы; другая половина остается как парры, и молоки у самцов развиты настолько же, в пропорции к размеру рыбы, как у их братьев того же возраста весом от семи до десяти фунтов, в то время как эти же парры в прудах не превышают одной унции в весе. Это аномалия в природе, которую, боюсь, нельзя прояснить в настоящее время. Я надеюсь, однако, при должном внимании, некоторый свет может быть пролит на это из наших экспериментов следующей весной. У самок парров в пруду их икра настолько неразвита, что грануляции едва можно обнаружить линзой некоторой силы. Странно, что теории и Янга, и Шоу, вероятно, окажутся верными, хотя кажутся такими противоречивыми, и многократно оспариваемый пункт решен, что парры (по крайней мере, такие, как наши) — это действительно молодь лосося».

Совершенно точно, что парры — это молодые лососи, и что парр становится смолтом и уходит в море, хотя все еще можно найти, несомненно, несколько упрямых людей, которые не будут убеждены в этом пункте, но гордо поддерживают все старые теории и предрассудки о лососе. С ними парр все еще отдельная рыба, смолт — это настоящая молодь Salmo salar на ее первой стадии, а грильс — это просто грильс и ничего больше. Однако эти люди старого мира со временем уйдут (нет надежды убедить их), и тогда современные взгляды на биографию лосося, основанные, как они есть, на кропотливом личном исследовании, в конечном итоге возобладают.

Смолт и грильс. — Но великая тайна парра все еще не решена — то есть никто не знает, по какому принципу совершается трансформация; как это происходит, что только половина выводка созревает в смольтов в конце года, а другая половина требует вдвое больше времени, чтобы достичь той же стадии прогресса. Некоторые научные посетители прудов Стормонтфилда говорят, что эта аномалия вполне естественна и что подобные коэффициенты роста могут наблюдаться среди всех животных; но любопытно, что именно половина выводка — а икра, напомним, вся от взрослого лосося, и поэтому одинакова по зрелости и другим условиям — должна превращаться в смольтов в конце года, оставляя половину в прудах как парр еще на двенадцать месяцев.

Самая примечательная фаза в жизни лосося — это его необычайный инстинкт к перемене. После того как парр становится смолтом, обнаруживается, что желание посетить море настолько сильно, особенно у выращенной в пруду рыбы, что заставляет их выпрыгивать из места своего заключения в надежде достичь сразу своей цели в соленой воде; и, конечно, инстинкт выращенной в реке рыбы столь же силен в этом пункте — они все устремляются к морю в свой надлежащий сезон. Существуют различные мнения относительно причины миграционного инстинкта у лосося. Некоторые люди говорят, что он находит в море те богатые кормовые угодья, которые позволяют ему так быстро прибавлять в весе. Совершенно точно, что рыба достигает своего наилучшего состояния, пока она находится в соленой воде; те, что пойманы в эстуариях с помощью кольев или мешочных сетей, богаче по качеству и ценятся гораздо выше речной рыбы. В тот момент, когда лосось входит в пресную воду, он начинает уменьшаться в весе и падать со своего высокого состояния. Любопытный факт и мудрое положение природы, что угорь, который также является мигрирующей рыбой, спускается на нерест в море, как лосось поднимается к верховьям реки для той же цели; если бы факт был иным, и обе рыбы нерестились бы в реке, икра лосося была бы полностью съедена. В должное время, следовательно, мы находим серебристо-покрытое воинство, покидающее рябую колыбель своего рождения и отправляющееся в более мощный поток, которым оно переносится к питаемому морем эстуарию или самому соленому океану. И этот живописный тур повторяется год за годом, являясь, по-видимому, великой сущностью жизни лосося.

SMOLT TWO YEARS OLD.

Half the natural size.

Приятно, с удочкой в руке, в ветреный весенний день, пытаясь выманить «монарха ручья» из его укрывающего бассейна, наблюдать за этой ежегодной миграцией и отмечать проход ярко-бронированной армии вниз по величественной реке, которая спешит мимо занятой мукомольной мельницы и проносится с журчащим звуком мимо седых и разрушенных башен, омывая приятные лужайки сельских магнатов или омывая первоцветы на деревенском лугу, и по мере того, как она катится непрерывно к океану, придавая более живописный вид причудливым сельскохозяйственным деревням и фермерским усадьбам, которые она проходит на своем пути. На всем протяжении своего паломничества армия смольтов платит дань своим врагам в постепенном десятикратном сокращении: она атакуется в каждой выгодной точке; в одном месте смольты берутся в плен сотнями в какой-нибудь хорошо придуманной сети, в другом — подбираются поодиночке каким-нибудь юным рыболовом. Смолт жадно пожирается форелью, щукой и различными другими врагами, которые постоянно лежат в ожидании его, уверенные в богатом пире при этой ежегодно повторяющейся миграции. Но гигантская и свирепая битва, которую это младенческое племя должно вести, происходит в точке, где соленая вода начинает смешиваться с потоком, где собраны полчища жадных монстров моря всех форм и размеров, от морской свиньи и тюленя до молодой сайды, которые бросаются с невообразимой быстротой на беззащитный косяк и играют хаос с числами.

Многие натуралисты спорят очень яростно с утверждением, что смолт возвращается в родительские воды как грильс в тот же год, что он посещает море; и некоторые писатели поддерживали, что молодая рыба совершает грандиозный тур к Северному полюсу, прежде чем она решает «вернуться назад». Было довольно хорошо доказано, однако, что грильс мог быть молодым смолтом того же года. Самый примечательный факт в истории грильса — это то, что мы убиваем их тысячами, прежде чем они имеют возможность увековечить свой вид; действительно, на некоторых реках ежегодная бойня грильса настолько огромна, что ощутимо влияет на «уловы» большой рыбы. Было утверждено, также, что грильс — это отдельная рыба, а не молодь лосося на его ранней стадии. Был спор относительно скорости, с которой лосось увеличивается в весе; и было множество споров о том, чему его инстинкт научил его «есть, пить и избегать».

Было авторитетно решено, однако, что грильсы становятся лососями; и, несмотря на недавнее вскрытие этой старой раны, я считаю эксперименты, проведенные Его Светлостью герцогом Атолом и покойным мистером Янгом из Инвершина, вполне убедительными. Последний джентльмен, в своей маленькой работе о лососе, после упоминания различных пунктов в росте рыбы, говорит: — «Моя следующая попытка состояла в том, чтобы установить скорость их роста во время их короткого пребывания в соленой воде, и для этой цели мы пометили отнерестившихся грильсов, как можно ближе к четырем фунтам веса; их мы без труда получили сетью в бассейнах ниже нерестовых гряд, где они собрались вместе, чтобы отдохнуть, после усталости от откладывания своего семени. Вся рыба выше четырех фунтов веса, так же как любая ниже этого размера, была возвращена в реку без меток, а другие помечены путем вставки медных проволочных колец в определенные части их плавников: это было сделано таким образом, чтобы не прерывать рыбу в их плавательных операциях и не быть обременительным для них каким-либо образом. После их путешествия в море и обратно, мы обнаружили, что четырехфунтовые грильсы выросли в красивых лососей, варьирующихся от девяти до четырнадцати фунтов веса. Я повторял этот эксперимент в течение нескольких лет, и в целом нашел результаты теми же, и, как и в предыдущей маркировке, обнаружил большинство возвращающимися примерно через восемь недель; и мы никогда среди наших маркировок не находили помеченного грильса, уходящего в море и возвращающегося грильсом, ибо они неизменно возвращались лососями».

Покойный герцог Атол проявлял значительный интерес к вопросу о грильсе и вел полную запись всей рыбы, которую он заставил пометить; и в его Журнале есть поразительный пример быстроты роста. Рыба, помеченная Его Светлостью, была поймана в месте в сорока милях от моря; она путешествовала к соленой воде, кормилась и вернулась в короткий промежуток в тридцать семь дней. Следующее — его запись относительно этой конкретной рыбы: — «Ссылаясь на мой Журнал, я нахожу, что я поймал эту рыбу как кельта в этом году, 31 марта, удочкой, примерно в двух милях выше моста Данкелд, в какое время она весила ровно десять фунтов; так что, в короткий промежуток в пять недель и два дня, она получила почти невероятное увеличение в одиннадцать фунтов и четверть; ибо, когда взвешена здесь по прибытии, она была двадцать один фунт и четверть». Не могло быть сомнений, думает мистер Янг, в точности этого утверждения, ибо Его Светлость был наиболее корректен в своих наблюдениях, имея билеты, сделанные для этой цели, и пронумерованные от одного и выше, и номер и дата, относящиеся к каждой рыбе, были тщательно зарегистрированы для справки.

Поскольку рыба росла так быстро во время их визита в соленую воду, люди начали удивляться, чем они питались и куда они уходили. Была начата гипотеза об их посещении Северного полюса; но было точно, из короткой продолжительности их визита в соленую воду, что они могли направляться на не большое расстояние от устья реки, которая допускала их в море. Сотни рыб были препарированы, чтобы установить, чем они питались; но только в очень редких случаях можно было найти какие-либо следы пищи в их желудках. Чем, тогда, питается лосось? — был задан вопрос. Совершенно ясно, что лосось получает в море какой-то вид пищи, к которой он имеет особое пристрастие и на которой он быстро жиреет; и очень хорошо известно, что после того, как они возвращаются в пресную воду, они начинают терять свою плоть и падать в состоянии. Быстрый рост рыбы, кажется, подразумевает, что ее пищеварение должно быть быстрым, и может, возможно, объяснить отсутствие пищи в ее желудке, когда найдена; хотя я обязан упомянуть, что один джентльмен, который пишет на эту тему, объясняет пустоту желудка, утверждая, что лосось рвет в момент поимки. Треска, опять же, часто находится с желудком, набитым; действительно, я видел желудок большой трески, который формировал довольно маленький музей, имея большое разнообразие предметов «на борту», как сказал рыбак, который поймал ее. Лосось редко теперь достигает веса более чем от пятнадцати до восемнадцати фунтов. Давно шестидесятифунтовая рыба была отнюдь не редкой, и двенадцать лет назад лосось весом тридцать и сорок фунтов часто можно было видеть на прилавках наших торговцев рыбой. В золотой век рыболовства лосось, как говорят, был очень многочисленным и доступным для пищи для всех классов сообщества, цена была сущим пустяком; но железные дороги теперь уносят нашу морскую продукцию с такой быстротой в далекие города и густонаселенные города, где есть растущий спрос, что цена поднялась до такой точки, чтобы сделать эту рыбу роскошью для богатых, и так побудить захват лосося всех весов. По всем этим пунктам было большое количество споров, главным образом проводимых в Трудах ученых обществ, и поэтому не доступных для общего читателя.

Предполагается некоторыми писателями, что лосось совершает два путешествия в каждом году в море, и это вполне возможно, как мы можем судить из данных, уже данных по этому пункту; но иногда лосось, хотя он может плавать с большой быстротой, занимает много недель, чтобы совершить свое путешествие из-за состояния реки. Если нет достаточного количества воды, чтобы затопить курс, рыба должна оставаться в различных бассейнах, которых она может достичь, пока состояние воды не допустит их продолжения их путешествия либо к, либо от моря. Лосось, как и вся другая рыба, верен своим старым местам; и известно, в случаях, когда более чем один лососевый поток падает в тот же залив, что рыба одного потока не войдет в другой, и где поток имеет различные притоки, подходящие для целей размножения, рыба, размножающаяся в конкретном притоке, неизменно возвращается к нему.

Но, в отношении идеи двойного визита в соленую воду, можем ли мы не спросить — особенно так как у нас есть даты помеченной рыбы для нашего руководства — что лосось, который, как известно, только пять недель отсутствует в своем морском визите, делает с собой остаток года? Лосось, например, нерестящийся около «логова Эйрли», на Исле, некоторое расстояние за Пертом, не должен совершать очень длинное путешествие, прежде чем он достигнет соленой воды, и путешествуя с быстрой скоростью, скоро совершил бы его; но предполагая, что рыба заняла сорок дней для своего прохода туда и обратно, и допуская период в шесть недель для нереста и отдыха, есть все еще много месяцев его ежегодной жизни, не учтенных. Он не может, согласно идеям некоторых писателей, оставаться в реке сорок семь недель, потому что он стал бы таким низким в состоянии от нехватки надлежащего снабжения питательной пищей, что он умер бы. Именно этот факт привел к предположению двойного путешествия в море. Преподобный Дугалд Уильямсон, который написал брошюру на эту тему, не питает сомнений относительно двойного путешествия. «Лосось мигрирует дважды в течение года, и инстинкт, который гонит их из моря летом, побуждает их к морю весной. Пусть весеннее направление склонности будет противопоставлено, пусть лосось будет схвачен, когда он спускается, и заключен в пресноводный пруд или озеро, и какова его судьба? Прежде чем готовиться покинуть реку, он страдал серьезно в силе, объеме и общем здоровье, и, заключенный в атмосферу, которая стала нездоровой, он скоро начинает чахнуть, и в течение сезона умирает: эксперимент был опробован, и результат хорошо известен. Это будучи установленным и бесспорным фактом, является ли это насильственным или несправедливым выводом, что подобный результат получается в случае тех лососей, которые принуждаются обратно, по какой-либо причине, к морю, что элемент соленой воды так же фатален для беременной рыбы осени, как элемент пресной воды для истощенной рыбы весной?... Если есть какая-либо правда в этих догадках, они предполагают самые мощные причины для сопротивления или удаления препятствий в эстуарии реки». Загадка этой двойной миграции лосося, вероятно, все еще будет озадачивать нас. Говорят, что побуждающая сила миграционного инстинкта в том, что рыба становится добычей в соленой воде видом ракообразного насекомого, которое заставляет ее искать пресные воды своей родной реки; опять же, что в то время как пресная вода уничтожает этих морских вшей, новый вид заражает ее в реке, таким образом, делая необходимым возвращение в море. Мой собственный опыт заставляет меня верить, что лосось может существовать совершенно хорошо в пресной воде месяцами за раз, страдая лишь небольшим ухудшением в весе, но никогда, насколько я мог установить, не вырастая, пока в пресных потоках, хотя точно, что они питаются. Это хорошо известный факт, что парр не может жить в соленой воде. Я и пробовал эксперимент сам, и видел, как его пробовали другие; парры неизменно умирают, когда помещены в контакт с морской водой.

Г-н Уильям Браун в своем тщательном описании «Естественной истории лосося» также приводит свидетельства по этому аспекту лососевого вопроса: «Пока парр не покрывается чешуей смолта, он не проявляет никакого стремления покинуть пресную воду. Он не может жить в соленой воде. Этот факт был проверен в прудах путем помещения нескольких парров в соленую воду — воду, доставленную свежей из моря у Карнусти; и сразу после погружения в нее рыба выглядела встревоженной, плавники стояли жестко, парровые пятна приобрели ярко-ультрамариновый цвет, а брюшко и бока — ярко-оранжевый. Воду часто меняли, но все они погибли, причем последняя из погибших прожила почти пять часов. Пробыв час в соленой воде, они выглядели очень слабыми и не могли подняться со дна сосуда, в котором находились, а тело рыбы значительно раздулось. Такое изменение окраски рыбы нельзя было объяснить цветом сосуда, в котором они содержались, поскольку после извлечения из него они сохраняли те же яркие цвета».

Все споры, касающиеся роста лосося, теперь можно считать урегулированными. Доказано, что парр — это молодь лосося; установлены различные изменения, которые он претерпевает в процессе роста, и теперь хорошо понятны увеличение объема и веса, происходящее за определенный период. Однако нам все еще требуется много информации относительно «повадок» рыб семейства лососевых.

В недавней беседе с г-ном Маршаллом из Стормонтфилда, сравнивая записи по некоторым спорным моментам роста лосося, мы оба пришли к выводу, что следующие даты, основанные на экспериментах, проведенных в Стормонтфилде, можно считать определяющими основные стадии жизни лосося. Икринка, отложенная в инкубационные ящики, скажем, в декабре 1852 года, дала рыбу в апреле 1853 года; эта рыба оставалась парром до времени чуть более позднего, чем тот же период 1854 года, когда, охваченная инстинктом миграции и имея на себе защитную чешую смолта, она покинула пруд и направилась в реку Тей по пути к морю, предварительно получив определенную метку, по которой ее можно было опознать в случае повторного вылова по возвращении. Она была повторно выловлена в качестве грильса менее чем через три месяца после ухода (в июле) и весила около четырех фунтов. Будучи помеченной еще раз, она снова была отправлена переносить опасности морских глубин; и вот! — была поймана снова, на этот раз как лосось внушительным весом в десять фунтов! Но здесь возникает вопрос, была ли это та же самая рыба, ибо говорят, что смолт в некоторых случаях остается целую зиму в море, и поэтому рыба, о которой я упоминал, была смолтом, который никогда не возвращался в виде грильса. У меня есть теория, что половина выводка смолтов, ушедших в море, остается там на зиму и возвращается уже лососем, в то время как другие возвращаются почти сразу в виде грильса. Однако возможно, что любая конкретная рыба может пропустить свою реку на один сезон и некоторое время находиться в другой воде в качестве грильса, а затем, найдя родной поток, снова вернуться в свою «колыбель размножения». Тем не менее, быстроту роста лосося я считаю несомненно доказанной.

Многое было сказано в разных кругах о лучшем способе маркировки молодого лосося, чтобы на какой-либо будущей стадии его жизни его можно было легко идентифицировать. Отрезание жирового плавника не считается хорошим способом маркировки, поскольку такая метка может быть случайно имитирована и тем самым ввести в заблуждение заинтересованных лиц, или же она может быть умышленно имитирована лицами, желающими ввести в заблуждение. Из смолтов, выпущенных из прудов Стормонтфилда в мае 1855 года, 1300 были помечены довольно обычным способом, а именно путем отрезания второго спинного плавника, и двадцать две из этих помеченных рыб были выловлены в качестве грильсов в течение того же лета, причем первая была поймана 7 июля, когда она весила три фунта. Г-н Бьюст, который руководил экспериментами, был вполне убежден, что было поймано гораздо большее количество помеченных рыб, чем двадцать две, но многие рыбаки, испытывая неприязнь к системе прудового разведения, не утруждали себя выяснением того, имел ли пойманный ими грильс прудовую метку, и таким образом возможность еще более точной проверки темпов роста лосося была упущена. Награда, предложенная г-ном Бьюстом в размере 2 шиллингов за фунт веса за каждого грильса, который мог быть доставлен в его контору, привела к имитации метки и совершению нескольких мелких мошенничеств ради получения денег. Метку часто подделывали, и г-ну Бьюсту принесли одну или две рыбы, которые почти заставили его поверить в то, что это настоящие помеченные рыбы. Как говорит г-н Бьюст: «Этот обман был осуществлен настолько хитро, что случайный наблюдатель мог быть введен в заблуждение. Когда плавник был отрезан, свежая рана была слишком заметна; и чтобы скрыть это, человек вырезал кусочек кожи с другой рыбы и прикрепил его к поврежденной части. Я осмотрел эту рыбу, которая лежала рядом с несомненно помеченной прудовой рыбой, у которой кожа и чешуя заросли поверх среза, и я убежден, что имитировать настоящую метку было бы невозможно никаким способом, кроме как путем маркировки рыбы в молодом возрасте». Питер Маршалл, а также г-н Бьюст согласны со мной в том, что количество выловленных рыб, каждая из которых была лишена жирового плавника, было достаточным доказательством того, что эти рыбы действительно были выращены в прудах и вернулись в виде грильсов. Невозможно, чтобы двадцать или тридцать грильсов могли быть все случайно искалечены в течение нескольких недель и каждый из них имел одинаковый — совершенно одинаковый — вид. Власти Стормонтфилда опробовали различные другие способы маркировки, некоторые из которых были частично успешными и добавили еще одно звено в цепь доказательств, которые, во всяком случае, подтверждают, что многие отдельные рыбы выросли из стадии смолта до стадии грильса в течение всего нескольких недель.

FISHES OF THE SALMON FAMILY.

1. Salmon.   2. Grilse.   3. Sea-trout.   4. Herling.

Оставляя лосося как объект естественной истории и рассматривая его как предмет торговли, я обнаруживаю, что существует значительный страх перед его скорым исчезновением, что, принимая во внимание состояние рыболовства, совсем не удивительно. Английское лососевое рыболовство пришло в полный упадок; ирландское рыболовство разрушается; а рвение, с которым шотландцы обращаются в Парламент за новыми законами, указывает на страх перед тем, что подобная участь постигнет рыболовство Севера. Взгляд на этот вопрос через призму «кошелька» в последнее время приобрел значительную важность вследствие этого страха перед сокращением поставок; ведь торговля этой конкретной рыбой велась в объеме более 100 000 фунтов стерлингов в год; и хотя наше лососевое рыболовство по своей ценности далеко не равноценно сельдяному и белорыбному, все же отдельный лосось — наша самая осязаемая рыба, приносящая своему владельцу большую сумму денег, чем любой другой представитель рыбного семейства. Действительно, в последние годы этот «монарх ручья» стал решительно рыбой богача; его цена для стола в определенные сезоны года совместима только с высоким доходом; а право забросить удочку в лососевую реку — это привилегия, оплачиваемая по высокой цене в год. Такие факты сразу возводят Salmo salar в высшие сферы роскоши: конечно, лосось больше не может найти места на столах бедняков; ибо мы никогда больше не услышим о том, что он продается по два пенса за фунт, или о том, что сельскохозяйственные рабочие договариваются не заставлять их есть его чаще двух раз в неделю.

На каждом этапе своего жизненного пути лосось окружен врагами. В самый момент нереста за самкой наблюдает орда пожирателей, которые инстинктивно слетаются к нерестилищам, чтобы полакомиться икрой. Голодная щука, вялый окунь, жадная форель, сам лосось — все они лежат в засаде, разинув рты в ожидании аппетитной икры и жадно проглатывая все, что несет течением. Затем водоплавающие птицы жадно набрасываются на драгоценную кладку, как только ее покидает рыба; и если ей удастся избежать участи быть проглоченной такими бакланами, икру может смыть паводком, или положение нерестилища может измениться, и икра может погибнуть, возможно, из-за недостатка воды. В качестве примера потерь, связанных с естественным нерестом лосося, я могу лишь упомянуть, что в реке Тей была поймана форель-пеструшка весом около трех четвертей фунта, в желудке которой было триста оплодотворенных икринок лосося! Если бы этой рыбе позволили обедать и завтракать в таком темпе в течение всего нерестового сезона, было бы трудно оценить ущерб, который наши рыбные промыслы понесли от ее прожорливости. Как только икра созревает и молодь появляется на свет, она в своем беззащитном состоянии подвергается нападению всех уже перечисленных врагов; в то время как парров вылавливали из наших ручьев в таких количествах, что их использовали для кормления свиней и в качестве удобрения! Некоторые экономисты подсчитали, что только одна икринка из каждой тысячи когда-либо становится взрослой рыбой. Г-н Томас Тод Стоддарт подсчитал, что в реке Тей ежегодно откладывается сто пятьдесят миллионов икринок лосося; из которых только пятьдесят миллионов, или одна треть, появляются на свет и достигают стадии парра; что двадцать миллионов из этих парров со временем становятся смолтами, и что их число в конечном итоге сокращается до 100 000; из которых 70 000 вылавливаются, а остальные 30 000 остаются для целей размножения. Сэр Хамфри Дэви подсчитал, что если лосось производит 17 000 икринок, то только 800 из них достигнут зрелости. Поэтому хорошо, что самка рыбы дает 1000 икринок на каждый фунт своего веса; ибо меньшая степень плодовитости, учитывая огромную потерю жизни, на которую указывают эти цифры, уже давно — особенно принимая во внимание различные очень разрушительные способы лова, которые использовались несколько лет назад — привела бы к полному исчезновению этой ценной рыбы.

SALMON-WATCHER’S TOWER ON THE RHINE.

Корень зла в отношении нехватки лосося следует искать в алчности арендаторов рыболовных угодий, которые вылавливали рыбу в реках в угрожающих масштабах. Повышение ценности всех видов рыбной продукции в последние годы породило у этих лиц жажду наживы, которая ведет к вылову и продаже почти всего, что имеет форму рыбы. У арендатора лососевого промысла есть только одно желание — окупить аренду и получить как можно больше прибыли. Для достижения этой цели он забирает всю рыбу, которая попадает в его сети, независимо от ее размера. В его интересах не дать ни одной рыбе ускользнуть, потому что если бы он это сделал, его сосед выше или ниже по течению по всей вероятности поймал бы ее. Как правило, арендатор не заботится о будущих годах; он не заинтересован лично в зарыблении верховьев рек рыбой-производителем. Конкуренция со стороны соперников заставляет его делать все возможное для истребления; и если бы не было законной паузы в несколько часов в течение недели и запретного периода в несколько дней в году, сомнительно, что хотя бы два десятка рыб смогли бы миновать орудия, предназначенные для их поимки. Наблюдатель может стоять на мосту в Перте и в определенные сезоны может сигнализировать или подсчитывать каждую рыбу, проходящую в воде под ним, и каждую проходящую рыбу могут поймать те, кто находится на посту; и я видел, как такое же наблюдение ведется на Рейне и на других лососевых реках. Прилагаемый эскиз башни лососевого наблюдателя на великой немецкой реке может заинтересовать некоторых моих читателей, которые никогда не были на этой прекрасной воде.

Эта нездоровая конкуренция будет продолжаться до тех пор, пока не будет принята какая-то новая система, например, превращение каждой реки в акционерную собственность, когда будут учитываться объединенные интересы владельцев, как верхних, так и нижних. Торговля свежим лососем, которая в некоторых реках привела к полному истреблению рыбы, берет свое начало со времени открытия г-ном Демпстером способа упаковки в лед. Полвека назад, когда у нас не было железных дорог и когда даже быстрые дилижансы были слишком медленны для перевозки морских продуктов, рынки были чрезвычайно локальными. Тогда лосось был настолько дешев, что не считался ценным продуктом питания, и население смотрело на него лишь с добродушной терпимостью — никто и не ожидал услышать о нем как о роскоши по пять шиллингов за фунт веса. Тогда не существовало парижского рынка для некачественной рыбы, и пятьдесят лет назад люди занимались браконьерством только ради развлечения. Но в чрезмерном браконьерстве, которое сейчас происходит во время запретного периода, мы имеем второстепенную причину, почти столь же продуктивную в плане зла, как и первичная, законная; ибо, конечно, для арендатора станции законно убивать всю рыбу, которую он может. Добавьте к этим причинам чрезвычайное количество мальков, которые ежегодно уничтожаются, в сочетании с той фазой безумия, которая ведет к вылову грильса (лосося, который еще не нерестился), и мы получим грубое представление о прогрессе разрушения, происходящем в наших лососевых реках. Пятьдесят или шестьдесят лет назад люди ловили лосося или стреляли фазана просто ради спорта или, в крайнем случае, для удовлетворения личной потребности. Сейчас браконьерство — это промысел или бизнес, к которому прибегают как к средству обеспечения еженедельного или годового дохода; у него есть сложный механизм — сети, ружья и другие орудия. Есть люди, которые зарабатывают большие деньги на этой незаконной работе, которые с величайшей регулярностью берутся за «птиц» осенью и за рыбу зимой; и есть посредники и другие лица, которые поощряют их и помогают им в сбыте краденого. Несколько человек объединяются и за одну-две ночи выметают с нерестилищ рыбу, которая совершенно непригодна для питания человека. Готовый рынок всегда найдется даже для нерестящейся рыбы. Мало кто из моих читателей может иметь представление об огромном количестве лосося, уничтожаемого по этой причине, причем именно в то время, когда он представляет наибольшую ценность, будучи нацеленным на продолжение своего рода. Действительно, прямо на самом нерестилище «смертоносная острога» бросается с безошибочной точностью и огромной силой; и убитая рыба, надежно спрятанная в мешке браконьера, уносится, чтобы быть засоленной и проданной на английский рынок. Группа начинает путь с наступлением темноты и, разделившись на две компании, прочесывает Твид сетью от берега до берега и захватывает все, что относится к лососевым и попадается в пределах досягаемости. Уловы в таких случаях составляют в среднем от десяти до сорока рыб. В первую ночь, когда мой информатор — ткач — вышел на промысел, результатом было семнадцать крупных рыб, три из которых весили девяносто фунтов. Во второй раз улов был гораздо больше: тридцать восемь лососей меньшего размера стали наградой за их нечестие, весом в совокупности четыреста сорок фунтов и принеся наличными 8 фунтов стерлингов, разделенных между одиннадцатью людьми. Эта краденая рыба проходит через множество рук. Человек приходит в назначенное время и забирает добычу; все, что получает сам браконьер в качестве своей доли, — это несколько пенсов за фунт веса. Их покупают у воров посредники, которые затем перепродают их определенным продавцам — каждая сторона, конечно, получает прибыль.

В прежние времена, как и сейчас, существовало больше способов убить лосося, чем ловля его на удочку. Раньше собирались группы с целью «выжигания воды» — практика, которая широко была распространена на Твиде и доставляла хорошее грубое развлечение. Выжигание происходило вскоре после заката, когда для этой цели нанималась старая лодка, и зажигались пылающие факелы из соснового дерева, чтобы заманить рыбу к ее гибели. Острога, острая железная вилка, использовалась в этих случаях с убийственной силой; грубое веселье и песни обычно были в порядке вещей ночью; а поскольку практика была незаконной, она не обходилась без доли опасности или, по крайней мере, шанса искупаться. Выжигание воды, однако, должно быть признано скорее живописным способом браконьерства, чем средством законного увеличения продукции рыболовства как отрасли торговли. Было бы хорошо для лососевого рыболовства, если бы искусство браконьерства никогда не выходило за рамки грубой практики, о которой здесь упоминается; но теперь браконьерство, как я пытался показать, стало бизнесом, и бесчисленные тысячи рыб выметаются с нерестилищ и продаются торговцам. На большинстве рек существует организованная система вылова и сбыта рыбы; Франция до недавнего времени предоставляла главный рынок сбыта для этого вида пищи — рынок, однако, который недавний Акт Парламента во многом закрыл. Законодательство по лососевому вопросу в последнее время было значительно расширено, были приняты некоторые мощные Акты Парламента для лучшего регулирования различных британских лососевых промыслов.

Зафиксировано, что в одно время в реках Шотландии или Ирландии можно было брать огромные уловы лосося, и что в Англии лосось также был весьма обилен. Упоминается один чудесный улов, который был взят из реки Терсо, когда было поймано огромное количество — две тысячи пятьсот рыб. Мы никогда больше не увидим такого улова, если не дадим рекам отдохнуть в течение пяти лет или около того. Юбилейный год значительно помог бы восстановить статус-кво. Открытие г-ном Демпстером способа упаковки в лед привело, как и следовало ожидать, к столь крупной торговле свежим лососем между Шотландией и Англией, что это сразу вызвало большой рост цен на рыбу. Высокие цены имели обычное последствие для производителя. Каждое устройство было пущено в ход, чтобы ловить рыбу для Лондона и Континента; и если так было в начале, то легко понять, как быстро торговля рыбой возросла в важности по мере того, как новые способы транспортировки стали обычными. Спрос и предложение сразу приняли такие огромные пропорции, что это сказалось фатальным образом на рыболовстве; и высокие цены в то же время привели к такому обширному и организованному браконьерству, которое я пытался описать и которое, несмотря на значительную полицейскую организацию, все еще существует.

В одно время в Темзе водились знаменитые лососи, и существуют надежды на успешное разведение рыбы в этой реке. Несомненно, что в этот поток, а также в ту знаменитую лососевую реку Северн, было допущено попадание большого количества вредных веществ; а в реках Корнуолла, я полагаю, надежда когда-либо разводить лосося была полностью оставлена вследствие ядовитых веществ, которые текут из шахт. Многие реки, в которых, как было известно, лосось содержался в изобилии в золотой век рыболовства, теперь пусты из-за веществ, которыми они загрязнены, таких как отходы газовых заводов, бумажных фабрик и т. д.

Еще одним плодотворным источником вреда для лососевого рыболовства являются стационарные орудия лова, которые так много людей считают правильным использовать и которые «Закон о лососе» лорда-адвоката 1862 года оставил почти в статусе-кво, за исключением того, что небольшая власть по этому аспекту лососевого вопроса была дана комиссарам, назначенным для исполнения Акта. Известно, что ставные и мешковые сети в Шотландии были очень разрушительными, как и пучеры, батты и трубы английских и валлийских рек. Было бы утомительно описывать различные стационарные орудия, изобретенные для поимки лосося; что я хочу показать, так это то, что они нанесли ущерб рыболовству. В Шотландии уже несколько лет бушует спор по этому пункту лососевого вопроса, который, нет сомнений, в конечном итоге приведет к их полному исчезновению. То, что они были наиболее плодотворной причиной ущерба рыболовству, было доказано длинным рядом фактов и цифр. Яркий пример влияния мешковых сетей произошел в отношении реки Тей. Поскольку система была распространена на эту реку, продуктивность верхних участков потока была очень быстро затронута; и снова, вскоре после их удаления, рыболовство стало значительно более продуктивным, как будет видно со временем, когда возникнет необходимость иметь дело с цифрами, обозначающими арендную плату этой реки.

Хотя я уже ссылался на это, здесь крайне важно отметить гораздо более подробно тот факт, что, за вероятным единственным исключением Твида (и там ухудшение было лишь недавно остановлено), размер и вес лосося ежегодно уменьшаются, а, по мнению некоторых рыбаков, также и их состояние и вкус. Нет сомнений, что в золотой век рыболовства они достигали гораздо больших пропорций, чем сейчас. Мне вряд ли нужно цитировать в поддержку этого мнения рыбу, упомянутую Ярреллом, которая была выставлена г-ном Гроувсом и весила восемьдесят три фунта; или ту, на которую ссылался Пеннант, которая была всего на десять фунтов легче; или тот факт, что во всех девственных лососевых реках рыба в среднем имеет больший вес, чем любая, вылавливаемая сейчас в британских потоках. В памяти рыболовов еще свежо то, что рыба весом в сорок фунтов была отнюдь не редкой в шотландских реках; что лососи весом в тридцать и тридцать пять фунтов были вполне обычным явлением; и что общий улов рыбы был в совокупности на много фунтов тяжелее, чем в наши дни. Г-н Андерсон, арендатор некоторых из лучших лососевых промыслов на заливе Ферт-оф-Форт, джентльмен, который является мастером своего дела, придерживается мнения, что средний вес рыбы сейчас снизился примерно до шестнадцати фунтов; а согласно таблицам Твида, средний вес тех, что убиты сетью между июлем и сентябрем, хотя, по-видимому, и растет, ни в одном месяце не поднимается до пятнадцати фунтов. Как же так получается, что у нас нет речных гигантов в наши дни? Ответ, я думаю, прост и убедителен. Давайте предположим, например, что рыба растет со скоростью пять фунтов в год: следовательно, потребовалось бы десять лет, чтобы достичь роста в пятьдесят фунтов. Ну, излишне говорить, что в британских водах, во всяком случае, мы никогда не видим и не слышим о рыбе такого веса. Дело в том, что мы не даем нашему лососю вырасти до такого размера. Большая часть рыбы, которую мы убиваем, — это двухлетки или, самое большее, трехлетки — рыба весом от восьми до шестнадцати фунтов. Ясно, что если мы продолжим еще год или два в том же темпе истребления, которым мы предавались в последние годы, то вскоре не останется даже трехлетней рыбы, чтобы вытащить ее из воды. Очень показательно для состояния лососевого рыболовства то, что мы теперь съели наших трехлеток.

Еще одним плодотворным источником разрушения является убийство грильса; поскольку грильс — это девственная рыба, его убой аналогичен убийству ягнят без надлежащего регулирования количества. В этом отношении «поведение владельцев лососевых промыслов столь же рационально, как высокопродуктивное фермерство с помощью дренажных труб, жидкого навоза и паровой энергии, предназначенное для поедания зерна в стадии всходов». До 100 000 грильсов вылавливалось из одной реки в год — примечательный пример убийства гусыни, несущей золотые яйца. Если бы у нас был Акт Парламента, предотвращающий вылов грильса, мы бы никогда не испытывали недостатка в лососе. Парр и смолт защищены. Почему? Потому что они — молодь лосося. Что ж, грильс — это тоже молодь лосося, и грильс также остро нуждается в защите.

STAKE-NETS ON THE RIVER SOLWAY.

Недавние дебаты в Палате общин по законопроектам об английском и шотландском лососевом рыболовстве очень четко выявили худшую фазу лососевого вопроса, а именно распространенность ставных и мешковых сетей. Эти машины оказали пагубное влияние на рыболовство и в многочисленных случаях перехватывали около половины лосося конкретных рек, прежде чем они могли достичь своих собственных вод. Эти сети устанавливаются в приливных зонах, недалеко от берега, и когда рыба движется вдоль побережья к своему собственному нерестилищу, она перехватывается либо в камерах мешковой сети, либо в ячеях ставной сети. Говорят также, что рыба, пойманная в приливных эстуариях, находится в гораздо лучшем состоянии, чем та, что поймана в пресноводной части крупных лососевых рек; поэтому она пользуется большим спросом и приносит немного лучшую цену. Среди арендаторов речных промыслов или владельцев мешковых или ставных сетей нет никакой заботы о сохранении рыбы; кажется, что у этих джентльменов есть правило — убивать все, что они могут. Очевидно, что если бы верхние владельцы вод действовали в том же духе и убивали весь лосось, достигающий нерестилищ, то эта прекрасная рыба, которую не без оснований называют «водной дичью», очень быстро исчезла бы.

Как может быть известно большинству моих читателей, главными британскими лососевыми потоками, по крайней мере, что касается продуктивности, являются Тей, Твид, Спей и Эск. У меня нет места, чтобы описать все эти реки, но я хочу, особенно от имени английских читателей, сказать несколько слов о двух наших шотландских лососевых потоках; и я выбираю Тей и Спей.

Тей равен бассейну в 2250 квадратных миль, и после течения около 150 миль он сбрасывает больший объем воды, чем любая другая шотландская река. «Как установлено д-ром Андерсоном, количество, которое переносится в секунду напротив города Перт, составляет в среднем не менее 3640 кубических футов». Главная река и ее притоки, а также их разнообразные ответвления предоставляют великолепные нерестилища для лосося. В качестве примера мы можем взять Эрн. Он течет из озера Лох-Эрн на дальнем западе Пертшира и является, когда покидает озеро, значительной рекой, и на большей части своего течения его течение очень быстрое. Небольшим недостатком его возможностей как реки для разведения рыбы является тот факт, что он иногда выходит из берегов; но его притоки предоставляют много отличных площадей для разведения лосося. Действительно, на всех притоках Тея есть достаточно места для рыбы. У меня перед глазами стоят некоторые отличные лососевые нерестилища возле замка Эйрли, на Исле. Берега реки покрыты листвой, и лосось усердно резвится в глубоких омутах, прибегая к гравию в надлежащий сезон, чтобы вырыть ямы, в которых отложить свою икру, и когда в свое время они оживают и вырастают из малька до стадии парра, я видел, как юные «местные жители» ловили их десятками.

Тей заслуживает особой чести, ибо он должен считаться королем шотландских рек, принимая дань столь многих потоков и проходя свой путь через такое разнообразие прекрасных пейзажей. Лох-Тей обычно считается истоком этой реки, но если учесть, что озеро в основном питается рекой Дочарт, то исток этой последней реки фактически является первоисточником Тея. Дочарт берет начало на крайнем западе Пертшира и, ударившись о подножие «могучего Бен-Мора» и холмов Дочарт, впадает в Лох-Тей у деревни Киллин, перед достижением которой он принимает размеры значительной реки. В окрестностях Киллина можно отлично порыбачить; действительно, лососевое рыболовство на удочку там имеет некоторую ценность, а форель можно ловить в большом количестве как в Дочарте, так и в Лохее. Лох-Тей содержит обилие рыбы, и, поскольку этот водоем значительного размера, там есть достаточно места, чтобы поупражняться с удочкой, будь то на лосося, форель или гольца. Озеро имеет около шестнадцати миль в длину, и над ним на севере возвышается Бен-Лоуэрс — одна из самых высоких наших шотландских гор. Река Тей вытекает из озера в миле от замка Теймут, одного из прекрасных владений знатного семейства Бредалбейн; и, протекши на восток несколько миль, ее воды пополняются водами Лайона, чей исток находится примерно в двадцати шести милях от его слияния с Теем. Пройдя несколько второстепенных потоков и двигаясь на восток, следующим важным притоком Тея является Таммел, слияние которого происходит у древнего и некогда знаменитого города Логирейт. Эта река, которая является крупнейшим притоком Тея, является выходом озера Лох-Раннох, расположенного на крайнем северо-западе Пертшира. Озеро хорошо зарыблено форелью, и часто ловятся крупные экземпляры Salmo ferox; но настоящий лосось (Salmo salar) не встречается ни в Лох-Раннохе, ни в Лох-Таммеле, их подъем сдерживается водопадами Таммела. Ниже водопадов, однако, есть несколько лососевых промыслов, но они не очень продуктивны. Тей, приняв воды Таммела и Гарри в Логирейте, течет дальше через прекрасные пейзажи, пока не достигает Данкелда, где принимает приток Браан, истоком которого является небольшой водоем под названием Лох-Фрюхи, расположенный в Глен-Куойч. Пейзаж вокруг слияния Браана и Тея освящен бесчисленными ассоциациями былых времен. Пройдя под благородными арками моста Данкелд, Тей течет на восток, пока не соединяется с Ислой, когда он снова принимает южное направление, пока не достигает Перта. На пути туда он принимает дань Алмонда, Шочи и Орди. Исла — большая и важная река, осушающая значительную часть страны и оказывающая помощь как мельнику, так и производителю. Алмонд — следующая по важности река, но предание, связанное с ней, известно лучше, чем сама река. На Линдох-Брейс, которые находятся недалеко от устья потока, жили героини поэтической легенды о Бесси Белл и Мэри Грей, в доме, который они «построили» своими собственными руками и «покрыли камышом». Шочи и Орди не могут претендовать на название рек, но они знамениты тем, что упомянуты в пророчестве, приписываемом Томасу Рифмачу:—

“Says the Shochie to the Ordie

Where shall we meet?

At the cross of Perth,

When a’ men are asleep.”

Исла, Алмонд и две последние названные реки, наряду со всеми притоками Тея, доставляют отличное развлечение рыболову. Страна, граничащая с берегами этой части Тея, представляет собой смесь пастбищ и сельскохозяйственных угодий. Протекая мимо прудов для разведения в Стормонтфилде, которые теперь являются особенностью реки, и дворца Скон, Тей быстро достигает излучин прекрасного города Перт; и после соединения с Эрном, также отличным лососевым потоком, он расширяется в широкий эстуарий и, быстро проносясь мимо промышленного города Данди, теряется в Немецком океане.

SALMON-FISHING STATION AT WOODHAVEN ON TAY.

Несколько местных запросов о рыбалке на Тее дадут больше ценной информации, чем я могу дать здесь. В некоторых местах на нижней части воды необходима помощь лодки (лодки Тей), так как лучшие омуты иначе недоступны для рыболова. Стоимость лодки и человека варьируется, я думаю, от трех до шести шиллингов, и на спокойных частях реки одного человека обычно достаточно для обслуживания. Некоторые части Тея совершенно свободны для всех желающих, особенно около Кинфаунса; и, если я не ошибаюсь, на всем пути от Перта до прудов для разведения в Стормонтфилде. Перт является отличным центром для рыболова: это хорошее место, где можно получить информацию или снасти, и легко выбраться из «Прекрасного города» к местам и потокам, заслуживающим внимания. И если рыболов хочет «харлить» сам Тей, Перт — самое лучшее место, чтобы получить инструкции в искусстве «харлинга», которое очень привлекательно. Коммерческое рыболовство можно увидеть в действии в Перте и ниже него: оно ведется с помощью сети и лодки. Лодка выплывает с сетью и, захватив часть воды, возвращается, по пути заключая в нее любого лосося, который может оказаться в этой части реки. Операция обычно повторяется несколько раз каждый день на каждой рыболовной станции.

Лососевые промыслы Тея принадлежат различным дворянам, джентльменам и корпорациям; и они приносят валовую годовую арендную плату почти в 17 000 фунтов стерлингов. Чтобы дать представление об индивидуальной ценности и случайных колебаниях даже лучших промыслов, мы можем привести некоторые цифры, связанные с арендной платой реки Тей. Лорд Грей, например, получил от своих промыслов более 100 000 фунтов стерлингов за последние тридцать пять лет. Лосось и грильс, полученные за эту сумму, составляют от 10 000 до 28 000 в год. Часто утверждалось, что наше лососевое рыболовство — это лотерея, и в подтверждение этого можно сказать, что в 1831 году, когда было поймано 10 000 рыб, арендная плата этого промысла составляла 4000 фунтов стерлингов; а в 1842 году, когда улов составил 28 453 рыбы, арендная плата была на 1000 фунтов стерлингов меньше. Разделив доход за два года, мы получим следующий результат: — Усреднение рыбы по 5 шиллингов за каждую дает арендатору убыток в 10 000-й год в размере 1500 фунтов стерлингов, в то время как в другой год имеется большая прибыль в 4000 фунтов стерлингов! Но ценность промыслов Тея будет лучше оценена, если упомянуть, что в некоторые сезоны количество рыбы, выловленной от устья Исла до моря, варьировалось от 70 000 до более чем 100 000. Десять рыболовных станций между Пертом и Ньюбургом раньше приносили годовую арендную плату около (в среднем) 700 фунтов стерлингов каждая.

Что касается много обсуждаемого вопроса о ставных сетях, можно привести следующие цифры: — Около конца прошлого века, до существования ставных сетей, среднее количество рыбы, выловленной на промысле Кинфаунс, составляло: лосось — 8720, грильс — 1714. В первые десять лет нынешнего века средний годовой улов лосося упал до 4666, а количество грильса составило 1616. После того как ставные сети были удалены, и за десять лет с 1815 по 1824 год среднее количество пойманного лосося составляло 9010 в год, а грильса — 8709. Я намеренно избегал заполнения своего пространства накоплением доказательств по этому пункту, но если бы потребовались дальнейшие доказательства смертоносного влияния ставных и мешковых сетей на лососевые реки, их можно было бы легко получить; действительно, достаточные свидетельства время от времени фиксировались в Парламенте как против ставных сетей, так и против этой «камеры ужасов» для лосося — смертоносного мешка. Поток, подобный Тею, должен иметь запас рыбы-производителя, достаточный для производства более 100 000 000 икринок, потому что уничтожение икры и молоди настолько огромно, что требует обеспечения большого количества потерь; отсюда ценность искусственного разведения. Считается, что при естественной системе нереста только одна икринка из каждой тысячи попадает в сеть рыбака в виде двадцатипятифунтовой рыбы.

Река Спей — отличный лососевый поток; фактически, если учитывать размер, это самая богатая река в Шотландии, промыслы в Спеймуте стоят 12 000 фунтов стерлингов в год. Спей имеет около ста двадцати миль на своем пути, прежде чем впадает в море, и некоторые части реки очень живописны.

“Dipple, Dundurcus, Dandaleith, and Dalvey

Are the bonniest haughs on the run of the Spey.”

Поток очень быстрый, имея на своем пути падение в тысячу двести футов; он несется в одном непрерывном галопе от своего горного источника к морю, что породило местную пословицу о том, что в Спее «нет стоячей воды», хотя есть омуты глубиной тридцать футов. Тем не менее, как правило, река мелкая, имея обычно глубину около трех футов; и есть места, которые, когда вода немного низкая, можно перейти пешком.

Я видел плоты с деревом, спускающиеся с холмов со скоростью десять миль в час; и Спей — не только самая быстрая, но и самая дикая из всех наших крупных шотландских рек. «Причина этого легко объяснима. Река осушает тринадцать сотен миль гор, многие из оснований которых находятся более чем на тысячу футов выше уровня моря. Далнейн, осушающий южную часть гор Мона-Ли, течет более сорока миль, прежде чем войти в Спей; а Эйвон, с таким же длинным течением, приносит воды Глен-Эйвона, который лежит между самыми величественными горами в Британии. Помимо этих великих притоков, у Спея есть Труим, Тром, Феши, Фиддох и другие притоки, раздувающие ее объем быстро спускающимися водами горной страны». Река Спей — пример хорошо управляемого потока, и во времена покойного герцога Ричмонда приносила очень солидный доход. Она хорошо управлялась, потому что герцог сам ловил в ней рыбу; и, конечно, в его интересах было хорошо ее охранять и содержать солидный запас рыбы-производителя. Например, в 1858 и 1859 годах герцог выловил на Спее более 107 000 лососей и грильсов, и рыбы в этой реке столько же, сколько всегда. На Спее, однако, нет путаницы верхних и нижних владельцев, чтобы бороться и обижаться друг на друга, так как река принадлежит в основном одному владельцу. Другие шотландские реки также приносят или приносили в одно время крупные годовые суммы в виде арендной платы; и на более крупных лососевых реках Шотландии доход, получаемый многими «лэндами» от лосося, составляет очень желанное дополнение к их земельным доходам. Г-н Джонстон, арендатор промыслов Эска в Монтрозе, заявил на публичном собрании, состоявшемся некоторое время назад в Эдинбурге в знак протеста против удаления ставных сетей, что он оценивает промыслы герцога Сазерленда в 6000 фунтов стерлингов в год, и процитировал свои собственные арендные платы как 4000 фунтов стерлингов в год, дающие ему привилегию ловить рыбу на двух разных реках, на одной из которых у него было восемь миль воды, на другой — шесть. Арендная плата морских лососевых промыслов Шотландии (ставные и мешковые сети), которые недавний законопроект лорда-адвоката предлагал отменить, варьируется от 20 до 1000 фунтов стерлингов в год. Княжеские арендные платы были получены с лососевых рек этой части Соединенного Королевства.

Один только Твид в одно время приносил своим владельцам годовой доход в 20 000 фунтов стерлингов; но хотя цена на рыбу значительно выросла в последние годы, арендная плата упала в одно время примерно до пятой части этой суммы, а улов рыбы сократился с 40 000 до 4000. Лица, заинтересованные в лососе, очень внимательно наблюдали в последние годы за эффектами законодательства 1857 и 1859 годов на промыслы Твида, арендная плата этой реки сейчас составляет немногим более трети того, что было когда-то. Основные изменения, внесенные двумя Актами Твида 1857 и 1859 годов, могут быть кратко изложены следующим образом:—

1. Полная отмена мешковых, ставных и других стационарных сетей любого описания в реке, а также ограничение и регулирование ставных сетей на морском побережье, и никакая сеть, кроме обычной неводной сети, выгребаемой и немедленно вытягиваемой обратно, не была разрешена на Твиде с 1857 года. 2. Полный запрет на острогу. 3. Небольшое увеличение еженедельного запретного периода и увеличение ежегодного запретного периода для сетей на четыре недели. 4. Разрешение ловли на удочку на продленный период, чтобы заинтересовать владельцев в большей степени в охране реки. И последнее, но не менее важное: абсолютный запрет на убийство нечистой или несезонной рыбы в любое время года и постановление о том, что вся такая рыба, пойманная в течение рыболовного сезона, должна быть возвращена в воду.

Существовало много любопытства относительно результатов, достигнутых Актами Твида, первым действительно строгим кодексом, примененным на любой британской реке; и хотя статистика в таких делах, если она не взята за очень длительные периоды, не должна быть слишком безоговорочно надежной, и многое должно быть списано на вариации, вызванные погодой и неблагоприятными сезонами в течение столь короткого периода, который прошел, все же стоит выяснить, что можно узнать об этом эксперименте. С этой целью я проконсультировался с очень ценной и интересной серией таблиц, которые были составлены и напечатаны для частного распространения Александром Робертсоном, эсквайром, одним из комиссаров Твида и директором Бервикской судоходной компании. Краткая ссылка на цифры в этих таблицах сразу показывает, было ли улучшение в рыболовстве или нет. Общий улов лосося, грильса и форели в Твиде за шесть лет, предшествовавших 1857 году, составил 50 209 лососей, 153 515 грильсов и 294 418 форелей; составляя годовое среднее значение 8368 лососей, 25 586 грильсов и 49 069 форелей. За шесть лет после Акта, а именно с 1858 по 1863 год, общий улов составил 60 726 лососей, 124 182 грильса и 175 538 форелей; составляя среднее значение 10 121 лосось, 20 697 грильсов и 29 256 форелей. Это улучшающиеся цифры, принимая во внимание, что рыболовный сезон был сокращен на период в четыре недели. Общая арендная плата реки в 1857 году составляла около 5000 фунтов стерлингов; сейчас она выше 7500 фунтов стерлингов и растет.

Английское лососевое рыболовство, вообще говоря, было доведено до столь низкого состояния, что я боюсь, будет невозможно восстановить его в умеренный период времени без иностранной помощи. Некоторые реки, действительно, почти полностью лишены лосося. Трудно выбрать английскую реку, которая во всех отношениях сравнилась бы с Теем, но Северн производит самого лучшего лосося из всех английских лососевых рек; и это благородный поток, содержащий много видов рыбы, которые доставляют большое развлечение рыболову. Если бы река текла прямым курсом от своего истока к морю, она была бы восемьдесят миль в длину; как есть, из-за различных извилин она течет на двести миль. У нее много прекрасных притоков, и на своем пути она проходит через некоторые красивые пейзажи. Она берет начало в Уэльсе, высоко на восточной стороне Плинлиммона, в месте на болотах под названием Маес-Хафрен, которое в одно время дало свое название реке, Хафрен было ее древним именем. Протекая через несколько графств, она впадает в море в Бристольском заливе. Если бы промыслы Северна были так же свободны от препятствий и так же хорошо охранялись, как промыслы на реке Тей, они все еще имели бы огромную ценность, так как она обладает некоторыми очень прекрасными нерестилищами. Северн мог бы быть быстро восстановлен до своего первоначального состояния как одного из наших лучших лососевых потоков; то есть, если бы различные интересы могли быть консолидированы, а искусственное разведение широко проводилось в течение нескольких лет. Северн все еще обладает сносным запасом рыбы-производителя, который можно было бы использовать с пользой способом, подобным тем, что в Стормонтфилде на Тее.

Г-н Тод Стоддарт, который является авторитетом по лососевому вопросу и особенно по вопросам, касающимся рыбалки, говорит, что реке, подобной Тею или Твиду, требуется 15 000 пар рыбы-производителя, чтобы поддерживать ее запас, средний вес производителей должен быть десять фунтов каждый. Исходя из этих данных и принимая период роста рыбы, как было сказано ранее, может быть интересно, если мы спросим, как скоро прекрасная река, подобная Северну, могла бы стать собственностью. Допуская, что в настоящее время в этой реке имеется значительный запас рыбы-производителя — скажем, 10 000 пар — и что в течение двух лет им будет предоставлен юбилей, река в течение этого времени будет тщательно охраняться; один этот план вскоре привел бы к благоприятным изменениям; но если дополнить его широким использованием искусственного выращивания и защиты, то в течение трех лет Северн стал бы, грубо говоря, золотым прииском рыбного богатства. Серия прудов, способных разводить 1 000 000 рыб, могла бы, я думаю, быть построена за сумму в 2000 фунтов стерлингов; конечно, должны быть два приемных пруда, чтобы выводок можно было выводить ежегодно. [См. план в «Рыбоводстве».] Таким образом, через год полмиллиона хорошо выращенных смолтов были бы выпущены в реку только из прудов, половина из которых в течение десяти недель была бы товарным грильсом! В следующем году их количество удвоилось бы, и в дополнение к количеству, выращенному естественным путем, вскоре зарыбило бы даже большую реку, чем Северн. Нет сомнений в осуществимости такой схемы. То, что было достигнуто в Ирландии и в Стормонтфилде, безусловно, может быть достигнуто в Англии. Был бы получен достаточный возврат на вложенный капитал, и, по всей вероятности, большая прибыль в придачу.

Недавний отчет инспекторов английского рыболовства содержит сводку состояния девяноста рек; и я могу сделать из него вывод, что значительный прогресс уже был достигнут в прекращении упадка этих ценных владений, и что есть все перспективы того, что лучшие реки будут быстро заселены лососем в такой степени, которая обеспечит их, при надлежащем регулировании, от повторного падения в столь низкое состояние. Внимательное прочтение этого отчета показывает, что ставные сети были почти отменены; что части рек, до сих пор не доступные для рыбы, стали таковыми, проходы и разрывы были созданы сотнями. Браконьеры были пойманы и наказаны с большим успехом; и, согласно обзору отчета в «Field», журнале, который хорошо осведомлен в вопросах рыболовства, «лосось был замечен в больших количествах в местах, где его не видели последние сорок лет».

Что касается Закона о регулировании лососевого рыболовства в Англии и Уэльсе 1861 года и дополнения к нему 1865 года, можно сказать немало об увеличении численности лосося, но, пожалуй, лучше предоставить возможность высказаться по этому поводу самому мистеру Феннеллу, одному из уполномоченных. Рост продуктивности английских рек — и об этом говорится в четвертом ежегодном отчете инспекторов — «далеко превосходит ожидания тех, кто был наиболее оптимистичен в отношении благих результатов, которых можно было ожидать от действия Закона 1861 года; и рвение многих, кто с самого начала принимал активное участие в применении закона, значительно возросло благодаря очевидным результатам их усилий; в то время как другие, кто, возможно, поначалу колебался из-за сомнений в успехе, последовали их примеру, а также поддались более мощному стимулу, возникшему благодаря многочисленным доказательствам, столь скоро появившимся, что лосось может в изобилии разводиться в реках Англии».

Что касается поправки или дополнения к Закону 1861 года, принятого в текущей сессии (1865 г.), то его главные цели заключаются в обеспечении средств для выплаты жалованья рыболовным надзирателям и покрытия других расходов, связанных с надлежащей охраной английских лососевых промыслов, а также в назначении группы способных и ответственных лиц, которым будут поручены обязанности по сбору и расходованию этих средств. Первое из этих положений достигается путем ежегодного лицензирования удочек, сетей и других орудий, используемых для вылова лосося, за фиксированную плату, доходы от которой (после формирования реки или рек в рыбопромысловый район по распоряжению государственного секретаря) должны расходоваться на охрану рыболовства только в том районе, где взимаются такие лицензионные сборы, и только в этом районе лицензии действительны для использования; второе же положение — в случае, если рыбопромысловый район полностью находится в одном графстве, — осуществляется мировыми судьями этого графства на квартальных сессиях путем немедленного назначения совета консерваторов для данного района; но если рыбопромысловый район охватывает несколько графств, такое назначение будет производиться комитетами различных судов квартальных сессий, заинтересованных в этом, в соответствии с установленными правилами. В любом случае после назначения совет консерваторов становится юридическим лицом и получает полный контроль над лососевым рыболовством в пределах своего района. Закон также предусматривает выдачу специального поручения для расследования прав собственности и законности всех «стационарных орудий лова», используемых для добычи лосося по всей Англии и Уэльсу. С момента недавнего улучшения состояния наших промыслов количество этих устройств значительно возросло; но отныне могут использоваться только те из них, в отношении которых будет доказано к удовлетворению уполномоченных, что они законно применялись в любой из годов: 1857, 1858, 1859, 1860 или 1861. В Законе содержатся и другие полезные и необходимые положения: обеспечение защиты форели в ноябре, декабре и январе, когда она нерестится; установление минимального штрафа за повторное правонарушение; требование о том, чтобы весь лосось, предназначенный для экспорта в период с 3 сентября по 2 февраля, регистрировался у соответствующего таможенного чиновника; а также внесение поправок в Закон 1861 года по другим второстепенным, но важным вопросам, с которым Закон 1865 года должен рассматриваться как единое целое. Ассоциации на реках Северн, Аск и реках Йоркшира уже приняли этот Закон и намерены подать заявки через суд квартальных сессий на их следующей октябрьской сессии о формировании рыбопромысловых районов и назначении советов консерваторов. Ожидается, что в нижней части Северна будет получено 600 фунтов стерлингов, на Уае — 400 фунтов стерлингов, а на Аске — 300 фунтов стерлингов от лицензий и от дохода первого года работы этих соответствующих советов; и остается надеяться, что все необходимые подготовительные мероприятия будут урегулированы вовремя, чтобы позволить различным советам консерваторов приступить к своим обязанностям с началом следующего открытого сезона.

В качестве ориентира продуктивности лососевого промысла в различных частях трех королевств можно использовать следующую таблицу. Она была предоставлена компанией Messrs. Wm. Forbes Stuart and Co. (Лондон, Лоуэр-Темз-стрит, 104) и показывает количество лосося (т.е. число ящиков весом сто двенадцать фунтов каждый), отправленного в Лондон с 1850 года до конца открытого рыболовного сезона 1865 года:

Scotch.
Irish.
Dutch.
Norwegian.
Welsh.

 1850
13,940
2,135
105
54
72

 1851
11,593
4,141
203
214
40

 1852
13,044
3,602
176
306
20

 1853
19,485
5,052
401
1208
20

 1854
23,194
6,333
345
None.
128

 1855
18,197
4,101
227
None.
59

 1856
15,438
6,568
68
5
200

 1857
18,654
4,904
622
None.
220

 1858
21,564
6,429
973
19
499

 1859
15,630
4,855
922
None.
260

 1860
15,870
3,803
849
40
438

 1861
12,337
4,582
849
60
442

 1862
22,796
7,841
568
87
454

 1863
24,297
8,183
1,227
180
663

 1864
22,603
8,344
1,204
837
752

 1865
19,009
6,858
1,479
1069
868

287,651
87,731
10,218
4079
5135

Одной из наименее понятных, хотя и одной из самых горячо обсуждаемых частей «лососевого вопроса» является взаимоотношение между владельцами верховьев и низовий рек. Крупная лососевая река может протекать через поместья или служить границей владений большого числа джентльменов; и некоторые участки этой реки наверняка будут гораздо ценнее других. Как уже упоминалось, некоторые владельцы на реке Тей получают большой доход от своих промыслов, в то время как другие довольствуются лишь небольшой рыбалкой, хотя они, весьма вероятно, предоставляют нерестилища для нескольких тысяч рыб, которые способствуют получению высоких арендных плат ниже по течению. Эта часть лососевого вопроса была так хорошо аргументирована моим другом мистером Дональдом Бейном, что я воспроизвожу здесь часть одного из его писем по этому поводу:

«Учитывая, что в настоящее время единственный шанс иметь рыбу в реках зависит от качества и заботы о нерестилищах в верховьях рек, в то время как владельцы верховьев, потревожив гальку (которую следует беречь) в период откладывания и выклева икры, могли бы уничтожить всякую возможность [воспроизводства] и при этом остаться юридически неуязвимыми, этих владельцев верховьев едва ли вообще признают собственниками, что, следовательно, должно быть изменено... Я предлагаю, чтобы река, от самого высокого нерестилища до устья и настолько далеко в море, насколько могут простираться частные или общественные интересы, стала общей собственностью и общей заботой; улучшалась там, где это возможно, за общий счет всех владельцев вдоль ее берегов; чтобы вылов велся не варварски, как будто истребление является похвальной целью, а разумно и с прицелом на долгосрочные интересы; чтобы рыбе позволяли беспрепятственно проходить к нерестилищам, по крайней мере, настолько, чтобы обеспечить полный выводок, и защищали от уничтожения при возвращении, когда она непригодна в пищу; а расходы и прибыль делились пропорционально протяженности береговой линии; если только, по суждению разумных и справедливых людей, не следует отдать предпочтение в случае участков, признанных превосходными для нереста или нагула».

«Можно сказать, что было бы злонамеренно со стороны владельцев нерестилищ считать необходимым ремонтировать свои гравийные дорожки галькой из реки именно в то время, когда происходит откладывание или выклев икры; но можно ли это предотвратить? И было бы это более несправедливо, чем вылавливать каждую рыбу, стоящую того, чтобы ее поймать, в устье реки или вдоль ее течения, не оставляя владельцам верховьев никакой доли?»

Тем временем отрадно видеть, что все слои общества полностью осознали опасность, угрожающую нашему «королю рыб». Конечно, должен быть предел продуктивности даже самой плодовитой лососевой реки; и если он будет превышен и основной запас будет подорван, ясно, что немедленно начнется спад и что воспроизводство будет ежегодно ослабевать, пока рыба со временем не будет полностью истреблена. Учитывая постоянную огромную гибель рыбы, я думаю, в реке должно оставаться по крайней мере вдвое больше рыбы, чем из нее вылавливается. Забота об этом со временем принесет добрые плоды.

Сейчас заметна явная обеспокоенность необходимостью улучшения лососевого рыболовства, и проблема, которую предстоит решить, заключается в том, как восстановить статус-кво и получить запас лосося, соответствующий спросу. Есть только два пути решения этого вопроса. Опыт реки Твид, хотя и все еще несовершенный, показывает, что упадок этой реки был остановлен, что крупный лосось определенного возраста — лучшие и самые надежные производители — теперь в изобилии водится в ее водах, и что этот результат в основном следует приписать улучшенному законодательству. Поэтому первое, что нужно сделать, — это распространить наше законодательство на все наши лососевые реки в том же направлении, которое оказалось столь успешным на Твиде; другими словами, как можно скорее искоренить те плотины, механизмы и стационарные сети, которые все еще остаются нетронутыми. Другое, и, как мне кажется, главное поле для улучшений — это внедрение искусственного разведения везде, где это возможно. Почему бы нам не возделывать наши воды так же, как мы возделываем нашу землю? Немногие меры могли бы быть более эффективными, чем ограничение ежегодного истребления грильса; но, особенно на реках, находящихся в руках многих владельцев, таких как Твид, трудно сказать, как это можно осуществить на практике; но не могло бы искусственное разведение восполнить дефицит, вызванный этим избиением младенцев? С помощью рыбоводства французы восстановили свои промыслы; почему бы нам не попробовать сделать то же, что сделали они? Давайте во что бы то ни стало очистим наши реки, удалив загрязнения всех видов. Давайте сделаем все возможное, чтобы предотвратить браконьерство; и, прежде всего, давайте позаботимся о том, чтобы не поощрять законный «перелов»; и, поскольку джентльмены иногда дают своим тетеревам год отдыха, позвольте мне прописать аналогичное послабление для лосося. Каждая мелочь помогает; и поскольку мы теперь обладаем значительными знаниями о естественной истории этой рыбы, мы должны использовать их не только в нашем законодательстве, но и в практическом управлении рыболовством. Если в своей жадности мы будем продолжать перелавливать рыбу, несмотря на многочисленные предупреждения, которые мы получили, нам придется пожинать последствия в виде вероятного истребления лосося и его многочисленных сородичей.

ГЛАВА VI. ЕСТЕСТВЕННАЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ СЕЛЬДИ.

Описание сельди — Старая теория миграции — Географическое распространение сельди — Идеи мистера Джона Клегхорна о естественной истории сельди — Мистер Митчелл о национальном значении этой рыбы — Комиссия по расследованию сельдяного промысла — Рост сельди — Шпрот — Нужен ли запретный период? — Капризы сельди — Промыслы — Лох-Файнский промысел — Сардина — Торговля сельдью — Мистер Метуэн — Клеймо — Сельдяная путина — Вся ночь на рыбалке — Засолка — Солильщики — Сельдяные суда — Увеличение количества сетей — Не перелавливаем ли мы? — Предложение о сборе дополнительной статистики.

Обыкновенная сельдь — одна из наших самых красивых и многочисленных рыб, и она настолько хорошо известна, что едва ли нуждается в описании; однако у нее есть одна или две особенности строения, о которых можно вкратце упомянуть. Ее брюшко, например, имеет киль (как называют его шотландские рыбаки) и хорошо защищено крепкой чешуей, что дает нам основания полагать, что она является донной рыбой; а имея очень большой грудной плавник и плавательный пузырь более чем обычных размеров, она наделена способностью к очень быстрому передвижению. Из личных наблюдений за множеством желудков сельди — а желудок у сельди необычайно велик — я делаю вывод, что эта рыба является прожорливым хищником, что она питается собственной молодью или икрой своих сородичей, когда другой пищи не хватает. Ее доли икры или молок пропорционально телу больше, чем у любой другой рыбы. Сельдь обладает тонким инстинктом выбора места для выведения потомства, умудряясь, если нет препятствий, откладывать икру на такое дно, которое обеспечит прикрепление икринок и благоприятное питание молоди.

Сельдь вылавливается в огромных количествах круглый год, обеспечивая тем самым обильный запас дешевой и здоровой пищи для бедных слоев населения, в то время как ее добыча и переработка дают доходную работу большому числу трудолюбивых людей. Поэтому весьма прискорбно, что недавние колебания в объемах улова дали повод для обоснованных опасений по поводу окончательного истощения некоторых из наших крупнейших косяков или, во всяком случае, столь значительного уменьшения их воспроизводственной способности, что это, вероятно, сделает один или два лучших промысла нерентабельными. Впрочем, в истории сельдяного промысла это не новость: можно указать на различные места, которые, хотя сейчас и лишены сельди, прежде посещались огромными косяками, которые из-за перелова или по другим причинам были рассеяны.

Этот предполагаемый перелов сельди стал следствием главным образом нашего невежества в отношении естественной истории этой рыбы — невежества, которое долгое время преобладало и которое мы только сейчас начинаем преодолевать. Действительно, как бы много ни обсуждалась эта тема в течение последних десяти лет и как бы много света ни было пролито на естественную и экономическую историю наших рыб, учитывая фундаментальные трудности, стоящие на пути полноценных наблюдений, все еще есть люди, которые настаивают на том, чтобы верить во все старые теории и романтические представления, касающиеся жизни морских животных. Мы время от времени слышим о великом морском змее; отпечаток большого пальца Святого Петра все еще можно увидеть на пикше; «Моби Дик», Том Сэйерс среди боевых китов, все еще рыщет по кальмаровым полям Тихого океана; а я знаю одного старого рыбака, который однажды одолжил гребень у вежливой русалки!

Не так давно, например, старая теория миграции сельди из Арктики и обратно была всерьез возрождена в неожиданном месте, как будто эта романтическая история из жизни рыб до сих пор считается современными натуралистами главным эпизодом в естественной истории Clupea harengus; действительно, в текущем издании «Британской энциклопедии» эта миграционная теория все еще поддерживается (см. статью «Ихтиология»). Первоначальная история о миграции — придуманная Пеннантом, или, вернее, сконструированная им из теорий рыбаков, — стара как мир, но заслуживает краткого пересказа, поскольку дает хорошую точку зрения для рассмотрения естественной и экономической истории сельди, как она установлена сейчас: она заключалась в том, что в недоступных морях высоких северных широт сельдь встречается в подавляющем изобилии, находя в ледяном Арктическом круге обильные кормовые угодья и в то же время тихое и безопасное убежище от своих многочисленных врагов. В надлежащее время, движимые неким повелительным импульсом, огромные массы этой рыбы собирались в одну великую армию и в количествах, далеко превосходящих возможности воображения, отправлялись к водам Европы и Америки. Особая часть этого великого «heer», которой было суждено ежегодно пополнять британские моря и обеспечивать обильный запас пищи для народа, как говорили, прибывала к Исландии около марта и была столь поразительна по своим размерам, что занимала поверхность, превышающую размеры Великобритании и Ирландии, но подразделялась, по счастливому инстинкту, на батальоны длиной пять или шесть миль и шириной три или четыре мили, причем каждая линия или колонна, согласно представлениям рыбаков, велась сельдями (вероятно, алозой и финтой) необычайного размера и проницательности. Эти направляемые небесами странники затем, как предполагалось, натыкались на Шетландские острова, где они сами собой разделялись, как нам говорят; одна часть шла вдоль западной стороны Британии, в то время как другая — вдоль восточной, результатом чего было адекватное и хорошо распределенное снабжение этой прекрасной рыбой во всех наших крупных морях и реках, поскольку сельдь проникала в каждую бухту и заполняла все наши внутренние озера от Уика до Ярмута. Мистер Пеннант не ограничился развитием этого мифа, но явно чувствовал себя обязанным придать «блеск» своему изобретению, добавив несколько моральных замечаний просто в качестве «ярлыка». «Если бы мы, — говорит он, — были склонны рассматривать эту миграцию сельди в моральном свете, мы могли бы с благоговением и трепетом размышлять о могущественной силе, которая изначально внушила этому полезному сонму Его творений инстинкт, направляющий и указывающий путь, который благословляет и обогащает эти острова, который заставляет их в определенные и неизменные времена покидать огромные полярные глубины и предлагать себя нашим ожидающим флотам. Это впечатление было дано им для того, чтобы они могли переселиться ради откладывания икры в более теплые моря, которые созреют и оживят ее более надежно, чем моря холодного пояса. Не из-за недостатка пищи они приходят в движение, ибо они приходят к нам полными и жирными, а на обратном пути их почти повсеместно наблюдают тощими и жалкими».

К счастью, натуралисты наших дней знают о естественной истории сельди гораздо больше, чем когда-либо знал мистер Пеннант, и, по авторитетному мнению наиболее способных исследователей, можно считать само собой разумеющимся, что сельдь — рыба местная, а не мигрирующая. Было неоднократно доказано, что сельдь является уроженкой наших непосредственных морей и может быть поймана круглый год у берегов трех королевств. Лов начинается у острова Льюис на Гебридах в мае и продолжается по мере продвижения года, пока в июле он не ведется у побережья Кейтнесса; в то время как осенью и зимой мы находим большие запасы сельди в Ярмуте; а в заливе Ферт-оф-Форт существует зимний промысел: более того, эта рыба встречается на юге задолго до того, как она должна была бы там оказаться, если бы мы верили теории Пеннанта. Из рассмотрения цифр ежегодных уловов за многие годы был сделан вывод, что сельдь существует в виде отдельных рас, которые достигают зрелости месяц за месяцем; и хорошо известно, что сельдь, пойманная в Уике в июле, совершенно отличается от той, что поймана в Данбаре в августе или сентябре: более того, я бы пошел дальше и сказал, что даже в Уике каждый месяц имеет свой сменяющийся косяк, и что по мере того, как одна раса созревает для вылова, другая исчезает, выполнив свою миссию размножения. Несомненно, что сельдь этих разных сезонов значительно различается по размеру и внешнему виду; и очень хорошо известно, что сельдь разных местностей отмечена отличительными чертами. Так, знаменитая лох-файнская сельдь существенно отличается по вкусу от сельди из залива Ферт-оф-Форт, а те, что пойманы в заливе Ферт-оф-Форт, опять же отличаются во многих деталях от тех, что пойманы у Ярмута.

На самом деле сельдь никогда не удаляется далеко от берега, где ее ловят, и ее состояние, когда она поймана, является лишь показателем того питания, которое она получала в своей конкретной местности. Превосходство во вкусе сельди, пойманной в наших больших закрытых соленых озерах, несомненно. Зависит ли это от глубины и объема воды, от более обильной морской растительности или от большего разнообразия наземной пищи, которая, вероятно, смывается в эти внутренние моря, еще не определено; но несомненно, что сельдь наших западных морских озер бесконечно превосходит ту, что поймана в более открытом море. Естественно, что животные одной кормовой местности должны отличаться от животных другой: хорошо известно, что наземные животные легко подвержены влиянию смены пищи и места; и я не сомневаюсь, что рыбы подчиняются тем же законам. Но в этой части «сельдяного вопроса» мне вряд ли стоит тратить какие-либо аргументы, так как остался лишь один писатель, который все еще упорствует в старой «теории» миграции. Это тот самый джентльмен, который сомневается в том, что грильс становится лососем!

Более того, теперь известно из исследований покойного мистера Митчелла и других авторитетов по географическому распространению сельди, что эта рыба никогда не была замечена в каком-либо изобилии в Арктических регионах; и знания, накопленные в результате недавних исследований, развеяли многие из того, что можно назвать второстепенными иллюзиями, некогда столь распространенными относительно жизни сельди и других рыб. Люди, однако, очень медленно верили в то, что рыбы подчиняются тем же естественным законам, что и другие животные. Короче говоря, учитывая, что естественная история всех видов рыб была в значительной степени смешана с традициями или романтикой, неудивительно, что многие медлили отбрасывать красивую историю Пеннанта о миграционном инстинкте сельди и удивительной способности к длительному и быстрому передвижению, благодаря которой она достигала наших берегов и возвращалась обратно. Даже Яррелл, как будет показано позже, писал об этой рыбе слабым, неуверенным тоном; действительно, его описание не заслуживает большого внимания, будучи простой компиляцией, или, скорее, серией выдержек из других авторов.

Только в 1854 году было получено нечто похожее на достоверное опровержение теории Пеннанта. До того времени один или два смелых человека заявляли, что сомневаются в истории о миграции и полагают, что сельдь должна быть местным животным, исходя из того факта, что она встречается у британских берегов круглый год; в то время как один отважный человек авторитетно заявил, основываясь на личных знаниях, что в Арктических морях сельди нет. В течение упомянутого мною года статья, которая была представлена на Ливерпульском собрании Британской ассоциации мистером Клегхорном из Уика, привлекла к сельдяному промыслу такое внимание общественности, которое продолжается до сих пор и которое в то время считалось верным путем к окончательному достоверному расследованию естественной и экономической истории этой рыбы. Такое расследование было проведено лицами, квалифицированными для выполнения этой задачи, и результат их изысканий был суммирован в весьма интересном отчете, к которому, наряду с показаниями, собранными комиссарами, у меня будет повод обратиться в другой части настоящей главы; труды Клегхорна, Митчелла и других требуют первоочередного упоминания, поскольку идеи, пропагандируемые этими джентльменами, хотя часто горячо оспаривались и опровергались, во многом помогли направить общественное мнение по этому вопросу и, очевидно, помогли повлиять на недавних исследователей.

В своей статье, представленной Британской ассоциации в Ливерпуле, мистер Клегхорн заявил, что, живя в Уике, главном центре промысла — «Амстердаме Шотландии», по сути, — его внимание было привлечено к сельдяному промыслу колебаниями ежегодного улова. В тот сезон (т.е. 1854 г.) в промысле участвовало 920 лодок, а добыча составила 95 680 баррелей. При сравнении промысла 1854 года с 1825 годом было обнаружено, что он меньше на 14 000 баррелей; а по сравнению с 1830 годом — на 57 000 баррелей меньше. Он оказался самым низким с 1840 года и на 61 000 баррелей меньше, чем в предыдущем году. Высказывались различные предположения о причине дефицита, но общепринятым мнением было то, что спад объясняется двумя бурными ночами, когда лодки не выходили в море, в то время как у побережья находились огромные косяки сельди. Что это ошибочный и очень однобокий взгляд на дело, мистер Клегхорн делает вывод, потому что на всех станциях между Носс-Хед и Кейп-Рот промысел был полным провалом; то же самое можно сказать об Оркнейских и Шетландских островах; в то время как по всей Шотландии недобор, возможно, составил одну треть от предыдущего года.

Мистер Клегхорн — о котором уместно заметить, что, будучи в бизнесе в Уике, он много претерпел местных преследований за свои взгляды на «сельдяной вопрос» — говорит, что он верит, что колебания в улове вызваны «переловом», как в случае с лососем, пикшей и другими рыбами. Пункты, выдвинутые мистером Клегхорном для доказательства своей правоты, были следующими: 1. Сельдь является уроженкой вод, в которых она встречается, и никогда не мигрирует. 2. В разных местах существуют отдельные расы сельди. 3. Двадцать семь лет назад объем сетей, используемых для добычи рыбы, был гораздо меньше, чем используется сейчас, в то время как количество пойманной сельди было, в общем и целом, гораздо больше. 4. Несколько лет назад существовали рыболовные станции, которые сейчас истощены; их продукция неуклонно росла до определенного момента, затем последовали резкие колебания, а затем окончательное исчезновение. 5. Расы сельди, ближайшие к нашим крупным городам, исчезли первыми; а в районах, где приливы стремительны, как среди островов и в озерах, где рыболовные угодья ограничены, промыслы ненадежны и кратковременны; в то время как, с другой стороны, обширные морские побережья со слабыми приливами, с небольшими условиями для лодок, являются более надежными и долговечными в качестве рыболовных станций. 6. Из этих предпосылок следует, что исчезновение районов и колебания в промыслах в целом объясняются переловом. В коммерческой части этой главы у меня будет еще один повод обратиться к исследованиям мистера Клегхорна по вопросу используемых сетей, но мне пришло в голову изложить теорию мистера Клегхорна здесь, поскольку она стала ключевой нотой для многих недавних дискуссий по вопросу естественной истории сельди.

До прочтения статистики мистера Клегхорна естественная история сельди не была хорошо понятна даже натуралистам; настолько трудно проводить наблюдения в лабораториях моря. Лишь немногие люди до недавнего времени были знакомы с историей этой рыбы и знали, что сельдь, вместо того чтобы быть мигрирующим животным, как утверждали Андерсон и Пеннант, была столь же местной для определенных побережий, как лосось для определенных рек.

Покойный мистер Дж. М. Митчелл, бельгийский консул в Лейте (опубликовавший работу о «Национальном значении сельди»), в статье, которую он прочитал перед Британской ассоциацией в Оксфорде три года назад, с большой тщательностью и весьма эффективно решил географическую часть сельдяного вопроса. Его идея также заключается в том, что сельдь является уроженкой того побережья, на котором она встречается, и что сразу после нереста полноразмерная сельдь немедленно направляется в глубокие воды своего района, где она питается до тех пор, пока нерестовый сезон снова не побудит ее искать мелководье. Мистер Митчелл приводит свои доводы и заявляет, что сельдь, приходящая в различные местности, имеет заметные различия в размере, форме или качестве; сельдь каждого конкретного побережья имеет отчетливый и специфический характер, который невозможно спутать; и эти детали настолько хорошо определены, что практические люди, видя сельдь, могут сразу назвать местность, откуда она пришла; как, собственно, и в случае с лососем, тюрбо и многими другими рыбами и ракообразными.

На южном побережье Гренландии сельдь — редкая рыба; и, согласно Кранцу, только небольшая разновидность встречается на северном берегу, и она не наблюдалась в каком-либо количестве в настоящих ледяных морях — как она, несомненно, наблюдалась бы, если бы она устремлялась туда в таких бесчисленных количествах, как воображали натуралисты прошлого века. Еще одно доказательство того, что сельдь является местной для берегов Британии, заключается в факте существования различных разновидностей, привозимых на наши рынки. Как опытные рыбаки знают лосося определенных рек, так и некоторые люди знают разные местности нашей сельди, просто взглянув на рыбу. Лох-файнская рыба отличается по внешнему виду от сельди, пойманной у побережья Кейтнесса, в то время как последняя, в свою очередь, отличается от тех, что пойманы лодками Данбара у острова Мэй. Опытные торговцы рыбой знают разные местности одних и тех же видов рыб так же легко, как фермер отличит овцу породы шевиот от саутдаунской. Таким образом, они могут сразу отличить лосося с Северна от пойманного в Твиде или Спее, и они могут с первого взгляда отличить лох-файнскую «мати» от сельди из залива Ферт-оф-Форт.

Переходя теперь к отчету комиссаров, назначенных для расследования деятельности Законов, касающихся траления сельди на западном побережье Шотландии, мы получаем интересную информацию о нересте и росте сельди. По этим вопросам общественность до сих пор была очень плохо информирована. Как уже упоминалось, описание этой конкретной рыбы у Яррелла является простой компиляцией из работ доктора Маккаллоха, У. Г. Максвелла, доктора Парнелла и других, и поэтому очень разочаровывает. Опять же, описание в «Библиотеке натуралиста» сжато до пяти маленьких страниц, ссылающихся главным образом на авторитеты по предмету, с цитатами из Яррелла! Только путем поиска в «Синих книгах», изучения множества газетных статей полемического характера и кропотливых личных расспросов мне удалось составить нечто похожее на точный краткий обзор естественной и экономической истории этой весьма многочисленной рыбы.

Что касается периодов нереста сельди, комиссары, назначенные для проведения последнего расследования, сообщают нам, что они столкнулись с «удивительно противоречивыми» утверждениями, и, собрав большое количество ценных доказательств, они пришли к выводу, что сельдь нерестится в два сезона года — весной и осенью. У них нет доказательств нереста в солнцестоятельные месяцы — июнь и декабрь; но почти во всех других месяцах встречаются икряные сельди, и комиссары утверждают, что весенний нерест определенно происходит во второй половине января, а также в три последующих месяца, а осенний нерест — в конце июля, а также в последующие месяцы вплоть до ноября: «Если взять все части британского побережья вместе, февраль и март — главные месяцы для весеннего нереста, а август и сентябрь — для осеннего нереста». Икра, можно заметить мимоходом, откладывается на поверхность камней, гальки и гравия, а также на старые ракушки в различных нерестовых местах и цепко прилипает ко всему, на что попадает. Это, как будет видно, возвращает нас точно к идеям мистера Клегхорна о том, что сельдь существует в виде рас в разных местах и в отдельных косяках, тем самым делая колебания великой серии косяков в Уике все более понятными, особенно если принять во внимание тот факт, что зимние косяки недавно были обнаружены в этом месте, что дает начало тому, что в конечном итоге может оказаться значительным дополнением к великому осеннему промыслу, который все еще там ведется. Действительно, я считаю этот пункт доказанным, и, приложив большие усилия к просеиванию доказательств (разных сезонов нереста), данных по этому вопросу, как устных, так и письменных, я чувствую себя вправе сказать так много.

Что касается вопроса о том, сколько времени требуется сельди для роста с момента откладывания икры, существуют разные мнения, ибо ни один натуралист или практический рыбак не смог точно определить время. Есть основания полагать, говорится в отчете, что икра сельди вылупляется максимум через две-три недели после откладывания. Это очень быстрая работа, если учесть, что икра лосося требует периода от девяноста до ста дней, даже в благоприятные сезоны, прежде чем она оживет, и что икра значительного числа рыб, как известно, требует гораздо большего периода, чем три недели, для созревания. Скорость роста сельди и время, когда она начинает воспроизводить себя, еще не хорошо понятны; действительно, кажется особенно трудным определить период, когда она достигает репродуктивной стадии. У меня были молодые сельди всех размеров, от дюйма длиной и выше. Ниже приведены измерения нескольких экземпляров, которые были получены около конца февраля 1861 года, и ни у одного из них не было признаков икры или молок, в то время как некоторые (более мелкие рыбы) были сильно зазубрены по брюшной линии, а другие, по мере увеличения размера, теряли этот отличительный признак и были лишь слегка зазубрены. Самая крупная из этих рыб — а все они должны были быть пойманы в одно время — была восемь дюймов в длину, почти четыре дюйма в обхвате в самой толстой части тела и весила чуть более двух унций. Самый маленький из этих мальков сельди не весил и четверти унции и был не совсем три дюйма в длину. Один из них, опять же, который был шесть дюймов в длину, весил всего три четверти унции; в то время как другой из той же партии, четыре с половиной дюйма в длину, весил ровно четверть унции. Я не предлагаю в настоящее время вдаваться в подробности шпротной полемики; но если шпрот является молодью одного из различных видов сельди, как я позволяю себе думать, то вопрос о его росте и естественной экономике станет весьма важным. Некоторые говорят, что сельдь должна достичь возраста семи лет, прежде чем она сможет дать молоки или икру, в то время как период в три года также назывался как предельное время этого события; но есть люди, которые думают, что сельдь достигает своей репродуктивной способности через восемнадцать месяцев, в то время как другие утверждают, что рыба вырастает до зрелости чуть более чем за половину этого времени. Если средний размер сельди можно указать как одиннадцать с половиной дюймов, то находили отдельных рыб Clupea harengus длиной семнадцать дюймов, а полные рыбы были пойманы длиной всего десять дюймов, когда же экземпляр, отмеченный выше как восьмидюймовый, должен достичь своего полного роста? И сколько ему было лет во время поимки? И, опять же, были ли рыбы — все взятые из одной лодки, заметьте, и пойманные в одном косяке — все одного конкретного года выклева? Это история парра снова, или это случай, когда рыбаки нашли косяк смешанной сельди — некоторые из одного года нереста, некоторые из другого? Признаюсь, я озадачен и могу снова напомнить читателю, что моя самая крупная рыба никогда не нерестилась и не имела ни малейшего следа молок или икры внутри себя. Затем, опять же, что касается времени, когда сельдь нерестится, я снова и снова утверждал в разных местах, что она нерестится почти в каждый месяц года — утверждение, как я только что показал, которое было доказано недавним расследованием.

Что касается места нереста, развития икры и других обстоятельств, сопутствующих увеличению численности сельди, я высказал следующие мнения несколько лет назад, и я не вижу причин их менять: сельдь держится косяком вместе до времени нереста, что бы рыба ни делала после этого события. Некоторые натуралисты думают, что косяк распадается после нереста и что сельдь затем живет индивидуальной жизнью, пока снова инстинктивно не соберется вместе для великой цели воспроизводства своего рода. Совершенно ясно, я думаю, что сельдь перемещается на мелководье из-за его повышенной температуры и, как следствие, большей приспособленности для быстрого оживления икры. Один и тот же косяк всегда будет собираться над одним и тем же нерестилищем, и рыба будет сохранять свое положение, пока не выполнит великую цель своей жизни. Сельдь будет плавуче подниматься к верхней воде после того, как она вынерестится; до этого она плавает глубоко и держится дна. Сельдь, по моему мнению, должна иметь каменистое место для нереста, с растительностью какого-либо вида для принятия икры; косяки могут, конечно, случайно нереститься на мягком грунте. Точно не известно, какой период времени проходит, пока икра не созреет до жизни. Я думаю, однако, что икре сельди требуется период около шести недель для созревания. Известно, что молодая сельдь появлялась на нерестилище мириадами в течение пятидесяти дней после ухода косяка, и рыбаки говорят, что никакой икры нельзя найти на дне по прошествии нескольких недель после визита икряного косяка — что икринки, по сути, ожили и что рыба плавает вокруг; и некоторые рыбаки утверждают, что маленькая тюлька — это сельдь на своей первой стадии.

Общеизвестно, что шпрот (Clupea sprattus) — это очень многочисленная рыба, настолько обильная, что временами использовалась в качестве удобрения. Факт ее огромного изобилия породил убеждение, что это не отдельный вид рыбы, а, в действительности, молодь сельди. Правда, указывается много отличительных признаков, принадлежащих только шпроту — таких как зазубренное брюшко, относительное положение плавников и т. д. Но остается, с другой стороны, очень поразительный факт, что шпрот редко встречается с молоками или икрой; действительно, единственный случай, который я знаю, когда эта рыба была найдена в состоянии продолжить свой род, был подробно описан покойным мистером Митчеллом, бельгийским консулом в Лейте, который продемонстрировал перед одним из ученых обществ Эдинбурга пару шпротов с полностью развитыми икрой и молоками. Доктор Дод, древний анатом, говорит: «Очевидно, что шпроты — это молодая сельдь. Они появляются сразу после того, как сельдь уходит, и кажутся икрой, только что ожившей, если я могу использовать это выражение. Более неоспоримым доказательством того, что это так, является их анатомия; поскольку при самом тщательном поиске никакой разницы, кроме размера, между ними найти нельзя». После той чепухи, которая одно время была написана о парре, и учитывая аномалии роста лосося, было бы небезопасно догматизировать по вопросу шпрота. Что касается зазубренного брюшка, мы могли бы рассматривать его так же, как мы рассматриваем складки на детском платьице — т.е. как приспособление для роста. Лучи плавников этой рыбы также приводились в качестве доказательства того, что их число не совпадает с числом лучей у сельди, но, как я могу засвидетельствовать по фактическому подсчету, лучи плавников последней рыбы значительно варьируются, поэтому количество лучей плавников не является доказательством в данном случае. Истребление шпрота, которое ежегодно происходит в наших морях, является, я подозреваю, таким же решительным убийством гусыни ради золотых яиц, как и истребление грильса, которое ежегодно происходит в наших лососевых реках.

Сельдь встречается в четырех различных состояниях: 1-е, мальки или «силл»; 2-е, «мати» или жирная сельдь; 3-е, полная сельдь; 4-е, «шоттен» или вынерестившаяся сельдь. Вся сельдь длиной менее пяти или шести дюймов подпадает под первое наименование. «Мати» — это лучшее состояние, в котором сельдь может быть использована в пищу; и если бы промысел можно было организовать соответствующим образом, это было бы то время, когда ее следует ловить для потребления. В этот период она очень жирная, ее питательная сила полностью развита на теле; икра мала, рост икры или молок еще не потребовал всей питательности, получаемой рыбой. Полная сельдь — это та, у которой молоки или икра полностью развиты. «Мати» развиваются в нерестящуюся сельдь с большой скоростью — в течение трех месяцев, как говорят. Сельдь в нерестовый сезон собирается в огромных количествах и направляется к своим нерестилищам в более мелких и, следовательно, более теплых частях моря. Как говорит Гилберт Уайт, «два великих мотива, которые регулируют животный мир, — это любовь и голод; один побуждает их увековечить свой род, другой побуждает их сохранить индивидуумов». В подчинении этим законам сельдь собирается у нашего побережья, ибо только там она находит обильный запас пищи, чтобы с необходимой скоростью созрели ее молоки и икра, а также морское дно, приспособленное для принятия ее икры; и таким образом она оказывается в пределах досягаемости человека в то, что многие считают неправильным временем ее жизни.

Что касается этого разделения вопроса, было сказано, что не имеет значения, в какой период вы берете сельдь, старая она или молодая, без икры или с икрой; эту рыбу больше нельзя поймать, и она никогда больше не будет нереститься; и поэтому утверждается, что вылов рыбы «в семейном положении» не мешает ей воспроизводиться больше, чем если бы она была убита в состоянии «мати». Тот же аргумент использовался в случае с молодым лососем; и спрашивалось: если вы убьете весь свой грильс, где вы найдете своего лосося? Но я еще скажу больше об этой части моей темы позже.

Сельдь размножается, следовательно, и вылавливается в больших или меньших количествах в течение каждого месяца года. В Шотландии нет общего запретного периода для сельди. В одной или двух частях западного побережья до сих пор было незаконно ловить эту рыбу в определенные сезоны, хотя ограничения не являются общими. Как же так получается, что время, выбранное рыбаками для добычи этой рыбы, соответствует периоду, когда ловить лосося — преступление? Если икряной лосось вреден, хороша ли икряная сельдь в пищу? Разве одни и те же физические законы не влияют на обе эти рыбы? Не может быть сомнений в том, что в период нереста эта рыба, как и все другие рыбы, находится в своем худшем состоянии, насколько это касается ее пищевых качеств, потому что в это время ее жизни вся ее питательная сила направлена на пользу ее потомства, и ее плоть, следовательно, тощая и невкусная. И все же это великий факт, что время, которое сельдь выбирает для выполнения величайшего инстинкта своей природы, — это самое время, назначенное человеком для ее поимки! Фактически, это период, когда сельдь ценится выше всего; она должна быть «полной рыбой», иначе она не может получить официальное клеймо; другими словами, «шоттен» сельдь — т.е. рыба, которая вынерестилась, — стоит не намного больше половины стоимости остальных. Когда принимается во внимание, что каждая пара полной рыбы (самец и самка) убивается как раз тогда, когда они собираются дать нам шанс получить увеличение запаса в размере, скажем, тридцати тысяч, конечный эффект должен состоять в том, чтобы нарушить и искалечить воспроизводящие силы косяка до такой степени, что он распадется и найдет новое нерестилище, безопасное на время, возможно, от расхищения жадными рыбаками. Лох-файнские комиссары приводят в качестве причины своей нерекомендации запретного периода тот факт, что если бы произошло прекращение работы, враги сельди настолько увеличились бы, что предоставленный юбилей был бы бесполезен. Но, безусловно, в этом аргументе большая нехватка логики! Как же так получается, что запретный период действует так благоприятно в случае с лососем — не только сезонный запретный период, но и еженедельный тоже? Не увеличивалась ли бы сельдь с ее почти чудесной способностью к размножению в той же пропорции или даже в большей пропорции, чем ее враги, особенно если, как говорят нам комиссары и мы верим, она занята размножением своего рода в течение десяти месяцев года? Разве враги сельди не работают во время рыболовного сезона так же, как и в другие периоды? Я мог бы понять логику отрицания запретного периода на том основании, что, поскольку сельдь никогда не перестает размножаться, невозможно установить правильный период. Но, согласно решению, принятому комиссарами в части их расследования, касающейся естественной истории, запретный период вполне возможен. Я всегда был того мнения, несмотря на практические трудности, с которыми пришлось бы столкнуться при его осуществлении, что отсутствие запретного периода, особенно для более крупных видов морской рыбы, является одной из причин, которые так очевидно влияют на запасы. Несомненно также, из химических и санитарных исследований, что все рыбы вредны в период нереста; лосось в это время своей жизни рассматривается как нечто немногим лучшее, чем падаль. Но, не останавливаясь на этой фазе вопроса или не рассматривая влияние вредной рыбы на общественное здоровье, я должен самым решительным образом указать, что отсутствие четко определенного запретного периода является одним из самых больших и суровых наших рыбоистребляющих агентств. Мы даем нашим тетеревам передышку; более того, мы иногда предоставляем этой птице целый юбилейный год; мы не стреляем наших зайцев в течение определенных месяцев года, и мы не выбираем их сезон размножения как подходящее время для убийства наших быков или наших овец; но мы не возражаем за обедом против закуски, состоящей из икры трески, и мы, очевидно, скорее верим в уместность убийства только нашей наполненной семенем сельди! Это расточительное истребление рыбьей жизни возникло в значительной степени из-за хорошо известной плодовитости всех видов морских рыб, некоторые из которых дают свою икру миллионами, и это породило идею о том, что невозможно истощить косяки. Но когда принимается во внимание, что эта чудесная плодовитость встречает беспрецедентное уничтожение икры, а также молодой рыбы, нам не нужно удивляться постоянно повторяющейся жалобе на нехватку. Недавняя, но, несомненно, преувеличенная жалоба гласит, что донный трал является одним из самых разрушительных механизмов, используемых в море, причем говорят, что пятьсот тонн икры уничтожаются траулерами за двадцать четыре часа. Хорошо известно также, что тонны битой рыбы и икры продаются на юге в качестве удобрения для земли по три пенса за бушель! Не может быть сомнений в том, что ежегодно происходит огромная трата рыбьей жизни из-за случайного уничтожения очень больших количеств икры, икры сельди, а также всех других видов.

Что касается пищи сельди, отчет, о котором уже упоминалось, говорит нам, что она «состоит из ракообразных, варьирующихся по размеру от микроскопических до размеров креветки, и из мелкой рыбы, особенно песчанки. Находясь в состоянии «мати», они питаются прожорливо, и нередко их желудки оказываются чрезвычайно растянутыми ракообразными и песчанкой в более или менее переваренном состоянии». Я лично исследовал желудки многих сельдей и находил в них остатки всех видов пищи, добываемой в месте, посещаемом конкретным исследуемым животным, — включая икру сельди, молодую сельдь, шпрот и т. д.; но песчанка, кажется, является ее любимой пищей.

Одним из чудес, связанных с естественной историей сельди, является капризный характер этой рыбы. Она постоянно меняет места своего обитания, и, согласно народным поверьям, по самым любопытным причинам. Мне нет нужды увеличивать и без того значительный объем этой главы, приводя множество примеров капризного нрава сельди; однако я должен упомянуть несколько из них, чтобы сделать мой обзор истории сельди как можно более полным, и в то же время уместно отметить, что в этом вопросе не обошлось без суеверий. Рыбаки из Сент-Монанса в Файфе имели обыкновение снимать церковный колокол во время рыболовного сезона, поскольку утверждали, что его звон отпугивает косяки сельди от залива! Долгое время бытовало популярное мнение, что рыбу отпугивает шум пушечных выстрелов. Шведы говорят, что частые выстрелы с британских кораблей в окрестностях Гётеборга отпугнули рыбу от тех мест. Подобным же образом и с такой же долей истины говорили, что сельдь ушла из Балтийского моря из-за артиллерийской стрельбы во время битвы при Копенгагене! «Обывательская философия никогда не бывает удовлетворена, — говорит доктор Маккалох, — если не может найти решение для всего; и по этой причине она довольствуется воображаемыми решениями». Так, на острове Лонг-Айленд, одном из Гебридских островов, утверждали, что рыбу отпугнуло производство келпа, поскольку была найдена некая воображаемая связь между исчезновением сельди и основанием этого промысла. Но костры для сжигания келпа не отпугнули рыбу от других берегов, которые она посещает и покидает безразлично, не обращая внимания на эту деятельность. Один член Палаты общин во время дебатов по законопроекту о десятине в 1835 году заявил, что некий священнослужитель, получив приход на побережье Ирландии, выразил намерение взимать десятину рыбой, что, однако, было сочтено настолько совершенно противным их привилегиям и чувствам, что с тех пор ни одна сельдь не посещала ту часть берега!

MEMBERS OF THE HERRING FAMILY.

1. Herring.   2. Sprat.   3. Pilchard.

Наиболее заметными представителями семейства сельдевых (Clupeidae) являются обыкновенная сельдь (Clupea harengus), шпрот, или килька (Clupea sprattus), и сардина, или пильчард (Clupea pilchardus). Другими представителями этого семейства являются шпрот, анчоус, а также алоза и финта; но они, хотя и дают материал для размышлений натуралистам (см. главу «Рост рыб»), не имеют никакого коммерческого значения.

Промысел обыкновенной сельди, сардины и шпрота ведется, с небольшими перерывами, круглый год; но основной сезон сельди приходится на осень — с августа по октябрь, — когда море покрывается лодками, преследующими эту прекрасную рыбу, и в некоторых своих проявлениях сельдяной промысел приобретает весьма живописный вид. У каждого маленького залива вокруг острова есть свой крошечный флот; у каждого из закрытых горными хребтами озер Западного нагорья есть свой промысел; в то же время на некоторых более важных рыболовных станциях собираются очень крупные флотилии — как в Уике, Данбаре, Ардришейге, Сторновее, Питерхеде и Анструтере. Главные рыбозаводчики имеют свои предприятия в этих городах, где они хранят большие запасы материалов для посола и держат квалифицированный штат бондарей и других работников, помогающих им в деле. Те лодки, которые не занимаются местным промыслом, переходят из небольших рыбацких деревень в один из центров торговли сельдью. Фактически, где бы предприимчивый рыбозаводчик ни открыл свое дело, вокруг него будут собираться лодки; а рядом с ним соберется толпа самого разного люда — торговцы солью, продавцы бочарных клепок, поставщики «катча», прусские скупщики сельди, пригожие девушки из внутренних районов для потрошения рыбы и мужчины из Нагорья, желающие наняться в качестве «рабочих рук». Странствующие проповедники и деятели религиозного возрождения также появляются на сцене и читают проповеди сотням набожных шотландцев, собравшихся здесь; и так возникает множество процветающих городков, или, по крайней мере, городков, которые могли бы процветать, если бы морские сокровища были всегда в изобилии. Когда наступает главный сезон сельди, какое-то безумие охватывает всех, кто хоть отдаленно связан с торговлей; что касается тех, кто вовлечен в нее непосредственно, они, кажется, совершенно «сходят с ума», особенно молодые работники. Старики тоже выходят посмотреть на ежегодные приготовления и с возродившимся энтузиазмом рассказывают своим сыновьям и внукам о том, что они делали двадцать лет назад; молодые люди расправляют паруса своих лодок, чтобы осмотреть и устранить повреждения; а жены и возлюбленные, латая и штопая, умудряются сделать старые сети «почти как новые»; в котлах бурлит коричневый катеху, местно называемый «катч», который используется как консервант для сетей и парусов; в то время как вдоль всего побережья старые лодки латают, а новые строят и спускают на воду.

Сцена вдоль побережья от Бакхейвена на заливе Ферт-оф-Форт до Баки на заливе Ферт-оф-Морей — это картина активной подготовки, и все причастные надеются на «удачный» улов; «миловидные» молодые девушки молятся об успехе лодок своих возлюбленных, потому что, если сезон сложится удачно, к его концу они станут замужними женщинами. Рыбозаводчики выглядят оптимистично, а владельцы свободных лодок кажутся счастливыми. Маленькие дети тоже — те удивительные маленькие дети, которых всегда можно найти в рыбацкой деревне, так мужественно пытающиеся заполнить старую одежду «папочки», — участвуют в общем волнении: у них в перспективе зимние «башмаки» и «воскресные штаны». В причудливой деревне Гамри, в Макдаффе или Баки, разговоры старых и малых, в дилижансе или поезде, с утра до ночи ведутся о сельди. Сравниваются и подсчитываются «краны» и бочки, «битая» и «распоротая» рыба, «полная» и «тощая», вспоминаются огромные уловы прошлых лет, ведется много фигуральных разговоров о ценах, фрахте и стоимости телеграфных сообщений. Затем, если текущий промысел идет вяло, выражаются надежды, что следующий будет лучше. «Есть рыба сегодня утром?» — это первое приветствие одного соседа другому: даже младенцы говорят о «сельди»; школьники крадут ее с лодок, чтобы помочь своим переговорам с торговкой крыжовником, в то время как странствующие нищие получают в награду одну или две поврежденные рыбины от добродушных моряков, когда «улов» настолько хорош, что оправдывает такую щедрость. В Уике местное население, увеличившееся на четыре тысячи приезжих, пробуждается к новой жизни; это похоже на Донкастер в преддверии скачек Сент-Леджер. Летнее время существования Уика начинается с промысла: магазины красят снаружи и пополняют внутри; модистки и портные выставляют свои новейшие фасоны; торговец скобяными изделиями демонстрирует свои самые привлекательные сковородки; бакалейщик расширяет свой ассортимент; и так на короткий период все окрашивается в розовый цвет.

Не все, кто выходит в море за сельдью во время большого осеннего промыслового сезона, являются профессиональными рыбаками. Подавляющая часть тех, кто занят добычей этой рыбы — особенно на главных станциях, — это так называемые «наемные работники», смесь фермеров, механиков и моряков; и этот факт может в некоторой степени объяснить часть несчастных случаев, которые неизбежно происходят в штормовые сезоны. Многие из этих людей — просто рабочие на сельдяном промысле, и у них мало навыков в управлении лодкой; многие из них — фермеры с Льюиса или мелкие арендаторы с острова Скай. Настоящий, потомственный рыбак — это другое существо, и он везде одинаков. Если вы поедете из Банфа в Байонну, вы обнаружите, что рыбаки неизменны.

Мужская работа выполняется в море, и, что касается добычи сельди, здесь нет проявления ни мастерства, ни хитрости. Законный способ ловли сельди — это ловля с помощью так называемой дрифтерной сети. Следует помнить, что сельдяной промысел регулируется Актом парламента, в котором четко прописаны точные средства и способы добычи. Дрифтерная сеть — это инструмент, сделанный из тонкой бечевки, сплетенной в серию квадратов, каждый из которых имеет размер в дюйм, чтобы оставить достаточно места для выхода молоди сельди. Сети для сельди измеряются по объему бочки, и в каждую бочку помещается две сети, каждая из которых имеет длину пятьдесят ярдов и глубину тридцать два фута. Крупные рыболовные лодки несут около мили таких сетей; некоторые, по крайней мере, несут дрифтер, который простирается на две тысячи ярдов в длину. Эти дрифтеры состоят из множества отдельных сетей, скрепленных вместе с помощью так называемого спинного каната, и каждая отдельная сеть в серии отмечена буем или пузырем, который прикреплен к ней, при этом вся конструкция погружается в море с помощью свинцового или другого груза и крепится к лодке более длинным или коротким буксирным канатом, в зависимости от глубины воды, на которой ожидается нахождение сельди. Этот грозный аппарат, образующий большую перфорированную стену, будучи опущенным в море сразу после захода солнца, плавает или дрейфует с приливом, чтобы дать сельди возможность наткнуться на него и таким образом быть пойманной — фактически они тонут в сетях. Лодки, занятые дрифтерным ловом, бывают разных размеров и построены прочно и тщательно: самая большая, имеющая киль более тридцати пяти футов, с большим дрифтом сетей и хорошим парусом и мачтой, будет стоить около 200 фунтов стерлингов.

VIEW OF LOCHFYNE.

Другой способ ловли сельди, существующий около четверти века, является незаконным, хотя он почти в точности такой же, как тот, что законно используется для ловли сардины у побережья Корнуолла. На западе Шотландии, в частности на озере Лох-Файн, где он до сих пор практикуется в некоторой степени, его называют «тралением»; но инструмент лова на самом деле является «сейнером» (закидным неводом); и, что касается размера ячеи, здесь все в порядке. Способ использования этой сети я опишу в ближайшее время; тем временем я могу заявить, что практика «сейнирования» стала причиной многих споров и ссор, некоторые из которых привели к насилию и кровопролитию; весь этот спор послужил поводом для недавней Комиссии по расследованию. Я думаю, стоит сократить отчет комиссаров о причинах ссоры и аргументах, используемых обеими сторонами вопроса. Дрифтерщики утверждают, что тралом ловится незрелая сельдь, что такой способ лова разбивает косяки, которые затем рассеиваются и больше не соединяются, а также что сейнер уничтожает икру. Более серьезное утверждение заключается в том, что траловая сельдь не пригодна для посола из-за повреждений при поимке; также утверждается, что рыбаки с сейнерами склонны к дракам и озорству. Также утверждается, что два вида лова совершенно невозможно осуществлять вместе, особенно в замкнутых местах, таких как Лох-Файн. Настоящая причина, я думаю, приводится в последнюю очередь — а именно, что огромное количество рыбы, внезапно вылавливаемое тральщиками, влияет на рынки и нарушает цены, — все это к большому ущербу для дрифтерщиков. Тральщики вполне способны ответить на все эти вопросы как индивидуально, так и общим отрицанием. Они говорят, что им невыгодно уменьшать ширину ячеи, и что, на самом деле, ячея траловой сети ничуть не меньше, чем у другой. Они утверждают, что сейнер не так сильно беспокоит косяк сельди, как дрифтерная сеть, которая имеет большую длину и сразу преграждает путь косяку. Они отрицают, что вмешивались в нерестилища, а также заявляют, что не имеют особого интереса в ловле некачественной рыбы, так как продают свою сельдь в основном в свежем виде, и говорят, что их рыба наиболее приспособлена для рынка свежей продукции, а также что ее можно солить так же легко, как и сельдь, пойманную дрифтерными сетями. Они решительно отрицают, что являются зачинщиками драк или что намеренно повреждают дрифтерные сети; и они утверждают, что оба вида лова могут прекрасно осуществляться одновременно на одном и том же рыболовном участке. На самом деле, тральщики, по моему мнению, полностью доказали свою правоту; и комиссары, я очень рад это отметить, решили дело в их пользу.

Сардина обычно ловится с помощью сейнера, и мы никогда не слышали, чтобы она от этого страдала. Ее также солят в больших количествах, так же как и сельдь, хотя сам процесс (modus operandi) несколько отличается.

Сардину одно время, как и сельдь, считали мигрирующей рыбой, но было обнаружено, как и в случае с обыкновенной сельдью, что она является обитателем наших собственных морей. В некоторые годы было известно, что сардина мечет икру в мае, но обычное время — октябрь, и мистер Кауч считает, что рыба не размножается дважды в один и тот же год. Их пища, как нам говорит мистер Кауч, — это мелкие ракообразные, так как их желудки часто набиты мелким видом креветок, и считается, что запасы этого вида пищи огромны. Когда сардины подходят к побережью, их скопление принимает расположение, подобное большому войску, и известно, что огромный косяк состоит из объединения более мелких групп этой рыбы, которые часто разделяются и воссоединяются, постоянно меняя свое положение. Сардины сейчас не так многочисленны, как несколько лет назад, но очень большие уловы все еще иногда случаются. Согласно недавнему заявлению в «Таймс», нынешний сезон сардины (1865 г.), по-видимому, был очень плохим — «худшим из тех, что наблюдались за последние двадцать с лишним лет. Подавляющее большинство лодок едва покрыли свои расходы».

Во время сезона сардины на побережье Корнуолла царит большое оживление. Люди наблюдают за водой с берега и подают сигналы тем, кто ищет рыбу, как только замечают признаки косяка. Эти наблюдатели местно называются «хьюерами», и они снабжены сигналами из белого ситца или ветвей деревьев, которыми направляют курс лодки и сообщают тем, кто руководит процессом, когда они находятся над рыбой — косяк лучше всего виден со скал. Сардины ловятся сейнером — то есть косяк или часть косяка, который поднялся, полностью окружается стеной из сети, при этом главная лодка и ее спутники — «вольер» и «леркер» — вместе с «стоп-сетями» работают так, чтобы полностью перекрыть стены из парусины друг друга. Место, где образуется соединение двух сетей, тщательно охраняется, чтобы никто из рыб не ускользнул в этом месте, и если оно слишком открыто, рыбу отгоняют веслами некоторые из присутствующих — всего около восемнадцати человек. В свое время сейнер обрабатывается или вытягивается на мелководье для удобства извлечения рыбы, и в нем может оказаться количество сардин, достаточное для заполнения двух тысяч бочек. Как правило, четыре или пять сейнеров работают вместе, давая работу большому количеству людей, которые могли наблюдать за шансом в течение многих дней. Когда прилив спадает, люди начинают вытаскивать рыбу на берег, при этом для безопасности используется «так-нет» (вспомогательная сеть), работающий внутри сейнера; и большие мелкосидящие лодки-черпаки, необходимые для доставки рыбы на берег, можно увидеть погруженными до краев в воду под своей ношей, когда последовательные ведра рыбы вынимаются из сетей и высыпаются в эти транспортные суда. Чтобы дать читателю представление о количестве, связанном с ловлей сардины, я могу заявить, что для заполнения бочки требуется почти три тысячи рыб. Я слышал о косяке, пойманном таким образом, что на его доставку на берег ушло две недели. Известно, что десять тысяч бочек сардин были выловлены в одном порту за один день. Удобство содержания косяка в воде очевидно, так как рыбу не нужно извлекать из нее, пока не придет время ее солить. Рыбу солят в засолочных цехах, складывая огромные штабеля, чередуя слои соли и рыбы. В процессе посола из куч выделяется большое количество полезного масла. Процесс посола называется «балкингом», и рыбу укладывают в штабеля с большой регулярностью, где оставляют на четыре недели, после чего промывают и очищают от масла, затем упаковывают в бочки и отправляют в Испанию и Италию, чтобы широко потреблять во время Великого поста, а также в другие постные дни. Суету и шум в любом из маленьких портов Корнуолла во время обработки нескольких косяков сардин нужно видеть, это волнение невозможно хорошо описать.

Сардина — это, или, вернее, она должна быть, «Сардинией» торговли, но ее место узурпировано шпротом, или гарви, как мы называем его в Шотландии, и тысячи жестяных коробок с этой рыбой ежегодно изготавливаются и продаются как сардины. Я уже упоминал шпрот, что касается его естественной истории. Это рыба, которая очень распространена в Шотландии, особенно в заливе Ферт-оф-Форт, где уже много лет существует хороший промысел шпрота. Нам теперь не нужно ехать во Францию за нашими сардинами, так как мы можем солить их дома во французском стиле. Промысел шпрота для изготовления сардин, однако, остается значительной морской индустрией на побережье Франции. В 1864 году на побережье Бретани было выловлено около 75 000 бочек шпрота, помимо тех, что продавались свежими, и количеств, законсервированных в масле как сардины. Процесс посола с маслом следующий: рыбу нужно хорошо промыть в морской воде, после чего ее посыпают чистой солью. Следующий процесс — отрезать головы рыбы и удалить внутренности и т. д., после чего ее снова ополаскивают в морской воде и вешают или раскладывают для просушки, чтобы придать товарный вид. После этого их помещают на очень короткое время в кастрюлю с кипящим маслом, что завершает посол. Перед упаковкой в аккуратные маленькие жестяные коробочки, в которых мы их находим, сардины укладывают на решетку, чтобы дать маслу стечь — завершающим процессом является выдержка коробки в паровом шкафу в течение такого времени, которое рыбозаводчик считает необходимым. По словам моего информатора, тщательный посол достигается, когда коробка кажется выпуклой с двух сторон, только необходимо, чтобы эта выпуклость исчезла по мере остывания коробки. Десять миллионов коробок ежегодно отправляются с побережья Бретани, и они широко распространяются не только в Европе, но и в Австралии и Америке. Я в другом месте упоминал использование икры трески во французском промысле шпрота. Количество, используемое ежегодно, стоит около 80 000 фунтов стерлингов и привозится из Норвегии. Каждая лодка, занятая промыслом шпрота, будет использовать от двенадцати до двадцати бочек! Не скажется ли потребление такого количества икры со временем на промысле трески?

Шпроты, будь то молодая сельдь или нет, очень многочисленны в зимние месяцы и обеспечивают запас полезной рыбной пищи для многих, кто не может позволить себе более дорогие виды. Когда ловля гарви (шпротов) была прекращена несколько лет назад по приказу Совета по белым рыбам, в Эдинбурге поднялся настоящий шум; и была организована агитация, которая привела к частичному возобновлению лова, имеющего значительную ценность — около 50 000 фунтов стерлингов только в заливе Ферт-оф-Форт.

Торговля сельдью полностью отличается от торговли любым другим товаром, особенно в Шотландии. Фактически, промысел, как он ведется в настоящее время, — это просто еще один способ азартной игры. Местные «рыбозаводчики» и иностранные покупатели — это те люди, которые в настоящее время не дают сельдяному промыслу застаиваться, и товары (т. е. рыба) обычно покупаются и продаются задолго до того, как они пойманы. Способ ведения дел с сельдью примерно следующий: владельцы лодок нанимаются на лов рыбозаводчиками, при этом сделки обычно заключаются на то, что рыбозаводчик возьмет двести кранов сельди — а кран, можно уточнить, это сорок пять галлонов непотрошеной рыбы; за эти двести кранов выплачивается определенная сумма за кран согласно договоренности, сделка также включает определенную сумму наличных денег в качестве премии, возможно, также выдачу спиртного и использование земли для сушки сетей. С другой стороны, владелец лодки предоставляет лодку, сети, буи и все оборудование для промысла и нанимает команду для лова; его команда, возможно, состоит из родственников и совладельцев, разделяющих с ним риск, но обычно команда состоит из наемных рабочих, которые получают определенную заработную плату в конце сезона и не несут никакого риска или прибыли. Это план, которому следуют свободные и независимые рыбаки, которые действительно являются владельцами своих лодок и оборудования. Таким образом, видно, что рыбозаводчик договаривается о двухстах кранах рыбы за месяцы до того, как узнает, что будет поймана хотя бы одна сельдь; ибо сделка на следующий сезон всегда заключается в конце текущего, и он должен сразу выплатить большую сумму в качестве премии и обеспечить бочки, соль и другие предметы первой необходимости для посола, прежде чем узнает, будет ли продан весь улов только что истекающего сезона или как рынки будут колебаться в следующем году. С другой стороны, рыбак получил оплату за рыбу своего сезона и, весьма вероятно, положил в карман сумму от десяти до тридцати фунтов в качестве задатка за работу в следующем году. Затем, опять же, определенное количество рыбозаводчиков, являющихся людьми с капиталом, будут давать деньги в долг молодым рыбакам, чтобы они могли купить лодку и необходимое количество сетей, чтобы иметь возможность заниматься промыслом — таким образом привязывая лодку к своей службе, весьма вероятно, фиксируя выгодную цену за кран на сельдь, которая будет выловлена и поставлена. Рыбозаводчики, опять же, которые не являются капиталистами, должны занимать у покупателей, потому что, чтобы конкурировать со своими собратьями, они должны иметь возможность давать деньги в долг на покупку лодок и сетей или выплачивать суммы в качестве премии свободным лодкам; и таким образом гнилая нездоровая система идет по кругу — рыбаки, судостроители, рыбозаводчики и торговцы, все зависят друг от друга, доказывая, что в ловле сельди столько же азартной игры, сколько в скачках. Вся система торговли, связанная с этим промыслом, определенно нездорова и должна быть немедленно проверена и реконструирована, если существует какой-либо логический метод сделать это. В порту из трехсот лодок сумма в 145 фунтов стерлингов была выплачена рыбозаводчиками в качестве «арлеса» (задатка) и потрачена в пабах! Более 4000 фунтов стерлингов было выплачено в виде премий, и аванс почти в 7000 фунтов стерлингов был сделан по различным контрактам, и все эти деньги были выплачены за восемь месяцев до начала лова. Когда сезон благоприятный и вылавливается много рыбы, тогда все идет хорошо, и черный день откладывается; но если, как в одном или двух недавних сезонах, улов плохой, тогда наступает крах. Один падает, и, как ряд кирпичей, все остальные следуют за ним. На крупных рыболовных станциях сравнительно мало лодок, которые полностью свободны: они связаны каким-то образом между покупателями и рыбозаводчиками, или они находятся в залоге у какого-то торговца, который «поддерживает» номинального владельца. Основными, или, по крайней мере, непосредственными пострадавшими от этих договоренностей являются наемные работники.

Эта «премия», как ее называют, является наиболее предосудительной чертой торговли сельдью, и, хотя она все еще остается преобладающим способом ведения бизнеса, она была громко осуждена всеми, кто искренне желает добра рыбакам. Довольно часто люди, которые получили лодки и сети в кредит и наняли помощников во время промысла, оказываются настолько неудачливыми, что не вылавливают достаточно сельди, чтобы покрыть свои расходы. Рыбозаводчики, для которых они обязались ловить рыбу, удержали большую часть премиальных денег в счет лодок и сетей, следовательно, наемные работники часто в таких случаях вынуждены возвращаться домой — иногда на большое расстояние — без гроша в кармане. Было бы гораздо лучше, если бы была вновь введена старая система долевого участия: в этом случае наемные работники, по крайней мере, участвовали бы в результатах лова, был ли он хорошим или плохим. Владельцы лодок, конечно, стараются получить как можно более выгодные условия, как в виде цены за сельдь, так и в виде премий и дополнительных льгот. В качестве примера найма я могу привести случай с лодкой из Бургхеда, которая договорилась о 15 шиллингах за кран, 20 шиллингах наемных денег (арлес), десяти галлонах виски, месте для сетей, доставке сетей — т. е. от лодки до места и обратно — и 20 фунтах наличными в виде премии. В некоторых местах запрашиваются и получаются даже большие суммы — до 54 фунтов стерлингов в виде премии и льгот. Моя идея заключается в том, что не должно быть никаких «обязательств», никаких премий и никаких льгот. По мере того как наступает каждый сезон лова, пусть лодки ловят, а рыбозаводчики покупают день за днем, по мере прибытия рыбы к причалу. Этот план уже принят в некоторых рыболовных городах и является очевидным улучшением по сравнению с преобладающим планом азартных игр посредством «обязательств» заранее.

Фактически, этот промысел лучше всего описывается, когда его называют лотереей. Никто не знает, каким будет результат до последнего момента: он может быть обильным, а может быть полным провалом. Сельскохозяйственные работники знают задолго до сезона жатвы, будут ли их урожаи легкими или тяжелыми, и они планируют соответственно; но если верить рыбаку, его урожай — это полностью вопрос «удачи». Именно эта вера в «удачу» в значительной степени является причиной того, что наши рыбаки не идут в ногу со временем: они сильно отстают во всех вопросах прогресса; наши рыболовные города выглядят так, как будто они, так сказать, стереотипны. Это горестное время для рыбаков, когда сельдь их подводит; ибо этот великий дар моря, который не требует обработки земледельцем, плоды которого пожинаются без посева семян или уплаты арендной платы, является главной отраслью, от которой зависит большая часть прибрежного населения для получения хорошей суммы денег. Промысел — это банк, в котором они открыли, а возможно, и исчерпали кредитную линию; ибо довольно часто баланс оказывается не на той стороне бухгалтерской книги, даже после того, как рыболовный сезон пришел и ушел. Другими словами, новые лодки должны быть оплачены за счет промысла; новая одежда, новые дома, дополнительные сети и даже свадьбы — все зависит от сельдяного промысла. Примечательно, что после благоприятного сезона свадьбы среди рыбацкого населения очень многочисленны. Беспокойство о хорошем сезоне можно заметить вдоль всех британских побережий, от Ньюхейвена до Ярмута или от Крейла до Уика.

Самые высокие цены платятся за раннюю рыбу, контракты на которую в соленом виде иногда фиксируются на уровне до сорока пяти шиллингов за бочку. Они немедленно отправляются в Германию, во внутренних городах которой первосортная соленая сельдь раннего посола считается большим деликатесом, принося иногда солидную цену в один шиллинг! Большие количества соленой сельди отправляются в Штеттин или другие немецкие порты, и некоторые торговцы настолько жаждут ранних поставок, что в начале сезона закупают партии без клейма через телеграф. На тех частях побережья, где связь с крупными городами легка, значительные количества сельди закупаются свежими для отправки в Бирмингем, Манчестер и другие внутренние города. Покупатели присутствуют для этой цели и часто отправляют их в открытом грузовике, лишь слегка прикрыв, чтобы защитить от солнца. Излишне говорить, что свежая сельдь считается деликатесом в таких местах, и существует спрос, который исчерпал бы любое предложение, которое могло бы быть отправлено. В один из дней прошлого сентября в Биллингсгейт прибыло то, что считалось безнадежным избытком сельди; партия была настолько огромной, что напугала продавцов этого рынка; но их опасения были беспочвенны, так как до полудня вся сельдь была продана. От десяти до двенадцати тысяч тонн свежей сельди отправляется только из Данбара в течение сезона во внутренние районы, распределяясь с помощью железной дороги, а также разносчиками.

Многие шотландские рыбозаводчики сельди — люди предприимчивые и умные. Покойного мистера Мтьюэна из Лейта можно привести в качестве примера этого класса: он был скромного происхождения, но имел счастье благодаря упорству и трудолюбию стать величайшим рыбозаводчиком сельди в мире. Он начал свой гигантский бизнес с малого фундамента, который он и его отец заложили в Бернтайленде в Файфе. Его бизнес быстро рос; его дворы переполнялись на улицы, и его груды бочек вскоре блокировали проходы. Он собирал знания о своем деле у всех, кто мог их дать; и в последующие годы, когда его торговля стала величайшей в своем роде, он нашел эти знания очень полезными для себя. Однако вскоре он был вынужден из-за расширения своих связей искать более крупные штаб-квартиры, чем те, что он мог получить в Бернтайленде. Поэтому в 1833 году он переехал в Лейт, морской порт Эдинбурга, где продолжал вести свой бизнес до самой смерти. В течение тридцати лет он возглавлял торговлю сельдью в Британии и был настолько энергичен и уважаем в своих сделках, что действительно добился успеха, в чем, конечно, ему существенно помог его быстро растущий капитал. Он создавал засолочные станции и тем самым форсировал бизнес. Где бы он ни видел подходящее место, он отмечал его как место для посола. Его бизнес расширялся и расширялся, пока тысячи шотландских рыболовных лодок не стали готовы подчиняться его приказам; и, не довольствуясь тем, чего он достиг в своей стране, он вторгся в Англию и начал создавать станции вдоль восточного побережья и на острове Мэн, установив некоторое время назад деловые отношения на побережье Норвегии. Мистер Мтьюэн проявлял живой интерес ко всем вопросам, связанным с сельдяным промыслом, и можно сказать, что он вел бизнес в период, когда эти промыслы находились в наиболее процветающем состоянии; фактически, можно сказать, что он видел кульминацию торговли. Он был в первых рядах, когда была предпринята попытка упразднить Совет по рыболовству Шотландии. Его точное знакомство с торговлей, его знание естественной истории рыбы и точный характер его заявлений о ценности Совета стали средством убеждения правительства его времени, так что Совет был сохранен в своей целостности. Способности мистера Мтьюэна к наблюдению были значительными; однажды он вычислил по ссылке на некоторые старые письма точное место, где можно было найти местный косяк сельди. Я упоминал о его плане сбора знаний у всех, с кем он вступал в контакт; он хранил такие письма своих агентов, которые содержали факты для будущего использования, и часто находил их полезными. На одной из его станций на далеком Севере рыбалка была безуспешной большую часть сезона, и не было никаких перспектив на улучшение, когда он уделил этому свое внимание. Просматривая письма своего агента в указанном месте за несколько лет назад, он обнаружил путем сравнения дат, что в определенном месте можно найти сельдь. Соответственно, он проинструктировал своего агента отправить свои лодки в это место. Рыбаки просто посмеялись над идеей человека, сидящего за сотни миль и говорящего им, где взять рыбу. Но поскольку его приказы были категоричными, им пришлось подчиниться, и следствием этого стало то, что они вернулись на следующее утро, нагруженные сельдью.

VIEW OF A CURING YARD.

Объяснив отношение рыбозаводчиков к торговле, я должен теперь рассказать о посоле — большая часть сельди, пойманной у побережья Шотландии, маринуется в соли; результат, несомненно, изначально связан с отсутствием быстрых способов транспортировки к крупным центрам населения, где сельдь потреблялась бы в больших количествах, если бы могла прибыть в достаточно свежем состоянии, чтобы быть приятной на вкус. На станциях около Уика количество сельди, реализуемой в свежем виде, сравнительно невелико, поэтому подавляющая часть ежедневного улова должна быть засолена. Этот процесс в хороший сезон занимает очень большое количество людей, в основном в качестве бондарей и потрошителей; и, поскольку бочки должны быть заклеймены в качестве сертификата качества их содержимого, необходимо, чтобы засолка была выполнена тщательно. Как только лодки достигают гавани — а поскольку рыболовство назначено после захода солнца, они прибывают очень рано утром — различные команды начинают нести свою рыбу к приемным корытам рыбозаводчиков, которыми они были наняты. Человек в интересах рыбозаводчика проверяет количество доставленных кранов и время от времени посыпает рыбу значительным количеством соли. Как только пара десятков корзин опорожнена, потрошители начинают усердно выполнять свою часть работы, которая является грязной и крайне неприятной. Потрошители обычно работают группами по пять человек — один или двое потрошат, один или двое носят, и еще один упаковывает. Корзины с рыбой, как только они выпотрошены, переносятся в заднюю часть двора и погружаются в большую кадку, чтобы там быть перемешанными с солью; затем ловкий и активный упаковщик берет горсть и укладывает их с величайшей точностью в бочку, при этом горсть соли бросается на каждый слой по мере его укладки, так что за короткий промежуток в несколько минут большая бочка оказывается набита доверху многими сотнями рыб, все выпотрошены, перемешаны и упакованы за период не более десяти минут. По мере того как рыба оседает в бочке, добавляются новые порции изо дня в день, пока она не станет полностью полной и готовой к клеймению. От правильного выполнения этих частей бизнеса во многом зависит качество соленой рыбы. Покойный сэр Томас Дик Лаудер, который одно время был секретарем Совета по рыболовству, опубликовал простые инструкции по ловле и посолу сельди; он дает подробные указания по всем отделам и так говорит о важных обязанностях бондарей: «В период посола первым делом бондаря утром должно быть осмотреть каждую бочку, упакованную накануне, чтобы обнаружить, не потеряла ли какая-либо из них рассол, чтобы он мог немедленно переупаковать, посолить и залить рассолом все такие бочки... Как уже было сказано, ответственный бондарь должен следить за тем, чтобы потрошители были обеспечены каждое утро острыми ножами. Он должен быть осторожен, чтобы посыпать солью сельдь, когда ее пересыпают в ящики для потрошения; уделять общее, но строгое внимание потрошителям, чтобы гарантировать, что они выполняют свою работу должным образом; следить за тем, чтобы сельдь была правильно отсортирована и чтобы вся битая и поврежденная рыба была удалена; и позаботиться о том, чтобы рыба была достаточно и эффективно перемешана. Затем он должен проследить, чтобы каждая бочка была выдержана с водой, а обручи правильно набиты, прежде чем их отдадут упаковщикам. Он должен также следить за упаковщиками, чтобы видеть, что ряды сельди уложены регулярно и посолены, и что крышка помещена на каждую бочку сразу после того, как она была полностью упакована».

У меня есть несколько слов о клейме: должно ли на каждой бочке сельди стоять правительственное клеймо, указывающее на ее качество, — это было одним из самых плодотворных предметов спора в связи с торговлей сельдью. Сейчас клеймо — которое было придумано в то время, когда британское правительство выплачивало премию рыбозаводчику в качестве поощрения за ловлю сельди, — является добровольным, и за него нужно платить, и со временем, нет сомнений, оно будет полностью отменено; и было бы лучше, возможно, если бы оно никогда не существовало, хотя его сохранение отстаивалось многими отличными людьми на основании его пользы для рыболовства. Другие виды товаров смогли завоевать рынок без вмешательства правительства — такие как хлопок и другие текстильные ткани, сыр и т. д. Почему тогда мы не могли бы продавать нашу сельдь на доверии к рыбозаводчику? Правительство не просят клеймить наши сукна, или наши одеяла, или даже наши паровые двигатели; и я надеюсь вскоре увидеть полную отмену клейма на наших бочках с сельдью; но хотя я являюсь сторонником полной отмены клейма, я хочу, чтобы нынешний Совет по рыболовству был сохранен: есть достаточно работы для всех офицеров этого Совета в качестве статистиков и полиции; мы никогда не сможем получить достаточную информацию о добыче и реализации рыбы, колебаниях промысла и т. д. и т. п.

Следующее подробное описание «сельдяного урожая», собранного в заливе Мори-Ферт, может представлять интерес для широкого читателя. Оно перепечатано с разрешения из статьи, написанной автором для журнала «Корнхилл Мэгэзин»:

Лодки обычно отправляются к месту лова за час или два до захода солнца и обычно управляются четырьмя мужчинами и мальчиком, в дополнение к владельцу или шкиперу. Сети, которые утром были вывезены на берег, чтобы их можно было тщательно просушить, были доставлены к лодке в телеге или фургоне. На борту есть бочонок воды и мешок хлеба или твердого печенья; и в дополнение к этим простым предметам первой необходимости наша лодка содержит бутылку виски, которую мы преподнесли в качестве платы за вход. Имя нашего шкипера — Фрэнсис Синклер, и он очень галантный парень; а что касается его одежды — ну, одни его сапоги обеспечили бы успех суррейской мелодраме; и ни Труфит, ни Росс не смогли бы удовлетворительно имитировать его бороду и бакенбарды. Благополучно добравшись до борта — довольно трудное дело в переполненной гавани, где лодки толкаются друг с другом в поисках места, — мы умудряемся с некоторым трудом пробраться из узкогорлой гавани в залив вместе с девятьюстами девяносто девятью лодками, которые будут сопровождать нас в нашем ночном занятии. Высоты Палтенитауна, которые господствуют над причалами, покрыты зрителями, любующимися выходом сельдяного флота и желающими от всего сердца «Бог в помощь» искателям приключений: старые морские волки, давно отошедшие от активного мореплавания, снова подсчитывают свои «уловы»; а рыбозаводчик мысленно подсчитывает завтрашний улов. Джанет и Джини улыбаются добрым прощанием «отцу» и надеются на безопасное возвращение Дональда или Мердока; и толпы людей разбросаны по высотам, все проявляют разную степень интереса к сцене, которая волнующе живописна для глаз туриста и наводит на размышления вдумчивого наблюдателя.

Весело подпрыгивая на волнах, которые вспениваются и завиваются своими гребнями под влиянием берегового бриза, наш парус, наполненный хорошим порывом ветра, прижимается к скалистому побережью, проходя мимо разрушенной башни, известной как «Старик из Уика», которая служит отличным ориентиром для флота. Вскоре красное солнце начинает погружаться в золотой запад, полируя волны блестящим малиновым и серебряным цветом, и на темнеющем восточном небе тысячи парусов сельдяного флота пылают, как листы пламени. Берег становится все более неясным, а нависающие скалы принимают фантастические и странные формы, в то время как стонущие воды устремляются в глубокие пещеристые углубления с диким и монотонным шумом, который падает на ухо с все более глубокой меланхолией, нарушаемой только пронзительным криком сельдяной чайки. Тусклая горячая дымка оседает на сцене, сквозь которую медные лучи солнца проникают, не в силах отбросить тень. Сцена становится все более живописной, когда светящиеся паруса флота исчезают в серых пятнышках, едва видимых. Вскоре бриз усиливается, и наша лодка рассекает воду с удвоенной скоростью: мы, кажется, плывем все дальше и дальше в темноту, пока пограничная линия между морем и берегом не теряется из виду.

Мы должны были выставить наши сети до того, как стало так темно, но наш шкипер, желая попасть в нужное место, чтобы сэкономить на втором выставлении, галсировал туда-сюда, не зная, где занять свою позицию. Мы изучали движения определенных «мудрецов» промысла — людей, которым всегда везет и которые находят рыбу, когда другие терпят неудачу; но наша команда стала нетерпеливой, когда они начали чувствовать запах воды, которая имела маслянистый блеск, указывающий на сельдь, и посылала с носа лодки яркие фосфоресцирующие искры света. Люди несколько раз думали, что они прямо над рыбой, но шкипер знал лучше. Наконец, после длительного круиза, наш командир, который молчал полчаса, вскочил и призвал к действию. «Встать, ребята, и за дело», — таков был приказ ночи. Подготовка к выставлению сетей сразу началась с того, что мы спустили парус. Окружая нас со всех сторон, можно было увидеть движущийся мир лодок; многие с опущенными парусами, их сети плавали в воде, а команды отдыхали, предаваясь отрывистым моментам сна. Другие лодки все еще беспокойно метались; их шкиперы, как и наш, стремились выставить сети в лучшем месте, но пока не были уверены, где бросить: они ждут, пока не увидят признаки рыбы в других сетях. Постепенно мы сами готовы, грузило с плеском уходит в воду, «собака» (большой пузырь или надутая кожа какого-то вида, чтобы отметить дальний конец поезда) выбрасывается за борт, и сети, ширина за шириной, следуют так быстро, как только люди могут их выдать (каждое деление отмечено большим окрашенным пузырем), пока огромный поезд не погружается в воду, образуя перфорированную стену длиной в милю и глубиной во много футов; «собака» и маркировочные пузыри плавают и ныряют длинной зигзагообразной линией, напоминая воображаемые кольца великого морского змея.

Завернувшись в складки паруса и покачиваясь на вздымающихся волнах, мы тщетно пытались вздремнуть, хотя те, кто привык к таким постелям, могут достаточно хорошо спать в сельдяной лодке. Шкипер тоже спал с одним открытым глазом; ибо лодка была его собственностью, и риск был весь его, ему нужно было смотреть по сторонам, так как сети склонны запутываться в сетях, принадлежащих другим рыбакам, или быть оторванными окружающими лодками. После трех часов тишины, под прекрасным небом, звезды —

«Те вечные светила, что украшают ночь» —

начали бледнеть, и появившийся серый рассвет указал, что пора подводить итоги. Подсчитав, мы обнаружили, что мягко дрейфовали с приливом, пока не оказались на большом расстоянии от гавани. У шкипера было предчувствие, что в его сетях есть рыба; действительно, подпрыгивание нескольких пузырей сделало это почти уверенностью; во всяком случае, мы решили осмотреть дрифтер и посмотреть, есть ли рыба. Это был момент ожидания, пока с помощью поворотного каната лодку подтянули к сетям. «Ура!» — воскликнул наконец Мердок с острова Скай, — «там полно рыбы, шкипер, и без ошибки». Новости Мердока были правдой; наши сети были серебристыми от сельди — настолько нагруженными, на самом деле, что потребовалось много времени, чтобы их вытащить. Это было прекрасное зрелище — видеть мерцающую рыбу, когда она поднималась, как лист серебра из воды, каждая издавала слабый предсмертный писк, когда ее бросали на дно лодки. Раньше рыбу оставляли в ячеях сетей до тех пор, пока лодка не прибывала в гавань; но теперь, когда сеть вытаскивают на борт, их сразу вытряхивают. Когда наше серебряное сокровище сыплется в лодку, мы грубо оцениваем наш улов в пятьдесят кранов — отличная ночная работа.

Сельдь вся на борту, наша обязанность теперь — «поднять парус» и отправиться домой: сельдь не может быть слишком скоро среди соли. Когда мы направляемся к гавани, мы сразу понимаем, насколько правильно термин «лотерея» был применен к сельдяному промыслу. Лодки, которые ловили рыбу совсем рядом с нашей, были пусты; в то время как другие, опять же, значительно превысили наш улов. «Это полностью случайная работа», — сказал наш шкипер; «и хотя иногда в заливе могут быть миллионы рыб, весь флот может не разделить между собой и сотни кранов». В некоторых случаях, однако, косяк находят настолько точно, что флот может привезти в гавань такое количество рыбы, которое в совокупности было бы целым состоянием. Настолько тяжелы «уловы» иногда, что мы знали, что сети многих лодок были оторваны и потеряны из-за чистого веса рыбы, которая запуталась в них.

Попутный ветер вскоре доставил нас к причалу, куда уже прибывали сотни лодок и где нас тепло встретила жена нашего шкипера, одарившая нас, как счастливых виновников чудесного улова, очень приятной улыбкой. Когда мы прибыли, засолка шла с поразительной быстротой. Ночь выдалась для рыбаков золотой — тихая и прекрасная, вода лишь слегка подернулась рябью от берегового бриза. Но в заливе Уик бывает не всегда так: сельдяной флот не раз попадал в жестокий шторм, когда гибли ценные жизни, а сети и лодки на тысячи фунтов стерлингов уничтожались. В такие моменты радостные картины сельдяного промысла сменяются плачем и скорбью. Неудивительно, что небо жадно изучают, когда лодки выстраиваются в путь из гавани, а за пятнышком на далеком горизонте пристально следят, пока оно не превращается в массу мрачных туч. Как поется в песне, «Caller herrin’» олицетворяет жизни людей; и многие отчаявшиеся жены и матери могут рассказать печальную историю о бедствиях, причиненных летними штормами на нашем открытом северном побережье.

С высот Палтенитауна, возвышающегося над причалами и станциями засольщиков, перед взором открывается нечто вроде обширной равнины, покрытой тысячами и десятками тысяч бочек, перемежающихся на небольшом расстоянии оживленными сценами доставки, упаковки и засолки, а также всей суетой и деталями, сопутствующими процессу обработки. Это зрелище трудно описать, и оно всегда поражало тех, кто видел его впервые, удивлением и изумлением.

Посетив Уик в самый разгар сезона и с единственной целью — получить точную информацию об этой важной отрасли нашей национальной промышленности, я могу предложить краткое описание этого места и его принадлежностей. Путешественники на пароходе обычно прибывают как раз в то время, когда «сельдяной косяк» направляется в гавань; и это прекрасное зрелище — видеть великолепный флот лодок, принадлежащих району, сияющий в свете восходящего солнца, все они неуклонно держат курс в одну точку, готовые внести большую лепту в богатство промышленной Шотландии. Пробираясь от маленькой зазубренной скалы, к которой нас доставила небольшая лодка, сопровождающая пароход, мы получаем представление об одной отличительной черте города — торговле сельдью. Со всех сторон мы окружены сельдью. Слева бесчисленные корзины высыпают в огромные желоба для потрошения, а справа несут бесчисленные корзины с трех или четырех сотен лодок, выстроившихся на этой стороне гавани; а за желобами другие корзины несут к упаковщикам. Видно, как даже младенцы изучают «тихое искусство»; и бесчисленные ряды бесштанных гаменов Уика заняты тем, что ловят глупых «подли». Повсюду атмосфера влажная; моряки мокрые, потрошители и упаковщики сельди мокрые, и все вокруг и каждый человек кажутся промокшими и неуютными; и пока вы идете, вы почти по щиколотку в рассоле. Тем временем сельдь перелопачивают в больших неглубоких желобах огромными деревянными лопатами, и без особых церемоний. Мускулистые мужчины высыпают их из корзин на своих плечах в вышеупомянутые желоба, а другие мускулистые мужчины разбрасывают их другими деревянными лопатами, а затем посыпают солью каждую новую порцию по мере ее засыпания, пока не наберется достаточное количество, чтобы начать важную операцию по потрошению и упаковке. Люди дико носятся с записными книжками, делая загадочные записи. Телеги заполняются мокрыми сетями, готовыми поскорее отвезти их в поля для просушки. Визг пил, распиливающих бруски дерева, и плеск соседнего водяного колеса добавляют к великому вавилонскому шуму, который оглушает вас со всех сторон. Летая вокруг, забрызганные кровью и ужасно живописные, мы наблюдаем потрошителей; и повсюду мы можем заметить тысячи бочек из-под сельди и груды брусков, готовых к превращению в клепки. На первый взгляд каждый человек кажется сумасшедшим — некоторые кажутся таковыми из-за своего костюма, другие из-за своей манеры — и путаница кажется неразрешимой; но в их безумии есть метод, и даже из хаоса гавани Уика рождается порядок, как я пытался показать.

Как только достаточное количество рыбы доставлено с лодок и высыпано в желоба для потрошения, начинается еще одна великая сцена — процесс потрошения. Это выполняют женщины, сотни которых ежегодно находят хорошо оплачиваемую работу у желобов. Это кровавое дело; и нарядно одетые и бойкие женщины, которых мы видели праздно слоняющимися по дворам для засолки в ожидании прибытия рыбы, вскоре удивительным образом преображаются. Они, конечно, надевают одежду, приспособленную для дела, которым занимаются — обычно из промасленной ткани, и часто сильно поношенную. Взгляните на них около десяти или одиннадцати часов утра, когда сцена потрошения в самом разгаре, и после того, как они проработали час или около того: их руки, шеи, бюсты, их

«Грозные лица, огненные руки» —

каждая частица их тела, спереди и сзади, забрызгана и усеяна маленькими алыми сгустками жабр и внутренностей; или, как говорит Саути о доне Родерике после последней и роковой битвы —

“Their flanks incarnadined,

Their poitral smear’d with blood”—

Посмотрите на тот желоб, окруженный двумя десятками яростных потрошительниц, двое из которых носят знак вдовства! Как ловко они орудуют ножом! Это всегда наклон вниз, чтобы схватить сельдь, и наклон вверх, чтобы бросить ее в корзину, и операция закончена. Она выполняется с молниеносной быстротой простым поворотом руки, и тридцать или сорок рыб обрабатываются прежде, чем вы успеете заметить шестьдесят тиков ваших часов. Эти безжалостные вдовы хватают мертвую сельдь с такой свирепостью, что это почти означает месть за смерть их мужей; ибо они, увы! пали жертвами сельдяной лотереи, и вдовы разбрасывают жабры и внутренности так, будто у них нет ни капли сострадания.

В дополнение к сельди, которая маринуется, и той, что продается в свежем виде, большое количество превращается в так называемые «блоутеры» или преобразуется в «красную сельдь». В Ярмуте ежегодно для английских рынков готовится огромное количество блоутеров и красной сельди. Блоутеры очень слабо просаливаются и так же слабо коптятся, будучи приготовленными для немедленной продажи; но сельдь, доставляемая в Ярмут, солится различными способами: блоутеры предназначены для быстрой продажи и скорого потребления; затем существует специальный посол для рыбы, отправляемой в Средиземноморье — я думаю, их называют «проливными»; затем есть черная сельдь, которая обладает поистине тонким вкусом. Фактически, ярмутская сельдь солится так, чтобы быть подходящей для определенных рынков. Общему читателю может быть интересно узнать, что название «блоутер» происходит от того, что сельдь начинает раздуваться или «раздуваться» (bloat) во время процесса засолки. Для получения дыма сжигаются небольшие дубовые поленья, а рыбу насаживают на «вертела», которые продеваются через жабры. «Вертельщики» Ярмута столь же ловки, как и потрошители Уика, женщина способна насадить ласт в день. Как и потрошители и упаковщики Уика, вертельщики Ярмута работают артелями. Рыба после подвешивания и копчения упаковывается в бочки, каждая из которых содержит семьсот пятьдесят рыб.

Ярмутские лодки не возвращаются в гавань каждое утро, как шотландские лодки; будучи палубными судами некоторого размера, от пятидесяти до восьмидесяти тонн, стоимостью около 1000 фунтов стерлингов и имея вместимость около пятидесяти ластов сельди, они могут оставаться в море несколько дней, обычно от трех до шести, и, конечно, они могут использовать свои маленькие лодки в промысле, при этом один или два человека остаются присматривать за большим судном, в то время как большинство рук находятся в лодках на промысле. В порту Ярмут всегда был оживленный сельдяной промысел. Столетие назад более двухсот судов были оснащены для сельдяного промысла, и они обеспечивали работой большое количество людей — до шести тысяч человек были заняты тем или иным образом в связи с промыслом. Ярмутские лодки или буссы не похожи на лодки, когда-то использовавшиеся в Шотландии, которые уже были описаны. Они несут от пятнадцати до двадцати ластов сельди (ласт, считая по-рыбацки, составляет более 13 000 сельдей, но номинально это 10 000 рыб) и укомплектованы примерно четырнадцатью мужчинами или мальчиками.

В Шотландии давно идет спор о лучшем типе рыболовных лодок, причем некоторые стороны утверждают, что следует использовать только палубные суда, что, по нашему мнению, было бы большой ошибкой, пока промысел ведется так, как сейчас. Во-первых, нет портовых сооружений для флота больших палубных судов; нынешние сельдяные лодки, когда они не используются, вытаскиваются на берег, где их можно легко осмотреть и отремонтировать, и их можно легко столкнуть в воду, когда они снова понадобятся. Во-вторых, эти сельдяные лодки редко уходят далеко от своего порта приписки; рейс от одного до трех часов доставляет их к месту промысла, которое они выбрали — основные промыслы находятся как раз у побережья; и поскольку им нужно провести всего несколько часов на промысловом участке перед возвращением в порт, нынешний размер лодки во всех отношениях удобен для рейса. И, в-третьих, открытые лодки имеют то преимущество, что ловить рыбу с одной из них легче, чем с большого судна — большая длина нынешнего дрифта сетей требует очень тяжелого труда, как при выпуске сетей с лодки, так и при их вытягивании, когда они нагружены рыбой. Поэтому, пока сельдяной промысел является прибрежным, нынешний стиль лодки — лучший из тех, что можно использовать. Если бы лодкам было необходимо уходить далеко в море, что потребовало бы многодневного рейса, тогда было бы уместно иметь более крупные суда, потому что абсолютно необходимо, чтобы сельдь была засолена в течение нескольких часов после ее поимки.

Следующие цифры относительно улова 1862 и 1863 годов, а также количества лодок и занятых людей взяты из официальных отчетов о промысле за эти два года; фактически, я сделал полное, хотя и краткое сокращение всех документов, которые на момент написания мною являются последними опубликованными. Доход, полученный в соответствии с Законом о клеймении сельди, принятым в 1859 году, составил 5801 фунт 12 шиллингов 4 пенса в 1862 году, что на 3157 фунтов 0 шиллингов 4 пенса больше, чем в 1859 году; а в 1863 году сборы за клеймо составили сумму 4618 фунтов 16 шиллингов. Отчеты о сельдяном промысле 1863 года по сравнению с 1862 годом, который, однако, был необычайно хорошим годом, следующие:

Barrels.

Barrels.

Barrels.

1862.
Cured,
830,904 
Branded,
346,712 
Ex.,
494,910 

1863.
Do.
654,816½
Do.
276,880½
Do.
407,761½

Количество сельди, заклейменной из улова 1862 года, как видно выше, составило 346 712 бочек, число, значительно превышающее таковое любого предыдущего года; что показывает не только то, что промысел был очень продуктивным, но и большой спрос на заклейменную сельдь, зависимость континента от клейма (основная торговля сельдью там ведется бочками, которые были заклеймены) и устойчивое улучшение в посоле рыбы. Промысел 1863 года по сравнению с 1860 и 1861 годами — промыслами, общие суммы которых ближе к таковой 1863 года, чем 1862 года — также показывает это в значительной степени; ибо мы находим из отчетов, что из посола в 1863 году, меньшего на 26 377 бочек, чем посол 1860 года, было заклеймено на 44 967 бочек больше и экспортировано на 29 791 бочку больше, чем в 1860 году; что из посола в 1863 году, меньшего на 14 012 бочек, чем посол 1861 года, было заклеймено на 11 533 бочки больше и экспортировано на 17 448 бочек больше, чем в 1861 году. Сравнение процентной ставки, которую количество заклейменной рыбы составляет от общего количества засоленной, показывает это еще более ясно. В 1860 году ставка составляла 55½ процента; в 1861 году — 58⅓ процента; в 1862 году — 59½; а в 1863 году — 62¼ процента.

Количество, засоленное в 1862 году, превышает более чем на 50 000 бочек таковое любого предыдущего года промысла. Районами, в которых увеличение улова было получено главным образом, были Баки, Банфф, Фрейзербург и Питерхед на восточном побережье, а также Сторновей и Инверари на западном. Общее увеличение в этих районах промысла 1862 года по сравнению с 1861 годом составило 184 023 бочки, а увеличение по всей Шотландии составило 172 076 бочек, из чего следует, что, хотя в этих районах наблюдался явный рост, другие промысловые места едва ли достигли уровня предыдущего года. Промысел во Фрейзербурге был примечателен тем, что дал самый высокий средний показатель из всех когда-либо известных в этом районе, составив 226½ крэнов на лодку. Сезон 1862 года был также примечателен уменьшением косяков колючей акулы. Это видно по целому и идеальному состоянию пойманной сельди. В 1861 году при посоле 31 631 бочки во Фрейзербурге поврежденной рыбы было более 4½ процентов; в то время как в 1862 году при посоле 77 124 бочек поврежденной было лишь немногим более 2 процентов.

В 1863 году наблюдался рост по сравнению с 1862 годом в районах Либстер, Оркнейские и Шетландские острова, а также на острове Мэн; но в Уике и на некоторых станциях залива Мори-Ферт промысел был почти таким же; в то время как он был значительно меньше в Эймуте, Анструтере, Питерхеде, Фрейзербурге, Банффе, Сторновее и Инверари.

В 1862 году в Уике впервые был опробован промысел сельди сетями зимой, и он был в некоторой степени успешным: была поймана сельдь с молоками и икрой, с признаками того, что она может стать полной рыбой через три недели или месяц, и в среднем 800 штук на крэн. Этот результат во многом доказывает, что сельдь — это рыба с местными привычками, не имеющая большого диапазона миграции, и что она нерестится дважды в течение года. Зимний промысел был повторен и расширен в 1863 году. Пробы на сельдь проводились зимой вдоль всего южного побережья залива Мори-Ферт и вдоль восточного побережья вплоть до Монтроза; и в некоторых местах этот промысел велся настолько интенсивно, что привел к отбору и клеймению рыбы для континентального рынка.

Количество судов, оснащенных в Шотландии и на острове Мэн для британского сельдяного промысла в 1862 году, составило 281, заняв 1149 человек. Количество сельди, засоленной на этих судах, составило 59 934 бочки, в среднем 213 бочек на каждое судно, обычно сделанных за два или три рейса. Количество лодок в Шотландии и на острове Мэн, будь то палубные или беспалубные, независимо от мест, к которым они принадлежат, занятых в сельдяном промысле 1862 года, за одну выбранную неделю в каждом районе, составило 9067, укомплектованных 43 468 рыбаками и мальчиками, и заняв 22 471 человека в качестве бондарей, потрошителей, упаковщиков и рабочих, что составило общее количество занятых лиц 65 939. Из общего числа лодок 1122 ловили рыбу в Уике, 960 в Лох-Бруме, 900 в Сторновее, 783 в Эймуте и 700 в Питерхеде. Общее количество лодок, занятых в береговом посоле сельди, а также промысле трески и сайды в 1862 году, составило 12 545, с совокупным тоннажем 88 871 и стоимостью 272 960 фунтов стерлингов. Стоимость сетей и лесок, принадлежащих этим лодкам, оценивается в 474 834 фунта стерлингов. Лодки укомплектованы 41 008 рыбаками и мальчиками, количество занятых засольщиков и бондарей составляет 2756, а количество других занятых лиц оценивается в 50 098. В 1863 году наблюдалось увеличение на 47 лодок, но уменьшение на 150 рыбаков и мальчиков, в то время как произошло увеличение на 34 369 фунтов стерлингов в оценочной стоимости лодок и сетей.

На следующей странице я поместил полный журнал ежедневного улова сельди в Уике за сезон 1862 года, чтобы показать ход промысла.

 Date.
Boats out.
Average crans.
Total daily catch.
General Average.
Total catch for season.
Quality.
Weather.

July 3
20
2
40
0
40
Excellent
Mild.

 ”    4
30
1
30
0
70
Do.
Wet.

 ”    5
60
½
30
0
100
Do.
Damp and mild.

 ”    8
50
½
25
0
125
Do.
Mild.

 ”    9
70
0
10
0
135
Good
Gentle breeze.

 ”  10
70
1½
105
0
240
Do.
Breezy.

 ”  11
120
2
60
¼
300
Do.
Cold and breezy.

 ”  12
150
7
1,050
1¼
1,350
Do.
Fine.

 ”  15
180
1
180
1¼
1,530
Mixed
Mild.

 ”  16
170
1
170
1½
1,700
Good
Clear—strong tides.

 ”  17
150
1
150
1¾
1,850
Do.
Wet.

 ”  18
100
1
100
2
1,950
Do.
Thick and wet.

 ”  19
50
1
50
2
2,000
Do.
Rough.

 ”  22
300
3
900
3
2,900
Do.
Mild.

 ”  23
600
2
1,200
4
4,100
Excellent
Do.

 ”  24
700
1
700
4½
4,800
Do.
Changeable.

 ”  25
250
½
125
4½
4,925
Do.
Very rough.

 ”  26
700
1
700
5
5,625
Do.
Mild.

 ”  29
950
0
150
5
5,775
Do.
Mild and wet.

 ”  30
900
½
450
6
6,225
Do.
Do.

 ”  31
950
1
950
6½
7,175
Do.
Rough.

Aug. 1
250
2
500
7
7,675
Do.
Mild—heavy sea.

 ”   2
1000
2
2,000
8½
9,675
Mixed
Mild and wet.

 ”   5
150
1
150
9
9,825
Good
Rough.

 ”   6
70
3
210
9
10,035
Spent
Do.

 ”   7
1100
6
6,600
15
16,635
⅓ spent
Mild.

 ”   8
1100
4
4,400
19
21,035
¼ spent
Thick and rough.

 ”   9
700
6
4,200
23
25,235
Do.
Do.

 ” 12
1120
3
3,360
26
28,595
Good
Breezy.

 ” 13
1120
8
8,960
34
37,555
Excellent
Thick, wet, and mild.

 ” 14
1120
4
4,480
38
42,035
Do.
Do.

 ” 15
1100
11
12,210
48
54,245
Do.
Do.

 ” 16
1000
8
8,000
56
62,245
¼ spent
Do.

 ” 19
1000
0
50
56
62,295
Excellent
Strong gale.

 ” 20
800
½
400
56½
62,695
Do.
Gentle breeze—cold.

 ” 21
800
¼
200
57
62,895
Do.
Do.

 ” 22
900
½
450
57
63,345
Do.
Calm and clear.

 ” 23
800
¼
200
57½
63,545
Do.
Very wet and calm.

 ” 26
1120
2
2,240
59
65,785
¼ spent
Mild.

 ” 27
1120
5
5,600
64
71,385
⅓ spent
Breezy.

 ” 28
1120
1
1,120
65
72,505
Good
Clear and mild.

 ” 29
1100
¾
800
65½
73,305
Do.
Do.

 ” 30
1000
½
500
66
73,805
Do.
Do.

Sept. 2
1050
½
525
66½
74,330
Excellent
Breezy.

 ”   3
20
½
10
66½
74,340
Do.
Do.

 ”  4
20
½
10
66½
74,350
Do.
Do.

 ”   5
100
1
100
66½
74,450
Do.
Mild.

 ”   6
600
¼
150
67
74,600
Do.
Do.

 ”   9
220
4
880
68
75,480
¼ spent
Do.

 ” 10
300
10
3,000
71
78,480
Good
Do.

 ” 11
400
20
8,000
77
86,480
⅓ spent
Do.

 ” 12
400
10
4,000
81
90,480
¼ spent
Breezy.

 ” 13
3
4
12
81
90,492
Good
Wind and rain.

 ” 16
200
¾
160
81
90,652
Do.
Mild.

Количество сетей, используемых сейчас в сельдяном промысле, огромно и увеличивается из года в год. Г-ном Клегхорном и другими, разделяющими его взгляды, было решительно заявлено, что сельдяной промысел находится в упадке; что если бы рыба была так же обильна, как в прежние годы, увеличенное количество сетей позволило бы поймать увеличенное количество сельди. Несомненно, что с растущим населением и растущей легкостью транспортировки мы можем использовать гораздо большее количество морских продуктов сейчас, чем могли бы пятьдесят лет назад, когда мы были в до-стифенсоновскую эпоху. Если бы при наших нынешних возможностях транспортировки рыбы во внутренние города Великобритания была католической, а не протестантской страной, имея перед глазами пример французских промыслов, я без колебаний скажу, что к этому времени наши промыслы были бы полностью истощены — то есть, если бы не было предпринято никаких мер для предотвращения такой непредвиденной ситуации. Если бы мы были вынуждены соблюдать Великий пост с католической строгостью, и если бы существовало множество постов или рыбных дней, как это было в Англии до Реформации, спрос, судя по нашему нынешнему соотношению, был бы больше, чем море могло бы выдержать. Заинтересованные стороны могут насмехаться над этими мнениями; но, несмотря на это, я утверждаю, что кувшин слишком часто ходит по воду, и что однажды он вернется пустым.

Я всегда медленно верил в неисчерпаемость косяков и легко могу представить, что чрезмерный вылов, над которым некоторые люди так легко посмеиваются, вполне возможен, особенно когда он дополняется треской и другими каннибалами, постоянно работающими и так хорошо описанными Комиссией Лох-Файна; не то чтобы я считал возможным выловить или убить каждую рыбу в косяке; но, как я уже намекал, их вылавливается так много, и экономика косяка настолько нарушается, что по всей вероятности он может сменить место или слиться с какой-то другой колонией сельди. Здесь мне ответят старым аргументом, что «плодовитость рыбы настолько огромна, что предотвращает их вымирание» и т.д. Но уверенность в том, что рыба дает двадцать тысяч икринок, не является гарантией того, что они будут вылуплены, или, если вылупятся, что они избегнут опасностей младенчества и попадут на рынок как столовая пища. Я с большим интересом наблюдаю за большими косяками в Уике и хотел бы быть с ними знаком дольше. Как долго косяки Уика росли до своего нынешнего размера? — какого размера были косяки, когда рыбе давали расти без помех? — насколько велики были косяки, когда их впервые обнаружили? — и как долго их вылавливали? — это вопросы, на которые я хотел бы получить ответы. Как бы то ни было, я боюсь, что великий промысел в Уике должен когда-нибудь закончиться. За двадцать семь сезонов у Уика было поймано 1 275 027 бочек сельди (каждая бочка содержит 700 рыб); и по всей вероятности, столько же рыб было убито сетями и никогда не доставлено на берег. Когда промысел в Уике только начинался, рыбак мог нести на спине в корзине сети, которые ему требовались; теперь ему нужна телега и хорошая сильная лошадь! Опуская один из двадцати семи сезонов (первый) и деля оставшиеся двадцать шесть на два периода по тринадцать лет каждый, мы находим совокупное количество лодок, среднее количество крэнов на каждую и совокупный итог за

Boats.
Average Crans.
Total Crans.

1st thirteen years,
10,202
941
735,318

2d thirteen years,
13,522
519
539,719

В течение первого из этих периодов каждая лодка несла около двадцати пяти сетей, сплетенных и изготовленных в графстве по-домашнему; в течение второго периода каждая имела от тридцати до тридцати пяти сетей, машинного производства, причем нить была очень ровной и тонкой, и гораздо более крупной и глубокой, многие из них были из хлопка и гораздо превосходили по своей уловистости сети первого периода; и все же, имея на 3320 лодок больше, несущих, возможно, на 200 000 сетей больше, более крупных, тонких и глубоких, чем в первом периоде, мы поймали на 195 609 бочек меньше рыбы во втором, чем в первые тринадцать лет. Во время недавнего промысла в Уике примечательной чертой было большое различие в улове отдельных лодок. Хотя средний показатель на лодку по всему флоту установлен примерно в восемьдесят три крэна, все же половина лодок не достигает в среднем сорока крэнов. Как правило, лодки, которые берут больше всего рыбы, — это те, у которых самые длинные, тонкие и глубокие дрифты. Фактически, весь аргумент сводится именно к этому — что если рыбы так же много, как всегда, то удвоенное количество сетей должно дать удвоенное количество сельди. В течение недавнего сезона в Уике (1863 г.) весь флот был в море всего двенадцать ночей, и средний показатель за ночь на каждую лодку составлял всего три крэна. «Northern Ensign», местный журнал, неоднократно утверждал, что рыбы так же много, как всегда; но что из-за скопления лодок нет места, чтобы их поймать. В ответ на это я могу отметить, что в шесть разных вечеров сезона, когда количество лодок в море варьировалось от двухсот до шестисот, улов не достигал в среднем половины крэна на лодку. Можно также отметить, что 604 лодки в 1820 году, с гораздо меньшим количеством сетей, взяли столько же рыбы, сколько было взято в этом сезоне (1863 г.), хотя лодок, ловивших рыбу, было на 480 больше, чем в сезоне 1820 года. Средний улов на лодку в 1820 году, с ограниченным количеством сетей, составлял 148 крэнов, в то время как средний показатель за 1863 год был всего 85 крэнов! Как возможно примирить такие большие различия?

Я завершаю эту часть сельдяного вопроса еще одной иллюстрацией. В 1862 году совокупное количество выходов в море — т.е. количество рейсов — лодок Уика за сезон составило 28 755, а общий улов — 92 004 бочки; в то время как в этом сезоне (1863 г.) лодки Уика взяли только 89 972 бочки за 32 630 рейсов; и по всей стране, насколько я знаю — а я провел обширные запросы — история та же, провал в сельдяном промысле. Возможно, лучший план — сразу исчерпать цифры по предмету, пока мы его обсуждаем. Что касается июльского промысла в Уике, следующие цифры иллюстрируют два разных периода по пять лет каждый:—

Year.
Barrels.
Year.
Barrels.

1843
14,000
1859
2,500

1844
15,615
1860
12,850

1845
22,578
1861
5,821

1846
30,350
1862
7,173

1847
15,442
1863
8,517

97,985

36,861

Цифры самого важного месяца промысла — а именно августа — следующие:—

Year.
Barrels.
Year.
Barrels.

1843
69,640
1859
80,853

1844
72,585
1860
86,120

1845
66,702
1861
73,580

1846
61,450
1862
65,321

1847
59,528
1863
46,000

329,905

351,874

Из этих цифр видно, что даже в великий сельдяной месяц август, несмотря на значительное увеличение количества лодок и сетей, за последние два года было выловлено уменьшенное количество. Чтобы понять это лучше, лодок в первом периоде было 4345, а во втором периоде 5489, и в этот последний период лодки значительно увеличили свои сети, было добавлено целых 55 775 сетей. Теперь, логично предположить, что если бы сельди во втором периоде было так же много, как всегда, улов должен был бы составить, только за счет увеличения количества лодок, не считая добавления к количеству сетей, 417 916 бочек.

Сентябрьский промысел велся только в последние годы, по той простой причине, что в прежние времена вся необходимая сельдь вылавливалась в июле и августе; в течение последних двух лет были предприняты большие усилия для установления сентябрьского промысла, и была задействована большая сила для воздействия на косяки сельди, достигающие тогда зрелости, с каким результатом — покажут следующие цифры:—

Year.
Barrels.
Year.
Barrels.

1843
4,100
1859
9,846

1844
2,000
1860
504

1845
2,880
1861
6,194

1846
900
1862
20,000

1847
9,100
1863
30,000

18,980

66,544

Сентябрьский промысел в Уике будет иметь свой день, как и июльский и августовский промыслы.

Еще одна таблица завершит эту статистику; она представляет средние показатели промысла в Уике за два периода — один за семь лет, заканчивающийся в 1824 году; другой за семь лет, заканчивающийся сезоном 1863 года:—

Years.
Boats.
Crans

per Boat.
Years.
Boats.
Crans

per Boat.

1818
482
136
1857
1100
73

1819
609
133
1858
1061
80

1820
604
148
1859
1094
79

1821
595
123
1860
1080
92

1822
595
91
1861
1180
87

1823
555
123
1862
1122
82

1824
625
123½
1863
1084
79

4065
877½

7721
572

Я не буду тратить дальнейшие аргументы на эти цифры, они говорят слишком ясно, чтобы требовать иллюстрации.

Состояние дела между предложением рыбы и объемом сетей было сфокусировано на прилагаемой диаграмме, которая показывает с первого взгляда, как обстоит вопрос.

The text reads:

Top row.

1818-1845. The drift of nets per boat contained 4500 square yards.

1857-1863. The drift of nets per boat contained 16,800 square yards.

Bottom row.

1818-1824. The average per boat 125¼ crans.

During the 10 years 1841-50 the average catch per boat was 112 crans.

1857-1863. The average per boat 82 crans.

Перед завершением этой главы я хочу сказать несколько слов о пункте экономики сельди, который уже упоминался в связи со специальной комиссией, назначенной для расследования системы траления — а именно о естественных врагах сельди, самыми безжалостными из которых, несомненно, являются рыбы, чья разрушительная сила, как утверждают некоторые люди, затмевает все, что человек может сделать против рыбы: — «Рассмотрите», — говорят комиссары, — «уничтожение крупной сельди одной только треской и сайдой. Очень часто можно найти треску с шестью или семью крупными сельдями, из которых ни одна не оставалась достаточно долго, чтобы быть переваренной, в его желудке. Если, чтобы быть в безопасности, мы позволим треске только две сельди в день, и позволим ей питаться сельдью только семь месяцев в году, тогда мы получим 420 сельдей в качестве ее рациона за это время; и пятьдесят тресок будут равны одному рыбаку по разрушительной силе. Но количество трески и сайды, пойманных в 1861 году и зарегистрированных Рыболовным советом, превышало 80 000 центнеров. В среднем тридцать тресок идут на один центнер сушеной рыбы. Следовательно, по крайней мере 2 400 000 будут равны 48 000 рыбаков. Другими словами, треска и сайда, пойманные у шотландских берегов в 1861 году, если бы их оставили в воде, поймали бы столько же сельди, сколько количество рыбаков, равное всем тем, что есть в Шотландии, и еще шесть тысяч, в том же году; и поскольку пойманные треска и сайда, безусловно, не составляли и десятой части тех, что остались позади, мы можем справедливо оценить уничтожение сельди этими прожорливыми рыбами как по крайней мере в десять раз большее, чем то, что совершено всеми рыбаками вместе взятыми». Что касается только одного из многочисленных наземных врагов сельди, покойный г-н Уилсон в своем «Путешествии по Шотландии» подсчитал, что олуши, или северные олуши, посещающие только один остров — Сент-Килда — вылавливали из воды для своего пропитания 214 миллионов сельдей каждое лето! Косяки, которые могут противостоять этим разрушительным агентам, должны быть действительно огромными, особенно если принять во внимание миллионы сельдей, которые случайно погибают в сетях и никогда не доставляются на берег для пищевых целей. Работа, выполняемая этими естественными врагами сельди, которая продолжалась во все времена, однако, не влияет на мой аргумент, что из-за концентрации на одном косяке тысячи лодок в год, с ежегодно увеличивающейся мощностью сетей, мы настолько ослабляем и пугаем косяк, что со временем он становится непродуктивным. Как сказал покойный г-н Метьюэн в одном из своих выступлений: «Нам говорили, что мы должны владычествовать над рыбами морскими, но владычество не означает истребление».

Хотя Шотландия является главным центром сельдяного промысла, я хотел бы видеть статистику, подобную той, что собирается в Шотландии, собранную в нескольких английских портах в течение ряда лет, чтобы мы могли получить дополнительные данные, из которых можно сделать правильный вывод об увеличении или уменьшении промысла сельди. Можно собрать статистику зерновых и корнеплодов страны; это было сделано для всей Шотландии в течение трех сезонов, и это было сделано хорошо и быстро. То, что можно сделать для земли, можно, я думаю, сделать и для моря. Я считаю, что нынешний Совет по Шотландии очень полезен в содействии регулированию промысла и в сборе статистики улова; их функции, однако, могли бы быть значительно расширены и подняты до более высокого порядка полезности, особенно в отношении различных вопросов, связанных с естественной историей рыбы. Операции Совета могли бы также быть расширены на несколько сезонов на дюжину крупнейших английских рыболовных портов, чтобы мы могли получить подтверждение того, о чем так часто ходят слухи — о сокращении наших запасов морепродуктов. Существуют также различные очевидные злоупотребления, связанные с экономикой наших промыслов, которые должны быть исправлены, и которые активный Совет мог бы исправить и держать в порядке; и орган натуралистов и экономистов можно было бы легко содержать за счет небольшого сбора, скажем, в гинею с лодки.

ГЛАВА VII. ПРОМЫСЕЛ БЕЛОЙ РЫБЫ.

Трудность получения статистики нашего промысла белой рыбы — Невежество в естественной истории белой рыбы — «Финнанские пикши» — Семейство Gadidæ: треска, мерланг и т.д. — Тюрбо и другая камбалообразная рыба — Когда рыба в сезоне — Как ведется промысел белой рыбы — Промысел трески и пикши — Ярусный лов — Шотландские рыболовные лодки — Потеря лодок у шотландских берегов — Штормы в Шотландии — Траловый промысел — Описание траулера — Свидетельства по вопросу о трале.

Именно среди белой рыбы, как ее называют, мы находим основные пищевые рыбы этого королевства — такие как пикша, треска, мерланг, сайда, морской язык, камбала, тюрбо и скат, — все из которых, и около дюжины других (не включая скумбрию), одинаково хороших для еды, принадлежат к двум хорошо известным семействам рыб — Gadidæ и Pleuronectidæ — и дают работу при их поимке двум самым известным инструментам разрушения: ярусу и тралу.

Чрезвычайно трудно получить достоверную статистику общего количества рыбы, выловленной в британских морях. Ее можно получить только грубым способом от рыбаков, так как продавцы не ведут никакого учета, кроме самого приблизительного. Я сделал некоторые запросы о поставках рыбы в Лондон на Биллингсгейт, но они были неудовлетворительными, так как там не ведется реестр количества проданной рыбы. Каждый из оптовиков может дать представление об общем количестве или объеме рыбы, переданной ему; но даже если бы весь корпус продавцов предоставил такую статистику, это, в конце концов, представляло бы только часть лондонского снабжения, потому что большая часть рыбы, необходимой для лондонского комиссариата, отправляется напрямую по железной дороге частным дилерам. Но Лондон, хотя и требует очень большого общего количества рыбы, редко получает все, что могли бы съесть его граждане, и он отнюдь не получает все, что поймано или импортировано. Манчестер, Бирмингем, Ливерпуль и другие крупные города Англии; а также Глазго, Эдинбург, Данди и Абердин в Шотландии также требуют снабжения. И помимо этого внутреннего спроса, мы отправляем значительные количества нашей белой рыбы на континент, особенно в сушеном или приготовленном виде. Рыбаки Шетландских островов, например, много солят для испанского и других континентальных рынков. Финнанские пикши и маринованная треска могут быть приготовлены так, чтобы выдержать транспортировку на большое расстояние, а копченый лосось встречается в продаже повсюду, как и маринованная и копченая сельдь.

Естественная история нашей белой рыбы, как я уже сказал, изучена лишь несовершенно. В качестве примера очень ограниченных знаний, которыми мы обладаем о естественной истории даже наших самых любимых рыб, я могу заявить, что на заседании Британской ассоциации несколько лет назад один из членов, прочитавший интересный доклад «О морских промыслах Ирландии», представил образцы вещества, которое ирландские рыбаки считали икрой тюрбо; заявив, что везде, где находили это вещество, траление было запрещено; предполагаемая икра на самом деле была разновидностью губки, не имеющей никакого другого отношения к рыбе, кроме как быть индикатором залежей моллюсков, изобилие которых отмечает, что рыба в изобилии. Из этого следует, что прекращение траления на участках, где встречается этот вид кальмаров, является результатом чистого невежества и, по всей вероятности, вызывает потерю огромного количества лучшей белой рыбы. Нелегко сказать, когда Gadidæ находятся в надлежащем сезоне. Некоторые представители этого семейства используются для столовых целей круглый год; и поскольку разные лососевые реки имеют свои разные сроки запрета на вылов, так, несомненно, и белая рыба разных морей или заливов будет иметь разные сезоны нереста. В отношении, например, такой важной рыбы, как тюрбо, Яррелл очень расплывчато говорит нам, что она нерестится весной, но не дает никаких указаний на конкретный месяц, в течение которого происходит эта важная операция, или сколько времени требуется молодым рыбам, чтобы вырасти. Даже такой хорошо информированный натуралист, как покойный г-н Уилсон, был того мнения, что тюрбо — это путешествующая рыба, которая мигрирует с места на место.

Совместное невежество натуралистов и рыбаков имеет много общего с нехваткой белой рыбы, которая сейчас начинает ощущаться; и если не будет найден какой-либо план предотвращения чрезмерного вылова, мы можем однажды прекрасным утром испытать то же изумление, что и повар сельского джентльмена, который дал указания егерю регулярно снабжать кухню определенным количеством рябчиков. В течение ряда лет она не находила недостатка, но в конце концов поставщик бросил предписанное количество и сказал ей, что ей больше не стоит ждать от него ничего, ибо в тот день был застрелен последний рябчик. «Вот они», — сказал егерь, — «и потребовалось шестеро из нас с ружьем у каждого, чтобы добыть их, а в конце концов мы достигли только того труда, который был проделан одним человеком несколько лет назад». Повар, к сожалению, никогда не задумывался о связи между ружьями и рябчиками.

Семейство Gadidæ многочисленно, и его представители ценны для столовых целей; три рыбы этого рода особенно востребованы — а именно мерланг, треска и пикша. Это три наиболее часто употребляемые в свежем виде рыбы; есть и другие представители семейства, которые широко вылавливаются для сушки и засолки, среди которых сайда, менек и т.д. Пикша (Morrhua aylefinus) всегда была любимой рыбой, и количества ее, которые ежегодно потребляются, поистине удивительны. Огромное количество раньше вылавливалось в заливе Ферт-оф-Форт, но из недавних запросов в Ньюхейвене я пришел к убеждению, что предложение значительно сократилось за последние годы, и что местным рыбакам приходится отправляться на значительные расстояния, чтобы добыть хоть какое-то количество.

В отношении вопроса «Где пикша?», который задается на другой странице, справедливо будет сказать, что эта первоклассная рыба не раз становилась редкой. Мне напомнили о времени в 1790 году, когда три такие рыбы продавались за 7 шиллингов 6 пенсов на эдинбургском рынке; но хотя время от времени происходили внезапные исчезновения пикши с определенных промысловых участков, как, впрочем, и всей рыбы, это другое, совершенно другое дело, чем то, на что сейчас жалуются рыбаки и публика — а именно на ежегодно уменьшающееся предложение. Г-н Грив из Café Royal в Эдинбурге говорит мне, что в этом сезоне (август 1865 г.) он платит по девять пенсов за каждую такую рыбу и очень рад получить их даже по этой цене. Я принимал участие в газетной полемике о нехватке пикши и обнаружил множество оппонентов, готовых утверждать, что никакой нехватки нет, а можно поймать любое количество. В некоторой степени это правда, но какая мощность крючков требуется сейчас, чтобы поймать «любое количество», и сколько времени требуется, чтобы получить заданное число, по сравнению с прежними временами, когда эта рыба считалась более обильной? Почему нам требуется, например, отправлять за пикшей и другой белой рыбой в Норвегию и другие отдаленные места? Единственный ответ, который я могу себе представить, — это то, что мы не можем получить достаточно дома. Что касается общей нехватки белой рыбы, покойный г-н Метьюэн, рыбозасольщик, писал год или два назад: — «Сегодня утром мне сказали, что эдинбургский торговец рыбой купил всю треску, доставленную в Ньюхейвен, по 5–7 шиллингов за штуку. Я помню, когда я солил тысячи тресок по 3 и 4 пенса за штуку; их ловили между Бернтайлендом и Кинкардином, на каком участке сейчас нельзя достать ни одной трески; а в великом эмпориуме трески Селлардайке промысел трески, вместо трех десятков на лодочный улов, сократился примерно до полудюжины тресок».

THE GADIDÆ FAMILY.

Старое убеждение в миграционных привычках рыбы снова всплывает в связи с пикшей. Пеннант, научивший нас тому, что пикша появляется периодически в больших количествах около середины зимы, — эта теория до сих пор считается верной, хотя появление этой рыбы косяками можно легко объяснить местными привычками большинства обитателей великой пучины. Говорят, что «в штормовую погоду пикша отказывается от любой наживки и ищет убежища среди морских растений в самых глубоких частях океана, где остается до тех пор, пока ярость стихии несколько не утихнет». Эта рыба не вырастает до больших размеров; она обычно весит в среднем около пяти фунтов. Я предпочитаю ее как столовую рыбу треске; самая лучшая пикша ловится у побережья Ирландии. Нехватку свежей пикши можно в некоторой степени объяснить огромными количествами, которые превращаются в «финнанские пикши» — хорошо известный завтрак-деликатес, больше не ограниченный Шотландией. Трудно достать подлинные финнанские пикши, копченные первоначальным способом с помощью торфяного дыма; как и все остальное, на что есть большой спрос, финнанские пикши теперь «производятся» в количестве; и, чтобы сделать торговлю прибыльной, их солят сотнями в коптильнях, построенных для этой цели, и коптят путем сжигания дерева или опилок, что, однако, не придает им надлежащего вкуса. Фактически, копченые на дереве финнанские пикши, кроме того, что они являются рыбой, имеют не больше правильного вкуса, чем шотландский мармелад, если бы он был изготовлен из репы, а не из горьких апельсинов. Пятьдесят лет назад было иначе; тогда пикшу коптили в небольших количествах в рыбацких деревнях между Абердином и Стоунхейвеном, и исключительно на торфяном огне. Торфяной дым придавал им тот особый вкус, который принес им репутацию. Рыбацкие жены вдоль северо-восточного побережья упаковывали небольшие количества этой деликатно засоленной рыбы в корзину и отдавали их кондуктору дилижанса «Defiance», который курсировал между Абердином и Эдинбургом, и кондуктор привозил их в город, доверяя их для продажи брату, который торговал провизией; и известно, что из различных сделок, которые таким образом возникали, хотя индивидуально они, должно быть, были небольшими, двое со временем получили солидную прибыль. Слава копченой рыбы быстро распространилась, так что грузы стали доставляться пароходом, и финнанские пикши теперь перевозятся по железной дороге во все части страны с большой быстротой, спрос настолько велик, что побуждает людей навязывать публике любой вид посола, который они могут осуществить; действительно, копченая треска широко продается под видом финнанской пикши. Хорошую копченую пикшу залива Мори-Ферт или абердинского посола сейчас редко можно достать даже в Эдинбурге по цене ниже шести пенсов за фунт веса.

Обыкновенная треска (Morrhua vulgaris) является, как следует из названия, одной из наших самых известных рыб, и одно время она была очень обильной и дешевой. Она встречается в глубоких водах всех наших северных морей, но никогда не была известна в Средиземноморье. Она широко вылавливалась у берегов Шотландии, и, как упоминается в другом месте, она встречается в изобилии у берегов Ньюфаундленда, где ее обилие привело к созданию крупного промысла. Треска чрезвычайно прожорлива и очень жадно поедает более мелких обитателей морей; она вырастает до больших размеров и очень плодовита в продолжении своего рода. Икра трески не раз оказывалась половиной общего веса рыбы, и были пойманы экземпляры самок с более чем восемью миллионами икринок; но, конечно, нельзя ожидать, что в великой пучине вод вся икра будет оплодотворена, или что какой-либо, кроме небольшого процента рыб, когда-либо достигнет зрелости. Эта рыба нерестится в середине зимы, но нет очень надежных данных, чтобы показать, когда она становится репродуктивной. Мое собственное мнение уже было высказано, что треска — это животное медленного роста, и я рискну сказать, что ей по крайней мере три года, прежде чем она наделяется какой-либо способностью к размножению. Я могу обратить внимание здесь на одну из причин, которая должна способствовать тому, чтобы сделать рыбу редкой. Как будто естественных врагов молодой рыбы было недостаточно, чтобы помочь в ее истреблении, и потери икры от причин, над которыми человек не имеет контроля, было недостаточно в плане уничтожения, существует торговля икрой трески, и огромные ее количества, как я упоминал в предыдущей главе, используются во Франции в качестве прикормки для промысла сардин! Икра этой рыбы также часто используется за столом; икру трески весом от двух до четырех фунтов, к сожалению, можно купить за сущие гроши, но она должна стоить хорошие несколько фунтов, а не несколько пенсов. Я в другом месте заявлял, что количество икринок, даваемое самкой трески, составляет более трех миллионов: предположим, что только треть из них оживает — это один миллион — и что десятая часть этого числа, а именно сто тысяч, становится в каком-то виде — то есть либо как тресковая молодь, либо как треска — пригодной для столовых целей, какова должна быть стоимость икры трески, которая небрежно потребляется за столом? Если каждая рыба принимается по стоимости шесть пенсов, сумма составила бы 2500 фунтов стерлингов. Но предположим, что только двадцать полновозрастных тресок получились из трех миллионов икринок; они, по два шиллинга шесть пенсов каждая, представляли бы сумму пятьдесят шиллингов как возможный продукт одного блюда, которое в виде икры трески стоило только около стольких же фартингов!

Кювье говорит нам, что «почти все части трески приспособлены для питания человека и животных или для каких-либо других целей домашнего хозяйства. Язык, например, свежий или соленый, является большим деликатесом; жабры тщательно сохраняются, чтобы использоваться в качестве наживки при ловле; печень, которая большая и хороша для еды, также дает огромное количество масла, которое является отличной заменой масла кита и применимо для всех тех же целей; плавательный пузырь дает рыбий клей, не уступающий тому, что дает осетр; голова, в местах, где ловится треска, снабжает рыбаков и их семьи пищей. Норвежцы дают ее с морскими растениями своим коровам с целью получения большей пропорции молока. Позвонки, ребра и кости в целом отдаются исландцами своему скоту, а камчадалами — своим собакам. Эти же части, должным образом высушенные, также используются в качестве топлива в пустынных степях берегов Ледовитого моря. Даже их внутренности и их икра вносят вклад в роскошь стола». Я могу просто упомянуть еще один наиболее полезный продукт трески. Масло печени трески теперь хорошо известно в медицине под названием oleum jecoris aselli. Лучшее производится без кипячения, путем применения к печени небольшой степени нагрева, процеживания через тонкую фланель или подобную ткань. При тщательном приготовлении оно совершенно чистое, почти без запаха и кристаллической прозрачности. Удельный вес при температуре 64° составляет около ·920°. Кажется, оно впервые было использовано в лечебных целях доктором Персивалем в 1782 году для лечения хронического ревматизма; впоследствии доктором Бардсли в 1807 году. Оно стало популярным средством при всех медленно истощающих болезнях, особенно при золотушных поражениях суставов и костей, а также при чахотке легких. Результат расширенного испытания этого лекарства в больнице в Лондоне для лечения больных чахоткой показывает, что около 70 процентов набирают силу и вес, и улучшают здоровье, принимая масло печени трески; и этот хороший эффект у многих является постоянным. Масло печени ската также начинает использоваться в лечебных целях, и я не сомневаюсь, что масло, полученное из некоторых других наших рыб, также окажется полезным с медицинской точки зрения.

Треска лучше всего на вкус в свежем виде, однако огромные ее количества отправляются на рынок в сушеном или вяленом виде: главным центром трескового промысла для целей заготовки является Ньюфаундленд. Но значительное количество трески и мольвы также вялится на побережьях Шотландии. Способ заготовки довольно прост. Рыбу необходимо обработать как можно скорее после вылова. Несколько штук, доставленных на берег, сразу же разрезают от головы до хвоста и путем обильного промывания тщательно очищают от всех частиц крови. Вырезав кусок позвоночника, рыбу затем обсушивают, после чего укладывают в длинные чаны, пересыпают солью и придавливают тяжелым грузом, чтобы она оставалась полностью погруженной в рассол. Вскоре рыбу вынимают из чана и снова обсушивают, при этом тщательно промывая и очищая щеткой, чтобы предотвратить скопление любого рода загрязнений. Затем рыбу «подвяливают» на солнце и воздухе; иными словами, ее обесцвечивают, раскладывая по отдельности на песчаном пляже или на подходящих для этого скалах или камнях. После завершения этого процесса рыбу собирают в небольшие кучи, которые на профессиональном жаргоне называют «шпилями» (steeples). Когда на сушеной рыбе появляется «налет» (bloom) — белесый оттенок, который она приобретает через некоторое время, — процесс считается завершенным, и она вполне готова к отправке на рынок. Потребление сушеной трески или мольвы очень велико и распространено по всему земному шару; огромные количества заготавливаются для религиозных общин континентальной Европы, которые употребляют ее в пищу в постные дни, установленные Римско-католической церковью.

Помимо обыкновенной трески, существуют также мерланг (M. callarias), тресочка (M. minuta), а также тресочка-эсмарк (M. lusca).

Мерланг (Merlangus vulgaris) — еще одна из наших восхитительных столовых рыб, которая встречается в сравнительном изобилии у британских берегов. Некоторые считают эту рыбу превосходящей всех остальных тресковых (Gadidæ). О ее естественной истории известно очень мало. Она мечет икру в марте, и икринки вылупляются довольно быстро — примерно через сорок дней, хотя этот срок варьируется в зависимости от температуры сезона. До и после нереста мерланг теряет свою кондицию, и его не следует вылавливать в течение пары месяцев. Мерланг предпочитает песчаное дно и обычно держится в нескольких милях от берега, питаясь примерно тем же, что и другие рыбы семейства, к которому он принадлежит. Это довольно мелкая рыба, обычно около двенадцати дюймов в длину и весом в среднем два фунта.

Мне вряд ли стоит упоминать других представителей тресковых: они многочисленны и полезны, но, в общем и целом, их характеристики типичны и были достаточно подробно описаны. Поэтому сейчас я скажу несколько слов о камбаловых (Pleuronectidæ). Существует более дюжины видов камбаловых рыб, популярных в кулинарии. Один из них — очень крупная рыба, известная как палтус (Hippoglopus vulgaris), который, как было установлено в северных морях, иногда достигает веса от трех до четырех сотен фунтов. Один экземпляр этой рыбы необычайного размера был доставлен на Эдинбургский рынок в апреле 1828 года; он был семь с половиной футов в длину, более трех футов в ширину и весил триста двадцать фунтов! Вкус палтуса не отличается особой изысканностью, хотя его часто принимали за тюрбо те, кто не знаком с историей рыб.

Настоящий тюрбо (Rhombus maximus) — особое лакомство для городских гурманов, и говорят, что богатые люди в разное время платили баснословные суммы, чтобы заполучить тюрбо к своему обеденному столу. Эту прекрасную рыбу в больших количествах вылавливали, или, вернее, раньше вылавливали, у наших собственных берегов; но теперь для получения значительной части наших запасов мы вынуждены полагаться на более отдаленные районы промысла. Старую жалобу на наше невежество в отношении повадок рыб приходится повторять и здесь, ибо еще недавно предполагалось, что тюрбо — мигрирующая рыба, которую можно поймать сегодня в одном месте, а завтра — в другом. Покойный мистер Уилсон, который должен был знать лучше, писал об этой рыбе: «Английские рынки в значительной степени снабжаются с различных песчаных отмелей, расположенных между нашими восточными берегами и Голландией. Голландский промысел тюрбо начинается примерно в конце марта, в нескольких лигах к югу от Схевенингена. По мере продвижения сезона рыба перемещается на север, и в апреле и мае ее находят большими косяками на отмелях, называемых Брод-Фортис. В начале июня они окружают остров Гельголанд, где промысел продолжается до середины августа, а затем прекращается на весь год. В начале сезона в основном используется трал; но с наступлением теплой погоды рыба уходит на глубину и на отмели с более грубым грунтом, где использование ярусного лова становится обязательным».

THE PLEURONECTIDÆ FAMILY.

 1. Flounder. 2. Turbot. 3. Plaice. 4. Sole. 5. Dab.

Тюрбо был хорошо известен в античной гастрономии: роскошествующие итальянцы широко использовали его и окрестили «морским фазаном» за его изысканный вкус. В гастрономические времена Древнего Рима богатые патриции проявляли крайнюю расточительность в употреблении всех видов рыбы; настолько, что сатирик говорил, что

“Great turbots and the soup-dish led

To shame at last and want of bread.”

Тюрбо очень распространен у английских и шотландских берегов, а также известен у берегов Греции и Италии. Эту рыбу ловят главным образом с помощью трала, но в некоторых местах ее добывают на хорошо наживленные крючки. Мы получаем большие количества тюрбо из Голландии; в один год голландцам было выплачено до 100 000 фунтов стерлингов за количество этой рыбы, доставленной в Лондон, на которую в свое время взималась пошлина в размере 6 фунтов стерлингов с лодки. Эта рыба мечет икру осенью и находится в прекрасной кондиции для употребления в пищу весной и в начале лета. Яррелл утверждает, что тюрбо нерестится весной; но, при всем уважении, я думаю, что он ошибается; впрочем, я не стал бы утверждать это категорично, ибо, без сомнения, найдутся особи тюрбо, как и всех других видов, которые будут нереститься круглый год. Тюрбо — крупная камбаловая рыба. В Шотландии из-за ее формы ее называют «баннок-флюк». Она достигает около двадцати дюймов в длину и пропорционально широка; первосортная рыба этого вида весит от четырех до восьми фунтов.

Самая известная рыба из семейства камбаловых — морской язык (Solea vulgaris), который широко распространен во всех наших морях и в огромных количествах используется в Лондоне и других местах. Морской язык слишком хорошо известен, чтобы нуждаться в каком-либо описании с моей стороны. Его ловят с помощью трала, и он остается в хорошем сезоне в течение многих месяцев. Для стола лучше всего подходят морские языки умеренного веса. Я предпочитаю те, что весят от трех до пяти фунтов за пару. Мне говорили те, кто должен знать лучше, что чем глубже вода, из которой выловлен морской язык, тем он вкуснее. Это типично донная рыба, обитающая в песчаных местах вдоль побережья и питающаяся мелкими ракообразными, а также икрой и молодью различных видов рыб. Хорошие уловы этой популярной рыбы добываются у западного побережья Англии, и говорят, что она очень многочисленна в Ирландских морях; действительно, считается, что все виды рыб обитают в водах, окружающих Изумрудный остров. В этом, во всяком случае, нет никаких сомнений, что рыболовство у ирландских берегов никогда не велось так энергично, как у берегов Шотландии и Англии, поэтому у лучших видов белой рыбы было больше шансов процветать и размножаться. Посетителям морских курортов было бы полезно подняться на борт одного из траулеров и понаблюдать за способом лова. Нет более интересного способа провести отпуск на море, чем наблюдать или принять небольшое участие в промысле той местности, где вы остановились.

О более мелких разновидностях камбаловых — таких как ромб Мюллера, речная камбала, вифф, ершоватка, морская камбала и т. д. — мне нет нужды упоминать особо, кроме того, что ежегодно в Лондоне и других городах потребляются их огромные количества. Мистер Мэйхью в ходе своих исследований обнаружил, что для обеспечения лондонского продовольственного снабжения ежегодно требуется свыше 33 000 000 штук морской камбалы! Но это еще не все. Требуется в три раза большее количество морских языков — можно было бы подумать, что это статистика обувной кожи, — точная цифра, приведенная мистером Мэйхью, составляет 97 520 000! Это ничуть не преувеличено. Я обсуждал эти цифры с продавцом на Биллингсгейтском рынке несколько месяцев назад, и он считает их вполне соответствующими действительности.

Я уже упоминал о естественной истории скумбрии, а теперь скажу пару слов о промысле, который ведется весьма активно. Главное в скумбриевом промысле — доставить рыбу на рынок в максимально свежем виде; и для достижения этого несколько лодок объединяются в промысле, и одна из них как можно быстрее возвращается в гавань с общим уловом. В Англии скумбрию ловят главным образом с помощью невода, почти так же, как и сардину. Однако большое количество этой рыбы добывается с помощью хорошо наживленных лесок, а в некоторых местах используется дрифтерная сеть. Для крючков на скумбрию подойдет почти любая наживка — кусочек красной ткани, ломтик рыбы того же вида или любое чистое блестящее вещество. Скумбрия сейчас не так многочисленна, как раньше.

Что касается того, когда тресковые и другая белая рыба находятся в своем надлежащем сезоне, сказать трудно. Периоды их «болезни» не настолько выражены, чтобы помешать использованию многих разновидностей круглый год. В разных странах должны быть разные сезоны. Мы знаем, например, что уместно устанавливать запретный период для одной лососевой реки на другую дату, нежели для какого-то другого потока, который может находиться дальше на юг или дальше на север; и я могу отметить здесь, что во время моего визита на реку Тей в декабре прошлого года там уже шла красивая чистая семга. Существуют также исключительные сезоны нереста у отдельных рыб, так что мы можем с полной уверенностью утверждать, что морской язык и тюрбо находятся в сезоне круглый год. Следующая таблица дат, когда наши основные рыбы находятся в сезоне, не относится к какой-либо конкретной местности, а была составлена для того, чтобы показать, что рыбу можно добывать почти круглый год в той или иной части побережья:

ТАБЛИЦА РЫБ.

S означает, что рыба в сезоне; F — в наилучшем сезоне; и O — вне сезона.

Jan.
Feb.
March.
April.
May.
June.
July.
Aug.
Sept.
Oct.
Nov.
Dec.

 Brill
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S

 Carp
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S

 Cockles
S
S
S
S
O
O
O
O
S
S
S
S

 Cod
F
S
S
O
O
O
O
O
S
S
F
F

 Crabs
O
O
O
S
F
F
F
F
F
S
S
S

 Dabs
S
S
S
S
S
S
S
S
O
O
O
O

 Dace
F
F
O
O
O
S
S
S
F
F
F
S

 Eels
S
S
S
O
O
O
O
S
F
F
F
S

 Flounders
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S

 Gurnets
O
O
O
O
S
S
S
S
S
O
O
O

 Haddocks
F
S
O
O
S
S
S
S
S
F
F
F

 Holibut
S
F
F
S
S
F
F
S
S
S
S
S

 Herrings
S
S
O
O
S
S
F
F
S
S
S
S

 Ling
S
S
F
S
O
O
O
O
O
S
S
S

 Lobsters
O
O
O
S
F
F
F
S
S
S
S
S

 Mackerel
O
O
O
S
S
S
S
S
S
S
O
O

 Mullet
O
O
O
S
S
S
S
O
O
O
O
O

 Mussels[12]
S
S
S
S
O
O
O
O
S
S
S
S

 Oysters
S
S
F
F
O
O
O
O
S
S
S
S

 Plaice
S
O
O
O
S
S
S
S
S
S
S
S

 Prawns
O
O
S
F
F
F
F
S
O
O
O
O

 Salmon
O
S
S
F
F
F
S
S
O
O
O
O

 Shrimps
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S

 Skate
F
F
F
F
F
F
S
S
O
O
S
S

 Smelts
S
S
S
S
S
O
O
O
O
O
S
S

 Soles
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S

 Sprats
S
O
O
O
O
O
O
O
O
O
S
S

 Thornback
O
O
O
O
O
O
S
S
S
S
S
O

 Trout
O
S
F
F
F
F
S
S
O
O
O
O

 Turbot
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S
S

 Whitings
F
F
O
O
O
S
S
S
S
F
F
F

В Шотландии нет организации для ведения промысла белой рыбы, как это имеет место в случае с устричным или сельдяным промыслом. Что касается наших самых многочисленных столовых рыб, то снабжение ими кажется полностью зависящим от случая или воли отдельных лиц. Человек (или компания), владеющий лодкой, выходит в море именно тогда, когда ему заблагорассудится. В Шотландии, где вылавливается большое количество лучшей белой рыбы, это особенно заметно, и следствием этого является то, что в то время года, когда основные виды белой и камбаловой рыбы находятся в наилучшем состоянии, их невозможно достать; общий ответ на все запросы о дефиците звучит так: «Люди ушли на сельдь». Это правда; лучшие лодки и самые сильные и сообразительные рыбаки на время перебрались в отдаленные рыбацкие города, чтобы заняться добычей сельди, которая в летние месяцы является заметной промышленной особенностью побережья Шотландии и привлекает к месту событий всех лучших рыбаков в надежде, что они смогут выиграть приз в великой сельдяной лотерее, призы в которой не редкость, так как некоторые лодки могут добыть до двухсот бочек рыбы за неделю или две. Лишь несколько дряхлых стариков остаются, чтобы попытать счастья с лесками на треску и пикшу; результатом чего, как я уже сказал выше, является нехватка белой и камбаловой рыбы, которая начинает ощущаться в значительно возросших ценах. Одна сообразительная рыботорговка из Ньюхейвена недавно сообщила мне, что цена на белую рыбу в Эдинбурге — городе, расположенном близко к морю, — выросла более чем в четыре раза за последние тридцать лет. Она помнит времена, когда лучшая пикша продавалась примерно по одному пенни за фунт веса, а в ее время сельди было так много, что никто не хотел ее покупать. Мы не скоро снова увидим такие времена.

Промысел трески и пикши — занятие трудоемкое. В Баки, причудливом рыбацком городке на заливе Мори-Ферт, который я со временем опишу, это одно из основных занятий населения. В этом маленьком порту обычно около тридцати или сорока больших лодок заняты промыслом, а также ряд более мелких судов, используемых для прибрежного лова. Эти лодки, длиной от тридцати до сорока футов, вместе с необходимыми крючками и лесками стоят около 100 фунтов стерлингов. Каждая лодка обычно является собственностью акционерного общества и имеет экипаж из восьми или девяти человек, которые претендуют на равную долю в добытой рыбе. Люди из Баки часто уходят на большое расстояние, сорок или пятьдесят миль, до густонаселенного места рыбной ловли и отсутствуют дома в течение пятнадцати или двадцати часов. Во многих рыбацких деревнях, из которых выходят лодки за сельдью или треской, нет надлежащей гавани, и в таких местах вид отплывающего флота — зрелище весьма оживленное, так как все руки, включая женщин, должны оказать помощь, чтобы ускорить спуск на воду маленького флота, поскольку люди, которые будут ловить рыбу, должны оставаться сухими и в комфорте. Даже в местах, где есть гавань, она часто не используется, многие лодки для удобства вытаскиваются на берег, называемый «лодочным берегом». В Кокбернс-Пат, недалеко от Эдинбурга, многие лодки до сих пор вытаскиваются таким грубым способом, и женщины не только помогают спускать и вытаскивать лодки, но и продают добычу, взятую каждым экипажем, с аукциона тому, кто предложит самую высокую цену — покупателями обычно являются спекулянты, которые отправляют рыбу поездом в Эдинбург, Манчестер или Лондон.

Из маленьких портов залива Мори-Ферт, как я уже сказал, люди вынуждены уходить на большие расстояния, чтобы ловить треску и мольву. Поскольку у них нет ничего, кроме открытых лодок, легко понять, что в таких случаях им приходится нелегко. Иногда они отсутствуют дома около недели подряд, и, поскольку погода часто бывает очень ненастной, люди сильно страдают. Рыбу добыть не так легко, как в прежние годы, поэтому вознаграждение за проделанный труд совершенно неадекватно. Из Шотландии раньше велась большая торговля живой треской; быстроходные суда, оборудованные садками, доставляли треску живой до Грейвсенда, откуда ее отправляли в Лондон по мере необходимости. Хотя железные дороги положили конец значительной части такого способа транспортировки, некоторые грузы трески доставлялись живыми прямо с промысла Роколл в Грейвсенд. Но процент потерь неизбежно огромен: однако это окупается, и одним из результатов открытия Роколла стало создание акционерного общества для разработки одного из крупных промыслов Северного моря. Тресковая банка у Фарерских островов сейчас почти истощена; но гигантский тресковый промысел, который велся в течение двух столетий на банках Ньюфаундленда, продолжает вестись с большой предприимчивостью, хотя, согласно достоверной информации, не с тем успехом, который характеризовал промысел несколько лет назад. Еще через несколько лет вполне возможно будет оказать решительное влияние даже на тресковые банки Ньюфаундленда. Промысел на Большой Доггер-банке теперь пострадал от чрезмерного вылова, а банка Роколл перестала приносить что-либо похожее на крупные «уловы», которыми она вознаграждала тех, кто первым лишил ее рыбных сокровищ. Джентльмен, который немного занимается рыболовными спекуляциями, пишет мне: «В 1862 году я отправил прекрасный баркас на Роколл, и рыбы было в изобилии — некоторые очень крупные; но погода обычно настолько плохая, а банка настолько подвержена тяжелым волнам Северной Атлантики, что лучшие и самые крупные суда не могут ловить рыбу с прибылью из-за износа и задержек. Это в некоторой степени объясняет прекращение деятельности в отношении промысла Роколл». Автор в Quarterly Review несколько лет назад сказал о Доггер-банке: «Лучшим доказательством того, что его запасы истощаются, может служить тот факт, что, хотя эта территория, считая Лонг-Банк и северо-западную отмель в его окрестностях, охватывает 11 800 квадратных миль, и что в хорошую погоду она облавливается лондонскими компаниями с помощью от пятнадцати до двадцати дюжин ярусов, простирающихся на десять или двенадцать миль и содержащих от 9000 до 12 000 крючков, до сих пор совсем не часто удается поймать даже восемьдесят рыб за ночь — скудость, которую можно лучше оценить, когда мы узнаем, что 600 рыб на 800 крючков — это улов для глубоководного рыболовства около Кинсейла». Я не могу много сказать о промысле белой рыбы в Ирландии по личному опыту, но из достоверных источников мне сообщили, что прибрежные промыслы этой страны не разработаны и наполовину и, следовательно, не находятся в таком истощенном состоянии, как промыслы Шотландии и Англии. Говорят, что западное побережье Ирландии, от залива Голуэй до мыса Эррис на севере и северо-западе до залива Донегол, содержит все лучшие виды столовой рыбы в больших количествах — скумбрия многочисленна в свой сезон, как и треска, хек, мольва и другие представители тресковых. Что касается тюрбо, то его можно достать везде, и он был настолько многочислен, что его использовали в качестве наживки на ярусах, расставленных на пикшу и т. д. Омаров и других моллюсков также можно добыть в любом количестве. Если сообщения об изобилии белой рыбы у ирландских берегов достоверны, то там должно быть редкое поле для открытия новых рыболовных предприятий.

Сколь бы продуктивными ни были наши прибрежные промыслы, и остаются по сей день, сравнительно говоря, Северное море в настоящее время является великим резервуаром, из которого мы получаем нашу белую рыбу. Действительно, оно было великим рыбным заповедником для окружающих народов с тех пор, как возник спрос на этот вид пищи. Все самые известные рыболовные банки находятся в Немецком море — Фарерские, Лофотенские, Шетландские и другие, расположенные ближе к дому, — и его воды, заполняющие площадь в 140 000 квадратных миль, изобилуют лучшими видами рыб и дают работу тысячам людей, как в их добыче и заготовке, так и в строительстве судов и развитии торговли, которая сопутствует всем крупным предприятиям.

Моим читателям, несомненно, будет интересно узнать кое-что об общем механизме лова рыбы, насколько это касается британских морских промыслов. Современный тресковый баркас, клиперного типа для скорости, с большими садками для перевозки живой рыбы, стоит 1500 фунтов стерлингов. Обычно он перевозит от девяти до одиннадцати человек, включая капитана. Его средние расходы в неделю составляют 20 фунтов стерлингов в сезон ярусного лова в Северном море; но они значительно превышают эту сумму, если случается потерять лески. Рыболовство в последнее время стало весьма неопределенным предприятием. Леска используется главным образом для лова трески и пикши. Количество лесок, взятых в море на открытой лодке, зависит от количества людей, принадлежащих к конкретному судну. У каждого человека есть леска длиной 50 морских саженей (300 футов), и к каждой из этих лесок прикреплено 100 «снудов» с крючками, уже наживленными мидиями, кусочками сельди или мерланга. Каждая леска уложена «чисто» в неглубокую корзину или «скулл» — то есть она расположена так, чтобы свободно разматываться, пока лодка идет вперед. 50-саженная леска со 100 крючками в Шотландии называется «таэс». Если в лодке восемь человек, длина лески составит 400 саженей (2400 фунтов), с 800 крючками (лески связываются друг с другом перед установкой). По прибытии на место лова рыбаки выбрасывают за борт пробковый буй с прикрепленным к нему флагштоком высотой около шести футов. Буй удерживается неподвижно леской, называемой «поу-энд», достигающей дна воды и имеющей камень или небольшой якорь, прикрепленный к нижнему концу. К «поу-энд» также прикреплена рыболовная леска, которую затем «выплачивают» так быстро, как лодка идет под парусом, что может составлять от четырех до пяти узлов в час. Если ветер неблагоприятен для направления, в котором экипаж хочет установить леску, они используют весла. Когда леска или «таэс» полностью вытянута, конец опускается, и лодка возвращается к бую. «Поу-энд» вытягивается вместе с якорем и прикрепленной к нему рыболовной леской. Затем рыбаки выбирают леску с той рыбой, которая может на ней оказаться. Восемьсот рыб могли быть пойманы (и часто бывали) восемью людьми за несколько часов с помощью этой операции; но многие рыбаки теперь говорят, что считают себя очень удачливыми, когда получают рыбу на каждые пять крючков на восьми-таэсовой леске. Часто также рыбу съедают с лески «собаки» и другие враги, так что остаются лишь несколько фрагментов и пара скелетов, показывающих, что рыба была поймана. Рыбаки на палубных тресковых баркасах используют как ручные лески, так и ярусы, подобные описанным. Снаряжение тресковых баркасов, конечно, прочнее, чем то, что используется на открытых лодках. Ярусы называются «грут-линес», или большие лески. Каждый палубный тресковый баркас перевозит на палубе небольшую лодку для работы с большими лесками в умеренную погоду. Эта лодка также снабжена садком, в котором рыба содержится живой до прибытия на баркас, когда ее перекладывают из садка маленькой лодки в садок более крупного судна.

Голодная треска схватит любую наживку, и большие лески обычно наживляют кусочками мерланга, сельди, пикши или почти любой другой рыбы. Для ручных лесок рыбаки предпочитают мидий или белых трубачей. Белых трубачей ловят на леску, к которой прикреплено несколько кусков падали или тресковых голов. Эта леска укладывается вдоль дна, где, как известно, изобилуют трубачи. Трубачи прикрепляются к тресковым головам, и их вытаскивают, помещают в сетчатые мешки, похожие на сетки для лука, и помещают в садок судна, где они содержатся живыми до использования. Еще один вид наживки, используемый лодочными рыбаками для ручных лесок, — это пескожил. «Луг» — это песочный червь длиной от четырех до пяти дюймов и толщиной примерно с палец человека. Головная часть червя представляет собой темно-коричневое мясистое вещество, и именно эта часть используется в качестве наживки, остальная часть червя — не что иное, как песок. «Луг» выкапывают из песка небольшой лопатой или трехзубыми вилами.

Основные рыболовные районы в Северном море, где используются тресковые баркасы, — это Доггер-банка, Велл-банка и Голландская банка. Район промысла рыбаков на открытых лодках — это побережья Файфа, Мидлотиана и Бервикшира; на пикшу, треску, мольву и т. д. — это вокруг острова Мэй и скалы Белл-Рок, Марр-банка, Мюррей-банка, ям Монтроз и т. д.

Шотландские рыболовные лодки, за немногими исключениями, все открытые; но хотя открытые лодки являются предметом споров, они, несомненно, удобны для людей. Лодки, как правило, редко уходят далеко от дома, за исключением мест какого-то конкретного промысла, и, будучи низкими по конструкции, сети легко выбрасываются и выбираются, когда им удается получить хороший улов рыбы. Шотландский промысел — это в основном то, что можно назвать местным или береговым промыслом, так как лодки выходят и возвращаются домой, за немногими исключениями, раз в двадцать четыре часа. В последние годы были введены несколько лодок с полупалубой, и на них рыбаки могут совершать гораздо более длительные рейсы; но, как правило, у шотландских рыбаков нет, в отличие от их английских собратьев, удобного палубного люгера, на котором можно было бы вести свои работы. В случае шторма открытые шотландские лодки находятся в плохом положении, так как некоторые из их гаваней в такие моменты совершенно недоступны, а лодки, будучи неспособными из-за своей хрупкой конструкции выйти в открытое море, часто выбрасываются на скалистые берега и разбиваются, а люди тонут или погибают среди скал. Приятно думать, что в последнее время было построено немало гаваней-убежищ и что, в частности, обширная гавань в настоящее время строится в Уике, центре великого сельдяного промысла. Я не раз, проводя расследования рыбной промышленности Соединенного Королевства, видел, как шторм обрушивался на сельдяной флот, когда он был занят промыслом. Такие сцены ужасно величественны, когда лодка за лодкой поглощается алчными водами или разбивается о скалистые столбы берега, а людей затягивает в пучину мощными волнами. Море свободно для всех, без налогов и без арендной платы, но цена, уплаченная человеческими жизнями, — ужасный эквивалент: «Только те, кто спускается в море на кораблях, видят дела Господа и чудеса Его в пучине».

Существует много преувеличений относительно вреда, наносимого промыслу белой рыбы тралами. Рыбаки, у которых нет ни капитала, ни предприимчивости, чтобы самим заниматься тралением, обязательно будут оскорблять тех, кто это делает; но трал настолько грозен, что побудил различных французских писателей выступать за его запрет. Они описывают этот инструмент промысла как ужасный по своим последствиям, оставляющий при использовании глубокие борозды на дне моря и уничтожающий как мальков, так и икру; но в этом обвинении есть очень очевидное преувеличение, потому что, как правило, бим-трал нельзя безопасно использовать, кроме как на песчаном или илистом дне, а, насколько нам известно, рыба предпочитает нереститься на грунте, который слегка каменист или зарос водорослями, чтобы икре было за что зацепиться, что ей, очевидно, необходимо, чтобы избежать уничтожения; и когда количество икры обнаруживается на кусочке морских водорослей или камне, мы всегда обнаруживаем, что из-за некоторого вязкого свойства, которым она обладает, она прилипает к месту своего нахождения с большой цепкостью. Траловая сеть, какой бы разрушительной ни была ее деятельность, боюсь, не может быть отменена; и, используемая в надлежащие сезоны и в надлежащих местах, она является лучшим орудием лова, которое мы можем иметь для тех видов рыб, которые она предназначена добывать. Трал очень широко используется английскими рыбаками, но только в последние годы траулеры дошли так далеко на север, как Сандерленд и Бервик, и именно рыбаки этих мест подняли крик о том, что эта сеть так вредна для рыболовства. В Шотландии нет местных траулеров, так как промыслы в основном носят характер прибрежной индустрии, где люди, как правило, выходят в море всего на несколько часов, а затем возвращаются с уловом. Часто бывая на борту траулеров, я, возможно, позволю себе привести несколько цифр, указывающих на мощность большой бим-сети.

Итак, траулер — это судно водоизмещением около 35 тонн, которое обычно имеет экипаж из 7 человек — а именно 5 матросов и 2 учеников — для работы на нем. Траловый трос имеет длину 120 саженей и 6 дюймов в окружности, и к этому тросу прикреплены различные части тралового аппарата — а именно: бим, траловые доски, мешковая сеть, грунтовый трос и растяжка или уздечка. Траулер оснащен кабестаном для вытягивания этой тяжелой машины. Бим, лонжерон из тяжелого вяза, имеет длину 38 футов и 2 фута в окружности посередине, и сделан сужающимся к концам. Две траловые доски (овальные кольца, 4 фута на 2½ фута) прикреплены к биму, по одной на каждом конце. Верхняя часть мешковой сети, которая имеет длину около 100 футов, прикреплена к биму, в то время как нижняя часть прикреплена к грунтовому тросу. Концы грунтового троса прикреплены к траловым доскам, и, будучи довольно свободными, отверстие мешковой сети образует полукруг при волочении по грунту. Весь аппарат прикреплен к траловому тросу с помощью растяжки или уздечки, которая представляет собой трос двойной длины бима и толщиной, равной траловому тросу. Каждый конец растяжки прикреплен к биму, и к образованной таким образом петле прикреплен траловый трос. Грунтовый трос обычно представляет собой старый трос, гораздо более слабый, чем траловый, так что в случае, если сеть столкнется с каким-либо препятствием в воде, грунтовый трос может порваться и позволить остальной части снаряжения быть спасенной. Если бы порвался варп, а не грунтовый трос, весь аппарат, который имеет значительную ценность, остался бы на дне. Траулер, как я отметил, пока сеть была в воде, обычно идет со скоростью 2 или 2½ узла в час. Лучшая глубина воды для траления — от 20 до 30 саженей, с илистым или песчаным дном. Иногда, однако, сети опускают гораздо глубже, но это примерно глубина воды над большими Серебряными ямами, в 90 милях от Хамбера, куда отправляется ловить рыбу большое количество траулеров из Халла. Когда их вылавливают, рыбу (в основном морские языки и другую камбаловую рыбу) упаковывают в корзины, называемые «падс», и сохраняют во льду до доставки на рынок. Вылавливать двенадцать или четырнадцать корзин в день считается отличным уловом. Помимо этой донной рыбы, трал часто захватывает пикшу, треску и другую круглую рыбу, когда таковые случаются кормиться на дне. Иногда случается, что бим падает на дно, и, поскольку грунтовый трос лежит поверх мешковой сети, никакая рыба не может попасть внутрь. Этот несчастный случай, который, однако, случается редко, называется «бэк-фолл». Мистер Вивиан из Халла в письме к редактору манчестерской газеты два года назад дал очень яркое описание тралового лова и заявил, что 99 из каждых 100 тюрбо и ромбов, девять десятых всей пикши и большая часть всего ската, которые ежедневно продаются на оптовых рыбных рынках этой страны, пойманы системой траления. Траление, без сомнения, является наиболее эффективным способом добычи белой рыбы на дне океана; и если бы оно было объявлено вне закона, Лондон и крупные города временами оставались бы совсем без рыбы. Как само собой разумеющееся, траление должно истощать косяки в определенных местах. Флот из более чем 100 баркасов, каждый с бимом длиной почти 40 футов, тралящий день и ночь, беспокоит, пугает или захватывает любую рыбу, которую можно найти в этой местности, захватывая, кроме того, моллюсков, якоря, припасы, которые были затоплены вместе с кораблями века назад; даже золотой клин был поднят этим ненасытным инструментом. Единственное средство — расширить поле деятельности.

Лучше, однако, в случае спора, как в этом вопросе о трале, позволить заинтересованным лицам высказаться самим. Я просмотрел огромную массу доказательств, собранных недавней комиссией, назначенной Парламентом для проведения расследования по этому вопросу, и представлю некоторые их части моим читателям, чтобы, если приложить немного усилий для взвешивания «за» и «против» этого дела, они могли сформировать свое собственное суждение по этому спорному вопросу. Один рыбак из Каллеркотса очень решительно настроен против бим-трала. Он уверен, что тридцать лет назад мы могли получить вдвое больше рыбы в течение рыболовного сезона, чем получаем сейчас, и что предложение уменьшалось мало-помалу; и он говорит, что даже десять лет назад было почти так же хорошо, как тридцать лет назад. Через несколько лет Англия будет кричать от нехватки рыбы, если позволить тралению продолжаться. Цена на рыбу, говорит он, удвоилась в последние годы. «Когда я был молодым человеком, нас в семье было девять человек, и моя жена могла купить пикшу за два пенса, которой хватило бы на наши обеды. Теперь она не могла бы получить то же количество менее чем за девять или десять пенсов. В последние годы количество рыбаков и рыболовных лодок значительно увеличилось. Я не думаю, что рыбаки сегодняшнего дня живут лучше, чем те, что были, когда я был молодым человеком». Рыбаки в Каллеркотсе, когда они тралят, используют маленький трал и ловят рыбу на мелководье. В этих обстоятельствах они не причиняют никакого вреда. Траулеры с большим тралом, говорит мистер Николсон, который был допрошен, не только сметают лески рыбаков, но и уничтожают рыбу. В Каллеркотсе человек, занятый ярусным ловом, получает всю рыбу на свои лески, а его жена идет в город и продает ее. Бим-траление началось около шести лет назад. Количество лодок и рыболовного населения продолжает неуклонно расти. Бим-траление причиняет два вида вреда: во-первых, оно сметает лески рыбаков; и во-вторых, оно уничтожает икру. «Может быть, есть средство для рыбака, теряющего свои лески, но я никогда о нем не слышал. Я знаю, что они могли бы взыскать убытки, но трудность заключается в том, чтобы найти виновных. Единственное средство, которое я могу предложить, — это вообще покончить с траловым ловом». Этот свидетель заявил, что десять лет назад он ловил шестьдесят или семьдесят тресок в день, а теперь не может поймать ни одной. Траулеры, будучи способными ловить рыбу в любую погоду, вытесняют местных рыбаков с поля деятельности.

Темплман, рыбак из Саут-Шилдса, говорит, что во время траления он вытаскивал три с половиной тонны рыбьей икры! Он также говорит в своих показаниях, что при тралении половина рыбы мертва и настолько измята, что непригодна для рынка. Видел полторы тонны сельдяной икры, выставленной на продажу в качестве удобрения. Улов рыбы на Доггер-банке очень сильно уменьшился. Рыбаки не могут поймать там сейчас и четверти того, что ловили раньше. Количество траловых лодок на Доггер-банке увеличилось примерно на 10 процентов за последний год, и все же они получают примерно на четверть меньше рыбы. Некоторые из них теперь едва могут заработать на жизнь. Они обеднили все другие места, а теперь пришли сюда, и через короткое время здесь не останется ни одной рыбы. То же самое и с другими рыбными банками, и это объясняет, почему траулеры теперь приходят в эту местность. Они уничтожили грунт у Хартлпула и Сандерленда, а теперь пришли на небольшой участок здесь, и они выметут его дочиста тоже. Траловая лодка иногда ловит пять тонн в день; но в среднем полторы тонны; но так как большую часть этого приходится выбрасывать за борт, они привозят на рынок только около десяти центнеров. Лодки, принадлежащие Каллеркотсу, перевозящие такое же количество рук, как и траулеры, ловят в среднем только около пяти стоунов. Рыба, пойманная в трал, не годится для рынка, так как внутренности разбиты, а желчные пузыри лопнули и растекаются по ним. «Если бы моя воля, я бы принял Акт Парламента, чтобы покончить с тралением, и обязал бы каждого человека ловить рыбу на крючки и лески. Я думаю, это увеличило бы количество рыбы для страны, потому что молодая рыба не брала бы крючки. Я не знаю, если маленькие лодки получают пять стоунов в день, уменьшило бы это вообще предложение рыбы для рынка; но если позволить тралению продолжаться, то очень скоро это произойдет».

Томас Болам, будучи допрошенным, сказал: «Я занимался сельдяным промыслом двадцать один год, а белой рыбой — шесть лет. За эти шесть лет я обнаружил, что предложение белой рыбы постепенно уменьшалось как по количеству, так и по размеру рыбы. За двадцать лет опыта в сельдяном промысле я нахожу страшное уменьшение общего количества пойманной рыбы. Косяки сельди теперь составляют лишь около одной трети того размера, какими они были, когда я только начинал промысел. В то время мы ловили 14 000 или 15 000; теперь улов в 4000 или 5000 считается хорошим. Я приписываю это падение существованию системы траления».

Многие другие рыбаки дали аналогичные показания. Рыбак по имени Булмер, проживающий в Хартлпуле, сказал, что белая рыба не только стала более редкой, но и ухудшается в размерах. Падение количества определенно сопровождалось меньшим размером, особенно у пикши. Пикшу двадцать лет назад ловили весом от пяти до шести фунтов; теперь она едва достигает в среднем трех фунтов. Сейчас почти невозможно поймать ни одной трески, а раньше наши лодки ловили их десятками вместе, и приходилось вытаскивать их рядами, и могли продать их только примерно за 10 шиллингов за десяток; теперь они реализуют на Рождество по 5 и 6 шиллингов за штуку. «О ловле тюрбо мне грустно говорить. Мне больно думать об ущербе, который мы понесли в этом конкретном промысле от траулеров. В настоящее время мы не смеем забрасывать наши сети, так как они обязательно будут потеряны. Я потерял два «флота» сетей на тюрбо стоимостью 25 фунтов стерлингов. Около двадцати шести лет назад я ловил двести тюрбо за один день: теперь их совсем не достать». Другой житель дал аналогичные показания и подумал, что если траление будет продолжаться, то их благородный залив скоро станет пустошью. Джон Пурвис из Уитберна также говорит, что пикша уменьшилась в размерах, а также в количестве — думает, что она по крайней мере на треть меньше сейчас по сравнению с прежними годами. Считает, что система траления вызвала уменьшение рыбы, которое произошло за последние четыре года. Дэвид Арчибальд из Кростера покупал траловую рыбу не для еды, так как она годилась только для использования в качестве наживки.

Приведя справедливый образец доказательств против системы траления, будет справедливо, если мы теперь услышим другую сторону дела. К сожалению, конечно, что мы не можем получить действительно беспристрастные доказательства по этому спорному вопросу, так как сторона, жалующаяся, — это сторона, как говорят, чьи рыболовные перспективы были разрушены использованием бим-трала, в то время как траулеры, конечно, не хотят слышать ни одного плохого слова об инструменте, с помощью которого они зарабатывают на жизнь. Рыбак из Торбея, привыкший к тралению последние двадцать шесть лет, прямо противоречит многому из того, что было сказано против траловой сети. Он утверждает, что никогда не ловил и не видел, чтобы ловили икру, и что только около половины центнера на каждые две тонны пойманной рыбы непригодны для рынка. Он не думает, что рыба уменьшается ни в количестве, ни в размере.

Джон Клементс, рыбак с траловой сетью из Халла, был одним из людей, допрошенных в Сандерленде; его показания были следующими: «Я занимаюсь тралением двадцать шесть лет. Я ловлю рыбу здесь десять лет. В Халле не было уменьшения рыбы; но мы выгружаем ее здесь легче и в лучшем состоянии для рынка. Я никогда не замечал никакой икры в сетях, но я получал корзину или две мелкой рыбы, которую, когда она не годится в пищу, мы выбрасываем. За десять лет, что я прихожу сюда, я обнаружил увеличение количества и улова. Я думаю, траление увеличивает рыбу, так как траловая сеть поднимает пищу рыбы, червей и слизней, и рыба следует за сетью, как рой ворон за бороной. Я не думаю, что мы беспокоим икру таким образом. Сегодня утром было две или три разбитых пикши из шестнадцати или семнадцати корзин, каждая корзина содержала семь или восемь стоунов. Траловая рыба не приносит такой хорошей цены, как линейная рыба, но это из-за количества, а не качества. Мы добавили к удовольствию жителей этого города хорошим предложением рыбы, которое мы им дали. Двадцать лет назад месячный улов составлял около 50 фунтов стерлингов, а теперь — от 80 до 120 фунтов стерлингов; и это не из-за лучшей цены, а из-за большего количества, которое мы можем получить, уходя дальше в море на больших лодках. В зимнее время я ловлю рыбу на Доггер-банке, а летом — у берега. Я никогда не натыкался ни на какие ярусные сети. Я находил сельдяную икру в пикше; но я никогда не находил никакой в сети. Мы ловим здесь много песка. Он попадает внутрь, как только мы останавливаемся; но он выпадает, прежде чем мы поднимем сеть на поверхность воды. Чем дальше мы уходим, тем больше пикши мы получаем; и чем ближе мы подходим к берегу, тем больше морских языков мы получаем. Я поймал много трески. В одном случае я поймал сто восемь тресок за один улов. Это было в сорока милях от мыса Фламборо. Мои сети проверялись официально только один раз за двенадцать лет. Чем короче улов, тем лучше рыба; но у меня была рыба в великолепном состоянии при большом улове. У меня никогда не было рыбы, поврежденной из-за лопнувшего желчного пузыря. Желчный пузырь может лопнуть, но мы бы этого не увидели, если бы не вскрыли рыбу».

Траулер из Халла высказался в следующем духе: «Я никогда не видел никакой икры в сети. Невозможно, чтобы икра была поймана в сети. Часто бывает нетоварная рыба, но это только тогда, когда дует сильный ветер и трудно поднять снаряжение на борт. Мы обычно получаем семь или восемь корзин за улов, и одна корзина, возможно, была бы непригодна для рынка. Рыба, пойманная на крючок, — более продаваемая рыба, так как на ней есть чешуя и слизь, а на траловой рыбе нет слизи, и чешуя иногда стерта». Здесь были представлены несколько пикш, которые, по словам свидетеля, были хорошим образцом. Чешуя была на них, и при вскрытии одной из них внутренности оказались в неповрежденном состоянии.

Ниже приводится резюме показаний, данных Уильямом Доусоном, очень умным рыбаком из Ньюбиггина, который говорил, основываясь на пятидесятилетнем опыте: «Он ловил треску, мольву, тюрбо и несколько видов моллюсков, но не устриц. Он все еще был занят как рыбак. Он ловил морской язык на леску. Количество рыбаков и лодок увеличилось. В 1808 году было восемь лодок, а сейчас около тридцати лодок. Пятьдесят лет назад лодки были примерно в одну треть размера. Лодки перевозили примерно такие же лески, как сейчас. Лодки теперь перевозят примерно в три раза больше сетей, чем раньше. Количество белой рыбы сильно падает. В 1812 году каждая лодка привозила больше белой рыбы, чем могла увезти. Мы не ходим в море гораздо чаще сейчас. В размере рыбы сейчас нет большой разницы — немного меньше. Промыслы пикши и сельди уменьшились. Он не заметил большой разницы в размере, только в количестве. Сейчас в сельдяном промысле занято большее количество лодок — количество сельди уменьшилось за последние десять или двенадцать лет. Мало скумбрии было поймано там. Большие количества скумбрии были у этого побережья временами, но у них не было сетей, чтобы ловить их. Хотя было замечено много шпрот, они не пытались их ловить. Причиной падения количества рыбы, по его мнению, было их уничтожение дальше на юг. Никакие траловые суда не приходили сюда до прошлого лета. Они уходили примерно на двенадцать миль от земли и тралили в месте рыбной ловли. Лески рыболовных лодок были параллельны и находились примерно в четверти мили друг от друга. Когда был юго-восточный шторм, они получали много рыбы, но теперь это не так. С северо-восточным штормом у них было много рыбы. На его памяти, пятьдесят лет назад, было много рыбы при юго-восточном шторме. Не было никакого вмешательства в их сети, и никто не регулировал время рыбной ловли. Могло бы быть некоторое преимущество, если бы правительство приняло закон, запрещающий как английский, так и французский промысел с субботы утра до понедельника ночи. Это дало бы время рыбе собраться вместе. Это относилось к сельди. Они не должны позволять траловым лодкам ловить рыбу у побережья. Французские лодки часто подходили на три мили к земле. Сельдь ловится в пределах трех миль от берега. Французские лодки перемещались вместе с сельдью вдоль побережья и поймали большое количество. Должно быть правило, что сельдяные сети не должны быть заброшены до заката. Когда приходили катера Королевы, французские лодки уходили на расстояние более трех миль от земли. Омары уменьшились, но не крабы. Он полагал, что они поймали слишком много омаров. Экипаж лодки живет сейчас не так хорошо, как тридцать лет назад. Жилье было лучше. Они не зарабатывают так много денег сейчас. В течение года (около 1825 года) он заработал 126 фунтов стерлингов, а несколько лет назад он заработал только 78 фунтов стерлингов. Средний показатель за последние пять лет на промысле белой рыбы составлял около 50 фунтов стерлингов. Другие 50 фунтов стерлингов могли быть заработаны на сельдяном промысле. Буи лесок были достаточно большими, чтобы траулеры могли их видеть, и они могли видеть, где находятся сети. Они уничтожали как рыбу, так и лески. Лодка для лесочного лова с оснасткой стоит около 40 фунтов стерлингов, а сельдяная лодка с сетями — не менее 100 фунтов стерлингов. Люди покупали лодки на сэкономленные деньги. Мало рыбы было уничтожено на их лесках, за исключением того, что было съедено колючей акулой. Там была сельдь в январе и феврале, но ее не ловили. Их лодки ловили рыбу между замками Тайнмут и Данстанборо. Он мог помнить времена, когда на побережье не было французских лодок; они впервые появились около 1824 года. Французские лодки ловят рыбу по воскресеньям. Их лодки — нет. Молодой человек должен зарабатывать 100 фунтов стерлингов в год. Полная треть уходила бы на содержание его лодки и оснастки. Лодки служили около четырнадцати лет».

Мне нет нужды повторять подобные свидетельства, однако почти все свидетели сходились во мнении, что донный трал не наносит рыболовству того ущерба, в котором его обвиняют, особенно в том, что касается вреда для икры. Позволю себе в качестве заключения к этим противоречивым показаниям процитировать часть письма о траловом лове, опубликованного в газете «Таймс» и написанного «продавцом с Биллингсгейта»: «Семилетний опыт работы на Биллингсгейте и вся моя предыдущая жизнь, проведенная среди рыбаков в портовом городе, позволяют мне высказать несколько замечаний, которые благодаря вашим способностям могут быть проанализированы и, возможно, содержат нечто, что вы сочтете ценным и сможете использовать. Мой личный интерес связан не только с траловым ловом, но и с ловом на крючок и леску, неводом, дрифтерной сетью и другими способами; поскольку я комиссионер, любая рыба, попавшая в мои сети, — моя. Я не могу судить о качестве тралового лова ни за, ни против, так как не был связан с этой отраслью торговли, но после пары замечаний по поводу информации, полученной мистером Фенвиком и переданной на ваших страницах некоторыми джентльменами, претендующими на знание этого дела, я изложу свои сведения как можно кратко. Дело в том, что невозможно выловить то, что мы считаем траловой рыбой, в количествах, достаточных для удовлетворения спроса, иначе как тралом; основные виды — это тюрбо, серая камбала, морской язык и морская камбала. Небольшое количество можно добыть другими средствами, но скорее случайно, чем иначе. Что касается утверждений о том, что траловая рыба изувечена и протухла до выгрузки, то как получается, что так много безупречной и свежей рыбы вышеуказанных видов продается не только в Лондоне, но и по всей стране, и красуется на столах как богатых, так и бедных? Вы сами и любой дворянин можете высказаться по этому поводу; и когда вас проинформируют, что вся она поймана тралом (факт неоспоримый), вы сочтете неправильным со стороны кого бы то ни было вводить общественность в заблуждение по столь важному вопросу. Посоветуйте ему постичь тайны океана и найти лучший способ их добычи».

На трал обрушилось много порицаний, потому что он «перемалывает» рыбу; но уничтожение молоди — то есть рыбы, непригодной в пищу из-за своего возраста, — свойственно не только тралу. Когда забрасывают яруса для лова трески, рыбаки не могут приказать, чтобы на наживку попадалась только взрослая рыба: клюют нежная молодая треска, недоросшая пикша, жадная скумбрия, в результате чего ежегодно погибают тысячи морских рыб, непригодных в пищу и не имевших возможности оставить потомство. Но эта случайность присуща всем нашим промыслам, независимо от орудия лова, будь то сеть или леска. Посмотрите, как мы истребляем грильсов, не давая им возможности размножаться! Сельдяной промысел — яркий пример такого ведения дел: само время, когда эти животные собираются вместе для продолжения рода, выбрано человеком для их истребления. Конечно, если они должны использоваться в пищу, их нужно когда-то убивать, и правильное время для их вылова составляет одну из тех рыболовных загадок, которые мы до сих пор не смогли решить. Мы защищаем лосося множеством законов в самый интересный период его жизни, и почему мы не можем разработать запретный период для трески, тюрбо, пикши и морского языка на определенных побережьях — ведь у каждой части побережья свой сезон — я не понимаю и могу объяснить эту аномалию лишь тем, что лосось является частной собственностью.

Труд шотландских рыбаков значительно усложняется из-за отсутствия хороших гаваней для их лодок. При наличии времени и возможности люди рыбацкого сословия весьма трудолюбивы, и отсутствие надлежащих гаваней — тяжелое испытание для них. Любопытно наблюдать за небольшими каменоломнями, которые в некоторых частях залива Мори-Ферт служат убежищем для лодок. Есть, например, гавань Уайтхиллс: она не могла бы принести никакой пользы в случае сильного шторма, так как, по моему мнению, лодки никогда не смогли бы войти в нее, а были бы разбиты в щепки о соседние скалы. Я был свидетелем одного или двух штормов на северо-восточном побережье Шотландии и никогда не забуду сцены страданий, вызванные этими буйствами великой пучины. Даже недавно (в октябре 1864 года) вдоль этих берегов свирепствовал шторм, оставивший самые впечатляющие следы смерти почти во всех рыбацких местах на заливе Мори-Ферт. Я не был очевидцем этого последнего шторма, но собрал из различных источников, устных и письменных, один или два отрывка, описывающих его ярость и вызванные им человеческие жертвы.

В Портесси, одной из деревень залива Мори-Ферт, лодка под названием «Шемрок» с экипажем из девяти человек оказалась в числе пропавших. Она вышла в море в среду утром в октябре 1864 года к месту лова, известному как «Банка», примерно в двадцати милях от берега. Джон Смит, главный владелец лодки, старик, в то время не мог выйти в море; но у него было семь сыновей, и пятеро из них вместе с четырьмя близкими родственниками отправились на злополучном «Шемроке» из гавани Портесси в то роковое утро. «Шемрок» сопровождали несколько других лодок, принадлежащих тому же месту, и маленькая флотилия вышла в море уже в три часа утра, держась вместе более или менее до тех пор, пока не достигла места лова. По прибытии на Банку «Шемрок», по-видимому, отделился от остальных, так как экипаж предпочел отойти на некоторое расстояние, чтобы забросить лески; и после расставания другие лодки ее больше не видели. Около семи часов следующего утра некоторые жители Уайтхиллса, обходя место, известное как Крейгенроан, в четверти мили к западу, были встревожены, увидев лодку, лежащую высоко и сухо среди скал, как будто ее выбросило во время прилива и оставило там при отступлении воды. Мачта, несколько весел и другие предметы были разбросаны здесь и там рядом с ней среди скал, а в бортах виднелись пробоины — доказательство, слишком убедительное для того, чтобы считать лодку погибшей. Более тщательный осмотр обнаружил ее знак и номер — «B.F., 743», а затем были замечены название и недвусмысленное обозначение: «Шемрок, Пт. Эсси — Дж. Смит». При осмотре было высказано предположение, исходя из того, как была вырвана мачта, что лодка затонула либо на некотором расстоянии в море, либо среди прибрежных бурунов, снова выпрямившись, когда ее выбросило на скалы, где, как мы уже сказали, она была найдена сидящей высоко и сухо на киле. Сразу стало ясно, что весь экипаж погиб, и друзья и родственники принялись настойчиво искать тела мужчин. В пятницу безжизненное тело Джона Смита по прозвищу «Боди» было найдено выброшенным на берег. В тот же день труп его сына, молодого человека, который должен был жениться через неделю — и чей дом, как и дом его друга и тезки, уже обставлялся, — был выброшен на берег в Уайтхиллсе, и одним из первых, кто опознал тело, был отец невесты. Еще одно тело было найдено в устье небольшого ручья в дальнем конце Бойнди-Линкс. Это также произошло в пятницу: это оказались останки одного из пяти братьев — а именно Джона, двадцати пяти лет, того самого тезки, который должен был жениться на следующий день. Тело другого из пяти братьев — Уильяма — было найдено плавающим в заливе у гавани Банфф, привязанным к бую, к которому бедняга прикрепился, вероятно, еще в лодке ради спасения. Одно время тело видели в этом положении в Уайтхиллсе, подвешенным к бую, и так близко к берегу, что если бы под рукой был багор, его можно было бы достать. Впрочем, это было бы бесполезно, так как искра жизни давно погасла; но путь тела, унесенного приливом и доставленного к Банффу, помог примирить некоторые, казалось бы, противоречивые свидетельства об истории крушения или, скорее, о месте, где оно произошло.

Во время этого шторма в Баки стоял глубокий плач, ибо в этом городе не одна женщина овдовела из-за бури. По необходимости жена рыбака обладает крайне мужественным характером. Ее занятие делает ее такой, потому что ей требуется физическая сила, которой не обладает ни одна другая женщина и которой не может похвастаться большинство мужчин. Длинные расстояния, которые ей часто приходится преодолевать в любую погоду со своей ношей весом во много стоунов, делают необходимым для нее иметь крепкое телосложение и быть способной к большой физической выносливости. Соответственно, большинство торговок рыбой, которые занимаются продажей улова своих мужей, обладают силой, с которой ни один благоразумный человек не рискнул бы вступить в конфликт. К тому же характер их призвания делает их смелыми в манерах, а в речи — грубоватыми и находчивыми. Поскольку им приходится ежедневно сталкиваться со всеми видами людей и заключать жесткие сделки, их ум, хотя и не утонченный, отточен до остроты, и они могут дать отпор любой насмешке, направленной в их адрес покупателем или прохожим. Однако до тех пор, пока с ними обращаются вежливо и подобающе, они в ответ вежливы и обходительны и могут, когда случай позволяет, как польстить, так и доставить удовольствие отнюдь не оскорбительным образом. В целом, шотландская торговка рыбой — это честное, прямолинейное, добросердечное существо, грубое, как и занятие, которым она следует, но, как правило, добродушное и то, что шотландцы называют «canty» (веселое, приятное). Она даже не лишена чувств, хотя, возможно, ее призвание дает ей мало возможностей их проявить. Но кто так часто призван испытывать сильнейшие эмоции страха, тревоги и печали, как жена рыбака? Каждый раз, когда дует ветер и поднимается море, когда лодки ее мужа или родственников «в море», она не знает покоя, пока они не окажутся в безопасности; и не раз ей приходилось стоять на берегу и смотреть на белое пенящееся море, в котором маленькая лодка, содержащая все, что ей было дорого, боролась с волнами, и вопрос о ее гибели или спасении оставался нерешенным.

Вернемся к истории шторма. Не менее двадцати семи лодок, принадлежащих Баки, ушли на промысел, некоторые из них еще в два часа ночи. За несколько часов до выхода лодок были признаки приближающегося шторма. У побережья катился тяжелый прибой, но почти без ветра, лишь изредка доносились слабые потоки воздуха с севера, но барометр значительно упал за ночь. С этими признаками плохой погоды люди, дежурившие на станции береговой охраны, окликнули людей из Портесси, когда те направлялись к своим лодкам в гавани Баки, и предупредили их о вероятности шторма. Однако, по-видимому, этому предупреждению не придали особого значения, и лодки вышли из гавани с большими, чем обычно, трудностями, так как море у входа было очень бурным. Лодки взяли курс на северо-восток, но из-за отсутствия бриза пришлось прибегнуть к веслам, и прошло почти двенадцать часов, прежде чем они добрались до места сбора. В обычных обстоятельствах, при хорошем ветре, лодки достигли бы места лова примерно за три часа и вернулись бы к следующему приливу — около полудня. Около шести часов вечера шторм обрушился на рыбаков с большой силой. Большинство лодок держались близко друг к другу, и поскольку за первым порывом шторма последовало относительное затишье, экипажи, решив, что худшее позади, начали заканчивать лов. Это заняло бы около часа, но прежде чем работа была завершена наполовину, ветер, повернув скорее к северу, превратился в настоящий ураган, и море стало настолько неспокойным, что управлять лодками было почти невозможно. Паруса, которые были подняты, когда ветер только поднялся, были убраны, некоторые из них — на целых шесть рифов, но опыта и энергии закаленных рыбаков едва хватало, чтобы успешно бороться за существование среди враждующих стихий. Некоторые экипажи в этом бедственном положении направились к побережью Банффа; другие решили попытаться переждать шторм, а значительное число направилось к Кромарти или портам на противоположной стороне залива. Достижение любого из этих трех вариантов было делом опасным, ибо ни на одной стороне залива нет гавани-убежища, куда лодки могли бы безопасно укрыться от шторма; а разбитая вода встречается почти так же часто и опасна в центре залива, как и вдоль берега. В то время как храбрые рыбаки сталкивались с самыми суровыми опасностями, связанными с их призванием, тревога и ожидание их родственников были душераздирающими. Шторм в своей интенсивности, хотя его приход был предсказан, не ощущался на берегу до девяти часов вечера среды. Однако с этого часа ветер, теперь с востока, а затем с севера, обрушивался ужасными порывами, и весь залив у Баки кипел и стонал, как никогда раньше.

Задолго до того, как шторм достиг своего пика, жены и возлюбленные тех, кто был в море, начали тревожиться за их безопасность; они хорошо помнили опустошение, которое вызвала подобная буря, произошедшая 16 августа 1848 года, в их домах. Они покидали свои жилища, чтобы бродить вдоль морского берега и вглядываться сквозь шторм в поисках любого признака приближения лодок с их родственниками. На вершине холмов был разведен огромный костер в надежде, что его свет привлечет тех, кто в море, и укажет им путь к безопасному берегу. В начале ночи тревога и страх всех жителей Баки были чрезвычайными, и пока эта тревога переживалась, лодки, первыми покинувшие место лова, приближались к земле. Некоторым лодкам в течение значительного времени приходилось идти по ветру, экипажи не знали, куда они направляются, так как не видели огней. Когда они наконец увидели огни, пришлось проявить очень большую осторожность, и некоторая путаница возникла из-за необычного количества выставленных огней. Вскоре после одиннадцати часов была замечена лодка, приближающаяся к гавани Баки, и, получив благоприятную возможность пересечь бар, она благополучно вошла в гавань. Две другие лодки последовали за ней, но им было гораздо труднее войти в порт. Прилив достиг своего пика около двух часов ночи, когда приблизилась четвертая лодка. У входа в гавань она приняла волну, и всем на берегу показалось, что она перевернулась. Однако та же волна пронесла лодку на значительное расстояние в гавань, и, поскольку она оставалась в вертикальном положении, ее вскоре вытащили на берег, а экипаж благополучно высадился. Когда прилив был в полном разгаре, он поднялся примерно на двадцать футов выше своего обычного уровня, волны разбивались почти у основания сторожки береговой охраны. На пирсе вода обрушивалась так сильно, что часто достигала нескольких футов глубины, а брызги от волн поднимались на высоту около сорока футов над маяком. Люди продолжали наблюдать на берегу до рассвета, но никаких признаков других лодок не было видно, и, поскольку никаких известных происшествий с лодками, направлявшимися в Баки и Портгордон, не произошло, теплились сильные надежды, что остальные лодки нашли убежище на противоположной стороне залива или смогут переждать шторм. Тревога в Баки продолжалась в течение четверга и усилилась к вечеру, когда ветер, повернув к западу-северо-западу, снова усилился почти до уровня предыдущей ночи. Несколько человек из деревень по обе стороны от Баки пришли в город во второй половине дня, чтобы узнать, не принесет ли почта известий от их пропавших друзей. С большим вниманием капитан одной из лодок, вошедших в Кромарти, написал с первой почтой, что никаких происшествий в пределах его ведома не произошло и что ряд лодок (около восьми или девяти) благополучно вошли в Кромарти, а другие приближаются к гавани.

Я был свидетелем некоторых последствий предыдущих великих штормов, которые свирепствовали в заливе Мори-Ферт около конца 1857 года. В то время было потеряно множество рыбацких лодок и их экипажей, и Баки снова досталась большая доля опустошения. Я сохранил несколько отрывков с описанием шторма, вырезанных, кажется, из «Банффшир Джорнал»; и они, дополненные тем, что я лично собрал из описаний участников борьбы, дадут моим читателям хорошее представление о сцене в Баки. Предуведомляя, что до того, как шторм достиг своей кульминационной точки, одна или две лодки благополучно вошли в гавань, я могу заявить, что по мере того, как море становилось все более гневным, а волны с возрастающей яростью бились о берег, волнение тех, кто был на суше, становилось ужасным. Люди, казалось, были готовы бежать куда угодно, и никто не знал, куда бежать. Прошел почти час — шестьдесят минут ужасного ожидания — после того, как две первые лодки вошли в гавань, прежде чем появились другие. Однако постепенно они начали появляться, большинство из них явно направлялись к пескам напротив и к востоку от нового города Баки, некоторые — к Крейгенроану, месту укрытия к востоку от Портесси. Внимание жителей Баки было в основном сосредоточено на прибывающих к их собственному берегу, так как другие лодки были едва видны; и пока их собственные лодки то и дело, с двух до трех часов, заходили домой, оставалась вероятность, что те, кто бежал к Крейгенроану, принадлежат к другим городам. В два часа шторм достиг своего пика, и когда каждая лодка появлялась в поле зрения (их видели лишь на небольшом расстоянии от берега), раздавался крик собравшихся на берегу, в то время как крайняя тревога царила до тех пор, пока каждая из них не оказывалась на берегу, а люди не высаживались, причем каждый запасался веревками и всем, что могло бы пригодиться в усилиях по спасению жизни. Толпа бегала от одного места к другому вдоль побережья к тому месту, где, вероятно, лодки должны были удариться, и с большим энтузиазмом все без исключения прикладывали усилия, чтобы вырвать людей из опасности, как только они оказывались в пределах досягаемости. Лодки по мере прибытия закреплялись швартовыми канатами, и один или два человека оставались присматривать за каждой, в то время как остальные рассредоточивались вдоль берега, чтобы помочь спасти жизни и имущество своих товарищей, попавших в беду. Четыре лодки благополучно вошли. Увы, пятая! Около половины третьего эта пятая лодка, как и другие, без единого клочка паруса, появилась в поле зрения довольно далеко на западе и должна была причалить в «Ньюк», напротив Нью-Баки. Подбрасываемая до небес в один момент и падающая вниз между гигантскими волнами в следующий, она шла в тех же обстоятельствах, что и другие. Сотни людей вскоре собрались в точке, которой она должна была достичь. Лодки подошли так близко к берегу, что люди на борту были прекрасно узнаны своими друзьями, среди которых были жены, с величайшей тревогой пытавшиеся спасти своих мужей из гневной пучины, отцы, спасавшие своих сыновей, брат, приветствовавший брата и т. д. Но насколько печальной была сцена, не поддается описанию, ибо в ста ярдах от берега огромная волна ударила лодку бортом и перевернула ее, так же быстро, как человек повернул бы руку, экипаж, конечно, был выброшен в воду. Толпа на берегу в ужасе подняла руки, плакала и кричала, многие из них в полном смятении. Сцена была крайне душераздирающей; но первые проявления горя и тревоги постепенно перешли в скорбные стенания, хотя, как и следовало ожидать, волнение и путаница были очень велики. Трое мужчин так и не были найдены, сразу же утонув. Двое, казалось, выбрались на дно лодки, но один из них очень скоро исчез. Другой, однако, встал на ноги и поднес руки к жилету возле пуговиц, из чего было сделано предположение, что он готовится раздеться и быть готовым плыть. Ситуация обострялась интересом тех, кто был на берегу, видя его в этом опасном положении, и горе его друзей было невыразимо велико, когда они увидели, как первая тяжелая волна смыла его с того места, где он закрепился, и в своей катящейся ярости скрыла его, возможно, навсегда от человеческих глаз. Оставшиеся трое из восьми, находившихся на борту (экипаж насчитывал одиннадцать человек, но трое в тот день не вышли в море), также исчезли на некоторое время, но вскоре их увидели плавающими на рангоуте и кусках мачт; и надежда все еще существовала, что спасение может быть им оказано. Их несло от одного места к другому с ужасающей скоростью, и, по правде говоря, они были видны лишь время от времени. Тревога чувствовалась в каждой груди еще острее, чем когда-либо, так как эти трое приближались все ближе и ближе к берегу; и они боролись так отчаянно, что, вопреки всякой вероятности, надежда шептала, что их спасение возможно. Целых двадцать минут они плавали в этом положении, в конце концов подойдя на расстояние около двадцати ярдов от того места, где стояли люди — так близко, что, если бы море было обычно спокойным, там были сотни тех, кто не счел бы трудным броситься в воду и протянуть им руку. Один мужчина крикнул своему брату убрать волосы с глаз, когда по движению, которое тот сделал, стало очевидно, что он слышит совершенно отчетливо. Два или три раза он подчинился, поднимая руку и откидывая волосы со лба. Встревоженная жена действительно бросилась в прилив почти по шею в попытке спасти своего мужа, но ее героическое усилие было совершенно тщетным. Прилив в то время убывал, но волны с ужасной силой устремлялись далеко вверх по пляжу и с пугающей мощью отступали назад. Никто не мог удержаться на ногах в воде. Были предприняты попытки взяться за руки и таким образом оказать помощь несчастным людям, но, помимо веса самой воды, обратный поток волн вырывал гравийный пляж из-под их ног, так что стоять на нем было невозможно; и даже пока предпринимались эти тщетные попытки спасения, люди, изнуренные в бушующем прибое, тонули один за другим среди криков и воплей своих отчаявшихся родственников.

Число людей, утонувших на северо-восточном побережье — то есть в Уике, Хелмсдейле и Питерхеде — во время великого шторма 1848 года, составило сто человек, а стоимость лодок и сетей, потерянных в том примечательном случае, составила не менее 7000 фунтов стерлингов. Буря обрушилась на побережье 19 августа, как раз когда промысел велся особенно активно. Большинство лодок устремились за укрытием в ближайшую гавань, и печально осознавать, что многие из них затонули прямо у входа в свою гавань. Весь ущерб был нанесен за короткий период в три часа. За это время многие бедные женщины стали несчастными, а многие очаги — безрадостными. Приятно думать, что со времени того великого шторма в шотландских рыболовных гаванях были произведены значительные улучшения и что в Уике сейчас строится большая гавань-убежище. Прогнозы погоды, публикуемые ныне Советом по торговле и телеграфируемые во все важные морские порты, также очень полезны для рыбаков, как и большие барометры, установленные почти в каждой рыбацкой деревне. Это элементы науки, которые в конечном итоге изгонят суеверия из наших приморских деревень, если, конечно, мы можем честно назвать суевериями поэтические фантазии этих рыбаков. Мы не можем удивляться тому, что, когда темное воспоминание о какой-то великой утрате ускользает из чертогов их памяти, они видят образы в летящих облаках или слышат голоса в воздухе, которые не могут быть увидены или услышаны сухопутными жителями, не привыкшими к коварным водам великой пучины.

Большие количества рыбных отходов используются фермерами в качестве удобрения. Кишки сельди регулярно продаются для того, чтобы их разбрасывали на полях, и я слышал, что с одного засолочного двора продавалось до трехсот бочек отходов пикши. Некоторые экономисты полагают, что более обычные виды рыб можно было бы массово вылавливать и превращать в рыбный гуано. Я не изучал эту часть рыболовного вопроса очень глубоко, но склонен сомневаться в целесообразности использования рыболовных судов для вылова сорной рыбы на удобрение, так как не думаю, что это будет выгодно. В прежние годы рыбу широко использовали в качестве удобрения, но это было в сезоны, когда улов был настолько велик, что приводил к переизбытку. Я перепечатываю в виде приложения к этому тому отчет о фабрике рыбного гуано в Конкарно в Финистере, а также некоторую информацию о рыбном удобрении в Норвегии.

ГЛАВА VIII. ЕСТЕСТВЕННАЯ И ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ УСТРИЦЫ.

Надлежащее время для начала устричного промысла — Описание устрицы — Споры о ее естественной истории — Спат (личинки) устрицы — Рост устрицы — Количество икры, выбрасываемой устрицей — Социальная история устрицы — Великие люди, любившие устриц — Разведение устриц во Франции — Озеро Фузаро — Открытие Бифом искусственного разведения — Устричные фермы в Бискайском заливе — Знаменитые зеленые устрицы — Маренн — План доктора Кеммерера — Уроки, которые можно извлечь из французского рыбоводства — Как управлять устричной фермой — Уитстейбл — Культивация «нативных» (местных) устриц — Устричная торговля в Колне — Шотландские устрицы — Пандоры — Протяженность устричных отмелей в заливе Ферт-оф-Форт — Драгирование — Протяженность американских устричных отмелей.

Август — месяц, в котором есть знаменательные дни для тех, кто любит лакомства. Разве не в этом месяце мы начинаем карнавал «Святого Тетерева»? И разве не слышим мы на боковых улицах Лондона приятные звуки: «Пожалуйста, вспомните о Гроте»? Это месяц, который открывает всегда желанную устрицу. Почти на каждой маленькой улочке и в переулке в начале августа можно услышать слова: «Только раз в году!», и группы веселых детей, строящих свои гроты, напоминают нам, что длинные дни проходят, что осень близка и что через несколько коротких месяцев рождественский бочонок устриц будет путешествовать «вглубь страны» по скоростной железной дороге, проходя по пути дружелюбную и желанную корзину для обмена деревенскими продуктами, содержащую отборного фазана и упитанную индейку. Но сентябрь, а не август, является правильным месяцем для начала устричного сезона, хотя по древнему обычаю, возможно, возникшему из нетерпения наших гурманов, правильная дата была предвосхищена, и поедание устриц стало обычным делом уже 5 августа. Однако неправильно употреблять устриц так рано — так же неправильно, как три столетия назад было есть их в день Святого Иакова, хотя суеверие того периода придавало вес этому действию; поскольку в те времена существовала пословица, что люди, которые ели устриц 25 июля, будут иметь много денег весь остаток года.

В те далекие времена знания о морских продуктах были чрезвычайно ограничены, так как люди могли лишь догадываться о надлежащем сезоне для того, чтобы побаловать себя тем, что мы называем «моллюсками»; и хотя из-за трудности доступа к морским животным нелегко получить точную информацию об их росте и привычках, все же приятно думать, что мы знаем об этих интересных существах гораздо больше, чем наши предки. Наши достойные предки, например, были вполне довольны тем, что проглатывали своих устриц, не интересуясь очень подробно тем, как они были выведены; устричная раковина открывалась просто для того, чтобы ее содержимое можно было поглотить вместе с необходимым количеством хлеба с маслом и темного портера. Они не думали о деликатесе как о предмете естественной истории — для них это была просто вкусная приправа. Но в наши дни этот стиль питания был полностью реформирован: люди хотят знать, что они едят; и благодаря исследованиям профессора Коста и других натуралистов мы теперь знаем об устрице и моллюсках в целом столько же, сколько о ракообразных.

Вообще говоря, существовало много любопытных мнений о моллюсках. Одно время считалось, что они — лишь массы маслянистого или иного вещества, едва живые и нечувствительные к боли. Кто мог предположить, спрашивалось, что кусок жира, подобный устрице, который мог быть впервые съеден только каким-то очень смелым человеком, может иметь какие-либо чувства? Но теперь мы знаем лучше, и хотя организация моллюсков не является высокого порядка, она совершенна в своем роде и имеет внутри себя признаки органов, которые у существ более высокого типа служат более возвышенной цели и указывают на начала природы, показывая, как она прокладывает свой путь от простейших представлений животной жизни к сложному человеческому механизму. Устрица, несомненно, имеет в своей степени свои радости и печали и пульсирует жизнью и удовольствием, как и животные, имеющие более высокую органическую структуру.

Зоологически устрица известна как Ostræa edulis. Ее внешний вид знаком даже очень далеким от моря людям, и никакой инженер не смог бы изобрести столь восхитительный дом для пульпистой и безголовой массы желе, которая содержится внутри грубой на вид раковины. Устрица — это любопытно сконструированное животное; но я боюсь, что, сравнительно говоря, очень немногие из моих читателей когда-либо видели идеальную устрицу, так как устрицы сильно изувечены, будучи обычно лишенными своих «бород» (жабр) до того, как их подают к столу, и повреждены иным образом, как случайно при открытии, так и по обычаю, как в случае с бородой. Ее рот — у нее нет челюстей или зубов — представляет собой своего рода хоботок или рыльце с четырьмя губами, а листовидные покрытия или жабры распределены по телу, чтобы действовать как легкие и удерживать от воздействия воды воздух, который животному необходим для существования. Это покрытие разделено на две доли с реснитчатыми краями. Четыре листа или перепончатые пластинки действуют как капиллярные воронки, открытые на самых дальних концах. Позади жабр находится большая белесая жировая часть, заключающая желудок и кишечник. Сосуды кровообращения играют в мышечные полости, которые выполняют роль сердца. Желудок расположен рядом со ртом. У устрицы нет ног, но она может двигаться, открывая и закрывая свою раковину, и она добывает пищу с помощью своей бороды, которая действует как своего рода грабли. На самом деле внутреннее строение устрицы, хотя оно отлично приспособлено к образу жизни этого животного, чрезвычайно просто.

В мои намерения в настоящей работе не входит вдаваться в подробности жизни устриц. Действительно, было так много споров о естественной истории этого животного, что невозможно изложить в кратком пространстве, которое я могу ему уделить, десятую часть того, что было написано или сказано о жизни и привычках этого «плодовитого существа». Каждая стадия его роста стала отправной точкой для спора того или иного рода. В качестве примера того, с какой остротой сейчас обсуждается каждая стадия жизни устрицы, я могу упомянуть, что летом 1864 года в газете «Филд» разгорелась весьма забавная перепалка по несущественному пункту жизни устрицы, который стоит здесь отметить как пример того, что можно сказать с обеих сторон вопроса. Спор вращался вокруг того, лежит ли устрица на отмели на плоской или выпуклой стороне. Мистер Фрэнк Бакленд, который начал этот спор, утверждал, что правильное, надлежащее и естественное положение устрицы, когда она находится на дне моря, — плоской раковиной вниз. Мистер Джеймс Лоу, джентльмен, который проявляет большой интерес к рыбоводству и который исследовал устричные отмели Франции, придерживался мнения, что устрица никогда не находится в своем правильном положении, кроме как когда плоская раковина находится сверху. Конечно, естественное положение устрицы не имеет никакого практического значения; и я знаю из личного наблюдения за отмелями в Ньюхейвене и Кокензи, что устрицы лежат обеими сторонами, — действительно, с дюжиной или двумя драг, раздирающих отмели, невозможно, чтобы они не лежали в полном беспорядке, так сказать. В ходе дискуссии, о которой я упоминал, было затронуто много интересного. Было несколько других споров о пунктах естественной истории устриц — один, в частности, о том, снабжено ли это животное органами зрения. Были высказаны различные мнения о том, есть ли у устрицы глаза, и один автор утверждает, что их целых двадцать четыре, что, в свою очередь, отрицается, и делается утверждение, что так называемые глаза, выступающие из края мантии, не имеют никакой оптической силы; но как бы то ни было, я не сомневаюсь, что устрица обладает способностью отличать свет от тьмы.

Не желая догматизировать по какому-либо пункту жизни устриц, я думаю, что могу представить своим читателям вкратце несколько интересных фактов из естественной истории съедобной устрицы.

Как известно, каждый год существует период, в течение которого устриц не ловят; и причина, по которой наши английские устричные отмели не были разорены или истощены чрезмерным выловом, проистекает, среди прочих причин, из того факта, что для размножения моллюска установлен определенный запретный период. Было бы хорошо, если бы более крупные разновидности морских продуктов были защищены в равной степени; ибо тошно наблюдать бесчисленное количество несезонной рыбы, которую время от времени привозят на Биллингсгейт и другие рынки и жадно раскупают. Тот факт, что устрицы поставляются только в определенные месяцы года, и что у публики есть общее соответствующее представление о том, что они совершенно непригодны для здорового питания в мае, июне, июле и августе (те четыре несчастных месяца, в названиях которых нет буквы «r»), был в значительной степени в их пользу. Если бы не было периода покоя, почти наверняка устрицы давно бы — я имею в виду дни, когда не было системы культивации — вымерли, настолько велик спрос на этого изысканного моллюска.

Устрицы начинают болеть примерно в конце апреля, так что хорошо, что их великий отдых начинается в мае. Выметывание икры продолжается в течение всех жарких месяцев — не то чтобы в этот период нельзя было найти запасы здоровых устриц, но, как правило, лучше, чтобы в летний сезон торговля полностью прекратилась, потому что если бы отмели были потревожены поиском здоровых устриц, икра была бы рассеяна и уничтожена.

Устрицы не оставляют свои яйца, как многие другие морские существа, а инкубируют их в складках своей мантии и среди пластинок своих жабр. Там яйца остаются окруженными слизистым веществом, которое необходимо для их развития и внутри которого они проходят стадию эмбриона. Масса яиц, или «спат», как его фамильярно называют, претерпевает различные изменения в цвете, теряя при этом свою текучесть. Это состояние указывает на близкое завершение развития и выход эмбриона к независимой жизни, ибо к этому времени молодые устрицы могут жить без защиты материнских органов. Выдающийся французский рыбовод говорит, что оживленная материя, выходящая из взрослых особей на нерестилищах, подобна густому туману, рассеиваемому ветрами — спат настолько рассеивается волнами, что лишь незаметная часть остается рядом с родительским стадом. Все остальное рассеивается по морскому пространству; и если эти мириады анималькулей, подбрасываемые волнами, не встречают твердых тел, к которым они могут прикрепиться, их гибель неизбежна, ибо если они не становятся жертвами более крупных животных, которые ими питаются, им не везет в том, что они не находят подходящего места для своего полного развития.

Таким образом, мы видим, что икра устрицы хорошо созревает, прежде чем покидает защиту родительской раковины; и с помощью микроскопа молодое животное можно увидеть с идеальной раковиной и его удерживающим аппаратом, который также является своего рода плавательной подушечкой, готовой ухватиться за первый «выгодный выступ», против которого его может нести течением. Моя теория заключается в том, что родительская устрица продолжает «варить» свою икру в течение некоторого времени — я видел, как она сочится из одного и того же животного в течение нескольких дней — и предполагается, что икра плавает с течением в течение короткого периода, прежде чем осесть, будучи в это время пожираемой бесчисленными морскими животными всех видов. Операция вынашивания, варки и выделения спата из родительской раковины занимает значительный период — скажем, от двух до четырех недель. Совершенно очевидно, что запретный период для устриц необходим и выгоден, ибо мы редко находим этого моллюска, как сельдь и другую рыбу, полным яиц, так что большинство операций, связанных с его размножением, происходит в месяцы, в течение которых нет драгирования. Как я уже указывал, огромное количество икры устриц ежегодно пожирается другими моллюсками, а также рыбой и ракообразными различных размеров; поэтому хорошо, что она поставляется так щедро. Посещая отмели, я видел драгу, покрытую этой икрой; и никакое перо не могло бы сосчитать тысячи миллионов устриц, таким образом лишенных возможности созреть для жизни. Экономисты должны отметить этот факт в отношении рыбы в целом, ибо огромное уничтожение икры всех видов должно оказывать очень серьезное влияние на наши рыбные запасы. Я также могу отметить, что состояние погоды оказывает серьезное влияние на икру и на способность взрослых устриц к нересту. Холодный сезон очень неблагоприятен, а решительно холодный день убьет спат.

Некоторые люди утверждали, что устрица может воспроизводить свой вид через двадцать недель и что через десять месяцев она полностью вырастает. Оба этих утверждения — чистая чепуха. В возрасте трех месяцев устрица не намного больше горошины; и возраст, в котором начинается размножение, никогда не был точно установлен, но считается, что это три года. Я привожу здесь одну или две иллюстрации роста устриц, чтобы показать коэффициент увеличения. Самую маленькую, размером с булавочную головку, можно назвать двухнедельной. Следующий размер представляет устрицу в возрасте трех месяцев. Другие размеры нарисованы в возрасте пяти, восьми и двенадцати месяцев соответственно. Устрицы обычно достигают четырехлетнего возраста, прежде чем их отправляют на лондонский рынок. В возрасте пяти лет устрица, я думаю, находится в расцвете сил; и некоторые из наших самых умных рыбаков считают, что средняя продолжительность ее жизни составляет десять лет.

В наши дни устричного фермерства время, когда устрица становится репродуктивной, может быть легко определено, и, несомненно, будет установлено, что оно варьируется в разных местностях. В некоторых местах она становится товарной — главным образом, однако, для откорма — в течение двух лет; в других местах проходит три или четыре года, прежде чем она становится товарным продуктом; но в среднем будет вполне безопасно предположить, что в четыре года устрица готова как для продажи, так и для воспроизводства своего вида. Будем надеяться, что заводчики позаботятся о том, чтобы получить хотя бы один выводок от каждой партии, прежде чем предлагать что-либо на продажу. Устричные фермеры должны помнить о глупости лососевых рыбаков, которые убивают своих грильсов — то есть девственную рыбу — прежде, чем у них появится возможность продолжить свой род.

Еще один пункт, в котором натуралисты расходятся во мнениях, — это количество икры от каждой устрицы. Некоторые исчисляют молодь тысячами, другие — миллионами. Совершенно точно, что количество молоди огромно — настолько велико, на самом деле, что она не может вся поместиться в родительской раковине одновременно; но я не верю, что устрица дает свое потомство «миллионами» — возможно, полмиллиона в среднем составляет количество спата, которое каждая устрица может «сварить» за один сезон. Я исследовал устричную икру (взятую непосредственно из устрицы) с помощью мощного микроскопа и обнаружил, что это жидкость некоторой консистенции, в которой молодые устрицы, похожие на кончики волоса, активно плавают в больших количествах, причем до тысячи их было насчитано в очень крошечной капле спата. Икра, найденная плавающей на воде, имеет зеленоватый вид, и каждый маленький всплеск можно сравнить с устричной туманностью, которая разрешается, при исследовании мощным стеклом, на тысячу отдельных животных.

Устрица, теперь уже довольно хорошо определено, является гермафродитом, и она очень плодовита, как уже было замечено, но огромная плодовитость животного значительно снижается из-за плохих сезонов размножения; ибо, если сезон нереста не будет мягким, теплым и теплым, обычно наблюдается очень частичное выпадение спата, и, конечно, полная нехватка молоди; и даже если вы являетесь владельцем большой отмели устриц, нет никакой гарантии, что икра, выброшенная устрицами на этой отмели, упадет на нее или даже в пределах границ вашей собственной собственности; часто бывает, что икра падает на значительном расстоянии от места, где она была выброшена. Таким образом, икра с отмелей Уитстейблской и Фавершамской устричных компаний — а они содержат миллионы устриц на разных стадиях развития — падает обычно на большой участок земли между Уитстейблом и островом Танет, ранее бывший общей собственностью, но недавно переданный Актом Парламента компании, недавно созданной для разведения устриц. Сохранение икры не может быть осуществлено, если она не падает на надлежащую почву — то есть почва с ракушечным дном является лучшей, ибо младенец-животное обязательно погибнет, если упадет в ил или на песок; младенец-устрица должен получить место для закрепления как первое условие своего собственного существования.

Устрицы в совокупности нерестились не очень активно в последние годы. Самое большое выпадение икры, когда-либо известное в Англии, произошло в 1827 году, и практические люди, а также натуралисты считают, что они вообще не нерестятся в холодные сезоны, а в Британии не всегда и в теплые сезоны; и мистер Бакленд, я полагаю, предполагает, что более благоприятный нерест на французском побережье Бискайского залива вызван большим, потому что более прямым, влиянием Гольфстрима на воды там, чем в Английском канале, но эта идея также оспаривается. Если устрица не нерестится каждый год, ей потребовалось бы выбрасывать огромное количество в те благоприятные годы, когда она все же нерестится, чтобы поддерживать запас. При выделении из родительской раковины икра устрицы сразу поднимается на поверхность, где ее жизнеспособность легко подвергается воздействию, и она часто погибает в определенных местах от снеговой воды или льда. Мягкое тепло солнечного света и воды считается весьма благоприятным для ее надлежащего развития в течение нескольких дней, пока она плавает на поверхности. Считается, что не более одной устрицы из каждого миллиона достигает зрелости. Любопытно отметить, что некоторые устрицы имеют огромные раковины с очень небольшим количеством «мяса» в них. Недавно я видел в популярной таверне (дата 29 сентября 1864 г.) несколько устриц, гораздо больших внешне, чем кроновые монеты, с «мясом» размером с шестипенсовик: это были устрицы из залива Ферт-оф-Форт из Кокензи. Нелегко определить по внешнему размеру животного количество «мяса», которое оно даст — по-видимому, «чем больше устрица, тем меньше мяса». В начале сезона мы получаем в Эдинбурге только очень маленьких устриц — причина, называемая в том, что все лучшие драгировщики «ушли на сельдь», и что люди, оставшиеся на устричных отмелях, способны только снимать их, так что в течение периода около шести недель мы получаем только мелкую рыбешку, которая лежит сверху. Совершенно точно, что по мере продвижения сезона получаемые устрицы становятся крупнее и обладают более выраженным вкусом. В «нативных» устрицах, полученных в Уитстейбле, раковина и мясо довольно хорошо соответствуют друг другу по размеру, и это преимущество.

Аббат Дикемарк, который внимательно наблюдал за привычками основных моллюсков, уверяет нас, что устрицы, когда они свободны, вполне способны перемещаться с одного места на другое, просто заставляя морскую воду внезапно входить и выходить из-под своих створок; и их они используют с чрезвычайной быстротой и большой силой. С помощью операции, которую я сейчас описал, устрица способна защитить себя от своих врагов среди мелких ракообразных, особенно маленьких крабов, которые пытаются проникнуть в раковину, когда она полуоткрыта. «Некоторые натуралисты», — говорит аббат, — «доходят до того, что приписывают устрице большую предусмотрительность», что он иллюстрирует намеком на привычки тех, что найдены на морском берегу. «Эти устрицы», — говорит он, — «подвергаясь ежедневному изменению приливов, по-видимому, осознают, что они могут подвергнуться высыханию в определенные повторяющиеся периоды, и поэтому они сохраняют воду в своих раковинах, чтобы удовлетворить свои потребности, когда прилив находится в отливе. Эта особенность делает их более легкими для транспортировки на отдаленные расстояния, чем те члены семьи, которые пойманы на значительном расстоянии от берега».

Но у устриц есть не только естественная и экономическая, но и социальная история. Имя того смельчака, который съел первую устрицу, не сохранилось, но существует легенда, гласящая следующее: однажды — должно быть, это было очень давно — человек в меланхоличном настроении прогуливался по берегу живописного эстуария, прислушиваясь к монотонному рокоту печальных морских волн, и заметил очень старую и уродливую устрицу, сплошь покрытую паразитами и морскими водорослями. Она была настолько непривлекательной, что он пнул ее ногой, и животное, удивленное столь грубым обращением на своей собственной территории, широко раскрылось от негодования. Увидев прекрасные кремовые слои, сиявшие внутри раковины, и решив, что внутренняя часть самой раковины тоже красива, он поднял старого «туземца» для более детального осмотра, просунув палец и большой палец внутрь створок. Разгневанный моллюск, несомненно, решив, что это еще одно оскорбление, захлопнул свои жемчужные створки на пальце незваного гостя, причинив ему некоторую боль. Освободив свой ушибленный палец, любопытный джентльмен вполне естественно сунул его в рот. «Восхитительно!» — воскликнул он, широко открыв глаза. «Что это?» — и снова пососал палец. Затем его осенила великая истина: он открыл новое наслаждение — фактически, случайно совершил самое важное открытие, сделанное до того дня! Он немедленно приступил к проверке своей догадки. Взяв камень, он с силой раздвинул створки устрицы и осторожно попробовал кусочек самого моллюска. Результат оказался восхитительным; и так, прямо там, без всякой приправы, кроме сока самого животного, без кружки темного стаута или светлого шабли, чтобы запить трапезу, без аккуратно нарезанного, хорошо намазанного маслом черного хлеба, этот одинокий анонимный человек положил начало устричному пиру. Существует и другая версия этой истории: человек, съевший первую устрицу, был вынужден сделать это в качестве наказания:

“The man had sure a palate covered o’er

With brass, or steel, that on the rocky shore

First broke the oozy oyster’s pearly coat,

And risk’d the living morsel down his throat.”

С тех пор, как закончился апокрифический период этой легенды, люди продолжают есть устриц. Поэты, принцы, папы, ораторы, государственные деятели и острословы предавались чревоугодию над устричными садками. Правда, одно время устрицы рисковали быть забытыми. С четвертого по пятнадцатый век их использовали нечасто, но с тех пор спрос на них никогда не ослабевал. Возвращаясь к временам, которые мы сейчас считаем классическими, нам говорят — как я вскоре расскажу более подробно, когда перейду к описанию искусства устричного хозяйства, — что мы обязаны первоначальной идеей рыбоводства некоему Сергию Орате, который изобрел устричный пруд для разведения устриц не для собственного стола, а ради прибыли. Мы все читали о пирах и рыбных обедах классических итальянцев. Они были такого масштаба, как уже отмечалось, что далеко превосходили наши современные банкеты в Гринвиче и Блэкуолле, даже несмотря на то, что плата за них, как недавно жаловались в «Таймс», составляет две-три гинеи с человека. Разговор о рыбных обедах напоминает мне описание блюда, которое я читал, производимого в Китае и содержащего молодых крабов. Когда крышку снимают, крабики выпрыгивают на стол, и их жадно хватают и съедают собравшиеся гости. Блюдо наполнено уксусом, который придает молодым существам большую живость. Панцирь у них мягкий и студенистый, а само лакомство весьма приятно на вкус. Лукулл приказывал доставлять морскую воду в свою виллу по каналам с побережья Кампании, где он разводил рыбу в таком изобилии для своих гостей, что после его смерти она была продана на сумму не менее 35 000 фунтов стерлингов. Вителлий ел устриц весь день напролет, и некоторые люди намекают, что он мог съесть до тысячи за один присест — счастье, в которое слишком трудно поверить! Каллисфен, философ из Олинфа, также был страстным любителем устриц, как и римский тиран Калигула. Мудрый Сенека смаковал свои несколько сотен штук каждую неделю, а великий Цицерон подпитывал свое красноречие этим деликатесом. Латинские поэты воспевали устрицу, а гуляки Древнего Рима наслаждались поэзией во время своих попоек, точно так же, как современные парни, вовсе не классические, наслаждаются песней за устрицами в гостиной лондонского или провинциального трактира.

Во всех странах есть свидетельства чрезмерной любви великих людей к устрицам. Сервантес был любителем устриц, и он высмеивал торговцев устрицами в Испании. Людовик XI, заботясь о том, чтобы в науке Франции не было недостатка, раз в год угощал ученых докторов Сорбонны устрицами; а другой Людовик пожаловал своему повару дворянский титул в награду за его мастерство в приготовлении устриц. Наполеон также был любителем устриц; как и Руссо; а маршал Тюрго имел обыкновение съедать сотню-другую, просто чтобы разжечь аппетит к завтраку. Приглашения на блюдо устриц были обычным делом в литературных и художественных кругах Парижа в конце прошлого века. Энциклопедисты были особенно неравнодушны к устрицам. Гельвеций, Дидро, аббат Рейналь, Вольтер и другие были убежденными «устричниками». До Революции ярые политики имели обыкновение постоянно посещать парижские устричные лавки; а Дантон, Робеспьер и другие любили устриц в дни своей невинности. Великий Наполеон накануне своих сражений имел обыкновение вкушать этого двустворчатого моллюска; а Камбасерес был знаменит своими банкетами из морепродуктов. Даже в наши дни потребление устриц в Париже огромно. Согласно недавней статистике, их количество, съедаемое там, составляет один миллион в день!

Среди наших британских знаменитостей Александр Поуп был устричным гурманом, как и декан Свифт, который также любил омаров. Томсон, автор «Времен года», знавший толк во всех хороших вещах, знал, насколько хороша устрица. Ученый доктор Ричард Бентли никогда не мог пройти мимо устричной лавки, не съев несколько штук; и были сотни последующих англичан, которые, не дотягивая до Бентли в других отношениях, походили на него в этом. Шотландские философы прошлого века — Юм, Дугалд Стюарт, Каллен и другие — также часто баловали себя «усатыми пандорами» своего времени и поколения. «Устричные посиделки», как их называли, часто проводились в причудливых и мрачных тавернах Старого города Эдинбурга. Эти эдинбургские устричные таверны старого времени обычно располагались под землей, на цокольном этаже; и даже долгими зимними вечерами можно было увидеть, как кареты знатных особ подъезжали к ним, высаживая модных дам, чтобы отведать устриц и портера, подаваемых обильно, но без изысков. Кому нужно рассказывать о том, чем были устрицы для интеллекта Эдинбурга в более поздние времена, если он слышал о Кристофере Норте и читал «Застольные беседы Амброзия»?

Американцы становятся еще более общительными за устрицами, чем мы, и их обширное побережье обеспечивает их очень большим запасом, хотя я с сожалением узнаю, что из-за чрезмерного вылова и добычи рыбы в неположенное время устричные банки этой великой страны находятся под угрозой истощения. На Сити-Айленде все население участвует в торговле устрицами, а в проливе Лонг-Айленд есть устричная банка длиной 115 миль.

Устрицу можно приготовить множеством способов, но в чистом виде она лучше всего, и глотать ее в собственном соку — лучший способ ее съесть. Я утверждаю, что устрицу можно есть сырой, день за днем, каждый из 214 дней, когда она в сезоне, и это никогда не принесет вреда. Она никогда не вызывает несварения желудка — вкус никогда не приедается. Человек, который заканчивает день с устрицей во рту, утром встает с чистым языком и ясной головой.

Секрет того, что для обеспечения колоссально возросшего запаса спата устриц требуется лишь место для закрепления, был раскрыт французами — и, несомненно, они в некоторой степени обязаны нашей идеей устричным банкам на реке Колн и в Уитстейбле, — поэтому план систематического рыбоводства был довольно прост, как я сейчас покажу. Несколько начальных экспериментов, по сути, быстро доказали, что устриц можно выращивать в любом количестве. В ил и песок вбивались прочные деревянные столбы; добавлялись перекладины; все это переплеталось ветвями деревьев, а различные сучья, кроме того, подвешивались над садками на веревках и цепях, в то время как другие погружались в воду и удерживались грузом. Поскольку несколько лодочных партий устриц были выложены, спату не нужно было преодолевать расстояние в поисках дома, он находил место для отдыха почти в момент выделения; и, как говорится в сказках, «он рос и рос», пока в свое время не стал товарной продукцией.

Но история этой современной фазы устричного хозяйства, практикуемой на побережье Франции, настолько интересна, что требует от меня довольно подробного описания, ибо это одно из самых примечательных обстоятельств, связанных с возрожденным искусством рыбоводства, которое привело к созданию на берегах Франции более 7000 рыбных ферм только для разведения устриц.

Не будет преувеличением сказать, что около пятнадцати лет назад во Франции почти не было устриц местного происхождения; банки — и я привожу случай с Францией в качестве предупреждения для людей на родине, я имею в виду наши шотландские устричные банки — стали настолько истощены из-за чрезмерного траления, что стали нерентабельными с точки зрения их денежной стоимости и оказались совершенно неспособными к восстановлению в плане своей репродуктивной способности. И люди, следовательно, были в отчаянии от потери этого любимого дополнения к своим банкетам и были вынуждены обращаться к другим странам за теми небольшими запасами, которые они могли получить. В качестве иллюстрации преобладавшего чрезмерного траления можно сказать, что устричные фермы, на которых раньше работало 1400 человек с 200 лодками и которые приносили годовой доход в 400 000 франков, сократились настолько, что требовали лишь 100 человек и 20 лодок. Места, где когда-то было до пятнадцати устричных банок и процветало рыболовецкое сословие, к тому времени, о котором я говорю, стали почти без устриц. Сен-Бриё, Ла-Рошель, Марен, Рошфор и другие пострадали настолько, что те, кто занимался рыболовством, уже не могли зарыблять банки, что доказывает: несмотря на большую плодовитость этих морских животных, вполне возможно переловить их и полностью истощить их репродуктивную способность. Именно при этих обстоятельствах г-н Кост внедрил тот план устричного хозяйства, который в последнее время так часто упоминается в научных журналах и который, по-видимому, был вдохновлен планом мидиевых ферм в заливе Эгийон и устричных парков озера Фузаро, по крайней мере, в том, что касается принципа культивирования. По настоянию французского правительства он совершил исследовательское путешествие вокруг побережий Франции и Италии, чтобы изучить состояние морского рыболовства, которое, как считалось, находилось в упадке. Его «миссией», которую он выполнил очень хорошо, было увидеть, как можно искусственно помочь этому морскому рыболовству, подобно тому, как пресноводному рыболовству помогло переоткрытие Жозефом Реми давно забытого плана рыбоводства, как уже подробно описано в предыдущей части этой работы.

Разведение устриц было делом, которым занимались с большим усердием в то, что я назвал гастрономическим веком Италии, в период, когда Лукулл держал запас рыбы стоимостью 50 000 фунтов стерлингов, а Сергий Ората изобрел искусство устричного хозяйства. Об этом древнем джентльмене известно не так много, кроме того, что он был эпикурейцем самого изысканного вкуса («мастером роскоши» его называли в его время), и некоторые писатели того периода считали его очень жадным человеком, своего рода торговцем моллюсками. Также считалось, что он был домоторговцем или человеком, который покупал или строил дома и, улучшив их, продавал с немалой выгодой. Однако он получил отличную характеристику, когда предстал перед судом за использование общественных вод озера Лукринус для своих личных нужд, от своего адвоката Лициния Красса, который сказал, что чиновник по доходам, который препятствовал Орате, ошибался, если думал, что этот джентльмен откажется от своих устриц, даже если его изгонят с озера Лукринус, ибо, скорее чем не наслаждаться своим моллюсковым деликатесом, он стал бы выращивать их на крышах своих домов.

Озеро Фузаро, вид на которое с высоты птичьего полета я привожу, представляет большой интерес для всех, кто заботится о процветании рыболовства, как первое место устричного хозяйства. Это Аверн Вергилия, черное вулканическое озеро окружностью около лье, которое лежит между местом расположения Лукринского озера — озера, использовавшегося Оратой, — и руинами города Кумы. Оно существует до сих пор, будучи даже сейчас, как я уже сказал, посвященным весьма прибыльному искусству устричного хозяйства, приносящим, как часто публиковалось, из этого источника годовой доход около 1200 фунтов стерлингов. Этот классический водоем когда-то был окружен виллами богатых итальянцев, которые посещали это место ради совместной пользы морских ванн и провианта из моллюсков, который был налажен в двух озерах (Аверн и Лукрин). Место, которое до этого было затенено густыми насаждениями, было освящено суеверными людьми для использования адскими богами.

LAKE FUSARO.
Прилагаемая гравюра дает общий вид озера Фузаро (Аверн древних), показывая здесь и там колья, окружающие искусственные банки, одинарные и двойные ряды кольев, на которых подвешены фашины, а на одном конце — лабиринты, перед которыми находится канал шириной от 2,5 до 3 метров и глубиной 1,5 метра, соединяющий озеро с морем. Небольшое озеро, которое считается древним Коцитом, сообщается с этим каналом. Павильон на озере является обычным местом жительства лиц, ответственных за рыболовство.

OYSTER-PYRAMID.

OYSTER-FASCINES.

Способ разведения устриц в этом месте, тогда как и сейчас, заключался в возведении искусственных пирамид из камней в воде, окруженных деревянными кольями, чтобы перехватывать икру, при этом устриц выкладывали на камни. Я показал эти способы на прилагаемых гравюрах. Фашины из веток также использовались для сбора икры, которой, как я уже сказал, требуется в течение сорока восьми часов после выброса найти место для закрепления, иначе она будет потеряна навсегда. План устричных заводчиков Фузаро поразил г-на Коста как в высшей степени практичный и подходящий для подражания на побережье Франции: он приказал вытащить один из кольев и с удовлетворением обнаружил, что он покрыт устрицами всех возрастов и размеров. Поэтому система культивирования озера Фузаро по настоянию профессора Коста была настоятельно рекомендована французским правительством для подражания французскому народу как наиболее подходящая для следования, и эксперименты были немедленно начаты с целью доказать, будет ли так же практично выращивать устриц среди бурных волн открытого моря, как и в тихих водах Фузаро. Чтобы решить этот вопрос, было решено обновить старые устричные банки в заливе Сен-Бриё, и, несмотря на то, что вода там чрезвычайно глубокая, а ветры очень сильные, результатом стал немедленный и почти чудесный успех. Уложенные фашины вскоре покрылись семенами, и в Париже и других местах быстро были выставлены ветки, содержащие тысячи молодых устриц. Эксперименты по устричному хозяйству, проведенные в Сен-Бриё, были начаты ранней весной 1859 года на части площади в 3000 акров, которая была признана подходящей для приема спата. Количество маточных устриц, приближающееся к трем миллионам, было выложено либо на старые банки, либо на вновь построенные продольные банки; они были густо посеяны на дне, состоящем в основном из огромного количества старых раковин — «кухонных отбросов» Канкаля, по сути, где скопление раковин стало помехой, — так что у спата был более чем обычный хороший шанс сразу найти подходящее место для закрепления. Затем, поверх некоторых новых банок, были опущены и прикованы цепями фашины, сделанные из плотно связанных веток, чтобы перехватывать те части икры, которые, вероятно, при подъеме были бы унесены силой прилива. Менее чем через шесть месяцев успех операции в заливе Сен-Бриё был обеспечен; ибо в нужное время произошел большой выброс икры, и донные раковины были покрыты спатом, в то время как фашины были так густо покрыты молодыми устрицами, что оценка в 20 000 для каждой фашины не считалась преувеличением.

В отчете о рыбоводстве за 1860 год мы получаем в связи с экспериментами в Сен-Бриё представление о стоимости разведения устриц, которое я перевожу на благо людей на родине: «Общие расходы на формирование банки составили 221 франк; и если 300 фашин, уложенных на нее, умножить на 20 000 (количество устриц, которые они содержат), получится 6 000 000, которые, если их продать по двадцать франков за тысячу, принесут 120 000 франков. Если, однако, количество устриц на фашине считать только 10 000, то будет получена сумма в 60 000 франков, что при затратах всего в 221 франк даст большую прибыль, чем любая другая отрасль промышленности».

Однако за двенадцать месяцев до даты экспериментов, которые я описывал в Сен-Бриё, искусственное разведение устриц успешно началось в другой части побережья — а именно на острове Ре у берегов Нижней Шаранты (близ Ла-Рошели), в Бискайском заливе, который теперь можно назвать столицей французского устричного мира, имеющим больше парков и клэров, чем Марен, Аркашон, Конкарно, Канкаль и все остальное побережье вместе взятые, и который до того, как стал знаменит своим выращиванием устриц, был известен, как и другие места во Франции, своим успешным виноградарством. Любопытно отметить быстрый рост индустрии устричного хозяйства на острове Ре. Она была начата совсем недавно, в 1858 году, и сейчас на его берегах насчитывается более 4000 парков и клэров, и можно увидеть, как люди так же заняты в своих рыбных парках, как садоводы Кента на своих грядках с клубникой. Устричное хозяйство на острове было открыто каменщиком с любопытной фамилией Биф.

Этот проницательный малый, который был внимательным наблюдателем природы и видел, как устричный спат вырастает до зрелости, начал думать об устричном хозяйстве одновременно с профессором Костом, задаваясь вопросом, можно ли его осуществлять на тех участках общественного побережья, которые осушались во время отлива. Он решил попробовать эксперимент в небольшом масштабе, чтобы получить практическое решение своей «идеи», и с этой целью огородил небольшой участок побережья острова, построив грубую дамбу высотой около восемнадцати дюймов. В этот парк он выложил несколько бушелей растущих устриц, поместив среди них количество крупных камней, которые он собрал из окружающего ила. Этот начальный эксперимент был настолько успешным, что в течение года он смог продать устриц из своего запаса на 6 фунтов стерлингов. Этот результат, конечно, был очень обнадеживающим для предприимчивого каменщика, и деньги были, в некотором смысле, найденными деньгами, ибо устрицы продолжали расти, пока он работал по своей основной специальности каменщика. Воодушевленный прибылью от своего эксперимента, он приступил к удвоению размеров своего парка и тем самым более чем удвоил свою устричную торговлю, ибо в 1861 году он смог реализовать устриц на сумму более 20 фунтов стерлингов, и это без малейшего истощения своего маточного стада. Он продолжал увеличивать размеры своей фермы, так что к 1862 году его продажи выросли до 40 фунтов стерлингов. Как и следовало ожидать, соседи Бифа внимательно наблюдали за его экспериментами, несомненно, иногда насмехаясь над его энтузиазмом, но, несмотря на это, будучи вполне готовыми пойти и сделать то же самое, как только успех экспериментов трудолюбивого каменщика стал достаточно очевидным, чтобы показать, что они прибыльны и практичны. После того как Биф продемонстрировал практичность устричного хозяйства, расширение системы по побережью острова, между Пуэнт-де-Риведу и Пуэнт-де-Лом, было быстрым и эффективным; настолько, что до 1859 года правительством было предоставлено двести банок, в то время как дополнительные пятьсот банок были быстро заложены, и в 1860 году большое количество молоди было продано устричным фермерам в Марене для того, чтобы их превратили в зеленых устриц в их клэрах на берегах реки Сёдр. Первые продажи после того, как культивирование стало всеобщим, составили 126 фунтов стерлингов, а в следующем сезоне сумма продаж достигла более 500 фунтов стерлингов, и эти деньги, заметьте, были за очень молодых устриц; потому что из изучения дат сразу видно, что молодь не успела вырасти до больших размеров. Настолько быстрым был прогресс устричного хозяйства на острове Ре, что то, что раньше было серией огромных и непродуктивных илистых отмелей, занимающих полосу берега длиной около четырех лье, теперь настолько преобразовано, и все место настолько изменилось, что это кажется делом чуда. Различные джентльмены, которые инспектировали эти фермы по выращиванию устриц, с большой надеждой говорят об успехе эксперимента. Г-н Эшворт, столь известный своим успехом как лососевый рыбак и заводчик в Ирландии, говорит мне, что устричное хозяйство на берегах французского побережья является одним из величайших промышленных фактов нынешнего века и считает, что устричное хозяйство в конечном итоге будет даже более прибыльным, чем разведение лосося. Есть только один недостаток, связанный с этими и всеми другими морскими фермами во Франции: фермеры, мы с сожалением должны сказать, являются лишь «арендаторами по воле» и могут быть выселены в любой момент; но, несмотря на этот недостаток, работа по устричному хозяйству все еще смело движется вперед, и подсчитано, несмотря на плохой спат последних трех лет, что в банках на острове Ре имеется запас устриц — накопленный всего за шесть лет — стоимостью более 100 000 фунтов стерлингов.

OYSTER-PARKS.

Несомненно, пришлось проделать много тяжелой работы, прежде чем такая сцена индустрии могла быть полностью организована. Когда великий успех экспериментов Бифа был провозглашен в округе, небольшая армия из около тысячи рабочих пришла из глубины страны и вместе с местными рыбаками завладела берегами, части которых были уступлены им французским правительством за номинальную арендную плату около франка в неделю с целью культивирования в качестве устричных парков и клэров. Самая трудная обязанность этих людей заключалась в расчистке ила, который лежал на берегу в больших количествах и который губителен для устрицы на ее ранних стадиях; но это нужно было сделать, прежде чем берега можно было использовать для целей, для которых они предназначались. После того как это предварительное дело было завершено, пришлось взрывать скалы, чтобы найти камни для строительства стен парка; затем их нужно было построить, а землю также нужно было вымостить грубым и готовым способом; также нужно было устроить пешеходные дорожки для удобства фермеров, и также нужно было сделать проезжие дороги, чтобы допустить движение транспортных средств через различные фермы. Пришлось придумывать канавы для отвода ила; парки нужно было зарыблять маточными устрицами и тщательно оберегать от различных видов морских животных, которые охотятся на устриц; и нужно было выполнять много других ежедневных обязанностей, которые требовали пристального внимания владельцев. Но все препятствия были со временем преодолены, и некоторые из заводчиков в последние годы были настолько успешны, что им предлагали сумму в 100 фунтов стерлингов за молодь, прикрепленную к двенадцати их рядам камней, при этом стоимость их укладки составляла около двухсот франков! Постройка устричной банки площадью тридцать ярдов квадратных стоит около 12 фунтов стерлингов английскими деньгами, и было подсчитано, что доход от некоторых банок достигал 1000 процентов! Вся индустрия острова удивительна, если учесть, что она была полностью организована за период в семь лет. За исключением нескольких устриц, содержащихся в частном порядке, до 1858 года на острове не было ни одного устричного хозяйства.

Следующая достоверная статистика устричной индустрии острова Ре, собранная г-ном Томасом Эшвортом, когда она находилась только на четвертом году культивирования, может показаться интересной моим читателям:

Parks for collecting spawn and breeding
2,424

Fattening-ponds (claires)
839

Supposed number of oysters in parks
74,242,038

Aggregate number in the claires
1,026,282

Revenue of the parks
1,086,230
francs.

Revenue of the claires
40,015
francs.

Hectares of ground in parks and claires
146

Proprietors of beds
1,700

OYSTER-CLAIRES.

Некоторые джентльмены с острова Джерси, посетившие Ре, сообщают, что на этом берегу, который несколько лет назад не имел никакой ценности, было произведено невероятное количество устриц, так что эта отрасль промышленности теперь приносит чрезвычайный доход и распространяет комфорт среди большого числа семей, которые ранее находились в состоянии относительной нищеты. Но еще более интересным, чем материальное процветание, которое сопровождало внедрение этой индустрии на остров Ре, является моральный успех, который принес этот эксперимент. Самими устричными фермерами были приняты отличные законы для управления колонией. Был придуман своего рода парламент для ведения споров об устричном хозяйстве и для того, чтобы позволить четырем общинам, на которые было разделено население, сообщать друг другу информацию, которая может оказаться полезной для общего блага всех, кто занимается устричным хозяйством. Для ведения общих дел и связи с Департаментом морского флота при необходимости избираются три делегата от каждой из общин.

Каждый фермер вносит небольшой платеж в качестве вклада в общие расходы, в то время как каждое подразделение общины нанимает специального сторожа для охраны урожая и наблюдения за тем, чтобы все шло с приличием и добросовестностью; и хотя каждый из устричных фермеров острова Ре культивирует свой собственный парк или клэр для своей собственной исключительной прибыли и выгоды, они охотно подчиняются общим законам, которые были приняты на благо общины. Приятно это отметить. Мы не можем не испытывать удовлетворения от счастливых моральных результатов этой удивительной индустрии, и легко предположить, что, имея дело как с виноградарством (ибо у островитян прекрасные виноградники), так и с устричным хозяйством, эти фермеры очень заняты. Действительно, растущая торговля — экспорт устриц и импорт других товаров на благо столь трудолюбивого населения — сопутствующая такому огромному росту моллюсков, который может осуществляться в 4000 парках и клэрах, усеивающих передний план Ре, должна быть трудной; но поскольку труд высокооплачиваемый, у рабочих есть веские причины для благодарности. Однако справедливо будет сказать, что при всей осторожности, которую можно проявить, все еще существует огромное количество отходов, связанных с искусственной системой культивирования; текущий расчет заключается в том, что даже при наилучшем возможном способе культивирования средний показатель воспроизводства пока составляет только четырнадцатикратный; но те, кто заинтересован, надеются, что вскоре будет достигнут гораздо больший коэффициент увеличения. Это желательно, так как цены неуклонно растут с того времени, как Биф впервые начал экспериментировать. В 1859 году продажи осуществлялись по цене около пятнадцати шиллингов за бушель для низших сортов — высшие были вдвое дороже; они предназначались для откорма в клэрах, и при перепродаже они приносили от двух до трех фунтов за бушель.

Теперь можно описать одну из самых прибыльных отраслей зарубежного устричного хозяйства — а именно производство знаменитых зеленых устриц. Озеленение устриц, многие из которых привозятся из парков острова Ре, широко практикуется в Марене, на берегах реки Сёдр, и эта особая отрасль устричной индустрии, которая простирается на лье вдоль реки и также санкционирована бесплатными грантами от государства, имеет некоторые особенности, которые совершенно отличны от тех, что мы рассматривали, поскольку зеленая устрица значительно ценнее обычной белой устрицы. Специфический цвет и вкус зеленой устрицы придаются ей растительными веществами, которые растут в банках, где она обрабатывается. Это утверждение, однако, едва ли является ответом на вопрос «почему» или, скорее, «как» устрицы становятся зелеными? Некоторые люди утверждают, что устричная зелень — это болезнь типа заболевания печени, в то время как есть другие, которые приписывают зеленый цвет паразиту, который зарастает моллюска. Но принятый способ культивирования сам по себе является достаточным ответом на вопрос. Индустрия, осуществляемая в Марене, заключается главным образом в откорме в клэрах, и устрицы, подвергающиеся обработке, в один период своей жизни так же белы, как те, что выращиваются в любом другом месте; действительно, только после того, как они выдержаны год или два в илистых прудах реки Сёдр, они приобретают свой столь ценимый зеленый оттенок. Огороженные пруды для производства этих устриц — а, согласно всем эпикурейским авторитетам, зеленая устрица становится «устрицей par excellence» — должны быть водонепроницаемыми, ибо они не заливаются морем, за исключением очень высоких приливов. Каждый клэр имеет площадь около ста футов квадратных. Поэтому стены для удержания воды должны быть очень прочными; они состоят из низких, но широких земляных валов, толщиной пять или шесть футов у основания и высотой около трех футов. Эти стены также полезны как прогулочная площадка, по которой сторожа или рабочие могут ходить взад и вперед и осматривать различные пруды. Шлюзы для впуска прилива также должны быть полностью водонепроницаемыми и прилегать с большой точностью, так как запас устриц всегда должен быть покрыт водой; но слишком частое течение прилива над прудами нежелательно, отсюда и стены, которые служат двойной цели: как удерживать, так и не впускать воду. Внутри каждого пруда вырезается траншея или канава для лучшего сбора зеленой слизи, оставляемой при каждом приливе, и необходимо много приливных наводнений, прежде чем клэр будет полностью подготовлен к приему своего запаса. Когда все эти вопросы строительства и сбора слизи были решены, устрицы затем разбрасываются по земле и оставляются для откорма. Когда их помещают в эти зеленые клэры, им обычно от двенадцати до шестнадцати месяцев, и они должны оставаться там не менее двух лет, прежде чем они смогут быть должным образом озеленены, а если оставить их на год дольше, они станут только лучше; ибо я утверждаю, что устрица должна быть не менее четырех лет от роду, прежде чем она будет отправлена на стол. В напечатанной в частном порядке брошюре о французском устричном рыболовстве, присланной мне г-ном Эшвортом, говорится, что устрицы, помещенные в клэры для кормления, обладают теми же способностями к воспроизводству, что и те, которые содержатся в прудах для разведения. «Их потомство откладывается в том же изобилии, но это потомство, не вступая в контакт с каким-либо твердым телом, неизбежно погибает, если не может прикрепиться к вертикальным сторонам какого-либо сооружения». Очень много внимания должно быть уделено устрицам, пока они находятся в пруду для озеленения, и их нужно время от времени перемещать из одного пруда в другой, чтобы обеспечить идеальный успех. Многие устричные фермеры Марена имеют два или три клэра, подходящих для их целей. Торговля этими зелеными устрицами очень велика, и они оказываются как приятными на вкус, так и безопасными, причем озеленяющее вещество поставляется морем. Некоторые из заводчиков, или, скорее, производителей зеленых устриц, стремясь быстро разбогатеть, довольствуются тем, что помещают в эти клэры только взрослых устриц, и они зеленеют в очень короткое время, и таким образом позволяют оператору иметь несколько урожаев в год без особых хлопот. Клэры Марена поставляют около пятидесяти миллионов зеленых устриц в год, и они продаются по очень выгодным ценам, принося годовой доход около двух с половиной миллионов франков.

Что касается типа почвы, наиболее подходящей для роста устриц, доктор Кеммерер из Сен-Мартена (остров Ре), энтузиаст устричного хозяйства, дает нам много полезных советов. Я обобщил часть его информации: — Искусственное культивирование устрицы можно считать решением важного вопроса — а именно, что устрица продолжает плодоносить после того, как ее пересаживают из ее естественного обиталища в глубоком море на берега. Это перемещение замедляет, но никогда не препятствует оплодотворению. Морская устрица, однако, наиболее плодовита, так как вода на значительной глубине всегда спокойна, что является благоприятным моментом для роста устриц; но береговые устричные банки также будут очень продуктивными, имея два шанса на пополнение — а именно, от родительских устриц в парках и от тех течений, которые могут принести семена из банок в море. Илистая почва превосходна для роста устриц; они растут в таких местах очень быстро и становятся товарными за сравнительно короткий промежуток времени. Сухая каменистая почва не так подходит для молодой устрицы, так как она не находит на ней достаточного количества пищи и, следовательно, чахнет и умирает. Мергель наиболее ценится, и на нем устрица, как говорят, становится совершенной по форме и отличной по вкусу. В мергеле молодая устрица находит много пищи, постоянное тепло и идеальную тишину. Везде, где есть ил и солнце, будут найдены маленькие моллюски, ракообразные и плавающие инфузории, которые являются пищей устрицы. Культивирование устрицы в илистых прудах и в мергеле — культивирование, которое когда-нибудь должно стать всеобщим, — полностью меняет ее качества; альбумин становится жирным, желтым или зеленым, маслянистым и изысканным на вкус. Животное и фосфорное вещество увеличивается, как и осмозон. Эта устрица, когда ее кормят, становится изысканной пищей. Осуществляя культивирование морских берегов и мергелевых прудов, я преследую практический принцип большой важности, превращая миллионы береговых устриц, растрачиваемых без прибыли, в пищу для общественного потребления. Зеленая устрица до сего дня рассматривалась только как роскошь для столов богатых; но, как я указал, на Сёдре есть огромное количество ферм или прудов, и я хотел бы, чтобы она использовалась в качестве пищи всеми.

Французские устричные фермеры счастливы и процветают. Жены помогают своим мужьям во всех более легких работах, таких как отделение и расстановка устриц перед тем, как их поместят в клэры. В их обязанности также входит продажа устриц; и для этой цели они покидают свой дом около конца августа и направляются в определенный город, чтобы там ждать и реализовывать такое количество моллюсков, которое их мужья могут им переслать. В этом они напоминают женщин-рыбаков других стран. Шотландские жены рыбаков выполняют всю работу, связанную с торговлей, которую ведут их мужья; обязанность мужей — только ловить рыбу, и как только они приходят на берег, их обязанности заканчиваются, и начинаются обязанности их жен и дочерей по продаже и обмену рыбы.

Прежде чем идти дальше, можно сказать, что лучший способ приема икры устрицы не был определен. Г-н Кост, чей совет вполне заслуживает того, чтобы ему следовали, рекомендовал принятие фашин из хвороста, которые должны быть закреплены над естественными устричными банками, чтобы перехватывать молодых особей; другие же, как мы только что видели, приняли парки и успешно ловили икру на дамбах, построенных для этой цели; но доктор Кеммерер изобрел плитку, которую он покрывает своего рода составом, который может, когда того требует случай, быть легко снят, так что урожай устриц, который может быть собран на ней, может быть перенесен с места на место с величайшей возможной легкостью, и этот план полезен для переноса устрицы из собирающего парка в откормочный клэр. Прилагаемый рисунок даст представление об изобретении доктора. Состав и прилипшая устрица могут быть сняты одним куском, и плитка может быть покрыта для будущего использования. Плитки чрезвычайно полезны в помощи устричному заводчику избежать естественных врагов устрицы, которых очень много, особенно в периоды, когда она молода и нежна. Устрицы могут быть сняты с плиток, когда им шесть или семь месяцев. Коллекторы спата из дерева также были опробованы с значительным успехом. До сих пор эти плитки были очень успешными, хотя опытные заводчики считают, что нет дна для устриц лучше, чем естественное дно из «кульча», как называют старые устричные раковины, но плитка часто полезна в ловле «флотсома», как называют икру драгеры, и обеспечение этого должно быть одной из первых целей устричного фермера.

 OYSTER-TILES.

Мы извлекаем из этих действий французских рыбоводов самые ценные уроки для улучшения и ведения наших британских устричных парков. Если, как кажется довольно определенным, каждая зрелая устрица дает около двух миллионов молодых в год, и если большая часть из них может быть спасена путем предоставления им постоянного места отдыха, ясно, что, выложив несколько тысяч маточных особей, мы можем в течение года или двух иметь в любом месте, где мы пожелаем, большую и репродуктивную устричную ферму. Что касается вопроса роста, Кост говорит нам, что колья, которые были закреплены в течение тридцати месяцев в озере Фузаро, были совершенно нагружены устрицами, когда их удаляли. Было обнаружено, что они охватывают рост трех сезонов. Те, что были от первого года нереста, были готовы к рынку; молодь второго года была значительно меньше; в то время как остальные были не больше чечевицы. Чтобы достичь чудесных урожаев, подобных тем, что когда-то были достигнуты в заливе Сен-Бриё или на острове Ре, требуется немногим больше, чем выложить икру в красивой каменистой бухте или в месте, вымощенном для этой цели, и имеющем как можно меньше ила. Место, в которое впадает хороший поток воды, является наиболее желательным, чтобы стадо могло получать пищу разнообразного и питательного вида. Пара сотен кольев, вбитых в мягкие места берега, между отметками высокого и низкого уровня воды, и хорошо снабженных ветвями, скрепленными вместе гальванизированной железной проволокой (обычная веревка скоро сгнила бы), в сочетании с каменистой почвой, предоставили бы отличные места для закрепления, так что любое количество икры могло бы со временем развиться в прекрасных «туземцев» или «усатых пандоров». На английском и ирландском побережьях есть сотни мест, где такие фермы могли бы быть выгодно заложены.

Показывая продуктивность некоторых французских устричных банок, можно сказать, что 350 000 устриц были получены в течение часа из банки Плесси, которая находится в полумиле от порта Оре; и в течение месяца или двух после открытия этих банок в порт было доставлено более двадцати миллионов, что дало работу 1200 рыбакам. Джентльмены из Джерси, которые исследовали французские устричные банки, видели в заливе Аркашон, в Тесте, много банок, которые были высокопродуктивными. Один человек выложил 500 000 устриц, и, по его оценкам, они увеличились за три года до семи миллионов! Мне можно позволить привести здесь еще один пример роста устриц; цифры относятся к острову Ре: «Инспекторы недавно насчитали 600 полновозрастных устриц на квадратный метр, и, видя, что 630 000 квадратных метров сейчас находятся под культивированием, следует, что устрицы на этом участке пустынного ила стоят от шести до восьми миллионов франков, при этом общий урожай составляет (в то время, о котором идет речь) 378 000 000 устриц!»

Большая устричная ферма требует много тщательного внимания, и необходимо несколько человек, чтобы содержать ее в порядке. Если ферма посажена в бухте, где вода очень мелкая, существует большая опасность того, что запас пострадает от мороза; и опять же, если молодь выложена в очень глубокой воде, устрицы не откармливаются и не растут достаточно быстро для прибыли. При драгировании все устрицы, по мере того как их вытаскивают на борт, должны быть тщательно осмотрены и отобраны; все, что меньше определенного размера, должны быть возвращены в воду, пока их бороды не вырастут достаточно большими. Зимой, если банки находятся на мелководье, нежную молодь необходимо поместить в яму для защиты от мороза; что, конечно, отнимает много времени. Мертвые устрицы должны быть тщательно удалены из банок. Владельцы частных «закладок» обычно осторожны в этом вопросе и берут на себя много хлопот каждую весну, чтобы поднять или перебрать весь свой запас, чтобы удалить мертвых или больных. Мидии должны быть тщательно выкорчеваны из банок; в противном случае они в короткое время сделают их бесполезными. Закладки, например, г-на Дэвида Планкета в заливе Киллери, на которые он имел лицензию от Ирландского совета по рыболовству, были переполнены мидиями и, таким образом, стали почти бесполезными. Прополка и уход за устричной банкой, следовательно, требуют много труда и включают либо партнерство нескольких человек — что довольно обычно, как в Уитстейбле, — либо, по крайней мере, наем нескольких драгеров и рабочих. Но, несмотря на это, устричная ферма может стать весьма прибыльным делом. В качестве руководства к работе очень большой устричной фермы — скажем, предприятия с оборотом 70 000 фунтов стерлингов в год или около того — я немедленно дам некоторые данные компании Whitstable Free Dredgers’ Company; но я хочу сначала сказать, что организация, которая постоянно работает для снабжения великого мегаполиса устрицами, более совершенна, чем можно сказать о любой другой отрасли рыбной торговли. В устричном хозяйстве мы в некоторой степени приближаемся к французам, хотя мы не начинаем с самого начала и не сажаем семена, как они, за исключением новой компании. Все, чего мы пока достигли, — это искусство выхаживания молодой «молоди» и разделения и содержания отдельно различных видов устриц. Это делается в парках или фермах на различных участках побережья Кента и Эссекса, и весь процесс, от начала до конца, можно увидеть в Уитстейбле, где есть большая устричная земля и прекрасный флот лодок, содержащихся для целей драгирования и посадки. Я уже заявлял, что устричные банки Уитстейбла удерживаются как акционерной компанией, в которую, однако, нет иного пути входа, кроме как по рождению, так как никто, кроме свободных драгеров города, не может владеть акциями. Когда человек умирает, его доля в компании умирает вместе с ним, но его вдова — если он был женатым человеком — получает пенсию. Продажи с общественных и частных банок Уитстейбла иногда достигают в общей сложности 200 000 фунтов стерлингов в год. Делами компании управляют двенадцать директоров, которые известны как «Жюри». Запас устриц, хранящийся в частных закладках компании, как говорят, оценивается в 200 000 фунтов стерлингов. Протяженность общественной и другой устричной земли в Уитстейбле составляет около двадцати семи квадратных миль.

Устричная ферма в Уитстабле — это кооператив в самом лучшем смысле этого слова, существующий уже долгое время. Устричные банки в Уитстабле занимают площадь около полутора квадратных миль, и они настолько процветают, что получили название «счастливых рыболовных угодий». В Уитстабле, Фавершеме и на прилегающих территориях, не считая обширной площади, предоставленной недавно созданной компании, под устричные фермы отведено двадцать семь квадратных миль, как я упоминал выше, и промысел, ведущийся на этой территории, предполагает ежегодный заработок и расходы на очень крупную сумму. В различных отраслях, связанных с этим промыслом, занято более 3000 человек, которые получают достойную заработную плату круглый год — сумма, выплачиваемая за труд различными компаниями, составляет более 160 000 фунтов стерлингов в год; помимо этих расходов на оплату труда, ежегодно тратится значительная сумма на ремонт и покупку лодок, парусов, драг и других инструментов, используемых при ловле устриц. В Уитстабле рабочий процесс организован следующим образом: задача компании — выращивать устриц для лондонского и других рынков; для этого они закупают молодь или спат и выкладывают их на свои банки для роста. Когда устрицы самой компании дают спат — то есть когда икра, или «плавун», как называют его драгеры, выметываемая с их собственных банок, оседает на их же территории, — это приносит им большую выгоду, так как избавляет от необходимости закупать молодь в объеме осевшего спата; однако оседание спата в значительной степени случайно, поскольку невозможно установить правило, будут ли устрицы нереститься в какой-либо конкретный год или куда может быть унесена икра. Никакие искусственные приспособления, подобные тем, что известны во Франции, в Уитстабле для сбора икры пока не применялись. Прежде чем идти дальше, я объясню коэффициент роста устриц. Считается, что в стадии спата в одной бушельной мере содержится 25 000 устриц. Когда икре исполняется два года, ее называют молодью, и в этом состоянии бушельная мера вмещает 5500 штук. На следующей стадии роста устриц называют «вар» (ware), и для заполнения бушеля требуется около 2000 штук. На финальной, или устричной стадии, бушель содержит около 1500 особей. В некоторые годы компания Уитстабла выплачивала очень крупные суммы за молодь для зарыбления своих угодий, причем большие количества собирались на стороне Эссекса, где есть множество людей, получающих неплохой доход от сбора устричной молоди на общественных прибрежных отмелях и продажи ее лицам, имеющим частные питомники, или устричные банки, как их называют на местном уровне. Угодья Понта особенно богаты спатом и дают большие количества всем, кому он требуется. Понт — это открытое водное пространство длиной шестнадцать миль и шириной три мили, свободное для всех; около ста пятидесяти лодок, каждая с экипажем из трех или четырех человек, находят здесь постоянную работу, добывая молодь устриц, которую они продают соседним устричным фермерам, хотя несомненно, что молодь, таким образом свободно добываемая, должна была выплыть с банок, принадлежащих покупателям. Цена на молодь часто достигает сорока шиллингов за бушель, и именно сумма, полученная сверх этой себестоимости, должна идти на выплату заработной платы и получение прибыли. В последние годы цены на устриц значительно выросли, и цена на молодь, вследствие дефицита спата, также пропорционально высока.

Устричные банки Уитстабла «обрабатываются» с большим усердием, и именно процесс этой «обработки» дает работу такому количеству людей и улучшает уитстаблских устриц настолько, что они превосходят тех, что встречаются на естественных банках, известных как «общинные», в отличие от разводимых устриц Уитстабла и других угодий, которые называются «нативными». Последние по праву считаются более вкусными, хотя нельзя назвать конкретную причину, почему это так, и, по праву, во многих случаях они вовсе не являются нативными — то есть в смысле оседания спата на этой территории, — а, напротив, представляют собой грандиозную смесь всех видов устриц, причем молодь привозится из Престонпанса и Ньюхейвена в заливе Ферт-оф-Форт, а также из многих других мест для пополнения запасов. Так называемые «нативные» устрицы — а это название обычно применяется ко всем, выращенным в эстуарии Темзы, — очень мясистые, сочные, обладают нежным вкусом и стоят гораздо дороже любых других устриц. Банки нативных устриц расположены на лондонской глине или на подобных формациях. Однако нет сомнений, что разница во вкусе и количестве мяса достигается благодаря темской системе пересадки и обработки, которая энергично проводится на всех банках. Каждый год вся площадь устричных ферм обследуется с помощью драги; последовательные участки драгируются изо дня в день, так что можно сказать, что почти каждая отдельная устрица проходит проверку. Во время этих проверок молодь отделяется от субстрата, двойные устрицы разъединяются, а все виды врагов — а их очень много — вылавливаются и уничтожаются. Для эффективной обработки банок требуется около восьми человек на акр. В течение трех дней в неделю проводится драгирование для так называемой «посадки»; то есть перенос устриц с одного места на другое, как это может быть сочтено подходящим для их роста, а также удаление мертвых особей, очистка от мидий и так далее. В остальные три дня недели в обязанности людей входит драгирование для лондонского рынка, когда поднимается только необходимое количество. Каждое утро разносят и звонят в колокольчик, чтобы разбудить драгеров, чья очередь заступать на дежурство, и которые по данному сигналу отправляются выполнять свою часть работы. Что касается этой обработки устричных банок, один выдающийся авторитет сказал, что совершенно бесполезно огораживать участок земли и просто засаживать его; совершенно бесполезно бросать кучу устриц в любую грязь. Нужно постоянно драгировать не только саму банку, но и общественные банки снаружи, чтобы поддерживать дно в состоянии, пригодном для приема и роста молоди устриц, и свободным от его многочисленных естественных врагов.

Здесь также стоит пояснить, что так называемые нативные банки — это все культивируемые банки; естественные банки не культивируются и, как правило, являются общественными и свободными для всех желающих. Однако банки Колна являются исключением: это естественные банки, но они принадлежат городу Колчестеру как собственность. В наши дни, когда где-либо обнаруживается новая банка, наплыв на нее настолько велик, что ее немедленно лишают ее ракушечных сокровищ; и нативные банки вскоре истощились бы, если бы ими не управляли систематически на разумных коммерческих принципах и регулярно не пополняли молодью.

Что касается разведения устриц в реке Колн, то некоторые интересные статистические данные были недавно обнародованы в Колчестере советником Хокинсом. Этот джентльмен сообщает нам, что устричная молодь увеличивается вчетверо за три года. Количество устриц в лондонском бушеле следующее: первый год, спат, число не поддается определению; второй год, молодь, 6400; третий год, вар, 2400; четвертый год, устрицы, 1600; следовательно, четыре «воша» молоди (т.е. четыре пека), купленные, скажем, по 5 шиллингов за «вош», увеличиваются за счет роста и соответствующей стоимости до 42 шиллингов за бушель, или суммы в восемь гиней. Говорят, что уитстаблские драгеры выручили 60 000 фунтов стерлингов за своих устриц в 1860 году — а именно 10 000 фунтов за «общинных» и 50 000 фунтов за «нативных»; но из этой суммы им, конечно, пришлось платить за «молодь». Валовая сумма, полученная компанией Colne Fishery Company за устриц, проданных за последние десять лет, заканчивающихся в июле 1862 года, согласно отчету казначея, составила 83 000 фунтов стерлингов; средний годовой объем продукции компании Colne Fishery Company за этот период составлял 4374 бушеля. Однако количество, получаемое из реки Колн компанией, составляет лишь малую долю от урожая с частных ферм, которые в целом занимают всего несколько акров. Однако нам говорят, что «частные фермы нельзя справедливо считать мерилом продуктивности для крупного рыбного хозяйства; их можно сравнить с садом в состоянии высокой культуры, в то время как рыбное хозяйство в целом лучше представить как большой участок земли, лишь частично отвоеванный у природы». Разница в стоимости обработки большого и малого рыбного хозяйства кажется значительной. Один из владельцев частной фермы заявляет, что, когда расходы на драгирование или подъем устриц превышали 4 шиллинга за бушель, он прекращал работу, в то время как в Colne Fishery драгерам никогда не платят меньше 12 шиллингов, а иногда и до 40 шиллингов за бушель. Компания Colne управляется жюри из двенадцати человек, назначаемых водным бейлифом, который находится под юрисдикцией корпорации Колчестера. Всякий раз, когда приходит время начинать сезонные работы, жюри встречается и проводит инвентаризацию имеющихся устриц, устанавливает цену, по которой должны производиться продажи, и регулирует плату за драгирование, которая выплачивается за «вош». Под руководством жюри мастер компании устанавливает ежедневную норму для рабочих; и так работа, которая очень легка, приятно продвигается из сезона в сезон.

Чтобы показать в табличной форме коэффициент воспроизводства устриц, я прилагаю здесь, из Ирландской «Синей книги» по устрицам под редакцией мистера Барри, «Таблицу, показывающую расчетную годовую скорость развития и увеличения стоимости, рассчитанную как четырехкратную, в течение четырех лет, для разводной устричной банки площадью в один акр, расположенной в эстуарии Темзы, способной производить «нативных» устриц хорошего качества и зарыбленной 1000 бушелей устриц по 1600 штук в каждом»:

First Year.

256 bushels containing each 25,000 oysters, 1st year’s
spawn, in 1st year of growth, spat at 20s. per bushel

£256

Second Year.

1000 bushels, containing each 6400 oysters, 1st year’s
spawn, in 2d year of growth, brood at 25s. per bushel
£1,250

256 bushels, containing each 25,000 oysters, 2d year’s
spawn, in 1st year of growth, spat at 20s. per bushel
256

£1,506

Third Year.

2667 bushels, containing each 2400 oysters, 1st year’s
spawn, in 3d year of growth, ware at 30s. per bushel
£4,000

1000 bushels, containing each 6400 oysters, 2d year’s
spawn, in 2d year of growth, brood at 25s. per bushel
1,250

256 bushels, containing each 25,000 oysters, 3d year’s
spawn, in 1st year of growth, spat at 20s. per bushel
256

5,502

Fourth Year.

4000 bushels containing each 1600 oysters, 1st year’s
spawn, in 4th year of growth, oysters at 35s. per bushel
£7,000

2667 bushels containing each 2400 oysters, 2d year’s
spawn, in 3d year of growth, ware at 30s. per bushel
4,000

1000 bushels containing each 6400 oysters, 3d year’s
spawn, in 2d year of growth, brood at 25s. per bushel
2,500

256 bushels containing each 25,000 oysters, 4th year’s
spawn, in 1st year of growth, spat at 20s. per bushel
256

13,756

В Фавершеме, Куинборо и Рочестере ведется крупная торговля этим конкретным моллюском. В других «парках» в этих местах «нативные» устрицы выращиваются в совершенстве. Компания бюргеров Куинборо выращивает прекрасную милтонскую устрицу, столь хорошо известную знатокам, и за банками компании хорошо ухаживают. Я могу отметить компанию Фавершема, которую называют старейшей среди темских компаний, существующую уже несколько столетий. Все эти компании выращивают «нативных» устриц, и я могу пояснить, что часть банок, отведенная для выращивания «нативных» устриц, так же священна, как восковые ячейки, отведенные для выращивания маточных пчел, и более грубым обитателям середины канала не разрешается смешиваться с ними. Управление всеми кентскими и эссекскими устричными компаниями примерно одинаково, но есть также джентльмены, которые торгуют исключительно на свой страх и риск; есть, например, мистер Олстон, лондонский торговец устрицами, который содержит собственный флот судов и ведет очень крупный бизнес по этому конкретному моллюску.

Спрос на нативных и других устриц только со стороны лондонцев просто удивителен и сам по себе составляет крупную отрасль торговли — о чем свидетельствуют многочисленные ярко освещенные магазины моллюсков на Стрэнде и в Хеймаркете. Эти торговые центры по продаже устриц и стаута в основном снабжаются через Биллингсгейт, который является главной рыбной биржей великого метрополиса. Нелегко получить точную статистику того, что требуется Лондону в плане устриц; но если мы примем это число почти за 800 000 000, мы будем не очень далеки от истины. Чтобы обеспечить их, драгеры или рыбаки в Колчестере и других местах на побережье Эссекса и Кента рыщут по морскому берегу и собирают всех маленьких устриц, каких только могут найти — размером от трехпенсовой монеты до шиллинга; а лица и компании, имеющие фермы, закупают их, чтобы доращивать и откармливать для стола, как уже было описано. В других местах собирают саму икру, снимая ее с кусков камня или старых устричных раковин, к которым она могла прилипнуть; и ее выращивают в ямах, как в Бернеме, с целью продажи людям из Уитстабла, которые тщательно выкладывают эту молодь на своих угодьях. Хорошее представление об устричном трафике можно получить из того факта, что в некоторые годы уитстаблцы платили 30 000 фунтов стерлингов за молодь, чтобы поддерживать запас своих знаменитых устриц. Мистер Хокинс говорит, что знает человека, который является владельцем всего трех акров устричных ферм, и все же с этой ограниченной площади он ежегодно продает от 1500 до 2000 «вошей» лучших нативных устриц.

Главным центром распределения устриц в Англии является Биллингсгейт, и бесчисленные тысячи бушелей этого моллюскового деликатеса, которые находят свой путь через «Устричную улицу» на эту Рыбную биржу, знаменуют собой вечный спрос. Устрицы продаются бушелями, и каждая мера облагается пошлиной в четыре пенса, и еще такой же суммой за перевозку к берегу. Все устрицы, продаваемые на Биллингсгейте, облагаются этим восьмипенсовым налогом. Лондонские устрицы — и я сожалею, что должен это сказать, ибо нет ничего лучше подлинной устрицы — «облагораживаются» в подвалах покупателей путем откорма овсянкой, пока вкус почти полностью не теряется в жире. Вкус устриц — как и вкус всех других животных — зависит от их питания. Говорят, что тонкий вкус высоко ценимых престонпанских устриц происходит от того, что они питаются отработанной жидкостью, которая стекает из солеварен этого района. Я ел прекрасных устриц, взятых с банки, которую посещал довольно сомнительный поток воды; они были очень крупными, жирными и изысканного вкуса, а раковина была заполнена «мясом» больше, чем обычно. То, что лондонские устрицы приобретают в жире за счет искусственного откорма, они, безусловно, теряют во вкусе. Гавань Кинсейла (приемник многих нечистот) когда-то была примечательна размером и вкусом своих устриц. Банки занимали всю гавань, и устрицы там одно время были очень многочисленны и по славе далеко превосходили коркских устриц (а они давно славятся); но их так переловили, что они давно истощились, к большому огорчению ирландцев, которые особенно любят устриц и наслаждаются своими «пулдуди» и «ред-бэнкс» так же, как англичане и шотландцы своими «нативными» и «пандорами».

Знаменитые шотландские устрицы, добываемые близ Эдинбурга и когда-то такие дешевые, становятся редкими и дорогими, а скальпы, или банки, так быстро перелавливаются, что в скором времени, если опустошение не будет немедленно остановлено, пандорские и ньюхейвенские устрицы скоро станут лишь названиями. Некоторые из самых жадных драгеров фактически захватывают молодь и, упаковывая ее в бочки, отправляют в Голландию и другие места для снабжения искусственных банок, которые сейчас строятся у того побережья. Английские покупатели также приезжают и скупают все, что могут достать для Манчестера и других рынков. Таким образом, существует стимул в виде хорошей цены для ньюхейвенцев к разграблению банок — еще одна иллюстрация «убийства гусыни, несущей золотые яйца». Развитие железнодорожной системы также расширило рынок для ньюхейвенцев. До железнодорожного периода очень немногие лодки выходили одновременно на драгирование; тогда устриц было очень много — настолько много, что три человека в лодке могли с легкостью добыть 3000 устриц за пару часов; но теперь, настолько велико изменение в продуктивности скальпов, что три человека считают отличной дневной работой добычу около пятой части этого количества. Ньюхейвенские устричные банки лежат между Инчкитом и Ньюхейвеном, принадлежат городу Эдинбургу и были переданы под надзор свободных рыбаков этой деревни на определенных условиях, которые в настоящее время систематически игнорируются. Арендная плата, выплачиваемая ньюхейвенцами городу, составляет 10 фунтов стерлингов в год, и сумма в 25 фунтов стерлингов в год выплачивается теми же лицами за использование устричных банок, принадлежащих герцогу Баклю, которые также расположены в заливе Ферт-оф-Форт, прямо у порта Грантон; и помимо них в заливе Ферт-оф-Форт есть одна или две банки значительного размера, принадлежащие короне, которые также обрабатывались ньюхейвенцами. Банки имеют большую протяженность и годы назад давали для потребления города Эдинбурга от шести до восьми тысяч устриц в день, но я очень сомневаюсь, что мы получим что-то подобное этому количеству в течение нынешнего сезона. Владелец самого популярного эдинбургского трактира испытывает величайшие трудности с получением устриц; и я пользуюсь этой возможностью, чтобы сообщить лорд-провосту этого города, что в течение года или двух «Старый Рики», скорее всего, если власти активно не возьмутся за дело, придется получать своих устриц из Колчестера или Уитстабла. В прошлом сезоне (1864-65) тысячи бочек, полных молодых устриц, были распроданы английским и иностранным рыбакам по цене около 20 шиллингов за бочку. Это, безусловно, положение вещей, ужасное для шотландцев. В прежние и более энергичные времена муниципальные власти современных Афин имели обыкновение отправляться в исследовательское путешествие, чтобы осмотреть свои скальпы, а затем устраивать пир из ракушек, как они делают до сих пор в некоторых устричных городах при ежегодном открытии промысла. [15]

OYSTER-DREDGING AT COCKENZIE.

«Пандорские» устрицы в основном добываются в деревне Престонпанс и соседней с ней Коккензи. Драгирование устриц является основной частью занятий рыбаков Коккензи. Мало найдется любителей этого нежного моллюска, которые не слышали бы об «усатых пандорах». Пандорская устрица так называется потому, что ее находят в окрестностях солеварен. Это крупная устрица с прекрасным вкусом, такая же хорошая, как любая «нативная», когда-либо поданная к столу, не исключая пулдуди из Буррана. Жители Коккензи получают значительную часть своего годового дохода от устричной торговли. Охота на устриц, действительно, составляет фазу рыбацкой жизни там, столь же отчетливую, как в Уитстабле. Время для выхода на драгирование — прилив и отлив. Используемые лодки — меньшего размера, применяемые в белой рыболовле. Драга по форме несколько напоминает обычный кошелек с застежкой; она сформирована из сети, прикрепленной к прочной железной раме, которая служит для удержания рта инструмента открытым, а также действует как грузило, придавая ему надлежащее давление, когда он движется вдоль устричных банок. Когда лодка прибывает над устричными скальпами, драга опускается на веревке, прикрепленной к верхнему кольцу, и управляется одним человеком, за исключением случаев, когда лодку приходится быстро вести под парусом, тогда нанимаются двое. Конечно, при отсутствии ветра прибегают к веслам. Натяжение веревки является сигналом для подъема драги на борт, когда все содержимое высыпается в лодку, а драга возвращается в воду. Это содержимое, не включая устриц, самого разнородного рода — камни, морские водоросли, морские звезды, молодые омары, крабы, актинии — все это обычно возвращается в воду, причем некоторые из них считаются самой откормочной донной наживкой для трески. Трубачи, клэм, мидии и сердцевидки, а иногда и крабы, используются рыбаками в качестве наживки для их лесок на белую рыбу. Однажды, в разговоре с ветераном-драгером о том, какие странные вещи могут попасться в драгу, он ответил: «Ну, хозяин, я не знаю, какие диковинки мы иногда получаем; но я видел, как джентльмены, подобные вам, выходили с нами на драгирование и увозили большие корзины вещей, которые не годились ни для еды, ни для того, чтобы на них смотреть. Бог знает, что они с ними делали». В течение всего времени, пока ведется это драгирование, экипаж поддерживает дикую монотонную песню, или, скорее, напев, в котором, как они верят, заключается большая сила. Они утверждают, что это очаровывает устриц в драгу.

“The herring loves the merry moonlight,

The mackerel loves the wind;

But the oyster loves the dredger’s song,

For he comes of a gentle kind.”

Разговоры строго запрещены, поэтому весь необходимый разговор ведется на манер речитатива оперы или оратории. Один восторженный лондонский литератор и музыкант, будучи с визитом в Шотландии, решил увезти с собой, среди прочих природных диковинок, слова и музыку песни устричных драгеров. Но, простояв шесть часов на пронизывающем восточном ветре и записывая слова и музыку драгеров, он обнаружил, что все это заканчивается ничем; одни и те же слова никогда не использовались, слова постоянно менялись. Устричные скальпы проходятся людьми примерно так же, как поле пашется сельскохозяйственным рабочим, лодка идет туда и обратно, пока не будет добыто достаточно устриц, или пока не будет сделан переход к другой банке.

Географическое распределение устриц весьма щедро; где бы ни было морское побережье, там они и будут найдены. Вспомнятся старые рассказы древних мореплавателей, которые бороздили моря до дней дешевой литературы, и их хвастливые знания о чудесах рыбного мира — об устрицах, которые росли на деревьях, и устрицах настолько больших, что их нужно было резать, как круг говядины или четверть ягненка. Все эти сказки раньше считались просто романтикой. Кто верил дяде Джеку, когда он серьезно рассказывал своим удивленным племянникам об устрицах размером с суповую тарелку, найденных на побережье Коромандела? Но, тем не менее, истории дяди Джека оказались правдой: существуют крупные устрицы, которые требуют нарезки, и устриц срывали с деревьев. Существуют удивительные рассказы об устрицах, которые были добыты на побережье Африки — сорванных, к тому же, с тех самых деревьев, в которые наши добрые, но невежественные предки не верили. Древние римляне, знавшие все секреты хорошей жизни, привозили устриц из всех стран в свои рыбные садки, чтобы экспериментировать с ними и откармливать для стола. Хотя они отдавали пальму первенства тем, что из Британии, у них было много разновидностей из Африки, и они имели остроумные способы транспортировки их на большие расстояния, которые были утрачены современными рыбоводами.

Многие другие части Америки, помимо района Нью-Йорка, знамениты своими устрицами; и в некоторых частях Американского континента они вырастают до очень больших размеров. Настолько важным, по сути, американцы считают устрицу, что она была предметом бесчисленных «посланий» губернаторов, вице-президентов, глав департаментов и т.д. — последнее из которых мы видели, было послание губернатора Уайза законодательному собранию Вирджинии. Согласно оценке этого джентльмена, Вирджиния обладает площадью около 1 680 000 акров устричных банок, содержащих около 784 000 000 бушелей этого одного моллюска. По оценкам некоторых натуралистов, устрица мечет не менее 3 000 000 икринок ежегодно; однако, несмотря на эту огромную продуктивную силу и обширность устричных банок в этом одном штате, существует опасность, говорит нам губернатор, что устрица будет истреблена, если не будут приняты меры по предотвращению их драгирования в неподходящие времена года. Губернатор Уайз предлагает ограничить бизнес по ловле устриц исключительно гражданами штата и взимать три цента за бушель со всех добытых устриц, что, по его оценкам, принесет ежегодный доход в 480 000 долларов. Губернатор придерживается мнения, что устричные банки, так регулируемые, принесут штату лучший бонус, чем бумажно-денежные банки, и рассматривает их как более богатый источник прибыли, чем золотые, железные или медные рудники. Можно упомянуть еще один американский штат за его устричное богатство. Побережье Джорджии славится своими огромными запасами этого моллюска, устрицы образуют большие волноломы, которые защищают землю от моря; на самом деле по всей Америке устрица встречается в большом изобилии. В Нью-Йорке и других городах повсюду видны свидетельства любви людей к этому любимому моллюску. Устричные салоны изобилуют на всех главных улицах, и каждый из них, кажется, ведет бизнес лучше, чем соседний. В этих салонах — большинство из которых, хотя и красиво обставлены, расположены под землей в подвалах некоторых из великих торговых заведений, которыми славятся главные города Союза, — приготовление устриц ведется в любое время и любыми способами. Писатель, описавший этот трафик, говорит: «Устрицы маринованные, тушеные, печеные, жареные и запеченные в раковинах; устрицы, превращенные в супы, пирожки и пудинги; устрицы с приправами и без приправ; устрицы на завтрак, обед и ужин; устрицы без ограничений и предела — свежие, как чистый воздух, и почти такие же обильные — ежедневно предлагаются вкусам манхэттенцев и оцениваются со всей благодарностью, которую должна внушать такая щедрость природы». Вот и все об Америке.

ГЛАВА IX. НАШИ ПРОМЫСЛЫ МОЛЛЮСКОВ.

Продуктивная сила моллюсков — Разновидности семейства ракообразных — Изучение мелких моллюсков — Спрос на моллюсков — Омары — Описание пруда для хранения омаров — Естественная история омара и других ракообразных — Марш сухопутных крабов — Креветки и шримсы, как их ловят и вялят — Шотландские жемчужные промыслы — Отчет о шотландском жемчужном промысле — Ферма мидий — Как выращивать наживку.

Моллюски — это популярное название, данное неспециалистами ракообразным и моллюскам, и никакое другое обозначение не могло бы так хорошо охватить многообразное множество форм, которые заключены в этих обширных отделах животного мира. Причудливые рассуждения о моллюсках и морской зоологии в последнее время навязывались публике до тех пор, пока они не стали несколько утомительными; но поскольку наши знания о естественной истории всех видов морских животных, и особенно устриц, омаров, крабов и т.д., определенно растут, остается место для всего, что я могу сказать по поводу этих деликатесов; и в бездонном море все еще есть неисследованные чудеса животной жизни, которые заслуживают глубочайшего изучения.

Экономические и продуктивные фазы наших промыслов моллюсков, по моему мнению, еще никогда не обсуждались в достаточной мере, и когда я заявляю, что способность к размножению, которой обладают все виды ракообразных и моллюсков, даже больше, если это возможно, чем та, которой обладают плавниковые рыбы, станет очевидным, что в их естественной истории есть много такого, что должно показаться интересным даже самому обычному читателю. Каждая устрица, как мы видели, дает жизнь почти невероятным количествам молоди. Омары также обладают поразительной плодовитостью и дают огромное количество яиц — каждая самка производит от двенадцати до двадцати тысяч за сезон; и краб также весьма плодовит. Недавно я купил краба весом без унции два фунта, и он содержал массу мелких яиц размером с мужскую ладонь; они были настолько мелки, что очень небольшая их часть, выбранная кончиком булавки, при помещении на кусочек стекла и подсчете с помощью мощного микроскопа, насчитывала более шестидесяти, каждое из которых казалось размером с красную смородину и совсем не было похоже на этот фрукт: насколько я мог судить, яйца были далеко не зрелыми. Примерно в то же время я исследовал количество яиц креветок; и любопытно, что, хотя существуют омары-самцы и омары-самки, я никогда не видел никакой разницы в поле у креветок: все, что я держал в руках, исчисляемые сотнями, были самками, и все они были нагружены икрой, причем яйца были настолько мелкими, что напоминали зерна самого мелкого песка.

Хотя семейство ракообразных насчитывает тысячи разновидностей и содержит членов всех размеров, от мельчайших анималькулей до гигантских американских крабов и омаров, и варьируется от простейших до самых сложных форм, съедобные разновидности совсем не многочисленны. Самые крупные из них — это омар (Astacus marinus) и краб (Cancer pagurus); речных и морских раков также можно увидеть в значительных количествах в лондонских магазинах моллюсков; а что касается обычных креветок (Crangon vulgaris) и шримсов (Palæmon serratis), то их поедают мириадами. Фиолетовый, или марширующий краб Вест-Индии, и краб-грабитель, обычный для островов Тихого океана, также ценятся как большие деликатесы стола, но в этой стране неизвестны, кроме как по репутации.

Оставляя старым и серьезным людям изучение животной экономики более крупных ракообразных, молодежь может с пользой взглянуть на барвинков, трубачей или других моллюсков. Они встречаются в огромном изобилии на маленьких камнях между отметками высокого и низкого уровня воды и почти на каждой скале на британском побережье. Хотя обычному наблюдателю устрица кажется лишь отталкивающей массой ворвани, а барвинок — существом самой низкой возможной организации, ничто не может быть дальше от реальности. Во всем этом классе животных есть удивительная приспособляемость средств к целям. Турбинированная раковина барвинка с ее мелко закрытой дверцей не дает никакого признака сил, дарованных животному, как в качестве обеспечения передвижения (этот класс путешественников, куда бы они ни шли, носят свой дом с собой), так и для сбора нежной скальной травы, которой они питаются. У них есть глаза на рожках, и их чувство зрения острое. Их любопытно сконструированная нога позволяет им продвигаться в любом направлении, в каком они пожелают, а их удивительный язык действует либо как винт, либо как пила. На самом деле, простой, какой кажется организация этих животных, она не менее любопытна по-своему, чем структура других существ, которые считаются более сложными. По правде говоря, обычный барвинок (Littorina vulgaris) стоит и изучения, и поедания, каким бы вульгарным он ни казался некоторым людям.

Огромные количества всех съедобных моллюсков ежегодно собираются женщинами и детьми для снабжения крупных внутренних городов. Большие мешки, полные барвинков, трубачей и т.д., отправляются по железной дороге в Манчестер, Глазго, Лондон и т.д.; в то время как на частях шотландского морского побережья более крупные виды усердно собираются женами рыбаков и подготавливаются в качестве наживки для длинных ручных лесок, которые используются при ловле трески или других Gadidæ. В качестве доказательства того, насколько обилен морской урожай, я могу упомянуть, что из места, столь далекого на севере, как Оркнейские острова, сотни мешков барвинков еженедельно отправляются в Лондон на абердинском пароходе.

Согласно личным запросам, сделанным автором несколько месяцев назад, было подсчитано, что для продовольственного снабжения одного только Лондона требовалось два с половиной миллиона крабов и омаров! Можем ли мы поэтому принять как должное, что другие густонаселенные города Британской империи будут потреблять одинаково большое количество? Жители Ливерпуля, Манчестера, Эдинбурга, Глазго и Дублина так же любят моллюсков, как и обитатели великого метрополиса; во всяком случае, они едят все, что могут получить, и никогда не получают достаточно. Механизм снабжения этого постоянно растущего спроса на омаров, крабов и устриц чрезвычайно прост. На большинстве частей британского побережья есть люди, которые делают своим делом обеспечение этими роскошествами стола всех, кто их желает. Капитал, необходимый для этой отрасли промыслов, невелик, и рыбаки и их семьи занимаются ловлей крабов и омаров в промежутках между другими делами. Совет шотландского лэрда своему сыну «всегда сажай дерево, оно будет расти, пока ты спишь», справедлив и в ловле омаров. Горшки могут быть наживлены и оставлены до тех пор, пока жертва не войдет, в то время как люди тем временем совершают короткий круиз в поисках наживки или пробуют забросить свои лески на пикшу в миле или двух от берега; или за ловлей можно присматривать, и когда омаров много, горшки поднимать каждые полчаса или около того. Ловля моллюсков также дает занятие старикам и молодежи рыбацких деревень, и этих людей можно увидеть в погожие дни усердно ожидающими у ловушек для омаров и клеток для крабов, которые не похожи на переросшие крысоловки и сконструированы из сетки, закрепленной на деревянном каркасе, наживленной любыми видами рыбных отходов или мусора, вонь которых может быть достаточно сильной, чтобы привлечь внимание этих мелких монстров глубин. Большое количество этих горшков для омаров опускается, возможно, на глубину двенадцати или двадцати саженей в подходящем месте, будучи скрепленными прочной леской и все отмеченными специально вырезанным куском пробки, чтобы каждый рыбак мог узнать свою долю. Знающие юнцы наших рыбацких общин могут также обеспечить свою добычу, используя длинную палку. За мистером Cancer Pagurus наблюдают, когда он выбегает на свою вечернюю прогулку, и, будучи ловко опрокинутым на спину с помощью шеста, он возмущенно хватает его изо всех сил, и палка, слегка потрясенная, имеет желаемый эффект, заставляя мистера Краба цепляться за нее с большим упорством, что, конечно, является самым желаемым для ухмыляющегося «человека» на другом конце, так как всякий раз, когда он чувствует свою добычу в безопасности, он ловко вытаскивает его на борт, сдергивает корчащегося джентльмена рывком и добавляет его к накапливающейся куче на дне старой лодки. Обезьяны в Вест-Индии, однако, еще более изобретательны, чем «рыбацкие лоны» Аррана или Ская. Те мудрые животные, когда им приходит мысль пообедать крабом, направляются к скалам и, хитро просовывая свой хвост в одну из нор, где находят убежище ракообразные, этот придаток немедленно схватывается крабом, который тем самым вытягивается из своего укрытия и, будучи быстро разбит вдребезги о твердый камень, доставляет прекрасный пир своему захватчику. На гранитном побережье Шотландии спортом охоты на крабов можно наслаждаться в совершенстве и изучать чудеса глубин в то же время. Длинный шест с маленьким крючком на конце окажется полезным, чтобы вытащить краба из его гнезда, или большое веселье можно получить, привязав во время отлива кусок наживки к веревке и прикрепив камень к другому концу шнура. Краб хватает эту наживку всякий раз, когда прилив течет, и тащит ее в свою нору, так что когда отлив повторяется, камень на конце шнура отмечает укрытие животного, которое таким образом становится легкой добычей для своего захватчика. Местные жители — лучшие инструкторы в этих искусствах, и посетителям морского побережья нельзя сделать ничего лучше, чем нанять услуги какого-нибудь сильного рыбацкого юноши, чтобы он выступил в качестве гида в таких прогулках, которые они могут совершить по пляжу. Мало найдется мест на морском побережье, где местные жители не могли бы направить незнакомцев к скалистым бассейнам и живописным уголкам, изобилующим материалами для изучения чудес берега.

Омары собираются и отправляются в Лондон со всех частей шотландского побережья. Я видел на побережье Сазерленда и других побережьях перфорированные сундуки, плавающие в воде, наполненные ими. Их держали до тех пор, пока их не затребуют суда с колодцами, которые обычно совершали обход побережий раз в неделю, забирая всех омаров или крабов, которых могли получить, и перевозя их живыми в Лондон. С одних только берегов Дурнесса за один летний сезон было собрано до шести-восьми тысяч омаров и продано, больших или маленьких, по три пенса за штуку покупателям. Омары, пойманные на северо-восточном побережье Шотландии и на Оркнейских островах, теперь упаковываются в морские водоросли и отправляются в ящиках в Лондон по железной дороге. Считается, что омаров на Оркнейских островах в последние годы стало больше; торговля ими стала более активной с тех пор, как была открыта железная дорога из Абердина — во всяком случае, животных было поймано больше, а цены вдвое выше, чем они были во времена судов с колодцами, упомянутых выше. Рыбаки Оркнейских островов признаются, что торговля омарами хорошо им платит.

Все виды ракообразных можно держать живыми в месте поимки до тех пор, пока они не «понадобятся» — то есть до прибытия судна с колодцем, которое везет их в Лондон или Ливерпуль, — просто храня их в большом перфорированном деревянном ящике, закрепленном в удобном месте. И не следует полагать, что проницательные лондонские дилеры позволяют привозить на рынок слишком много омаров сразу; предложение регулируется спросом, а запас хранится в больших ящиках для хранения в удобных местах вниз по реке, где морская вода сильна, а жидкие нечистоты Лондона безвредны. Но эти старомодные ящики для хранения, несомненно, будут быстро вытеснены строительством искусственных прудов для хранения в больших масштабах, подобных тому, что был возведен мистером Ричардом Сковиллом в Хэмбле, недалеко от Саутгемптона. Этот джентльмен сообщает мне, что его пруд сослужил ему хорошую службу. Он имеет площадь около пятидесяти ярдов в квадрате, выложен кирпичом, имеет бетонное дно и был вырыт стоимостью около 1200 фунтов стерлингов. Он с большой легкостью вместит 50 000 омаров, и животные могут оставаться в пруду до шести недель с небольшим шансом быть поврежденными. Омары, однако, не размножаются в этом состоянии заточения, и их не видели меняющими панцирь. Существует, конечно, аппарат из труб и шлюзов для подачи воды в пруд. Запас пополняется с побережий Франции и Ирландии; и для поддержания снабжения мистер Сковилл имеет на службе два или три судна значительного размера, которые посещают различные промыслы и привозят омаров в Хэмбл в своих вместительных колодцах, каждый из которых достаточно велик, чтобы вместить от 5000 до 10 000 животных.

Западное и северо-западное побережья Ирландии изобилуют прекрасными омарами, и суда с колодцами привозят оттуда запасы для лондонского рынка, и говорят, что запас в 10 000 в неделю можно легко получить. Огромные количества также добываются на западном побережье Шотландии. Год или два назад я видел на борту парохода Islesman в Гриноке груз из 30 000 омаров, полученных главным образом на побережьях Льюиса и Ская. Стоимость их для добытчиков составила бы свыше 1000 фунтов стерлингов, а на английских рыбных рынках эта партия принесла бы по крайней мере в четыре раза больше. Показывая, насколько огромным все еще является продовольственное богатство моря, несмотря на количество, извлекаемое из него, я могу привести здесь несколько кратких подробностей небольшого эксперимента благотворительного характера, который был опробован джентльменом, проявлявшим теплый интерес к горным рыбакам, и результаты которого он сам недавно сделал достоянием гласности. Сочувствуя нищете, которую он наблюдал среди многих, кто, хотя и стремился к труду, не мог найти работу, и в то же время чувствуя, что обычный метод помощи им основан на ошибочном принципе, этот джентльмен предпринял создание рыбного хозяйства в небольшом масштабе за свой собственный счет. Поэтому он потратил сумму в 600 фунтов стерлингов, на которую приобрел восемь лодок, полностью оснащенных, и небольшой смэк в шестнадцать тонн. Экипажи, состоящие из тридцати человек, он снабдил всеми необходимыми рыболовными материалами, выплачивая людям недельную заработную плату в размере от девяти до тринадцати шиллингов, часть суммы — мукой. Результатом этого эксперимента стало то, что эти восемь лодок отправили на лондонский рынок за несколько месяцев столько омаров, что возместили первоначальную стоимость рыболовного оборудования. Люди и их семьи были таким образом спасены от состояния полуголодного существования и теперь живут в комфорте, с изобилием, окружающим их жилища; и имеют, кроме того, удовлетворение знать, что их нынешнее независимое состояние было достигнуто главным образом благодаря их собственному хорошо поддерживаемому трудолюбию.

Очень большая доля наших омаров поступает из Норвегии, иногда до 30 000 прибывает из фьордов за один день. Норвежские омары очень ценятся, и мы платим норвежцам около 20 000 фунтов стерлингов в год за этот один предмет торговли. Их привозят на паровых судах с колодцами и держат в деревянных резервуарах, уже упомянутых, некоторые из которых можно увидеть в Хоул-Хейвене, на эссекской стороне Темзы. Однажды, лет сорок назад, в один из этих деревянных складов омаров врезался русский фрегат, в результате чего около 20 000 омаров были выпущены на волю, чтобы расползтись в мутных водах Темзы. Чтобы огромная масса животных, содержащихся в этих местах, вела себя наилучшим образом, приходится совершать своего рода жестокость, чтобы предотвратить их разрывание друг друга на куски: большая клешня, следовательно, делается паралитической с помощью деревянного колышка, забитого в нижний сустав.

У меня нет намерения описывать всех членов ракообразных; они слишком многочисленны, чтобы допустить это, варьируясь от сравнительно гигантских краба и омара до миллионов мельчайших насекомых, которые в некоторых местах придают фосфоресцирующий вид водам моря. Мои пределы обязательно ограничат меня несколькими главными членами семейства — съедобными ракообразными, по сути; и о них я постараюсь говорить на таком простом языке, который, как я думаю, мои читатели поймут, опуская как можно больше модного «научного сленга».

Чем больше мы изучаем разнообразных ракообразных британских берегов, тем больше мы поражаемся их удивительному строению и своеобразным привычкам их членов. Однажды я слышал, как священник на лекции описал омара в кратких, но подходящих терминах как стоячий роман моря — животное, чья одежда — панцирь, который оно сбрасывает раз в год, чтобы надеть костюм побольше, — животное, чья плоть находится в хвосте и ногах, а волосы — внутри груди, чей желудок находится в голове и который меняется каждый год на новый, и этот новый начинает свою жизнь с пожирания старого! животное, которое носит свои яйца внутри тела, пока они не станут плодоносными, а затем носит их снаружи под хвостом; животное, которое может сбросить ноги, когда они становятся обременительными, и может в короткое время заменить их другими; и, наконец, животное с очень острыми глазами, расположенными на подвижных рожках. Картина совсем не преувеличена. Это удивительное создание, этот омар, и мне можно позволить краткое пространство, в котором я опишу любопытное положение природы, которое позволяет увеличение роста или обеспечивает обновление сломанной конечности, и которое применяется в целом к съедобным ракообразным.

Привычки главных ракообразных теперь довольно хорошо понятны, и их способ роста настолько своеобразен, что делает тщательное наблюдение за их привычками весьма интересным исследованием. Как было сказано, омар хорошего размера даст около 20 000 яиц, и они вылупляются, будучи настолько близкими к зрелости до того, как их бросает мать, с большой быстротой — говорят, за сорок восемь часов — и растут быстро, хотя молодой омар проходит через многие изменения, прежде чем он станет пригоден для подачи к столу. В ранние периоды роста он часто сбрасывает панцирь. Это удивительное положение для увеличения размера омара было детально изучено в период линьки. Мистер Джонатан Кауч говорит, что дополнительный размер, который приобретается в каждый период экзувиации, совершенно удивителен, и чудесно видеть полное покрытие животного, сброшенное как костюм старой одежды, в то время как оно прячется, голое и мягкое, в удобной норе, ожидая роста своего нового панциря. На самом деле, трудно поверить, что большое мягкое животное когда-либо обитало в сброшенном жилище, которое лежит рядом с ним, потому что омар выглядит, и действительно является, намного больше. Омар, краб и т.д. меняют свои панцири примерно каждые шесть недель в течение первого года своей жизни, каждые два месяца в течение второго года, а затем смена панциря становится менее частой, сокращаясь до четырех раз в год. Предполагается, что это животное становится репродуктивным в возрасте пяти лет. Во Франции промысел омаров в некоторой степени «регулируется». Существует закрытое время, и размер — это один элемент поимки, который изучается больше всего. Всех маленьких омаров выбрасывают обратно в воду. Нет никакой трудности в наблюдении за процессом экзувиации. У моего друга был краб, который линял в маленькой хрустальной чаше. Я предполагаю, что в какой-то период жизни краба или омара рост прекратится, и ежегодная линька станет ненужной; во всяком случае, я видел крабов и других ракообразных, взятых с острова в заливе Ферт-оф-Форт, которые были покрыты паразитами, очевидно, двух или трех лет от роду.

Подробное описание процесса линьки омара, краба или креветки само по себе могло бы составить интересную главу этой работы, и лишь в последние годы многие детали этого процесса были впервые увидены и описаны. Еще недавно, например, было сомнительно, сбрасывают ли вообще свою оболочку раки-отшельники (Anomoura), а когда этот факт был установлен, возник вопрос, сбрасывают ли они оболочку со своего хвоста! По этому тонкому вопросу велись значительные споры, пока г-н Харпер не сделал «странное и неожиданное открытие». Этому джентльмену посчастливилось застать рака-отшельника в самый момент линьки, и он смог заполучить хвостовой придаток, который только что был сброшен. Другие спорные вопросы возникали в отношении роста различных представителей ракообразных; действительно, молодь краба на ранней стадии развития натуралисты прежде принимали за отдельные виды, настолько велики метаморфозы, которые они претерпевают, прежде чем принять свою окончательную форму — точно так же, как шпрот со временем, по всей вероятности, превращается в сельдь. Еще один спорный момент в свое время касался способности ракообразных восстанавливать свои сломанные конечности или иногда по собственному желанию избавляться от конечности, когда она повреждена, с абсолютной уверенностью в ее восстановлении.

Когда самки ракообразных уединяются для линьки, за ними наблюдают, или, вернее, их охраняют самцы; и если одного самца убрать, то вскоре на его месте окажется другой. Я не думаю, что существует какой-то особый сезон для линьки; этот период различается в разных местах в зависимости от температуры воды и других обстоятельств, так что мы могли бы иметь моллюсков (да и белую рыбу тоже) круглый год, если бы уделяли немного внимания различным сезонам линьки и откладывания яиц.

Способ, которым самка омара откладывает яйца, любопытен: она размещает их под хвостом и носит с собой в течение значительного периода, фактически до тех пор, пока они не будут настолько близки к вылуплению, что для их созревания потребуется лишь очень короткое время. Когда яйца только выходят из яичника, они очень малы, но перед тем, как попасть в песок или воду, они значительно увеличиваются в размерах и становятся величиной с крупную дробь. Омаров с яйцами, или «в ягоде», как это называют, можно найти круглый год; и когда самка находится в процессе откладывания яиц, она не годится в пищу, так как мясо ее становится постным, водянистым и лишенным вкуса.

Когда британские ракообразные находятся в мягком состоянии, они не считаются пригодными в пищу; но, как ни странно, сухопутные крабы наиболее ценятся именно в таком состоянии. Гурман, который еще не пробовал «мягких крабов», должен поспешить познакомиться с одним из самых восхитительных деликатесов на столе. Эксцентричный сухопутный краб, живущий далеко в глубине суши среди скал, в расщелинах деревьев или в норах в земле, весной совершает ежегодное паломничество к морю, чтобы отложить икру, а молодь, ведомая безошибочным инстинктом, возвращается на сушу, чтобы жить в скалах или зарываться в землю, подобно своим предкам. В мире рыб есть нечто очень похожее. У нас есть лосось, который проводит половину своей жизни в море, а другую половину — в пресной воде; он направляется в море, чтобы набраться сил и размеров, и возвращается в реку, чтобы продолжить свой род. Угорь, напротив, делает все с точностью до наоборот: он спускается в море для нереста, а затем поднимается вверх по реке, чтобы жить; и в определенные сезоны его можно увидеть в мириадах количеств, пробирающегося вверх по течению. Марш сухопутных крабов — зрелище необычное и интересное: они собираются в одну огромную армию и передвигаются двумя или тремя отрядами, как правило, ночью, к морю; они движутся прямо вперед и редко отклоняются от своего пути, если только не для того, чтобы избежать пересечения реки. Эти марширующие крабы поедают всю пышную растительность на своем пути: их путь отмечен запустением. Как только они достигают воды, начинается процесс нереста, при котором волны мягко омывают их тела. Несколько дней такого купания способствуют процессу откладки яиц, и комки икры, похожие на куски сельдяной икры, постепенно вымываются в воду, что вскоре завершает операцию. Бесчисленные тысячи этих яиц ежегодно пожираются различными рыбами и чудовищами глубин, которые подстерегают их во время нерестового сезона. После своего короткого пребывания у моря старые крабы линяют, и в этот период тысячи из них заболевают и умирают, а большое их количество вылавливается для употребления в пищу, так как мягкие крабы высоко ценятся всеми любителями деликатесов. К тому времени, как они оправляются от линьки, армия молоди с побережья начинает появляться, чтобы присоединиться к старому поголовью в горах; и таким образом легион сухопутных крабов ежегодно пополняется новой партией, которая, в свою очередь, совершает ежегодную миграцию к морю, как это делали их родители до них.

Прежде чем оставить тему крабов и омаров, стоит отметить, что опытный торговец может сразу определить местность, откуда был получен тот или иной омар — будь то запад Ирландии, Оркнейские острова или побережье Бретани. Панцирные обитатели разных местностей имеют характерные отличия. Действительно, рыбы удивительно привязаны к своим местам обитания, хотя до сих пор бытовало вульгарное представление о том, что все виды морских животных сбиваются в кучу без разбора; что краб и омар ползают по донным скалам, в то время как волнообразно движущийся скат или важная мольва носятся в толще воды, рыщущие «собаки» (акулы) заняты охотой на косяки сельди, которые, как предполагается, плавают неподалеку; блестящая креветка проносится сквозь толпу, словно метеор, а изящная сайда составляет им компанию; и все это находится в тени нескольких китов и держится в страхе дюжиной акул! Ничто не может быть более далеким от реальности водного мира, который колонизирован столь же систематически, как и суша. Определенные косяки сельди, например, собираются у определенных графств; лох-файнская сельдь, как я уже упоминал в описании сельдяного промысла, отличается от сельди с побережья Кейтнесса или Ферт-оф-Форта; и любой толковый торговец рыбой может отличить твидского лосося от тейского. Сельдь в определенные периоды движется гигантскими косяками, основные представители тресковых (Gadidæ) собираются на обширных песчаных отмелях, а киты время от времени бродят стаями; в то время как камбаловые (Pleuronectidæ) занимают песчаные места на дне моря. Мы все слышали о великих тресковых банках Ньюфаундленда, о рыбном сообществе у Роколла; а разве нет Нимф-банки близ Дублина, знаменитой своей пикшей? Разве у нас нет также Фарерского рыболовного района, Доггер-банки и других мест с многочисленным рыбным населением? В недрах глубин существует удивительное разнообразие жизни; там есть прекрасные пейзажи из холмов и равнин, растительности и скал, гор и долин. Там есть мелководья и глубины, подходящие для разных аспектов жизни, и в этом могучем мире вод кишит жизнь всех видов, и рыбы живут.

“A cold sweet silver life, wrapped in round waves,

Quickened with touches of transporting fear.”

Креветки и мелкие креветки (prawns and shrimps) вылавливаются в бесчисленных количествах на мелководье, омывающем берег. Креветколова можно увидеть за работой в любой день, когда он толкает перед собой свою маленькую сеть. Чтобы добраться до более отдаленных песчаных отмелей, ему требуется лодка; но там он ловит свою добычу с большей легкостью, и более богатые уловы вознаграждают его труд, чем когда он использует свою сеть близко к берегу. Креветколовы, наловив достаточное количество, приступают к их варке; и пока они не пройдут этот процесс, они несъедобны. Креветка — это «ундина вод», и кажется, что ею овладел какой-то водный дьявол, так интенсивно и стремительно она мечется. Подобно омару и крабу, креветка периодически меняет свою оболочку; и ее усилия сбросить старую одежду действительно так же удивительны, как и у ее более крупных родственников из семейства омаров и крабов. Существует множество видов креветок в дополнение к обыкновенной; например, полосатая, колючая, скульптурная, трехшипая и двухшипая. Молодых креветок (prawns) также часто ловят сетями и продают как обычных креветок (shrimps). В некоторых местах креветок ловят в ловушки, напоминающие те, что используются для ловли омаров. Креветка линяет очень часто; на самом деле, она едва оправившись от одной «болезни», как должна перенести другую. Хотя креветки и мелкие креветки чрезвычайно распространены на британских побережьях, когда мы задумываемся о миллионах этих «морских насекомых», как их называют, которые ежегодно потребляются за завтраками и в чайных садах одного только Лондона (не говоря уже о тех, что жадно пожираются на наших курортах, или тех немногих, что доходят до более отдаленных внутренних городов страны), мы не можем не задаться вопросом, откуда они все берутся или кто их поставляет; и эту проблему можно решить, только приняв во внимание тот факт, что мы окружены сотнями миль продуктивного побережья и что тысячи моряков, а также другие люди, делают своим делом поставку таких деликатесов всем, кто может за них заплатить. Оказывается даже выгодным отправлять эти деликатесы в Англию из отдаленных рыболовецких районов Шотландии.

Искусство «ловли креветок» хорошо известно по всему английскому побережью. Способ поимки этого конкретного представителя ракообразных заключается в использовании так называемой креветочной сети, сформированной из деревянной рамы и шпагата в длинный мешок, который используется как своего рода миниатюрный трал; каждая лодка для ловли креветок снабжена одним или двумя такими инструментами, которые, скребя по песку, заставляют креветку войти внутрь. Каждая лодка снабжена «колодцем» или хранилищем для содержания улова, и по прибытии домой креветки немедленно варятся для лондонского или других рынков. С креветколовами торговля обходится довольно несправедливо. Из многих тысяч галлонов, ежедневно отправляемых в Лондон, они получают лишь бесконечно малую часть денежной выручки. Розничная цена в Лондоне составляет четыре шиллинга за галлон, из которых производитель, как считается, получает только три пенса! Мне говорили, что железные дороги взимают чрезвычайную плату в размере 9 фунтов стерлингов за тонну за перевозку этого деликатеса в Лондон. Интересно наблюдать за работой креветколовов, и те из моих читателей, кто может получить короткий отпуск, должны съездить в Ли или какое-нибудь более близкое рыболовецкое место, где они смогут увидеть искусство ловли креветок во всей его живописной красоте.

Пресноводный рак, очень деликатный вид миниатюрного омара, в изобилии встречающийся во всех наших крупных реках и чрезвычайно распространенный во Франции, часто можно увидеть на прилавках наших торговцев рыбой; так же как и морского рака, который гораздо крупнее по размеру, достигая веса десяти или двенадцати фунтов, но он более груб по вкусу, чем краб или омар. Речной рак, который обитает в норах в берегах наших рек, ловится просто с помощью расщепленной палки с кусочком наживки, вставленным на конце. Пресноводный рак предоставил лучшую возможность для изучения строения ракообразных, чем любой из морских видов, так как его повадки можно наблюдать гораздо легче. Морской рак совсем не распространен на Британских островах, хотя у нас есть ограниченное предложение на некоторых наших рынках.

До сих пор существовал фиксированный период для ежегодного жертвоприношения ракообразной гастрономии. Как уже знают мои читатели, существует хорошо известное время для поставки устриц, которое установлено законом и начинается в августе, а заканчивается в апреле. В месяцы, в названии которых нет буквы «r», устрицы менее полезны, чем в более холодную погоду. Сезон омаров начинается примерно в марте и, как предполагается, заканчивается в сентябре, так что в течение года у нас всегда есть какой-нибудь деликатес из моллюсков, которым можно полакомиться. Если бы мы уделяли немного больше внимания экономике наших рыбных промыслов, мы могли бы иметь омаров и крабов на наших столах круглый год. По моему мнению, омары так же хороши в пищу зимой, как и в те месяцы, когда на них наибольший спрос. Можно надеяться, что со временем мы станем понимать все это гораздо лучше, ибо в настоящее время мы прискорбно невежественны в отношении естественной экономики этих, да и всех других обитателей глубин.

В Шотландии недавно возродилась новая отрасль добычи моллюсков. Я имею в виду жемчужный промысел, который сейчас ведется в наших крупных реках и который, если его вести разумно, может стать источником значительного богатства для шотландского народа.

Жемчуг находят в виде моллюска, который является разновидностью мидии, а не устрицы, как принято считать. Жемчуг был назван самым красивым из всех наших драгоценных камней, поскольку он выходит готовым и совершенным прямо из лаборатории природы и, следовательно, не обязан ничем человеческой хитрости, кроме своего обнаружения—

“Ocean’s gem, the purest

Of Nature’s works! what days of weary journeyings,

What sleepless nights, what toils on land and sea,

Are borne by men to gain thee!”

В восточных морях профессиональные ныряльщики нанимаются для того, чтобы спускаться в глубины океана ради их добычи — опасное занятие, которым в свое время занимались только осужденные преступники. Самый известный жемчужный промысел — это промысел на Цейлоне, который был очень прибыльным делом, в свое время находившимся в руках трудолюбивых голландцев.

THE SCOTTISH PEARL-MUSSEL.

Жемчуг известен с глубокой древности. Во времена Плиния он занимал высшее место среди всех драгоценных камней, и римляне ценили и широко использовали его — дамы с расточительной экстравагантностью украшали им все части своего платья; и они стали настолько экстравагантны в использовании этих камней в качестве личных украшений, что Сенека, мудрый моралист, упрекал патриция, говоря, что его жена носит все богатство его дома в своих ушах, так как в то время было модно, чтобы дама носила три или четыре таких ценных камня, подвешенных в каждой серьге. Что касается стоимости этих капель из глубин, мы можем привести в пример пир Клеопатры для Марка Антония, когда, согласно вульгарному поверью, она взяла жемчужину из своего уха, стоившую 80 000 фунтов стерлингов на наши деньги, и, растворив ее в уксусе, проглотила! Жемчужина, которую Цезарь подарил матери Марка Брута, как говорят, стоила 48 000 фунтов стерлингов. Затем нам рассказывают, что Клодий, сын трагика, однажды проглотил жемчужину стоимостью 8000 фунтов стерлингов. Известно, что сыновья актеров наших дней совершают экстравагантные поступки; но немногие из них, я подозреваю, могли бы совершить подобный подвиг. На Востоке тоже в те ранние времена жемчуг ценился чрезвычайно высоко. Мы читаем об одном камне, который, кажется, до сих пор можно увидеть в Персии, на который была установлена рыночная цена, равная 100 000 фунтов стерлингов на наши деньги; и упоминается другая жемчужина, полученная в 1587 году с острова Маргарита, которая весила 250 каратов, стоимость которой называлась как 150 000 долларов; и есть много других примеров стоимости жемчуга, на которые мне не нужно ссылаться далее.

Когда наше правительство взялось за восточный жемчужный промысел в 1797 году, годовой доход составлял 144 000 фунтов стерлингов, что в следующем году увеличилось на 50 000 фунтов стерлингов, но сразу после этого упало, скорее всего, из-за чрезмерного вылова. Он снова возродился, и в начале нынешнего столетия жемчужная отмель была сдана в аренду частным авантюристам за большую арендную плату в 120 000 фунтов стерлингов в год, с разумным условием, что гряда или банка должны быть разделены на части, только одна из которых должна была разрабатываться за раз, чтобы часть мидий могла получить хороший отдых. Однако по разным причинам цейлонские промыслы снова пришли в упадок и в течение года или двух были совершенно непроизводительны. В частном издании о Цейлоне, написанном Джеймсом Стюартом, эсквайром из Колпетти, которое автор любезно переслал мне вместе с количеством раковин восточных жемчужных устриц, содержится очень интересное описание цейлонского жемчужного промысла с примечаниями по естественной истории устрицы. В отношении недавнего провала промысла драгоценных камней в Манарском заливе г-н Стюарт предоставил мне следующую интересную заметку:—

«Поскольку жемчужные промыслы Манарского залива снова перестали быть продуктивными, правительство Цейлона, по-видимому, прониклось убеждением, что необходима дополнительная информация относительно повадок жемчужной устрицы и что может быть желательно получить услуги натуралиста для изучения и составления отчета о наилучших способах обеспечения постоянного дохода от жемчуга.

«Естественная история съедобной устрицы сейчас настолько хорошо изучена, что ее разведение на искусственных отмелях успешно продвигается во многих местах на побережьях как Англии, так и Франции; но одно дело — разводить и откармливать съедобных устриц для вкуса, и совсем другое — разводить жемчужного моллюска Цейлона для производства жемчуга.

«То, что обычно называют жемчужной устрицей Манарского залива, классифицируется натуралистами как мидия вследствие того, что ее раковины соединены широкой петлей и она имеет сильный волокнистый биссус, с помощью которого она прикрепляется к раковинам других, к скалам и другим веществам. Долгое время считалось, что данная рыба не обладает способностью к передвижению, ни к отделению своего биссуса от веществ, к которым она прилипала; но в 1851 году было удовлетворительно установлено, что, когда она отделялась, она обладала способностью вытягивать свое тело изнутри своих раковин и ползать по внутренней стороне стеклянного шара, содержащего морскую воду. Однако именно покойному доктору Келаарту, когда он был нанят правительством в качестве натуралиста для изучения повадок этой рыбы, удалось обнаружить, что, хотя она не могла отделить свой биссус от скалы, к которой прилипала, она обладала способностью сбрасывать со своего тела весь свой биссус и переходить в какое-то другое место, и там, сформировав новый биссус, прикрепляться к любому веществу рядом с ним. Поэтому сейчас считается, что манарская жемчужная рыба обладает способностью менять свое положение, и это может объяснить исчезновение больших количеств с песчаных мест, на которых иногда оседает молодь; но отнюдь не так ясно, способны ли эти рыбы тащить свои раковины за собой по неровной поверхности коралловых скал.

«Я уже заявлял, что продукция жемчужной рыбы Манарского залива варьируется по богатству цвета, размеру жемчуга и количеству выхода в зависимости от природы грунта, на котором она покоится, или пищи, которую этот грунт поставляет. В некоторых случаях добытый жемчуг едва окупает стоимость промысла. Поэтому представляется желательным, чтобы составные части поверхности наиболее продуктивных банок были подвергнуты химическому анализу. А поскольку естественная история мидии и гребешка, по-видимому, не так хорошо изучена, как история съедобной устрицы, это могло бы привести к некоторому полезному результату, если бы была предложена премия за лучший трактат об этих европейских двустворчатых моллюсках как наиболее близких к жемчужному моллюску Цейлона. С информацией, полученной таким образом, возможно, не было бы необходимости нести расходы по отправке натуралиста на Цейлон».

В течение последних двух-трех лет ранний промысел жемчуга был очень успешно возрожден в Шотландии, главным образом благодаря усилиям г-на Морица Унгера, торговца драгоценными камнями, проживающего в Эдинбурге. Этот джентльмен, по роду своей деятельности время от времени сталкиваясь с жемчугом, который, как говорили, был получен в шотландских реках, был настолько поражен его великой красотой, что решил заняться его сбором более систематическим образом. В то время в Шотландии был только один профессиональный ловец жемчуга, который жил в Киллине и чей запас в основном скупался покойным маркизом Бредалбейном. Г-н Унгер, имея в виду расширение торговли, объехал всю страну и объявил о своем намерении покупать по фиксированной шкале цен весь жемчуг, который он мог получить, — завладевая тем временем такими драгоценными камнями, которые он мог получить от крестьян, и выплачивая им щедрую цену. Следствием этого является то, что теперь, вместо того чтобы быть единственным профессиональным искателем жемчуга в Шотландии, существуют сотни тех, кто цепляется за жемчужный промысел как за свое единственное занятие, и, будучи трезвыми и трудолюбивыми людьми, они неплохо на этом зарабатывают.

Шотландский жемчуг в средние века славился по всей Европе своими размерами и красотой. Всего сто лет назад — между 1761 и 1764 годами — жемчуг на сумму 10 000 фунтов стерлингов был отправлен в Лондон из рек Тей и Исла; но торговля, осуществляемая в соответствующие годы этого века, более чем вдвое превышает эту сумму. Г-н Унгер оценивает жемчуг, найденный прошлым летом (1864 г.), в сумму около 10 000 фунтов стерлингов для нашедших; тогда как в свой первый тур, четыре года назад, он скупил все, что можно было получить, за сумму в 40 фунтов стерлингов. Недавно были найдены отдельные экземпляры стоимостью до 60 фунтов стерлингов.

С середины прошлого века до примерно 1860 года шотландские жемчужные промыслы были совершенно заброшены, и крупные жемчужины находились только как бы случайно в отдельные засушливые сезоны, когда реки были скудны на воду, и мидии, следовательно, были доступны без особого труда. Именно г-ну Унгеру предстояло разглядеть возможности шотландского жемчуга как декоративного камня большой ценности; и теперь является фактом, что красивые жемчужины розового оттенка наших шотландских рек вызывают восхищение даже больше, чем восточный жемчуг Цейлона. Императрица Евгения, королева Виктория и другие королевские особы, а также многие представители знати делали крупные закупки этих шотландских драгоценных камней. В некоторых сельских районах крестьяне делают небольшие состояния на поиске жемчуга всего за несколько часов в день. Многие невозмутимые ткачи и сапожники, чье место жительства находится рядом с жемчугоносным ручьем, умудряются рано утром или после обычного дневного труда выйти и собрать несколько сотен жемчугоносных мидий, в которых они почти наверняка найдут несколько драгоценных камней большей или меньшей стоимости. Ловцу жемчуга не нужен капитал, чтобы начать свое дело; ему не нужны дорогостоящие инструменты, а нужно только зайти в ручей, протянуть руку и собрать то, что он найдет.

Интеллигентный ловец жемчуга, проживающий недалеко от реки Дун, прислал мне следующий графический отчет о том, что он называет «жемчужной лихорадкой»: — «Многие годы мальчики имели обыкновение развлекаться летом, когда вода была мелкой, собирая мидий и обыскивая их на предмет жемчуга, услышав каким-то образом, что за них можно получить деньги; но они часто обнаруживали, что, как бы трудно ни было добыть жемчужину, еще труднее было превратить ее в наличные — три пенса, шесть пенсов или шиллинг были обычным уровнем цен, покупатели и продавцы были одинаково невежественны в товаре, которым они торговали. Только к середине лета 1863 года лихорадка поиска жемчуга вспыхнула в полной мере на берегах классического Дуна. Погода была необычайно сухой в течение некоторого времени, и река во многих местах стала чрезвычайно мелкой; некоторые женщины и дети использовали свое свободное время для сбора мидий и их вскрытия, и немногие из тех, кто попробовал это, не стали обладателями одной или нескольких жемчужин. Как раз тогда появился г-н Унгер и скупил все, что мог получить, по ценам, которые совершенно поразили людей; и, как следствие, молодые и старые, мужчины и женщины, бросились как утки в воду и бродили, ныряли и плавали, пока волнение не стало настолько интенсивным, что многие назвали его «жемчужной лихорадкой». Берега реки некоторое время представляли собой необычайное зрелище. Вот одинокая женщина, очень легко одетая, видна бредущей по грудь в воде, и когда она наклоняется, чтобы подобрать мидию, ее голова по необходимости погружается в воду. Захватив раковину, она бросает ее на противоположный берег и наклоняется за другой, и таким образом добывает столько, сколько может удержать ее фартук, и несет их домой, чтобы обнаружить, что, очень вероятно, у нее среди них больше пустых, чем с призами. Там, на мелкой части ручья, рой мальчиков испытывает свою удачу; в их способе ловли есть большая степень нетерпения, ибо каждая раковина вскрывается и осматривается, как только она поднята. Чуть выше них две скудно одетые женщины усердно работают; одна из них на самом деле совершенно слепа, но она ощупывает голыми ногами раковину, затем подбирает ее рукой, осторожно вскрывает крепким ножом и большим пальцем ощупывает каждую часть ее внутренности. Она была довольно успешна, и ее опрятное платье, когда она отдыхает от своего труда, свидетельствует о хорошем использовании, которое она делает из доходов своего промысла. Зритель может затем пройти сквозь толпы мужчин, женщин и мальчиков, занятых подобным образом, где травянистые берега покраснели от постоянного шага многих ног, а запах куч гниющих мидий говорит о масштабах бойни. Взгляд затем привлекает вид человека на костылях, направляющегося к реке. Он вскоре усаживается на правом берегу ручья, где его вторая половина, в воде почти за пределами ее глубины, собирает со дна мутной и почти стоячей части реки количество раковин для него, чтобы осмотреть. И труды этой пары не остались без вознаграждения; их объединенными усилиями они заработали за несколько недель немного более 8 фунтов стерлингов, и так мало они имели представления о стоимости жемчуга, что однажды, когда они ожидали около 15 шиллингов за несколько, которые они отправили коллекционеру, они были приятно удивлены получением в три раза большей суммы обратной почтой. Было обнаружено, что промысел был наиболее успешным там, где река была глубокой, а ее движение вялым. Чтобы добраться до мидий в таких местах, были приобретены большие железные грабли с длинными зубьями и ручками около двадцати футов в длину, и с помощью них некоторые из самых глубоких частей реки были протащены и некоторые ценные жемчужины добыты; многие из которых были реализованы по 1 фунту стерлингов каждая, другие по 25 шиллингов, а одна за 2 фунта стерлингов; в то время как большое количество варьировалось от 7 шиллингов 6 пенсов до 15 шиллингов каждая. Но подавляющая часть была либо совершенно бесполезна, либо из-за своей малости, плохой формы или цвета была отдана за сущие гроши. Некоторое представление о масштабах жемчужного промысла в 1863 году на этой одной реке можно получить из того факта, что г-н Унгер выплатил тем, кто был занят в нем, сумму, превышающую 150 фунтов стерлингов за каждый месяц, пока длился промысел; и доброе количество жемчуга было реализовано частным лицам в окрестностях для их собственного специального использования, помимо тех, что нашли свой путь на рынки. Во время продолжения промысла общий крик заключался в том, что такое воздействие тела на воду, вероятно, приведет к разнообразию болезней, таких как до сих пор не были известны в этом месте; но никаких таких эффектов не появилось. И хотя были исключительные случаи, когда лишние наличные (ибо это было как найденные деньги), полученные за жемчуг, были потрачены хуже, чем впустую, есть много тех, кто может указать на новый костюм одежды или хорошие рычажные часы, когда их спрашивают, что они могли показать в качестве награды за многие холодные промокания, которые они получили, дноуглубляя Дун в поисках жемчуга».

В 1863 году возник спор о том, какие реки производят лучший жемчуг, и тогда утверждалось, что только в тех ручьях, которые вытекают из озер, можно найти постоянный запас жемчужной мидии, и хотя есть несколько жемчужных ручьев, которые берут свое начало в каком-то маленьком источнике и набирают объем по мере течения, их число, насколько известно, составляет только четыре — а именно Юги, Итан, Дон и Исла — и даже они сейчас (1865 г.) очень почти истощены. Многие из лучших драгоценных камней были найдены в Дуне, Тейте, Форте, Эрне, Тей, Лайоне, Спее, Конане и т. д. До этого лета (1865 г.) предполагалось, что озера являются естественными резервуарами жемчужной мидии, и когда в 1860-1 годах часть озера Веначар была осушена с целью строительства шлюза для Глазговского водопровода, были найдены бесчисленные раковины, из которых рабочие собрали много очень хорошего жемчуга. Вышеупомянутая теория была тем самым настолько подтверждена, что г-н Унгер был побужден в 1864 году провести дальнейшие эксперименты на озерах Веначар, Акрай и Лубнейг с помощью дноуглубительных работ, которые, учитывая грубый способ процедуры, были настолько успешны, особенно в месте под названием Линн Ахор, в восточном конце озера Веначар, что он наконец счел себя оправданным в несении значительных расходов. Соответственно, он приобрел этим летом (1865 г.) один из водолазных аппаратов Зибе и, привезя одного из лучших водолазов из Лондона, приступил к поиску дна нескольких озер по систематическому плану. Многие препятствия были брошены на пути г-на Унгера владельцами, и хотя он был особенно заинтересован в экспериментировании на озере Тей, нынешний граф Бредалбейн не дал разрешения ему сделать это. Но с согласия графа Морея первая регулярная проба была сделана на озере Веначар, и было установлено вне всякого сомнения, что раковины можно найти во всех песчаных мелких частях озера; не однако в банках, как люди были введены в заблуждение дноуглубительными экспериментами, а только здесь и там в скоплениях по дюжине или около того, за исключением устья озера, где они были более обширными и в больших количествах. Водолаз также спускался в различных частях озера на глубину ста футов, где было обнаружено, что совершенно непрактично искать что-либо столь маленькое, как жемчужная мидия, из-за толстого илистого дна. Г-н Унгер, нисколько не обескураженный этой частичной неудачей, отправился к сэру Роберту Мензису, который не только сразу согласился на то, чтобы он попробовал озеро Раннох, но и щедро предоставил все доступные лодки и утварь, помимо службы нескольких человек, в его распоряжение; однако после недельной пробы г-н Унгер был вынужден неохотно на данный момент отказаться от любых дальнейших экспериментов.

Жемчуг находят во многих ирландских и валлийских реках, и г-н Унгер теперь получает постоянные пополнения своего запаса с севера Ирландии. Конвей был известен жемчугом во времена Камдена. Жемчужные мидии называются валлийцами «раковинами Потопа» и считаются невеждами оставленными Потопом. Река Ирт в Камберленде также была в свое время знаменитым ручьем для жемчуга; и в течение прошлого века несколько жемчужин были найдены в ручьях Ирландии, особенно в графствах Тирон и Донегол. Мы читаем об экземплярах, которые принесли суммы, варьирующиеся от 4 до 80 фунтов стерлингов.

Если мои читатели любопытны узнать, сколько раковин придется вскрыть, прежде чем этот труд будет вознагражден находкой жемчуга, пусть им будет сказано, что в среднем искатель никогда не вскрывает сотню мидий, не будучи осчастливленным несколькими драгоценными камнями. Отмечается, что они более верны в наличии жемчуга, когда их берут из каменистых мест реки. Тысячи мидий были найдены в песке, но они редко, если вообще когда-либо, содержали хотя бы одну жемчужину; в то время как раковины, которые находят в мягких и илистых днах, имеют много драгоценных камней, но они бедны по качеству и плохи по цвету. Никакого жемчуга никогда не находят в молодой раковине, и все такие могут быть сразу отвергнуты. Искусный оператор вскрывает мидию раковиной, чтобы избежать царапания жемчуга; вскрытая рыба выбрасывается в воду, и именно мидии или насекомые, собирающиеся вокруг них, жадно пожираются лососем и другой рыбой, так что те владельцы ручьев, которые начинали беспокоиться о влиянии жемчужного промысла на лосося, могут успокоиться. Хотя в одно время никто из лондонских торговцев драгоценными камнями не посмотрел бы на шотландский жемчуг, интересным фактом является то, что теперь слава шотландских промыслов настолько расширилась, что привлекает покупателей из Франции и других континентальных стран; и, поскольку лодки и драги теперь внедряются, считается, что любой умеренный спрос может быть удовлетворен. Большие количества жемчуга были отправлены коллекционеру через почтовое отделение.

Эрширская газета говорит о промысле на Дуне: — «Что из-за массовой бойни мидий в прошлом сезоне жемчужный промысел этим летом (1864 г.) на реке Дун не был ни таким захватывающим, ни прибыльным. Немногие уделяли ему много внимания; но даже среди тех немногих было получено более 100 фунтов стерлингов за жемчуг с месяца мая, при этом был не один человек, который заработал по крайней мере 13 фунтов стерлингов за этот период, следуя своему призванию ежедневно, в то время как жемчужный промысел был занят как прибыльное развлечение. В целом жемчуг реки Дун низкого качества, 2 фунта стерлингов — это примерно самая высокая цена, по которой любой из них был продан; они весили от восьми до двенадцати гран, но были далеки от того, чтобы быть очень яркими по цвету. «Это все дело случая», — говорят некоторые ловцы жемчуга; «вы можете ловить целый день и не заработать шесть пенсов, а стоящий фунт может быть, да и был, найден во второй раковине». Такие вещи часто случались, но усердный, трудолюбивый ловец всегда был щедро вознагражден за свою работу. Хотя в среднем жемчужина находится в каждой тридцатой раковине, только одна жемчужина из каждых десяти пригодна для рынка. Таким образом, будет видно, что сто тридцать раковин должны быть собраны, вскрыты и осмотрены, и сто тридцать жизней принесены в жертву, чтобы обеспечить одну рыночную жемчужину. [16]

Не исключено, что нынешняя мания сбора жемчуга может очень быстро исчерпать запас мидий. Энергия, с которой ведется промысел, несомненно, указывает на очень быстрое уменьшение количества моллюсков, которые никогда не были очень многочисленны, и было бы очень хорошим планом попробовать систему культуры на плетнях, которая оказалась настолько успешной для роста съедобной мидии залива Эгийон, которая будет описана сейчас.

Учитывая важность, придаваемую рыбаками легкому получению дешевого запаса наживки, удивительно, что в этой стране не было предпринято никаких попыток экономить и регулировать различные мидиевые банки, которые изобилуют на шотландских и английских побережьях. Мидия очень широко используется для наживки, и рыбакам приходится ехать далеко и платить дорого за то, что им требуется — их жены и семьи также заняты сбором столько, сколько они могут возможно добыть на доступных местах побережья, но обычно наживку приходится покупать и везти с больших расстояний. Я предлагаю показать нашим рыбакам, как эти дела ведутся во Франции и как они могут избежать труда и расходов, связанных с покупкой или сбором наживки, выращивая такой урожай мидий, который не только был бы достаточен для обильного запаса наживки, но и производил бы большое количество для продажи также.

MUSSEL-STAKES.

Культура мидий ведется с огромным успехом на определенной части побережья Франции в течение периода не менее семи столетий! Так давно, как в год благодати 1135, ирландское судно потерпело крушение в заливе Эгийон. Груз и один из членов экипажа были спасены гуманностью рыбаков, населяющих побережье. Имя одного человека, который был таким образом спасен от кораблекрушения, было Уолтон, и он дал людям, в благодарность за спасение его жизни, зародыш удивительной идеи разведения рыбы. Он изобрел искусственную культуру мидий. Будучи изгнанником из Эрина, Уолтон был достаточно изобретателен, чтобы создать «плетень», который, перехватывая спат мидий, служил местом для их роста. В некотором смысле происхождение этой мидиевой фермы было случайным. Залив, где эта индустрия сейчас процветает, был во время кораблекрушения и является в настоящее время обширным пространством ила, посещаемым морскими птицами, и именно во время придумывания своего рода сети или ловушки для поимки этих он получил зародыш своей будущей идеи культуры мидий. Сеть или мешочная ловушка, которую он использовал при ловле ночных птиц, которые плавали на воде, была закреплена в иле с помощью довольно сильных опор, и он вскоре обнаружил, что части его сети, которые были погружены в воду, перехватили большие количества спата мидий, которые со временем выросли в самые лучшие возможные мидии, большие по размеру и лучшие по качеству, чем те, которые выросли на соседнем иле. От меньшего к большему это простое открытие прогрессировало в регулярную индустрию, которая в настоящее время составляет почти единственное занятие жителей соседних берегов. Система, которой следуют, — это та, что была изобретена Уолтоном около середины двенадцатого века, и передавалась из поколения в поколение во всей своей первоначальной простоте и изобретательности. Аппарат для роста мидии, которым залив сейчас почти покрыт, называется бушо, и имеет очень простую конструкцию. Ряд сильных свай или кольев, каждый 12 футов в длину и 6 дюймов в диаметре, забиваются в ил на глубину 6 футов, на расстоянии около 2 футов друг от друга, и располагаются в два сходящихся ряда, чтобы сформировать V, острый кончик которого всегда повернут к морю, чтобы колья могли предлагать наименьшее возможное сопротивление волнам. Эти два ряда формируют каркас бушо. Сильные ветви деревьев затем скручиваются и переплетаются в верхнюю часть кольев, которые имеют 6 футов в высоту, пока вся длина ряда не будет, с помощью этого вида плетения корзин в большом масштабе, сформирована в сильный забор или палисад. Пространство в несколько дюймов оставляется между дном забора и поверхностью ила, чтобы позволить воде свободно проходить между кольями, когда прилив убывает и прибывает. Стороны бушо имеют от 200 до 250 метров в длину, и каждый бушо, следовательно, формирует забор около 450 метров, 6 футов высотой. Сейчас существует около 500 этих бушо или мест разведения в заливе Эгийон, составляя забор в 225 000 метров, простирающийся на пространстве 8 километров, или 5 миль, от мыса Сент-Клеменс до устья реки Маран.

A MUSSEL-FARM.

Залив Эгийон, как уже было замечено, является обширным полем ила, и, когда он остается сухим при отливе, он непроходим пешком. Чтобы позволить ему пересечь его при отливе, бушолер использует каноэ. Это каноэ, сформированное из простых досок дерева, имеет около девяти футов в длину и восемнадцать дюймов в ширину и глубину, передний конец имеет что-то вроде обычной формы носа лодки. Бушолер помещает себя на корму каноэ, опирает свое правое колено на дно лодки, наклоняет свое тело вперед и, захватывая две стороны каноэ своими руками, выбрасывает свою левую ногу, которая заключена в сильный сапог, назад, чтобы служить веслом. В этом положении он толкает свою левую ногу в ил и из него, и таким образом продвигает свою легкую лодку вдоль поверхности к любой части поля, которую он желает посетить. Несмотря на изгибы и повороты запутанного лабиринта, сформированного на поверхности залива бушо, долгая привычка позволяет бушолеру, даже в самую темную ночь, различать заведение своего соседа в толпе. Бушолер использует свое каноэ не только при транспортировке своих мидий от бушо к берегу и при уходе за различными операциями мидиевого поля, но также при доставке к надлежащему месту кольев и плетней, необходимых для строительства и ремонта бушо. Борозды, оставленные каноэ в иле, могли бы, в летнее время, затвердевая на солнце, сделать продвижение его каноэ через поле очень трудной задачей для бушолера. Природа, однако, предоставила восхитительное средство от этого возможного зла. Маленькое ракообразное, корофий, появляется в больших количествах на иловом поле около конца месяца апреля, и в течение летних месяцев выравнивает и переворачивает многие лье этих борозд, и смешивает ил с водой, в поиске бесчисленных множеств червей (annelidæ) всех видов, которые заражают ил. Корофии, которые удивительно любят этих морских червей, преследуют их в каждом направлении через ил; и, своими энергичными усилиями обнаружить свою добычу, предотвращают формирование борозд как препятствия для прогресса бушолера. Это ракообразное исчезает внезапно, в одну ночь, к концу октября.

Культивация мидий ведется жителями коммун Эснанд, Шаврон и Марсийи. Многие из бушолеров владеют несколькими бушо, в то время как самые бедные из них имеют только долю одного бушо, культивируя его вместе с другими владельцами и деля прибыль между ними согласно их долям. Бушо располагаются в четырех дивизионах, согласно их положению в заливе, и различаются как бушо дю ба или д’аваль, бушо батар, бушо милье и бушо д’аван. Бушо дю ба, расположенные дальше всего от берега и обнажающиеся только во время весенних приливов, не сформированы из заборов, как бушо собственно, а состоят просто из ряда кольев, посаженных на расстоянии около одной лодки друг от друга, и в наиболее благоприятном положении для сохранения нэссэна, или молоди мидий. На этих изолированных кольях спату позволяется собираться, который впоследствии должен быть пересажен с целью заселения бесплодных или плохо снабженных палисадов в тех дивизионах, которые, посаженные ближе к берегу, чаще обнажаются приливом.

Различные операции культивации мидий обозначаются сельскохозяйственными терминами — такими как посев, посадка, пересадка и т. д. К концу апреля семя (семанс), закрепленное в течение февраля и марта на кольях бушо дю ба, имеет размер около зерна льна и тогда называется нэссэн. К месяцу июлю оно достигает размера боба и называется ренувелен, и тогда готово для пересадки в менее благоприятное состояние существования на бушо батар, где действие прилива, вероятно, задержало бы его рост, если бы оно было пересажено раньше. В месяце июле, таким образом, бушолеры направляют свои каноэ к изолированным кольям, несущим семанс, теперь развившийся в ренувелен, который они отделяют с помощью крюка, закрепленного на конце шеста. Забота принимается собрать такое количество, которое они способны пересадить во время отлива — единственное время, когда эта операция может быть проведена. Семанс, помещенный в корзины, транспортируется с помощью каноэ к заборам бушо батар. Операция закрепления ренувелена на палисадах бушо батар называется ла батрисс. Семанс, заключенный в мешки из старой сети, помещается во все пустые пространства вдоль палисадов, пока плетни не будут совершенно покрыты, достаточное пространство оставляется между мешками, чтобы допустить рост молодых мидий. Мешки вскоре гниют и распадаются на части, оставляя молодых мидий прилипшими к сторонам бушо. Мидии со временем достигают большого размера и растут так близко друг к другу, что весь забор выглядит как стена, почерневшая от огня.

Когда мидии вырастают настолько большими, что они касаются и перекрывают друг друга, культиватор прореживает слишком переполненные ряды бушо батар, чтобы освободить место для более молодого поколения мидий. Мидии, полученные таким образом, пересаживаются и помещаются на пустые или частично покрытые плетни и пересаживаются на бушо милье, который обнажается во время квадратурных приливов. Эта операция выполняется способом, уже описанным, только больший размер мидий делает использование сети для их заключения ненужным. Труд пересадки продолжается до тех пор, пока на бушо дю ба остаются какие-либо ренувелены, пригодные для размещения на бушо ближе к берегу. Работа должна проводиться во все времена дня и ночи во время отлива, так как это единственный период, когда бушо обнажены. Существует также труд по замене и покрытию мидиями любых палисадов, которые могли осесть или быть сломаны.

Примерно через год пребывания на этих искусственных грядках мидии становятся пригодными для продажи. Перед тем как поступить в продажу, их пересаживают на «buchots d’avant» (передние коллекторы), которые располагаются близко к берегу, чтобы мидии можно было легко собрать вручную, когда они будут готовы к реализации. Заметная разница в качестве наблюдается у мидий, выращенных в разных частях бухты: те, что из верхней части, обладают наилучшим вкусом, тогда как мидии из нижних частей значительно уступают им, что, несомненно, вызвано тем, что они гораздо сильнее подвержены воздействию ветра.

Благодаря своей доступности и дешевизне мидии стали повседневной пищей для бедных слоев населения и хорошо продаются в течение всего года. Однако сезон их сбора длится только с июля по конец января, и именно в этот период проводятся основные работы по выращиванию, а большая часть урожая отправляется на рынок. Во время нереста, который длится с конца февраля до конца апреля, они теряют свой приятный вкус и становятся тощими и жесткими.

У подножия скал, вдоль берегов, бушолеры (boucholeurs) выкапывают большие ямы для хранения своих рабочих инструментов. Когда требуется запас мидий для соседнего рынка, бушолеры привозят их на своих каноэ к месту выгрузки, откуда жены доставляют их в эти хранилища, где мидии очищают и упаковывают в корзины и короба, которые затем грузят на спины лошадей или в повозки и везут ночью к месту назначения, куда они прибывают как раз к открытию утреннего рынка. Для снабжения соседних городов и деревень таким образом используется около 140 лошадей и 90 повозок.

Хорошо заселенный бушо (bouchot) обычно дает, в зависимости от длины своих сторон, от 400 до 500 возов мидий — то есть из расчета один воз на метр. Воз весит 150 килограммов (около 3 центнеров) и продается за 5 франков. Таким образом, один бушо ежегодно приносит около 60 000–75 000 килограммов веса стоимостью от 2000 до 2500 франков. Весь урожай с этих бушо, следовательно, весил бы от 30 до 35 миллионов килограммов, что принесло бы доход около миллиона франков.

Я надеюсь, что этот метод разведения мидий вскоре будет принят и на наших побережьях; это сэкономило бы время и деньги рыбакам, которые не могут обойтись без наживки в больших количествах, учитывая, что число крючков, необходимых для ярусного лова, за последние годы значительно возросло. Получение необходимого количества мидий порой невозможно; и в таких случаях люди не могут выйти на промысел, а вынуждены оставаться дома в вынужденном бездействии, пока не удастся достать наживку. Этот метод выращивания мидий мог бы быть легко освоен нашими рыбаками, о которых я теперь и намерен рассказать.

ГЛАВА X. РЫБАКИ.

Рыбаки везде одинаковы — Рост рыбацкой деревни — Браки и свадьбы — Танцы рыбаков — Ньюхейвен близ Эдинбурга — Ньюхейвенские торговки рыбой — Манера ведения дел торговкой рыбой — Суеверия — Фишерроу — Данбар — Бакхейвен — Стоимость лодки и снаряжения — Место действия «Антиквария»: Охмити — Копчение пикши — Уклад жизни рыбаков — «Финнанские пикши» — Фитти и его причудливые обитатели — Через пролив в Дьеп — Бухта Усопших — Угреводы Комаккьо — Французские торговки рыбой — Рассказ торговки рыбой — Баки — Прозвища рыбаков — Последствия шторма на побережье.

Книга, претендующая на описание «урожая моря», должна обязательно содержать главу о тех своеобразных людях, которые этот урожай собирают, иначе это было бы похоже на постановку «Гамлета» без главного героя.

Я довольно хорошо знаком с рыбаками; собирая информацию о рыболовстве и изучая естественную историю сельди и других промысловых рыб, я посетил большинство шотландских рыбацких деревень и многие английские, не обойдя вниманием Нормандию, Бретань и Пикардию. И везде, куда бы я ни приезжал, я находил рыбаков одинаковыми, независимо от того, говорят ли они на французском патуа или на шотландском диалекте, который можно услышать в Баки на заливе Мори-Ферт или на улице Рю-де-Полле в Дьепе. Нравы, обычаи, образ жизни и даже одежда и суеверия почти одинаковы как на побережье Франции, так и на побережье Файфа, и пресыщенным джентльменам в поисках приморских впечатлений вряд ли стоит искать что-то лучшее, чем путешествие среди шотландских рыбаков, чтобы увидеть чудеса рыболовного сезона, его любопытный промысел и этих колоритных людей.

На побережье есть сцены, достойные любого альбома для зарисовок; есть также любопытные приморские курорты, еще не испорченные толпами летних отдыхающих — маленькие рыбацкие деревушки, случайно расположившиеся в самых романтических местах, населенные крепкими мужчинами и румяными женщинами, чьи дети «шлепают» по воде или строят замки на песке. Такие морские пейзажи — ибо они больше похожи на картины, чем на реальность — можно наблюдать с палубы парохода по пути в Инвернесс или Ультима Туле. Глядя с парохода — если нельзя увидеть побережье иначе — на одну из этих зарождающихся общин, можно легко догадаться по нежному взгляду юной пары, опирающейся на старую лодку, что вскоре к двум существующим коттеджам потребуется добавить еще один. Через несколько лет появится еще один; со временем четыре могут превратиться в восемь, восемь — в шестнадцать; и вот, через поколение, выстроена большая деревня, взрослое население которой добывает богатство, работая в серебряных карьерах моря; и вскоре мы с удовольствием увидим группы ребят, плещущихся в воде или собирающих морские водоросли на берегу, и стариков, копошащихся у скал, расставляющих ловушки для омаров и занимающихся торговлей ракообразными деликатесами сезона. И в славные послеобеденные часы, когда воздух чист, а соленый аромат восхитителен, когда вода весело сверкает на солнце, а паруса танцующих лодок едва наполнены легким ветерком, люди выходят, чтобы полюбоваться сценой и отметить растущий промысел этого места; и, как поется в старой песне —

“O weel may the boatie row,

And better may she speed;

And muckle luck attend the boat

That wins the bairnies’ bread.”

Со временем у маленькой общины появятся свои летописи рождений, браков и смертей; свои хроники штормов, записи о бедствиях и проблески процветания; и через двести лет ее происхождение может быть забыто, а жители первоначальной деревни будут представлены потомками в шестом поколении. Во всяком случае, количество лодок будет расти, торговцы сельдью и скупщики рыбы будут посещать деревню и вкладывать свои деньги, и так место будет процветать. Если будет построен пирс и к нему проложена железнодорожная ветка, кто знает, может быть, она станет крупным портом.

Я впервые познакомился с рыбаками, побывав на свадьбе рыбака. Браки и свадьбы у рыбаков Ньюхейвена сопровождаются празднествами с выпивкой и танцами — а все рыбаки любят танцевать. В более густонаселенных рыбацких городах обычно празднуют дюжину-другую свадеб по окончании каждого сезона сельди; и поскольку эти свадьбы являются тем, что в Шотландии называют «пенсовыми свадьбами» — то есть свадьбами, где каждый гость платит небольшую сумму за угощение, — нетрудно попасть на церемонию и обычные торжества. Молодые люди часто ждут окончания ежегодного промысла, прежде чем решиться на брачные узы; и я видел в Ньюхейвене до восьми свадеб за один вечер. Говорят, что для церемонии обычно выбирают «счастливый» день, или, вернее, ночь, ибо «удача» — главное божество рыбаков; но что касается свадебных обычаев рыбацкого сословия, мне объяснили, что свадьбы всегда проводились в пятницу (которую обычно считают несчастливым днем) вовсе не из суеверия, как иногда полагали чужаки, а просто для того, чтобы у рыбаков оставались последний день недели (суббота) и воскресенье, чтобы повеселиться с друзьями и знакомыми, вместо того чтобы, если бы свадьбы проходили в понедельник или вторник, разбивать всю последующую неделю. Я счел это вполне правдоподобным и разумным объяснением. В таких случаях, как свадьба, царит большая суета и оживление. Гости приглашаются за два дня до события самими счастливыми молодоженами лично (in propriis personis), и принимаются меры, чтобы напомнить друзьям о церемонии в радостный день. В назначенное время стороны встречаются — парень в своем лучшем синем костюме, а девушка и все остальные подружки в белом — и идут к дому священника или в церковь, в зависимости от обстоятельств, или же священника приглашают прийти в дом отца невесты. Для этого счастливого события готовится большой обед, который обычно подается в небольшой гостинице или трактире, если собирается очень большая компания. На этих банкетах можно найти все деликатесы, какие только можно придумать: рыбу, мясо и птицу; портер, эль и виски, не забывая об универсальном блюде из ската, которое подается на всех рыбацких свадьбах. После обеда наступает время сбора денег, когда шафер или кто-то из компании обходит гостей и получает по шиллингу или шестипенсовику с каждого. Таков способ празднования «пенсовой свадьбы», и все желающие могут присутствовать, так как приглашение является общим. Вечер, насколько это касается молодежи, заканчивается бесконечными танцами. На самом деле танцы когда-то были любимым развлечением рыбаков. В скудный сезон они танцевали на «удачу», в урожайный — от радости; любой повод годился для танцев. В свадебную ночь старики сидят и наслаждаются чашей пунша и курением, рассказывая о старых временах и былых рыболовных приключениях, штормах, чудесных уловах и т. д.; короче говоря, подобно старым военным или морским ветеранам, они имеют сильную склонность «вновь сражаться в своих битвах». Веселье становится все более бурным для всех участников, пока утомленное тело не подаст сигнал, что пора остановиться, и вскоре все расходятся, и жизнь в рыбацкой деревне возвращается в свое старое русло.

Заняло бы слишком много места и к тому же утомило бы читателя, если бы я подробно описал все рыбацкие места, которые посетил за последние десять лет. Моя цель будет вполне достигнута кратким обзором нескольких шотландских рыбацких деревень, что, вместе с информацией, которую я могу добавить о рыбаках побережья Франции и угреводах Комаккьо, не говоря уже о жителях Нортумберленда и Йоркшира, будет вполне достаточно, чтобы дать обычному читателю сносное представление об этом интересном классе людей; и для собственного удобства я начну с того места, где был свидетелем свадьбы, ибо Ньюхейвен близ Эдинбурга — «Порт милости нашей Леди», как его первоначально называли, — является самой доступной из всех рыбацких деревень; и хотя это уже не то примитивное место, каким оно было лет тридцать назад, будучи значительно испорченным в своей живописности посягательствами современного архитектора и вторжением летних искателей удовольствий, оно все еще уникально как обитель особого народа, сохраняющего социальную самобытность этого места. О том, как возникли Ньюхейвен и подобные рыбацкие колонии, записей нет; однако говорят, что эта конкретная община была основана королем Яковом III, который очень стремился расширить промышленные ресурсы своего королевства путем развития рыболовства, и что для помощи ему в этом замысле он привез колонию иностранцев, чтобы они практиковали и обучали этому искусству. Известно, что некоторые рыбацкие деревни возникли после кораблекрушения иностранного судна, когда люди, спасшиеся от гибели, обосновались на ближайшем берегу и со временем превратились в общину.

NEWHAVEN FISHWIVES.

Ньюхейвен наиболее знаменит своими «торговками рыбой», которых король Георг IV назвал самыми красивыми женщинами, которых он когда-либо видел, а королева Виктория смотрела на них с удивлением и восхищением. Ньюхейвенскую торговку рыбой не следует путать тем, кто не знаком с местностью, с убогими уличными торговками рыбой Дублина; и, хотя они иногда могут использовать крепкие выражения, их не следует принимать за примеры рода, характерного для Биллингсгейта. Ньюхейвенские женщины больше похожи на дородных дам парижского рынка, хотя их слава в последние годы несколько померкла. Однако следует сказать, что они в такой же степени принадлежат прошлому, как и настоящему; в одежде и манерах они сейчас такие же, какими были сто лет назад; они гордятся сохранением всех своих традиций и характеристик, так что их обычаи кажутся неизменными и, во всяком случае, никогда не подвергаются влиянию изменений, которые искусство, наука и литература производят в стране в целом. До железнодорожной эры ньюхейвенская торговка рыбой была важным фактом, и ее можно было встретить в Эдинбурге в ее живописном костюме из коротких, но объемных и ярких юбок, выкрикивающую «Свежая сельдь!» или «Кто купит мою свежую треску?» со всей энергией, которую могли обеспечить сильные легкие. Затем, вечером, в город входила устричница с ее протяжной музыкальной арией «Кто купит свежих устриц?». Но распространение рыбных лавок и увеличение числа устричных таверн сводит на нет эту живописную отрасль бизнеса. Тридцать лет назад почти все рыбаки залива Ферт-оф-Форт, ориентируясь на эдинбургский рынок, направлялись в Ньюхейвен со своими грузами белой рыбы; и их в то время полностью скупали женщины, которые носили их на спинах в корзинах в Эдинбург, а затем разносили по городу. Вид группы торговок рыбой на улицах «современных Афин», хотя и сравнительно редкий, все еще иногда может доставить удовольствие; но железные дороги облегчили их труд, и мы больше не видим их карабкающимися на Уэйл-Брей с центнером или, возможно, двумя центнерами рыбы, чтобы продавать ее по частям, за несколько пенсов, по всему Эдинбургу.

Трудолюбие торговок рыбой вошло в поговорку, их главный девиз: «женщина, которая не может работать ради мужа, не стоит ни гроша»; и поэтому они берут на себя задачу сбыта товара и выступают в роли канцлера казначейства. Их мужьям остается только поймать рыбу, их работа заканчивается, как только лодки касаются причала. Манера ведения дел ньюхейвенской торговки рыбой хорошо известна. Предполагается, что она всегда просит вдвое или втрое больше того, за что отдаст товар; и в случаях торга она обязательно, намекая на опасный характер занятий своего мужа, скажет покупателям, что «рыба сегодня — это не просто рыба, это человеческие жизни». Стиль торга, принятый при общении с рыбаками, если его попытаться применить в других видах торговли, вызывает известное шотландское упрекающее замечание: «Ты что, принимаешь меня за торговку рыбой?». Стиль заключения сделок, практикуемый торговками рыбой, можно проиллюстрировать следующей небольшой сценой:—

Служанка, только что поманившая одну из них, получает в ответ обычный вопрос: «Что вам угодно сегодня, моя милая?» — и после того, как представлена «хозяйка», происходит следующий разговор:—

«Подойдите, мэм, и посмотрите, какая у меня сегодня прекрасная рыба».

«У вас есть пикша?»

«Конечно есть, мэм, и такая прекрасная, какой вы еще никогда не видели».

«Какова цена этих четырех маленьких?»

«Что вам угодно, мэм?»

«Я хочу эти маленькие».

«Что вы говорите, мэм? маленькие пикши! это не маленькая рыба, и это самая лучшая, что у меня есть в корзине».

«Ну, неважно, сколько вы за них просите?»

«Ну, мэм, в последнее время была ужасная погода, и мужчины не могут поймать рыбу; вы же не пожалеете двадцати пенсов за эти четыре?»

«Двадцать пенсов!»

«Да, мэм, а почему бы и нет?»

«Они слишком дорогие, я дам—»

«Что вы говорите, мэм? слишком дорогие! я бы хотела, чтобы вы знали: но что вы дадите мне за эти четыре?»

«Я дам вам шесть пенсов».

«Вы дадите мне что?»

«Шесть пенсов».

«Я смею сказать, что вы дадите, моя милая леди, но вы не получите эти четыре рыбы за два шестипенсовика сегодня».

«Больше не дам».

«Ну, мэм, доброго дня» (собираясь уходить); «я возьму восемнадцать пенсов и покончим с этим».

«Нет; я дам вам по два пенса за каждую».

И так торг продолжается, пока в конечном итоге торговка рыбой не возьмет десять пенсов за всю партию, и этот план — просить вдвое больше того, что будет принято, — который обычен для них всех и иногда срабатывает с простодушными хозяйками, будет повторяться от двери к двери, пока товар не закончится. Способ ведения дел с торговкой рыбой прекрасно проиллюстрирован в «Антикварии». Когда Монкбарнс торгуется за «камбалу» и «пинагора», Мэгги Маклбакит просит четыре и шесть пенсов, а заканчивает, после небольших переговоров и большого мастерства, согласием на полкроны и драм; последний товар в то время ценился на вес золота из-за остановки винокурен.

Торговки рыбой, продавая свой товар, часто говорят что-нибудь причудливое покупателю, с которым имеют дело. Я приведу один пример, который, хотя и несколько комичен, является характерным, и я не сомневаюсь, что слова были сказаны от чистого сердца бедной женщины. «Торговка рыбой, выкрикивавшая свою «свежую треску» на Джордж-стрит в Эдинбурге, была остановлена кухаркой у входа в одну из лестниц цокольного этажа. Треска была нужна в тот день для семейного обеда, но кухарка и торговка рыбой не смогли договориться, разойдясь в цене. Ночь была штормовой, и вместо того, чтобы впасть в ярость, как это обычно бывает у них при торге, если им препятствуют получить свою цену, бедная женщина прослезилась и сказала кухарке: «Берите или не берите; вы можете думать, что это дорого, но это все, что у меня осталось для отца четверых детей».

Тем не менее, несмотря на их ложь и обман на улицах в течение недели при продаже рыбы, в Шотландии нет людей, более регулярно посещающих церковь. Пойдя в их церковь в воскресенье и увидев женщин, сидящих с гладкими блестящими волосами и белоснежными чепцами, смотрящих с открытыми глазами и ртом на священника, когда он увещевает их с кафедры о том, что они должны делать, можно было бы принять их за самых невинных и простых существ на свете. Но предложите одной из них на пенни меньше, чем она рассчитывает получить за пикшу, и счастлив тот, кто избежит того, чтобы ее хвост не хлестнул его по щекам. В последнее время наши торговки рыбой стали считать себя важными особами. Когда королева впервые приехала в Эдинбург, она случайно обратила на них внимание, и теперь витрины всех эстампов забиты изображениями ньюхейвенских торговок рыбой в их причудливых костюмах из коротких юбок ярких красных и желтых цветов.

Очерк рыбацкой жизни в «Антикварии» применим как к рыбакам сегодняшнего дня, так и к тем, что жили шестьдесят лет назад. Это доказуемо в Ньюхейвене; который, хотя и счастлив тем, что имеет пирс как место сбора своих лодок, что позволяет значительно экономить время и труд, все же далеко отстает от внутренних деревень в плане санитарного обустройства. В «городе» вечный запах свежего дегтя и постоянный запах разлагающейся рыбы для привередливых посетителей, которые приезжают в деревню из Эдинбурга, чтобы отведать рыбных обедов, которыми она так знаменита. Вверх по узким переулкам, благоухающим «дубильной корой», мы видим висящие на внешних лестницах принадлежности рыбака — его «имущество», как назвал бы их актер; сети, поплавки, лески и непромокаемые штаны, с дюжинами пар тех самых синих чулок, которые, кажется, являются универсальной одеждой как матерей, так и дочерей. На самой лестнице сидят, если погода позволяет, жена и дочери, чинящие сети и наживляющие лески — конечно, сплетничая с соседками напротив, которые заняты точно таким же делом; и сегодня, как и полвека назад, рыбаки сидят рядом со своими вытащенными на берег лодками, в своих белых парусиновых брюках и тельняшках, покуривая короткие трубки, в то время как их жены и дочери заняты делом, не имея, по-видимому, представления о том, что какой-либо труд является их обязанностью, когда они на берегу. В текущем по центру старой деревни сточном желобе мы видим, как юная мысль развивается в шуме и добавляет еще один слой к корке грязи, которую, кажется, единственной задачей этих детей является собирать на своих телах. Эти юные рыбаки уже научились у лондонских мальчишек-грязевиков практике развлечения на песке перед окнами отелей в ожидании вознаграждения в несколько пенсов. «Какой смысл просить деньги, прежде чем они получили свой обед?» — однажды услышали мы, как один из этих вундеркиндов сказал другому, предлагавшему выпросить полпенни у группы незнакомцев.

Глядя на жителей Ньюхейвена, как мужчин, так и женщин, можно подумать, что их социальное положение — это положение больших лишений и дискомфорта; но стоит лишь войти в их жилища, чтобы избавиться от этого представления и убедиться в обратном, ибо мало найдется домов среди рабочего населения Шотландии, которые могут сравниться с хорошо обставленными и хорошо снабженными жилищами этих рыбаков. Внутри все аккуратно и опрятно. Когда я был на упомянутой свадьбе, я подумал, что дом, в который меня пригласили, был самым чистым и уютным из всех, что я когда-либо видел. Никогда прежде я не видел столько тарелок и мисок в частном доме; и на всех них, не исключая чашек и блюдец, были нарисованы яркими красками рыбы с широко расставленными плавниками; и в своих жилищах и домашнем укладе ньюхейвенские торговки рыбой — самые чистоплотные женщины в Шотландии, и комфорт их мужей, когда они возвращаются со своих трудов в дикой и опасной пучине, кажется главной радостью торговки рыбой. Я могу также упомянуть, что ни одна из молодых женщин Ньюхейвена не выйдет замуж за человека не из своей общины, что они так же строги в этом брачном соблюдении, как если бы все они были еврейками.

Следующая анекдотическая иллюстрация состояния информированности в Ньюхейвене шестьдесят лет назад весьма характерна:—

Рыбак по имени Адам Л——, получив довольно суровый выговор за свое незнание Священного Писания, решил проучить священника во время его следующего катехизического визита. В назначенный день он некоторое время не попадался на глаза; но в конце концов, перебрав с друзьями, он был вынужден, после нескольких падений, в одном из которых он получил травму, несколько обезобразившую его лицо, укрыться в своем коттедже. Священник прибыл и был проинформирован Дженни, женой, что ее муж отсутствует на рыбалке. Доктор затем поинтересовался, внимательно ли она изучила катехизис, который он оставил во время своего последнего визита, и, получив утвердительный ответ, продолжил свой разговор вопросом или двумя. «Ну, Дженни», — сказал священник, — «можешь ли ты сказать мне причину падения Адама?». Совершенно не сведущая в истории великого прародителя человеческого рода, и с умом, занятым исключительно ее собственным Адамом, Джанет ответила с некоторым жаром: «Да что вы, сэр, это было не что иное, как пьянство!», в то же время призывая мужа: «Адам, ты можешь так же хорошо встать, ибо Доктор прекрасно знает, в чем дело; какие-то сплетники-соседи рассказали ему все об этом!»

Остатки многих старых суеверий все еще можно найти в Ньюхейвене. Я мог бы легко заполнить страницу или две этого тома иллюстративными анекдотами о высказываниях и поступках, которые отвратительны для рыбацкого ума. Ниже приведены лишь самые незначительные примеры из того множества, которое можно было бы собрать.

Они несколько раз «обходили» газеты, но от этого не стали хуже:—

Если непосвященный новичок-сухопутный житель случайно оказывался на борту ньюхейвенской лодки и по невежеству и простоте душевной заговаривал о «лососе», вся команда — по крайней мере, несколько лет назад — вздрагивала, хваталась за ближайший железный уключину и восклицала: «Холодное железо!», «Холодное железо!», чтобы предотвратить бедствие, которое такое опрометчивое использование названия могло вызвать; и к этому самому непосвященному джентльмену, скорее всего, обращались в таких вежливых выражениях, как: «О ты, невежественный скот, разве ты не мог назвать это красной рыбой?». Горе тому несчастному — будь он епископал или пресвитерианин, церковник или диссентер, — кто, находясь на воде, говорит о «священнике»: на каждом лице виден своего рода неопределенный ужас, если случайно произнесено это несчастливое слово; и я бы посоветовал моим читателям, если им в будущем придется, находясь на воде, говорить о священнослужителе, называть его «человеком в черном сюртуке»; это будет понято так же хорошо и никого не обидит. Я предупреждаю их, более того, быть осторожными и осмотрительными, если идея о кошке или свинье промелькнет в их мыслях; и если необходимость потребует произнесения их имен, пусть одно будет называться «Тибет», а другое «Сэнди»; так они будут высажены на твердую землю в безопасности, и ни их уши, ни их чувства не будут оскорблены рыбацким остроумием. В ту же категорию следует поместить каждого четвероногого зверя, от слона, движущегося в джунглях Индостана, до мыши, которая роется под очагом коттеджа. Некоторые четвероногие, однако, более «несчастливы», чем другие; собаки отвратительны, свиньи ужасны, а зайцы омерзительны! По-видимому, пятница для определенных операций — самый неудачный, а для других — самый благоприятный день недели. В этот день ни один здравомыслящий рыбак не начал бы гренландское плавание или не отправился бы на сельдяной промысел, и ни в какой другой день недели он не женился бы.

В иллюстрацию особого страха и антипатии рыбаков к свиньям я привожу следующий отрывок из тома, опубликованного школьным учителем, под названием «Исторический очерк Сент-Монанса». Город разделен на две части, одна называется Нетертаун, а другая Овертаун — первая населена исключительно рыбаками, а вторая — земледельцами и мелкими торговцами: — «Жители Нетертауна питали самую смертельную ненависть к свиньям как к предвестникам зла, до такой степени, что ни одна из них не держалась среди них; и если их глаза случайно падали на одну из них в любом месте, они бросали свою миссию и бежали от нее, как от льва, и их занятие приостанавливалось, пока прилив и отлив не удаляли заклятие. Те же дьяволы, однако, содержались в Аппертауне, часто доставляя много неприятностей своим соседям внизу из-за их случайных вторжений, причиняя большой ущерб приостановкой работы. Наконец, став совершенно разъяренными, решение их оракула состояло в том, чтобы пойти всем вместе и уничтожить не животных (ибо они не смели причинить им вред), а всех, кто разводил и воспитывал таких демонов, глядя на них с завистью из-за их торговли. Вооруженные баграми, они поднялись на холм в грозной процессии, и последствия были бы ужасными, если бы их не обнаружили. Но Аппертаун, воспользовавшись предыдущим предостережением, немедленно выпустил своих свиней, чье хрюканье и визг охладили самую героическую кровь врага, который, увидев их, повернулся и побежал вниз по холму с десятикратной скоростью, более разъяренный, чем когда-либо, скрываясь, пока прилив и отлив не сняли чары... Согласно самой достоверной традиции, ни одного животного такого рода не существовало на всей территории Сент-Монанса почти столетие; и даже в наши дни, хотя их кормят и едят, рыбаки крайне неохотно смотрят на них или говорят о них под этим именем; но, когда необходимо упомянуть животное, его называют «зверь» или «грубиян», и, в случае, если настоящее имя животного случайно упоминается, заклятие снимается менее утомительным процессом — восклицания «холодное железо» человеком, на которого оно повлияло, вполне достаточно, чтобы противодействовать злому влиянию. Холодное железо, к которому прикоснулись или которое выразили, считается первым противоядием от колдовства».

В Фишерроу, в нескольких милях к востоку от Ньюхейвена, есть еще одна рыбацкая община, которая также ведет дела в Эдинбурге и чьи нравы и обычаи столь же суеверны, как и у людей, которых я описывал. «Жены Фишерроу» в дожелезнодорожные времена имели гораздо более долгий путь с рыбой, чем женщины Ньюхейвена; они также не пользовались таким уважением, так как последние считали себя солью своей профессии. Доктор Карлайл из Инвереска, чьи мемуары были недавно опубликованы, писал о женщинах Фишерроу своего времени: — «Когда лодки приходят поздно в гавань до полудня, так что у них не остается времени, чтобы добраться до Эдинбурга к обеду, для них не редкость совершать свое пятимильное путешествие эстафетой, три из них заняты переноской одной корзины и передачей ее друг другу каждые сто ярдов, благодаря чему, как известно, они прибывали на рыбный рынок менее чем за три четверти часа. Известный факт, что три из этих женщин прошли от Данбара до Эдинбурга, расстояние в двадцать семь миль, каждая с грузом сельди на спине в 200 фунтов, за пять часов». Утомительные путешествия с тяжелыми грузами рыбы теперь избавлены от жен обеих деревень, так как торговцы ожидают прибытия лодок и скупают всю морскую продукцию, которая выставлена на продажу. В прежние времена между жителями Ньюхейвена и жителями Фишерроу часто происходили великие битвы, главным образом из-за их прав на определенные устричные отмели. Монтекки и Капулетти не были более смертельными в своей ненависти, чем эти соперничающие рыбаки. Теперь устричные отмели настолько хорошо определены, что битвы по этому вопросу никогда не ведутся.

Фишерроу давно славится своей породой выносливых и трудолюбивых рыбаков, которых всего около двухсот. Они отправляются на лов сельди в Кейтнесс, в Норт-Сандерленд, в Берик, Норт-Берик и Данбар, а около шестидесяти человек отправляются в Ярмут, на восточном побережье Англии, на расстояние около 300 миль. Десять лодок, с экипажем по восемь человек каждая, отправляются на глубоководный лов белой рыбы, и две или три лодки — на добычу устриц.

Лов белой рыбы в Фишерроу долгое время был основным источником дохода. В какое время в этой деревне была основана колония рыбаков, неизвестно. Они, скорее всего, ровесники самого места. Когда преподобный доктор Карлайл, священник прихода Инвереск, писал (около 1790 года), там было сорок девять рыбаков и девяносто торговок рыбой, но с тех пор число тех и других, конечно, значительно возросло.

Система торговли, которой следовали торговки рыбой в старые времена разносной торговли, и даже сейчас в значительной степени, была очень простой. Получив запас рыбы, который они укладывали в корзину формы, приспособленной к спине, они обычно тащились на рынок под грузом, который большинству мужчин было бы трудно нести и который заставил бы пошатнуться даже самого сильного. Многие из них до сих пор идут на рынок и выставляют свои товары; но большинство, возможно, ходят по улицам города, издавая крики, которые для некоторых людей более громкие, чем приятные, и которые незнакомец никогда бы не представил себе имеющими хоть какое-то отдаленное отношение к рыбе. Иногда, тоже, их можно увидеть звонящими в дверной звонок какого-нибудь дома, где они имеют обыкновение сбывать свой товар, с тупым вопросом: «Есть пикша сегодня?»

Рассматривая особенности этих людей, я могу записать следующий характерный анекдот: — «Священник, в приходе которого расположена довольно большая рыбацкая деревня, во время своих визитов в семьи разносчиков рыбы обнаружил, что большинство из них никогда не причащались. Расспрашивая их о причине этого пренебрежения, они откровенно признались ему, что их торговля неизбежно заставляла их так много обманывать и лгать, что они чувствовали себя неквалифицированными для участия в этом религиозном долге». Справедливости ради, однако, следует добавить, что когда им доверяют, ничто не может быть более честным и порядочным, чем сделки рыбацкого сословия; и, как торговцы товаром с очень колеблющейся стоимостью, их, возможно, нельзя справедливо винить за стремление продать его с наибольшей выгодой.

В Престонпансе и соседней деревне Коккензи современную систему, как я могу ее назвать для Шотландии, продажи рыбы оптом можно увидеть в ежедневной работе. Когда лодки прибывают к берегу, жены тех, кто занят рыболовством, готовы получить рыбу и перенести ее с лодок к месту продажи. Они сразу же делятся на лоты и выставляются на аукцион, жена шкипера выступает в роли Джорджа Робинса компании, а полученная цена делится между экипажем, который также, вообще говоря, является владельцем лодки. Покупатели или их агенты из Эдинбурга, Глазго, Ливерпуля, Манчестера и т. д. всегда готовы к покупке, и через несколько часов чешуйчатая продукция залива Ферт-оф-Форт несется по железной дороге со скоростью двадцать миль в час. Эта система, которая, безусловно, является большим улучшением по сравнению со старым планом разносной торговли, является слабым подражанием тому, что делается в Англии, где владельцы рыболовных судов отправляют свою продукцию оптовому агенту в Биллингсгейт, который продает ее с аукциона лотами розничным торговцам и уличным продавцам.

Дальше вдоль шотландского восточного побережья находится Норт-Берик, ныне курорт для купания, а также рыбацкий город; и еще дальше на восток — Данбар, центр важного сельдяного промысла — выросший из рыбацкой деревни в сельский город, в котором смесь сельскохозяйственных и рыболовных интересов придает месту несколько неоднородный вид; а между Сент-Аббс-Хед и Берик-апон-Твид расположен Эймут, рыбацкая деревня в чистом виде, со всей той удивительной грязью, разбросанной повсюду, которая является санитарной особенностью таких городов. Население Эймута соответствует внешнему виду места. В целом, это грубые некультурные люди, и более пьяные в своих привычках, чем рыбаки соседних деревень. Берег Колдингема, например, находится всего в трех милях и имеет население около ста рыбаков, очень респектабельного класса, трезвых, хорошо одетых и «зажиточных». Год или два назад в Эймуте произошел всплеск того, что называется «возрождением», и, казалось, сильно повлиял на него. Изменение, произведенное на время, было безошибочным. Эти грубые неграмотные рыбаки перестали посещать трактиры, воздерживались от использования ругательств, а вместо этого пели псалмы и читали молитвы. Но эта волна возрождения, которая прошла по другим деревням, кроме Эймута, откатилась назад, и в некоторых случаях оставила людей хуже, чем нашла их; и я, возможно, могу позволить себе привести рыбные бунты как доказательство того, что я говорю. Эти бунты, за которые бунтовщики предстали перед Высоким судом юстиции в Эдинбурге, а некоторые из них были наказаны, возникли из требования священника о его десятине с рыбы.

Пересекая залив Ферт-оф-Форт, побережье Файфа, от Бернтайленда до «Восточного угла», будет найдено усеянным через равные промежутки причудливыми рыбацкими деревнями; и самая причудливая среди причудливых — Бакхейвен. Бакхейвен, или, как его называют на местном уровне, Бакхайн, если смотреть с моря, представляет собой живописную группу домов, разбросанных по низкому утесу. Действительно, большинство рыбацких деревень кажутся сброшенными вместе без какого-либо плана. Местные архитекторы никогда не думали о строительстве своих деревень рядами или улицами; как говорят сами рыбаки, их дома «все вразнобой», то есть поставлены здесь и там без учета архитектурного расположения. Происхождение Бакхейвена довольно неясно: предполагается, что он был основан экипажем брабантского судна, потерпевшего крушение у той части побережья Файфа в правление Филиппа II. Население — как и большинство их класса — особые люди, живущие исключительно среди себя; и любой незнакомец, поселяющийся среди них, рассматривается с таким подозрением, что годы часто проходят, прежде чем он будет принят как один из общины. Одна из старых шотландских дешевых книжек посвящена сатире на жителей Бакхейвена. Эти старые дешевые книжки сейчас редки, и их получение требует значительного количества хлопот. Тридцать лет назад коробейники все еще носили их в своих тюках; теперь приятно думать, что они были вытеснены восхитительными дешевыми периодическими изданиями, которые так многочисленны и так легко доступны для покупки. Название упомянутой выше дешевой книжки — «История Бакхейвена в Файфшире, содержащая остроумные и занимательные подвиги Мудрого Вилли и Остроумной Эппи, эль-женщины, с описанием их колледжа, гербов и т. д.». Было бы сильным нарушением этикета упоминать название этой книги кому-либо из жителей Бакхейвена; трудно понять, почему они должны чувствовать себя так болезненно по этому поводу, так как брошюра, о которой идет речь, представляет собой сборник очень вульгарных острот, окрашенных таким оттенком непристойности, который не позволяет их цитировать здесь. Трудолюбивые рыбаки Бакхейвена моральны, трезвы и сравнительно богаты. Действительно, многие шотландские рыбаки — это то, что называют «теплыми» людьми; и в наших рыбацких деревнях нет таких резких чередований бедности и процветания, какие можно найти в местах, посвященных исключительно производственной промышленности. Обычно в среднем за год есть стабильный доход, люди редко страдают от «голода и пира», как ткачи или другие ремесленники.

Как свидетельствующее о процветающем состоянии жителей Бакхейвена, можно заявить, что большинство семей там сэкономили деньги; и, действительно, некоторые из них сравнительно богаты, имея банковский счет, а также значительный капитал в лодках, сетях и лесках. Рыбаки, будучи много вдали от дома, на сельдяном промысле или на глубоководной рыбалке, не имеют искушения тратить свои заработки или терять время в таверне. Действительно, в некоторых шотландских рыбацких деревнях нет даже ни одного трактира. Жители Бакхейвена радуются своим лодкам, которые в основном «построены на заливе», то есть построены в Лейте, на заливе Ферт-оф-Форт. Многие лодки, используемые шотландскими рыбаками, построены в этом порту: они все сконструированы с перекрывающимися досками; и только корпус лодки длиной тридцать восемь футов будет стоить сумму в 60 фунтов стерлингов. Каждая лодка, прежде чем ее можно будет использовать для сельдяного или глубоководного промысла, должна быть оснащена комплектом сетей и лесок; скажем, поезд из тридцати пяти сетей, по цене 4 фунта стерлингов каждая, что составляет сумму в 140 фунтов стерлингов; что, вместе с ценой корпуса, делает стоимость 200 фунтов стерлингов, оставляя мачты и паруса, а также прибрежные и глубоководные лески и многие другие мелочи, которые должны быть предоставлены, прежде чем общая стоимость может быть суммирована. Сто лодок, которые принадлежат жителям Бакхейвена, следовательно, представляют значительную сумму капитала. Каждая лодка с ее принадлежностями обычно имеет более одного владельца; другими словами, она удерживается в долях. Это скорее преимущество, чем что-либо другое, так как каждое судно требует экипажа из четырех человек во всяком случае, так что каждая лодка обычно укомплектована двумя или тремя ее владельцами — залог того, что она будет тщательно осмотрена и не будет подвергнута ненужной опасности. Со всеми подростками рыбацкой деревни это пункт амбиций — получить долю лодки, как только они смогут; так что они экономят тяжело со своих пособий как дополнительные руки, чтобы достичь как можно раньше достоинства собственности. Мы ищем напрасно, за исключением таких замечательных мест, как Рочдейл, найти производственных рабочих в аналогичном финансовом положении, как эти люди из Бакхейвена; на самом деле, наши рыбаки практиковали план сотрудничества годами, не зная об этом, и не делая это известным. Система сотрудничества, кажется, преобладает среди английских рыбаков также. В Файли, на йоркширском побережье, многие из больших рыболовных ялов — эти суда в среднем около 40 тонн каждое — построены маленькими компаниями и работают на принципе разделения: столько-то людям, которые находят наживку, и столько-то каждому человеку, который предоставляет сеть; и несколько шиллингов на фунт недельного заработка судна идут владельцам. Во Франции есть различные способы найма лодок и ведения рыболовства. Есть некоторые люди, которые ловят рыбу за свой счет, которые имеют свою собственную лодку, парус и сети и т. д., и которые находят свою собственную наживку, будь то на сардиновом промысле или при преследовании любой другой отрасли морского рыболовства. Конечно, эти владельцы лодок нанимают ту помощь, которая им требуется, и платят за нее. Есть другие люди снова, которые нанимают лодку и работают на плане разделения, каждый человек получает столько-то, остальное остается владельцу. Третий класс лиц — это те, кто отрабатывает свои авансы: это класс людей настолько бедных, что вынуждены закладывать свой труд владельцам лодок задолго до того, как он потребуется. Мы можем провести параллель с этим дома в сельдяном промысле, где аванс денег людям стал чем-то очень похожим на проклятие для всех участников.

Система акционерного рыболовства преобладала в Шотландии, с различными модификациями, в течение очень долгого периода. Судовые плотники одно время имели обыкновение спекулировать на рыболовстве и строить лодки, чтобы дать рыбакам долю в них, и лица, у которых были сети, одалживали их на условии получения доли в спекуляции. Два или три рыбака, главным образом заинтересованные, принимали несколько сухопутных жителей в качестве помощников. В конце сезона доходы от рыболовства делились; владельцы лодки получали каждый по одной доле, каждый человек по полдоли, и каждой сети присуждалась полдоли. Сухопутные жители, считаясь мальчиками, получали только четверть доли.

Отставные рыбаки из Бакхейвена могут сообщить любопытные сведения о денежной стоимости рыболовного промысла. Один из них, который двадцать пять лет назад был еще молодым парнем, рассказывал мне, что сельдяной промысел — это своего рода лотерея, но в среднем за год каждая лодка добывала около сотни крэнов; при этом во всех случаях, когда экипаж был совладельцем судна, после вычета примерно одной пятой части на содержание лодки, доход делился поровну. «Когда я был юнцом, сэр, — говорил этот человек, — сельди было полным-полно, да и зимняя путина была удачной, и салаки было в достатке. Что же касается белой рыбы, то двадцать пять лет назад ее было в изобилии. Сейчас пикшу днем с огнем не сыщешь; по моему мнению, ее всю выловили, так как это прибрежная рыба. Лов на ярус был очень прибыльным с 1830 по 1840 год. Я видел, как за неделю лодки из Бакхейвена добывали до ста тысяч рыб того или иного вида — это если считать и прибрежные лодки, и те, что уходили к Доггер-банке. Улов приносил четыреста фунтов; но сейчас все виды рыбы настолько редки, что требуется вдвое больше труда, чтобы заработать те же деньги, что делались тогда».

В дожелезнодорожную эпоху большинство рыбаков вдоль восточного побережья Файфа (в Бакхейвене, Селлардайке, Сент-Монансе и Питтенвиме), как и рыбаки вдоль южного побережья (Норт-Берик, Данбар, Эймут и Бернмут), обычно отвозили свой улов белой рыбы в деревни вверх по заливу Ферт-оф-Форт и сбывали его перекупщикам и разносчикам, в чьих руках находилась розничная торговля Эдинбурга и Лейта. Эти люди разъезжались по всей округе, чтобы продать рыбу, а некоторые из них возвращались с фермерскими продуктами взамен. Прибыль, полученная от такой розничной продажи улова рыбаков из отдаленных деревень, позволяла тем, кто жил в заливах, граничащих с крупными городами, спокойно почивать на лаврах. Поскольку железные дороги предоставили рыбакам восточного побережья Файфа, как и тем, что жили на противоположном берегу, возможность отправлять свой улов на рынок прямо из своих деревень, а также в связи с появлением нового класса торговцев — владельцев розничных рыбных лавок, — торговля разносчиков рыбы сейчас быстро приходит в упадок, а как следствие, должно сокращаться и материальное благосостояние деревень, которые в значительной степени зависели от нее. По сути, железные дороги произвели настоящую революцию в рыбной торговле. Осталось несколько женщин, бывших разносчиц, которые продолжают торговать рыбой в розницу. Но многие из них открыли лавки, другие — торговые места на розничных рынках, и регулярно посещают оптовый рынок для закупки товара. Эти розничные торговцы рыбой преуспевают; но те, кто все еще продолжает разносить по домам немного пикши или мерланга, когда удается их достать, находят, что это весьма ненадежный заработок.

Теперь я приглашаю читателя отправиться со мной в очень примечательное место — место действия романа сэра Вальтера Скотта «Антикварий», — Охмити, а затем в Фитти, близ Абердина, еще один рыболовецкий квартал с весьма своеобразным укладом: мы отправимся туда на пароходе.

Пароходное сообщение в некоторой степени было вытеснено железнодорожным транспортом, но для туристов, направляющихся в Инвернесс или Терсо, пароход сохраняет свою привлекательность. Он предпочтительнее железной дороги, когда время в пути не имеет значения. На борту хорошего парохода есть возможность изучать характеры, а на каботажных судах всегда найдется несколько примечательных личностей. Да и путь на север из Эдинбурга вдоль побережья весьма интересен. Пароход может пройти мимо сельдяной флотилии Анстера или Данбара.

“Up the waters steerin’,

The boats are thick and thrang;

Aboon the Bass they’re bearin’,

They’ll shoot their nets ere lang.

“The morn, like siller glancin’,

They’ll haul them han’ to han’;

Syne doon the water dancin’,

Come hame wi’ sixty cran.”

Пассажиры могут увидеть маяк Белл-Рок и вспомнить старую легенду о пирате, который украл плавучий колокол, установленный благочестивым аббатом на скале Инчкейп в качестве предупреждения мореплавателям, и который был немедленно наказан за свой грех, потерпев кораблекрушение на той самой скале, с которой он снял колокол. После Абердина одними из чудес побережья становятся скалы «Буфферс-оф-Бьюкен», а море временами с печальным рокотом шумит в огромных пещерах, высеченных волнами в отвесном берегу, или же пенится и бьется с величественной яростью, стремясь расширить свои владения. На всем пути, вплоть до того момента, как покажется «Старик из Уика», охраняющий вход в гавань Пултенитауна, встречаются руины замков, древние шпили и причудливые башни, возвышающиеся на высоких морских утесах; или же хмурые холмы и крики морских птиц, добавляющие поэзии этому пейзажу. И вдоль этих омываемых штормами берегов есть чудеса природы, которые демонстрируют мощь воды и создают творения, недоступные человеческой изобретательности. Озеро Катрин и перевал Гленко вошли в моду с тех пор, как сэр Вальтер Скотт «создал» Шотландию, но есть и другие места, кроме них, которые стоит посетить.

Предполагаемое место действия романа сэра Вальтера Скотта «Антикварий» на побережье Форфаршира представляет собой сочетание живописных и промышленных особенностей, заслуживающих внимания. В Охмити, расположенном в нескольких милях от Арброата, часто случаются поводы для волнений; и настоящий шторм или настоящее утопление — это нечто совсем иное, чем кораблекрушение в пьесе «Буря» или смерть Коллин Бон. Турист может прогуляться по нависающим утесам, отделяющим море от суши, под музыку вечных волн, чей плеск лишь делает глубокое одиночество более торжественным; чайка проносится вокруг с пронзительным криком, а игривые киты резвятся в спокойных водах.

Деревня Охмити, дикая, величественная и романтичная, стоит на вершине утесов, и поскольку дорога к ней крутая, рыбакам приходится тратить много сил, спуская вниз свои ярусы и сети и поднимая наверх улов и прочее. Одна из обычных черт, которую замечают приезжие при входе в Охмити, заключается в том, что, встречая девочек, они неизменно кланяются, делая очень низкий реверанс, и за этот акт вежливой снисходительности они ожидают, что им бросят несколько полупенсов. Если вы пройдете мимо, не обратив на них внимания, они не станут ничего просить, но стоит один раз бросить им несколько монет, как потребуется целый карман мелочи, чтобы удовлетворить их настойчивость. Из Арброата в Охмити ведут две дороги: одна вдоль морского побережья, другая через сельскую местность. Расстояние составляет около 3,5 миль в северо-восточном направлении, и сельская дорога лучше; при приближении к деревне с этой стороны она выглядит весьма пристойно. Два ряда невысоких домов под шиферными крышами, школа и часовня стоят немного в стороне. На северной стороне деревни находится статный фермерский дом, окруженный деревьями, а на южной — станция береговой охраны, чистая, побеленная, с флагштоком, что придает всему поселению упорядоченный и живописный вид. Входя в деревню Охмити с запада и проходя до самого восточного края, поражаешься тому, как какой-либо класс людей мог выбрать столь дикую и суровую часть побережья для занятия рыболовством — промыслом, который прежде всего требует безопасной гавани, где лодки можно спустить на воду и выйти в море по первому сигналу бедствия, если поступит сигнал о помощи. Бухта Охмити представляет собой врез в скалистые утесы высотой в несколько сотен футов. Примерно посередине бухты находится крутой овраг или ложбина с небольшим ручьем, а на дне этого оврага есть небольшой участок ровной земли, где построена коптильня и где рыбаки вытаскивают свои лодки, чтобы они были в безопасности от восточных штормов. Всего в Охмити около семнадцати лодочных экипажей. Извилистые дороги со ступенями ведут вниз по склону крутого холма к пляжу. В бухте есть несколько скал, обнажающихся при отливе, которые могут помочь ослабить ярость волн, поднятых восточными ветрами; но здесь нет ни гавани, ни пирса, где лодки могли бы причалить или укрыться, и на это рыбаки жалуются, поскольку им приходится платить по 2 фунта в год за право пользования каждой лодкой. Пляж крутой и усыпан крупной галькой, которая, по их словам, отлично подходит для сушки рыбы.

Посетитель, помимо изучения своеобразного народа, может исследовать одну из огромных пещер, которые еще несколько лет назад служили ночным убежищем для контрабандистов. Бухта Бренди-Коув и Гейлет-Пот заслуживают осмотра и внушают смешанное чувство ужаса и величия. Посетитель может также взглянуть на «Веретено» — большой отдельно стоящий кусок скалы, по форме напоминающий стог сена или детский волчок, стоящий на острие. Во время прилива эта скала окружена водой и кажется островом. Здесь можно увидеть жизнь рыбаков во всей ее неприкрашенной простоте. Действительно, трудно представить что-то более примитивное, чем их привычки и образ жизни. Я видел, как женщины Охмити «подтыкали юбки» и бросались в воду, чтобы помочь столкнуть лодки, а по возвращении маленькой флотилии с величайшей легкостью и невозмутимостью, которую только можно вообразить, переносили мужчин на берег на своих крепких плечах, не обращая внимания на то, кто на них смотрит. Их особый способ копчения пикши может служить очень хорошим примером их прочих методов работы. Вместо того чтобы разделывать рыбу после очистки, как это делают обычные коптильщики, они коптят ее в целом виде. В качестве замены коптильне они используют бочку без дна и крышки. Бочку немного вкапывают в землю, на дно ставят старый горшок или котелок, наполненный опилками, а внутрь кладут столько рыбы, сколько можно удобно развесить. Опилки поджигают, а сверху бочку накрывают куском парусины: таким образом женщины Охмити коптят пикшу в целом виде, и она получается превосходной, если рыба поймана в сезон. Ежедневная рутина рыбацкой жизни в Охмити проста и неизменна; год за годом, круглый год, она меняется лишь от одного вида промысла к другому. Сезон, конечно, приносит свои радости и печали: печальные смерти, которые омрачают деревню скорбью; или свадьбы, когда люди могут позволить себе устроить небольшой праздник, но лишь для того, чтобы с новыми силами вернуться к своим занятиям. Время, проносясь над ними, лишь указывает на период, когда глубоководные ручные ярусы должны быть отложены ради дрифтерных сетей для лова сельди, или когда мужчинам приходится совершать утомительные походы в поисках наживки для своих снастей. Их место труда — море, всегда море; и, доверяя себя могучим водам, они занимаются своим простым ремеслом с упорным трудолюбием, не обращая внимания на то, что их палит летнее солнце или сковывают зимние морозы. Конечно, для каждого вида рыбы есть свой подходящий сезон. Бывают дни, когда мужчины ловят пикшу у берега; и бывают времена, когда на своих хрупких суденышках рыбаки уходят на большие расстояния, чтобы добыть более крупную рыбу в глубоких водах, и когда им приходится оставаться в открытых лодках по несколько дней и ночей. Но Эльдорадо для всех прибрежных племен — это «сельдь». Эта изобильная и восхитительная рыба, которую можно ловить в том или ином месте с января по декабрь, обеспечивает шестинедельную путину осенью, которой, как уже говорилось, все рыбацкое население ждет с надеждой как периода заработка, и которая, что касается молодежи, обычно ожидается, как и третий том любовного романа, закончиться бракосочетанием.

Совершив прыжок из Охмити, стоит на мгновение остановиться в небольшой рыбацкой деревне Финдон, в приходе Банчори-Девеник, графство Кинкардиншир, чтобы сказать несколько слов об отрасли промышленности, связанной с рыболовством, которая характерна для Шотландии. Ярмут славится своими «блоутерами» — приготовленной сельдью легкого копчения, хорошо известной по всей Англии; а в Шотландии, как уже упоминалось в предыдущей главе, есть этот несравненный деликатес — «финнанская пикша», лучшее дополнение, которое можно найти к другим существенным компонентам шотландского завтрака. Действительно, финнанская пикша знаменита как роскошное блюдо для завтрака во всем мире, хотя она настолько нежна по вкусу и требует такой тонкости в приготовлении, что ею невозможно насладиться в полной мере на большом расстоянии от морского побережья. Георг IV, который, безусловно, какими бы ни были другие его достоинства, обладал поистине королевским гением в вопросах вкусовых пристрастий (разве мир не обязан ему открытием изысканной уместности сочетания портвейна после сыра?), имел обыкновение всегда держать на своем столе для завтрака настоящую финнанскую пикшу, которую отбирали в Абердине и каждый день отправляли экспрессом на дилижансе для нужд Его Величества. В различных местах на заливе Мори-Ферт и в других районах теперь построены большие кирпичные здания; в них в огромных количествах коптят пикшу и другую рыбу для рынка с помощью сжигания поленьев из сырой древесины. Раньше рыбаки коптили немного пикши в своих коттеджах над торфяным огнем для семейного потребления. Я уже описывал, как возникла слава финнанской пикши. Торговля вскоре стала настолько масштабной, что потребовалось организовать сбор в рыболовецких районах, чтобы собрать необходимое количество; так что то, что когда-то было лишь местным начинанием, теперь стало заметной отраслью рыбной торговли. Но редко удается получить рыбу домашнего копчения с ее нежным ароматом торфяного дыма. Фабричная финнанская или желтая пикша, копченая в огромном складе, конечно, более доступна, но она утратила прежний вкус. Приятно видеть чистый очаг и ясный торфяной огонь в уютно обставленном коттедже, где дети сидят вокруг камина долгими зимними вечерами, слушая сказки и предания побережья, а рыба висит над дымящимся торфом, приобретая при этом тот нежный желтый оттенок, столь приятный для глаз всех любителей изысканных блюд.

Футди, или «Фитти», как его называют местные, — это причудливый пригород Абердина, который немало фигурирует, и всегда с некой комической странностью, в преданиях этого северного города и в историях, которые жители рассказывают друг о друге. Там рассказывают об одном абердинце, который, будучи впервые в Лондоне и посетив собор Святого Павла, был настолько поражен его размерами, что разразился необычайной откровенностью. «Звезды мои! — сказал он. — Это делает совершенным дураком церковь Фитти». Часть того причудливого интереса, который сами абердинцы питают к этому пригороду, проистекает из того, что в нем находится маленькая колония или гнездо рыбаков, существующее с незапамятных времен. В Фитти, или на площади Футди, недалеко от моря, где впадает река Ди, проживает около сотни семей. Это сообщество, как и все другие, состоящие из рыбаков, является своеобразным и, конечно, отличается от сообществ других рабочих людей в округе. Во многом жители Футди похожи на цыган. Они редко вступают в брак с кем-либо, кроме представителей своего класса; а те, кто родился в сообществе рыбаков, редко покидают его и очень редко занимаются каким-либо иным ремеслом, кроме ремесла своих отцов. Квадраты домов в Футди построены своеобразно. В наружных стенах нет ни дверей, ни окон, хотя они выходят на все стороны света; и никто не живет внутри квадрата, кроме рыбаков и их семей, так что они так же полностью изолированы и скрыты от публичного взора, как полк солдат за глухими стенами казармы. Преподобный мистер Спенс из Свободной церкви Святого Климента недавно завершил составление планов всего «городка», указав количество и имена жильцов в каждом доме; и из этих исчерпывающих планов следует, что общая численность населения двух площадей составляла 584 человека — примерно по девять человек на каждый из этих двухкомнатных домов. Но ситуация даже хуже, чем показывает это среднее значение. «На Южной площади только восемь домов заняты отдельными семьями; а на Северной площади — только три, остальные заняты по меньшей мере двумя семьями каждый — по одной комнате на семью — и четыре отдельные комнаты на Северной площади содержат по две семьи каждая! В двадцати восьми домах проживает тридцать шесть супружеских пар и девятнадцать вдов; а количество отдельных семей в них — пятьдесят четыре». Люди из Фитти кажутся беднее, чем большинство их собратьев. Они покупают ветхие старые лодки у других рыбаков, и на них, за исключением очень хорошей погоды, они не осмеливаются отходить далеко от «кипящего бара гавани»; и как только они возвращаются с уловом рыбы, мужчины считают свой труд законченным, а обязанность превращения рыбы в деньги ложится, как и во всех других рыбацких общинах, на женщин. Молодые девушки, или «квинс», как их называют в Фитти, несут рыбу на рынок, а женщины сидят там и продают ее; и считается, что именно навязчивое желание жен быть казначеями их заработков мешает рыбакам быть более предприимчивыми. Женщины порабощают мужчин своей воле и держат их прикованными к юбке. Если бы женщины оставались дома, в своей домашней сфере, присматривая за детьми и комфортом своих мужей, мужчины тогда набрались бы духа и приложили усилия, чтобы заработать деньги, дабы содержать свои семьи дома в комфорте и достатке. Сейчас есть много рыбаков, которые не пойдут в море, пока воображают, что у их жен остался хоть пенни с последней вылазки на рынок. У женщин нет необходимости заниматься работой вне дома. В этой стране мало профессий, где у трудолюбивых людей было бы больше шансов заработать деньги, чем у рыбаков, особенно когда они оснащены надлежащим оборудованием для своего дела. В Арброате, Охмити и Футди (Фитти) рыбацкое население находится на самом дне шкалы по предприимчивости и социальному прогрессу. Когда ветер хоть немного дует с востока, или, по правде говоря, дует сильно с любого направления, рыбаки в этих местах очень осторожны в отношении выхода в море, если только их не принуждает к этому крайняя необходимость.

Жители «Фитти» прогрессируют в моральном и цивилизационном плане. Один из местных журналистов, который недавно взял на себя труд посетить это место, чтобы правдиво описать увиденное, говорит: «У них репутация очень своеобразных людей, и во многих отношениях они таковыми и являются; но у них также есть репутация грязных и деградировавших людей, и мы можем засвидетельствовать по результатам личного осмотра, что это не так. Мы посетили обе площади и обнаружили, что интерьер домов настолько чист, свеж и здоров, насколько можно пожелать. Их побеленные стены и потолки, хорошо натертая мебель, чистое постельное белье и свежепосыпанные песком полы представляют собой картину опрятности, которую редко можно встретить среди слоев населения, стоящих выше на социальной лестнице. И этот внешний порядок — лишь показатель еще более важной перемены в привычках и характере нашего рыбацкого городка, население которого, как единодушно свидетельствуют все, кто его знает, за последние несколько лет претерпело замечательные изменения к лучшему с моральной точки зрения. Особенно это заметно в заботе о детях, чье образование в некоторых случаях могло бы вызвать оттенок стыда на щеках обеспеченных горожан. Спуститесь на рыбацкие площади и возьмите какого-нибудь малыша, едва способного передвигаться без посторонней помощи в своих толстых перешитых вельветовых штанах, и вы обнаружите, что он знает Краткий катехизис наизусть. Спросите любого работодателя в окрестностях берега, где он берет своих лучших учеников, и он скажет вам, что по трудолюбию и честности он не находит парней, которые превосходили бы тех, что вышли с рыбацких площадей. Наведите справки о семьях рыбаков, которые потеряли свои жизни, следуя своему опасному занятию, и вы обнаружите, что они были распределены между другими семьями на площади и к ним относились главы этих семей так же ласково, как если бы они были их собственными».

Что касается постоянных браков внутри рыбацкого класса и рабочих привычек их женщин, я читал итальянскую басню следующего содержания: «Один знатный человек, прогуливаясь однажды по рыбацкой деревне, обратился к одному из рыбаков с замечанием, что он очень удивлен тем, что люди его круга в основном ограничивают себя в брачных связях женщинами своего собственного сословия, а не берут их из других классов общества, где была бы получена большая гарантия того, что их жены будут вести хозяйство должным образом и воспитывать семью в соответствии с утонченностью и вежливостью жизни. На это рыбак ответил, что для него и людей его трудоемкой профессии такие жены, которых они обычно брали, были столь же незаменимы для их призвания, как их лодка и сети. Их жены носили рыбу на рынок, добывали наживку для их ярусов, чинили их сети и выполняли тысячу различных и необходимых вещей, которые мужья не могли сделать сами и которые женщины, взятые из любого другого рабочего класса общества, были бы не в состоянии сделать. “Труд и тяжелая работа наших жен, — продолжал он, — это необходимая часть нашего особого ремесла, и от нее никак нельзя отказаться, не нанеся непоправимого ущерба нашим социальным интересам”. Мораль. — Это один из многих примеров, когда солидное и полезное должно иметь приоритет над показным и элегантным».

Как я уже упоминал, рыбаки чрезвычайно суеверны. Где бы мы их ни наблюдали, они одинаково склонны к приметам и предзнаменованиям — в Портеле близ Булони так же, как и в Портесси близ Банфа. Например, стоя или идя, они не любят, когда их пересчитывают. Грубые мальчишки иногда досаждают им, выкрикивая —

“Ane, twa, three;

What a lot o’ fisher mannies I see!”

Также считается очень оскорбительным спрашивать рыбаков, пока они идут к своим лодкам, куда они направляются сегодня; и они не любят видеть, считая это дурным знаком, отпечаток очень плоской ступни на песке; также, как я уже объяснял, они не могут приступить к работе, если по пути из дома утром им перебежит дорогу свинья. Это считается особенно дурным предзнаменованием и сразу же заставляет их вернуться домой. Считается, что перед штормом им обычно дается какое-то предупреждение; они видят, несомненно, в своем воображении, как товарища уносит домой в столбе пламени, или привидение кого-то манит их торжественным жестом к берегу, как бы говоря: «Не выходите на воды». Когда происходит несчастный случай с открытой лодкой и кто-то тонет, эта лодка больше никогда не используется, а вытаскивается высоко на берег и оставляется гнить — довольно дорогостоящее суеверие. Затем, опять же, некоторые рыбаки совершают своего рода «обряд» перед выходом на сельдяной промысел, выпивая за «белую проушину» — то есть, чтобы, когда они «пробуют» или осматривают угол или проушину своих сетей, они могли обнаружить, что те сверкают серебристым блеском рыбы, что является верным признаком богатого улова.

Но рыбаки других побережий столь же причудливы, суеверны и своеобразны, как и наши собственные. Жители предместья Полле в Дьеппе так же внимательны к знакам и приметам часа, как и обитатели площади Фитти или те, кто населяет рыбацкий квартал Булони. Жаль, что в путеводителях так мало говорится об этих и подобных местах. Рыбацкий квартал Булони не похож на Ньюхейвен: там тот же «древний и рыбный запах», тот же тип женщин с очень короткими юбками, с той лишь разницей, что наши шотландские рыбачки носят удобные чулки и башмаки. Мы можем видеть также капающие сети, развешанные для просушки из окон полуразвалившихся домов, а гамены Булони слоняются по краю сточной канавы на больших боковых камнях или бегают вверх и вниз по длинным рядам ступеней точно так же, как это делают дети рыбаков дома.

A FRENCH FISHWOMAN.

Однако только проникнув в причудливые деревни, расположенные на побережьях Нормандии и Бретани, мы можем получить представление о манерах и обычаях тех людей, которые ежедневно заняты рыболовством. Священники их округов, как можно предположить, имеют над ними большую власть, и по всему французскому побережью у рыбаков есть свои собственные церкви, и они постоянно молятся об «удаче» или оставляют умилостивительные дары на алтарях, а также совершают паломничества, чтобы их желания исполнились. Сон считается настолько важным среди этих людей, что женщины проводят совещание рано утром, чтобы его истолковать. У каждой маленькой деревни есть свои предания, многие из которых представляют большой интерес, а некоторые очень романтичны. Однако я могу лишь вкратце упомянуть одну из этих маленьких историй. Некоторые из моих читателей, возможно, слышали о Заливе Усопших на побережье Бретани, где в мертвый час ночи лодочников призывает какая-то невидимая сила спустить свои лодки и перевезти на священный остров души людей, утонувших в бушующих водах. Рыбаки рассказывают, что во время этих полуночных рейсов лодка настолько переполнена невидимыми пассажирами, что оседает низко в воде, и слышны стоны и крики потерпевших кораблекрушение по мере того, как продолжается печальное путешествие. По прибытии на остров Сен, как говорят, невидимые существа пересчитывают невидимых пассажиров, а удивленный и охваченный трепетом экипаж затем возвращается, чтобы ждать следующего сверхъестественного призыва перевезти призраков на легендарный остров, который в давние времена был главным пристанищем друидесс в Бретани. Похожую историю можно услышать в Гильдо на том же побережье. Маленькие ялики, как принято считать, призрачные, можно увидеть при яркой луне, вылетающими из-под скал замка, управляемыми призрачными фигурами, перевозящими через коварные пески духов, чьи тела лежат поглощенными в окрестностях. Никто из местного населения, настолько силен страх перед этим местом, не пройдет мимо него после наступления темноты, и странные истории рассказывают о призрачных огнях и горестных демонах, которые заманивают ничего не подозревающего путника к коварной смерти.

Парижские торговки рыбой — чистые и дородные женщины, как и их сестры из Ньюхейвена, и они столь же знамениты, если не так живописны в своем костюме. Около полутора веков назад — а дальше я не буду углубляться — в Париже было большое количество торговок рыбой, насчитывалось не менее 4000 устричниц, которые занимались своим делом с большой ловкостью и были способны обмануть своих клиентов так же, если не лучше, чем любая современная торговка рыбой. Одним из их лучших трюков было проглатывание многих из лучших устриц под предлогом того, что они не свежие. Среди парижских торговок рыбой прошлого века мы можем выделить мадам Пикар, которая славилась своим поэтическим талантом и была лично знакома со многими выдающимися французами прошлого века. Ее стихи были собраны и опубликованы в небольшом томе, и в конечном итоге, выйдя замуж, эта торговка рыбой стала леди, выйдя замуж за очень богатого торговца шелком. Торговки рыбой Парижа давно стали историческими личностями: они занимали видное место во всех великих событиях, связанных с историей этого города. Делегация от этих рыночных торговок, роскошно одетых в шелк и кружева, украшенных бриллиантами и другими драгоценными камнями, часто принимала участие в общественных делах. Мирабо был большим любителем парижских торговок рыбой; после его смерти они присутствовали на его похоронах и носили по нему траур. Эти «пуассардки» принимали активное участие в революции 1789 года и совершали деяния ужаса и милосердия, которые трудно примирить. Не было редкостью, например, видеть, как торговки рыбой носят на шестах головы ненавистных лиц, убитых толпой.

Поскольку я затронул тему иностранных рыбаков, я могу сказать еще несколько слов о причудливых разводчиках угрей из Комаккьо, о которых я уже имел случай упомянуть. Согласно М. Косту, социальная жизнь людей в Комаккьо, которые занимаются разведением угрей, очень любопытна; но я думаю, что промышленная фаза настолько смешана с социальной, что делает их неразделимыми. Сообщество в некотором смысле — то есть, насколько это касается дисциплины — является военным, и установлены строгие законы для ведения промысла. Большое количество мужчин живут в казармах и соблюдают монашеское правило пассивного послушания. Каждый из островов лагуны можно описать как небольшую ферму, имеющую главного культиватора, несколько слуг, обильный запас необходимых орудий труда, жилой дом и склад для урожая. Людям кажется настолько естественным считать эти станции фермами, что они с самых ранних времен описывали различные бассейны как поля, как если бы они состояли из земли, а не из воды; и таких мест насчитывается не менее четырехсот, самые важные из которых принадлежат государству, а остальные являются частной собственностью. Управление всей лагуной находится исключительно в руках генерального арендатора или его представителя, который арендует рыбные промыслы у Папы. У него работает большое количество людей, которые разделены на бригады, и чье дело заключается в строительстве дамб, управлении шлюзами во время зарыбления лагуны и организации лабиринтов во время рыболовного сезона. Эта культивационная бригада насчитывает около трехсот человек; полицейская бригада состоит из ста двадцати человек; и кроме них есть административная бригада из ста человек. Много работы приходится выполнять наемным работникам, будь то на различных фермах, в офисах или на кухне, ибо в Комаккьо большая часть рыбы готовится для рынка. На каждой ферме работает около двенадцати рабочих, которые живут в казарме под строгой дисциплиной, имея все общее. Есть мастер, который обладает абсолютной властью в своем домене; ему выплачивается жалованье в размере четырех скуди семьдесят пять байокко в месяц, с двумя с половиной фунтами рыбы в день, а в летнее время, когда рыбы мало, он получает дополнительное денежное пособие. Уровень заработной платы в этом месте кажется чрезвычайно низким по сравнению с оплатой английского труда. Заработная плата учеников или подмастерьев чрезвычайно скромна; они вознаграждаются «трудно заработанным пенни» в размере 26 шиллингов в год, в дополнение к еде! Но зато бедные люди Комаккьо — вдова, сирота, престарелый и немощный рабочий — все содержатся за счет общины.

Но справедливо также упомянуть, что более чем просто окладный интерес к работам, связанным с функционированием этих рыбных ферм, поддерживается тем, что большая часть служащих имеет долю или комиссию от продукции, которая в хорошие годы составляет до двенадцати римских экю на каждого человека. Капитан, конечно, несет ответственность во всех отношениях за свою ферму, как за то, чтобы работа велась должным образом, так и за моральное поведение людей, находящихся под его началом, которым он обязан подавать хороший пример, как в опрятности в одежде, так и в активности в делах.

Находясь в изгнании в долине, которую они возделывают, каждая семья считает необходимым посвящать свое внимание тем домашним обязанностям, которые так необходимы для экономии и комфорта. Валланты по очереди, как наши солдаты, выполняют обязанности поваров. Они помещают рыбу, которую получают как часть своей заработной платы, в общий запас, к которому добавляется провизия, которую мог привезти посыльный из города. Когда повар приготовил трапезу, они все садятся за стол одной компанией, от главного человека до самого скромного слуги; но хотя они смешиваются таким образом беспорядочно, военный этикет строго соблюдается — бригадир занимает почетное место, имея помощника бригадира и секретаря по бокам, затем идут валланты, а затем ученики и чистильщики. Затем произносится благословение, после чего бригадир раздает каждому человеку его надлежащую порцию еды, стараясь соблюдать те права старшинства, которые были указаны. Угри, приготовленные на решетке, составляют основу трапезы, и обед запивается небольшим количеством вина «боско-эли-эско». После обеда рабочие возвращаются к своей работе. Когда наступает вечер, некоторые остаются бодрствовать всю ночь, сидя в креслах, а другие ложатся в жесткие кровати, подобные тем, что в казармах. Никому из служащих долины не разрешается отсутствовать на службе без письменного разрешения, и налагаются тяжелые штрафы в любом случае нарушения этого правила. Дисциплина каждой долины одинакова, и нельзя представить себе более монотонную жизнь, чем та, которую ведут эти скромные рыбаки, которая сезон за сезоном всегда одна и та же и продолжается годами в одном скучном неизменном круговороте. Неожиданный турист вызывает целое волнение среди простых людей, и они питают большие надежды, что по мере того, как место станет известно внешнему миру, их тюремная жизнь в конечном итоге будет улучшена.

Рыбный сезон открывается с большой торжественностью молитвы и многими из тех других церковных церемоний, которые характерны для римско-католических общин — одной из которых является освящение лагуны. Лабиринты, которые были построены из плетней на каждом водном поле (см. план в «Рыбоводстве»), переполнены рыбой, так что при ловле возникает сравнительно мало хлопот, а при впуске более соленых морских вод возбуждается миграционный инстинкт животного, так что оно становится легкой добычей для рыбаков. По случаю большого улова рыбы в любой конкретной долине стреляют из ружья, чтобы возвестить радостную весть другим островитянам, а на следующий день устраивается пир, чтобы отпраздновать улов, который, однако, должен быть определенного размера.

Город Комаккьо — это в основном длинная улица из одноэтажных домов, расположенная на главном острове лагуны. В городе есть собор, но он совершенно лишен какого-либо архитектурного характера, и есть башня, с вершины которой можно получить хороший вид на лагуну и ее различные острова; но с промышленной точки зрения главной особенностью места является большая кухня, где осуществляется обработка рыбы, одной из особенностей Комаккьо является то, что большая часть угрей готовится перед отправкой на рынок. Кухня, где готовят угрей, представляет собой большую комнату, содержащую ряд каминов, расположенных вдоль одной стороны. Эти камины имеют размер около пяти футов в квадрате, и перед каждым из них подвешено шесть или семь вертелов, на которые насаживаются и жарятся угри. Огонь разводится на низкой решетке, а непосредственно под вертелами находится желоб или канал для сбора жира, который капает с угрей во время приготовления. Перед жаркой рыба проходит операцию. Рабочий, сидящий перед деревянной колодой с небольшим топориком в руке, хватает угрей одного за другим и с большой ловкостью отрезает голову и хвост, которые отдаются бедным, делит тело угря на несколько кусков равной длины в зависимости от его размера и бросает их в корзину рядом с собой. Каждый кусок в то же время слегка надрезается, чтобы облегчить работу следующего оператора, который с равным мастерством и быстротой насаживает кусочки на вертел. Однако только крупных угрей обезглавливают и делят, мелких просто надрезают и насаживают на вертел. Наполненные таким образом вертелы затем передаются женщинам перед огнем. Для каждого камина необходимы две женщины: одна регулирует огонь; вторая следит за жаркой угрей, что является самой важной частью работы, тщательно перемещая вертелы с более высокого на более низкое положение перед огнем, пока рыба не будет должным образом готова, после чего вертелы снимаются женщиной, которая откладывает их в сторону для следующей операции. Эта женщина также следит за жиром, который собирается в желобе под вертелами, и помещает его в банки для будущего использования. Помимо этих каминов, есть ряд печей, оснащенных большими круглыми сковородами, которые обслуживаются исключительно мужчинами. Вся рыба, для которой вертел не подходит, жарится на этих сковородах со смесью жира, стекающего с угрей, и оливкового масла. Они подвергаются воздействию воздуха в течение некоторого времени, даже в очень теплую погоду, перед приготовлением. Эта операция делает их более пригодными для сохранения. Угри, жаренные на вертелах, и рыба, приготовленная на сковородах, помещаются в корзины из открытого плетения, чтобы стечь и остыть. Затем их упаковывают в бочки больших и малых размеров. Упаковка выполняется тщательно и регулярно, подобно методу упаковки сельди. Смесь уксуса и соли заливается в бочку перед тем, как ее закрывают. Уксус должен быть самым крепким, а используемая соль — серая каменная соль вместо белой соли. Перед экспортом бочки клеймятся разными буквами в зависимости от вида рыбы, содержащейся в них.

Другой метод сохранения рыбы — соление. В комнате, отведенной для этой операции, есть приподнятое четырехугольное пространство, наклоненное так, чтобы иметь сток в своего рода канаву или желоб, подобный тому, который принимает жир от угрей на кухне. На этом приподнятом пространстве рассыпается слой серой каменной соли, и на эту соль выкладываются угри, уложенные во всю длину и плотно прижатые друг к другу. Еще один слой соли рассыпается на угрей, а затем еще один слой угрей выкладывается крест-накрест на первый ряд, и так далее, пока стопка не станет достаточно высокой. Сверху рассыпается слой соли, который венчается доской, тяжелой от грузов, чтобы плотно прижать рыбу друг к другу и предотвратить проникновение воздуха в стопку. Рассол, который выделяется из кучи рыбы и соли, стекает в уже упомянутый желоб. Когда считается, что рыба хорошо пропиталась солью, что требует периода от двенадцати до пятнадцати дней в зависимости от размера угрей, рыбу снимают и упаковывают в бочки, так же, как и приготовленных угрей, но без какой-либо жидкости. Существует третий способ приготовления, который заключается в том, чтобы сначала погрузить их на некоторое время в рассол, полученный в результате вышеуказанного процесса соления, а затем высушить их. Оказывается необходимым помещать их в эту жидкость, когда они живы, так как в противном случае внутренности не впитают достаточно соли, чтобы сохранить их. Чтобы сделать операцию еще более эффективной, порошкообразная соль вводится в кишечник с помощью деревянного стержня. После этого их промывают в теплой воде, а затем подвешивают сушиться под потолком кухни или в комнате, несколько дымной. Угри, высушенные таким образом, приобретают бронзовый цвет и называются копчеными, название, которое также применяется ко всей рыбе, приготовленной методом сушки, хотя дым не имеет никакого отношения к процессу. Когда рыба предназначена для быстрого потребления, ее только наполовину сушат. Бочка маринованных угрей содержит сто пятьдесят фунтов веса и стоит чуть больше девяноста семи франков. Рыба из Комаккьо отправляется во все части Италии, и в Венеции, Риме и Неаполе она пользуется большим спросом.

Как я уже указывал, доход, получаемый в Комаккьо от этой одной рыбы, просто удивителен; труд такой дешевый, что прибыль, конечно, пропорционально велика. Население лагуны составляет около семи тысяч человек, и, как я пытался показать, их образ жизни чрезвычайно примитивен, причем одна великая идея — это рыболовство, изобретательностью и продуктивностью которого население очень гордится.

Короткие и простые летописи рыбаков окрашены меланхолией — в каждом шкафу есть скелет. Нет ни одного домохозяйства, которое не оплакивало бы потерю отца или сына. Летописи штормов и хроники смертей составляют разговоры стариков во всех рыбацких деревнях. Следующее повествование — образец сотен других печальных историй, которые можно было бы собрать у жителей побережья Шотландии. Оно было рассказано другу женщиной в Масселборо: «Ну, видите ли, сэр, у меня нет никакой великой истории, чтобы рассказать. В то время, когда я потеряла своего доброго мужа, я жила внизу, у Пэнс (Престонпэнс, рыбацкая деревня). Сельдяной сезон закончился около месяца назад, и мой муж отложил хорошую кучку денег, и мы набросали кучу планов на будущее. У нас не было своих детей, хотя мы были женаты много лет; но мы давно думали о том, чтобы взять маленького сироту, чтобы воспитать как своего собственного; и теперь, когда денег было предостаточно, мы договорились, что Мэрон Макфарлейн должна прийти к нам к началу ноября. Мой муж думал о покупке новой лодки, хотя его старая была не так уж сильно изношена. Я думала о том, чтобы попросить мужа о новом воскресном платье; на самом деле, мы строили воздушные замки на фундаменте сельдяных денег; но увы, сэр, это слишком верно, что человек — да, и женщина тоже — предполагает, а Всемогущий располагает. Маленькой сироте не суждено было найти нового отца и мать в моем муже и мне; старой лодке не суждено было уступить место новой; и мое красивое воскресное платье, которое, если бы у меня был выбор, было бы ярко-небесно-голубым, превратилось в черное — черное, как ночь, черное, как горе и смерть могли его сделать. Был хороший лов пикши, и деньги в банке росли с каждой неделей, ибо погода была в лучшем виде, а рыбы в изобилии. Ну что ж, в ночь на семнадцатое ноября, после того как я привела все ярусы в порядок и дала Арчибальду ужин, он уходит из гавани со своей лодкой и четырьмя такими хорошими молодыми парнями, каких вы когда-либо видели в качестве экипажа. И не было большого страха перед плохой погодой, хотя солнце зашло довольно краснее, чем нам хотелось бы. Некоторые из новобрачных и некоторые из девушек, которые вскоре должны были выйти замуж, имели обыкновение ходить вниз к гавани и провожать своих мужей и возлюбленных. Я была давно вне этого рода вещей; не то чтобы моя любовь была меньше, но моя уверенность была больше, видя, что она была испытана и найдена верной в течение долгого периода в четырнадцать лет. Пока я прибиралась в доме перед тем, как лечь в постель, я слышала, как мужчины в лодках кричали друг другу, работая в заливе. В постель я легла, и глядя на отблеск огня, как он продолжал мерцать и умирать, вскоре крепко уснула. Какие глупые вещи люди думают, видят и делают во сне. Мне приснилось в ту ночь, что я иду вдоль песков навстречу своему мужу, который причалил свою лодку в Моррисонс-Хейвен. Солнце светило прекрасно, и волны катились по песку, сверкая и смеясь в солнечном свете, танцуя, как будто они никогда не делали никакого зла. Я видела своего мужа на расстоянии и сделала свой лучший шаг вперед, чтобы встретить его. Я была так близко к нему, что видела его лицо отчетливо, и собиралась крикнуть: «Арчибальд, какой улов у тебя был?», когда вдруг большая огромная рука спустилась с неба и, положив свой палец и большой палец вокруг моего мужа, подняла его прямо из моего вида всего за минуту. Страх от сна разбудил меня, и я повернулась на бок и посмотрела туда, где должен был быть огонь, но это была сплошная чернота. Дом трясся, как будто та большая огромная рука схватила его за фронтон и трясла его, как соломинку. Увы, сэр, вы живете в городе домов, и не знаете, что такое шторм. Может быть, вы встаете утром и видите дерево или два, лежащие поперек дороги, и трубу, свалившуюся с крыши, и котенка или двух, задушенных под старой бочкой; но благослови вас, сэр, это не шторм, такой, как мы, люди на морском берегу, знаем. Нет, нет! Небо — небо! нет никакого неба, все черное, как только может быть; вы можете вытянуть руку и наполнить свою горсть тьмой, за исключением тех времен, когда молния вспыхивает вниз, как скрученная нить пурпурного золота; и тогда вы можете видеть волны, смотрящие друг на друга через головы и скрежещущие зубами, как вы могли бы подумать, и кричащие в своем гневе за жизни бедных людей. Такой была ночь, когда я проснулась. Мой муж был во многих штормах до этого, поэтому я утешала себя мыслью, что он, скорее всего, направится в Норт-Берик или Данбар, когда увидит, что погода меняется на плохую. Я не была напугана, но не могла спать из-за рева ветра. Наступило утро. Я пошла вниз к берегу, и все жены и возлюбленные Пэнс пошли со мной. На море был густой туман, такой густой, что ни Инчкейт, ни Лоу не были видны. Ничего не было, кроме моря и огромных волн, прыгающих вверх и разбивающихся насмерть о скалы и пески. На восток и на запад мы смотрели, и лучше смотрели, но ничего не было видно, кроме тумана и сердитого ревущего моря — ни лодки, ни паруса не было видно на всех диких водах. Ну, у нас был долгий разговор на берегу о том, что наши мужья и возлюбленные могли, возможно, сделать. Было решено среди нас без сомнения, что они ушли в Норт-Берик или Данбар, и поэтому мы ожидали, что во второй половине дня они, может быть, пойдут по дороге и придут домой, чтобы утешить нас. После обеда мы — то есть жены и возлюбленные — отправились в путь и дошли до песков Госфорт, чтобы встретить наших мужей и парней. Дождь лил как сумасшедший; но что это было для нас? мы искали то, что было всем миром для наших сердец, и сквозь ветер и сырость мы шли, чтобы найти это, и мы не чувствовали ни холодного ветра, ни ливней. Холодно и серо короткий день пал на Берик-Лоу. Темнее и темнее становились сумерки, но ни слова о тех, кого мы любили больше всего мира. Ночь закрылась в конце концов, и ни звука приветственных голосов. Эх, сэр, часто и часто я говорила и пела про себя красивые слова поэзии, которые говорят —»

‘His very foot has music in’t,

As he comes up the stair.’

Но ноги Арчибальда больше не ступали на порог, не слышалось его шагов. Минули два скорбных, бесконечно долгих дня, и огромные волны, словно насмехаясь над нашим горем, выбросили обломки лодок на скалы. Мы видели их, и повсюду слышались плач и рыдания, или, говоря возвышенными словами Книги, «плач, и скорбь, и горе». Мы поняли тогда, что можем смотреть на море, но над водами больше не блеснут те глаза, что дарили свет нашему очагу; над водами больше не прозвучат голоса, которые были приятнее музыки летних ветров, когда листья танцуют под свою песню. Моя история, сэр, окончена. Мне больше нечего сказать. Достаточно будет лишь добавить, что в Пэнсе царила великая скорбь — Рахиль плакала о своих детях и не хотела утешиться. Окна были затворены, а воздух тяжел от вздохов и рыданий».

Возвращаясь к нашему путешествию, замечу читателю, что ради разнообразия стоит взглянуть на рыбацкое население различных городов залива Мори-Ферт. Если взять южную сторону как наиболее удобную для наблюдения, можно с уверенностью сказать, что от Гемри до Портгордона можно найти множество типажей и фрагментов пейзажа — или, вернее, морского вида, — которых не встретишь больше нигде. Портсой, Каллен, Портесси, Баки, Портгордон — в каждом из этих мест можно изучать все особенности жизни рыбаков. Баки, в силу своего размера, может считаться своего рода метрополией среди этих портов; и он отличается от некоторых из них тем, что, помимо рыбаков, в нем проживает и торговое население. Город разделен и подразделен в силу своего естественного расположения. Есть Баки-ист-зе-берн, Нью-Баки, Нетер-Баки, Баки-белоу-зе-брей, Баки-абун-зе-брей и, конечно, Баки-вест-зе-берн. Среди рыбаков, особенно на побережье Мори-Ферт, а также в некоторых шотландских деревнях ткачей, распространена любопытная система «прозвищ». Во всех обращениях к этим людям необходимо использовать их «добавочные» имена, или, как звучит местное произношение, «ти-неймс». Несколько месяцев назад на публичном обеде присутствовало несколько рыбаков из Баки; и было заметно, что представители прессы в своих отчетах о ходе мероприятия старались добавлять к настоящим именам людей те прозвища, под которыми их лучше всего знали, — например: «Мистер Питер Коуи, «длинноногий», предложил тост за здоровье и т. д.». Так и при регистрации рождений, браков или смертей необходимо записывать «ти-нейм». Если рыбака вызывают в суд, его называют не только по собственному имени, но и по прозвищу. Во многих рыбацких деревнях, где население составляет всего несколько сотен человек, найдется, пожалуй, не более полудюжины фамилий, и поэтому все жители связаны друг с другом, как говорят в Шотландии, «через-одно». Разнообразие прозвищ поэтому удивительно, но необходимо для идентификации разных членов немногих семей, населяющих рыбацкие деревни. Разные части Баки, например, населены разными кланами; на западной стороне реки или ручья живут только Риды и Стюарты, а на восточной — только Коуи и Мюрреи. Коуи — очень распространенная фамилия на берегах Мори-Ферт; в Уайтхиллсе и других деревнях много людей с такой фамилией, и чтобы отличить одного от другого, используются такие прозвища, как Шави, Пинчи, Хауди, Доддлис и т. д. В некоторых семьях прозвище стало таким же наследственным, как и фамилия; и когда старший Шави отправляется «в тот край» и т. д., младший Шави продолжает семейное «ти-нейм». Эти имена указывают на самые разные обстоятельства — телесные изъяны, особенности манер и т. д. В результате есть Косоглазый Сэнди Коуи, Косоглазый Сэнди Коуи-коренастый и Большой Косоглазый Сэнди Коуи; есть Суплс, Гоуп-зе-Лифт, Длинноносый, Бренди, Стотти, Хоки и т. д. Представлены все звания церкви и государства — короли, бароны, епископы, доктора, пасторы и дьяконы; и другие, в бесчисленном множестве, для которых нет ни рифмы, ни причины.

В качестве примера многих неловких ситуаций, возникающих из-за множества похожих имен в северных рыбацких деревнях, можно привести следующий случай: в одном городе жили двое женатых мужчин, каждого из которых звали Адам Флакер, и их индивидуальность сохранялась благодаря тому, что знавшие их люди называли их Флюки (Камбала) Флакер и Хэдди (Пикша) Флакер. Флюки был благословлен большой семьей, с вероятным ее увеличением, и проклят женой, которая правила им как деспот. Хэдди много лет владел сокровищем в виде жены, но перспектив завести семью не было. Теперь эти обстоятельства были неизвестны возчику, который только недавно вступил в должность. Из магазина в глубинке он получил две посылки: одну для Хэдди (модная юбка самого яркого красного цвета), а другую для Флюки (прочная деревянная колыбель), чтобы заменить аналогичный предмет, изношенный долгой службой. Возчик, по простоте своего неведения, перепутал адресатов посылок, которые, конечно же, были возвращены местному торговцу с угрозами мести и клятвами никогда больше не пользоваться его магазином.

Пусть читатель примет в качестве примера причудливых обычаев и нелепых суеверий рыбаков Мори-Ферт следующий небольшой эпизод, который произошел в суде по мелким искам в Баки по иску человека, нанятого для помощи на сельдяном промысле, который преследовал своего нанимателя за невыплату жалованья:—

Когда дело было вызвано, истец заявил, что был уволен ответчиком с работы без уважительной причины, более того, вообще без какой-либо причины; а ответчик, когда его спросили, что он может сказать, сразу признал факт увольнения и, к великому изумлению шерифа, признался, что не может назвать никакой причины для этого, кроме того факта, что фамилия истца была «Росс».

«Видите ли, милорд, я нанял его, хотя соседи мне твердили, что не должен был этого делать и что не стоит ждать от него никакой удачи, так как было хорошо известно, что «Росс» — несчастливая фамилия. Я думал, что это чепуха, но теперь знаю лучше. Он ходил с нами в море неделю, и не могу сказать, что он плохо работал; но мы не поймали ни чешуйки. И вот на следующей неделе я начал думать, что в словах соседей что-то есть; поэтому в понедельник я не взял его с собой и оставил на берегу, и в ту же ночь у нас был отличный улов; и вы сами знаете, милорд, что было бы слишком суеверно держать его после этого, поэтому я не захотел иметь с ним больше никаких дел и отправил его восвояси».

Шериф был очень позабавлен таким необычным применением слова «суеверный»; но, несмотря на это применение, он без труда сразу вынес решение против ответчика, с возмещением расходов, воспользовавшись случаем, чтобы прочитать ему суровую лекцию о его невежестве и глупости. Лекция, однако, не принесла большой пользы, ибо я выяснил, что данное «поверье» все еще так же распространено, как и прежде, и что едва ли найдется человек среди общин белой рыбы на побережье Банффшира, который, если сможет этого избежать, будет иметь какие-либо дела с кем-либо, носящим ненавистную фамилию «Росс».

Теперь я хотел бы дать моим читателям образец патуа или диалекта, на котором говорят рыбаки Мори-Ферт, хотя сделать это эффективно на бумаге довольно трудно; но я попробую, взяв небольшой диалог между рыбаками и засольщиком о найме на сельдяной промысел в качестве лучшего способа дать представление о языке и произношении жителей Баки:—

Сцена — Контора засольщика. Присутствуют — Засольщик и три «Шави».

Засольщик — Ну что, Шави, у вас была довольно хорошая рыбалка в этом году.

Старший Шави — О да, была довольно неплохая.

Третий Шави — Что ты сказал, человек? неплохая — она была не лучше, чем в прошлом.

Засольщик — Ну, парень, что было не так с прошлогодней рыбалкой?

Сутулый Шави — Ну, признаться, хвастаться было нечем, а кроме того, я потерял на ней свои сапоги; ты должен будешь дать нам новую пару на следующую рыбалку.

Старший Шави — Да, это когда он ударился коленом о борт лодки и сломал свою лодыжку.

Засольщик — Ну, а парни, что насчет следующей рыбалки?

Старший Шави — О, это о следующей рыбалке ты хочешь поговорить?

Засольщик — Да; вы найметесь?

Младший Шави — Что ты собираешься предложить?

Засольщик — То же, что и в прошлом.

Сутулый Шави — Что ты говоришь, человек?

Засольщик — Четырнадцать шиллингов за кран и пятнадцать фунтов премии.

Старший Шави — Нет, нет, мистер Коуи; это совсем не пойдет, человек.

Сутулый Шави — Мы можем получить больше в Файтхиллсе.

Младший Шави — Будь я проклят, парень, если я не получу больше денег и больше премии тоже.

Засольщик — Ну, сделайте мне предложение.

Старший Шави — О да, человек; мы возьмем шестнадцать шиллингов за кран и премию в двадцать фунтов, и немного соли, и капельку виски; и это слишком мало денег.

Засольщик — Ну, полагаю, я должен дать это.

Сутулый Шави — Давай тогда наши пять шиллингов, и мы договорились с тобой и свободны от всех остальных.

И так, после выплаты этих пяти шиллингов в качестве задатка, сделка заключена, и люди наняты на следующий сельдяной сезон.

Как можно заключить из этих подробностей, рыбаки в целом не являются людьми литературными или интеллектуальными. У них мало книг, и многие из них никогда не заглядывают в газету. Поэтому неудивительно, что среди рыбаков появился только один автор — Томас Мэтерс, рыбак из Сент-Монанса, Файфшир. У нас было много поэтов из рабочего класса, и даже шахтеры из глубоких пещер земли начали петь. Том Мэтерса называется «Размышления в стихах у моря и берега». Следующие строки сразу объяснят амбиции автора и продемонстрируют его стиль:—

“I crave not the harp o’ a Burns sae strong,

Nor the lyre o’ a sweet Tannahill;

For those are the poets unrivalled in song,

Can melt every heart, and inspire every tongue,

Frae the prince to the peasant, at will.

“To weep wi’ the wretched, the hapless to mourn,

To glow wi’ the guid and the brave;

To cheer the lone pilgrim, faint and forlorn,

Wi’ breathin’s that kindle and language that burn,

Is the wealth and the world I would crave.”

Британские рыбаки как класс очень трезвы и трудолюбивы, и они становятся более образованными и, надо полагать, менее суеверными. Дети в рыбацких деревнях получают образование; и со временем, когда они достигнут зрелости, они, несомненно, повлияют на рыболовство в лучшую сторону. Многие из старших теперь трезвенники и во время сельдяной рыбалки предпочитают чай виски. Дома некоторых рыбаков на побережье Бервикшира и Нортумберленда чисты и опрятны, и их владельцы, по-видимому, обладают большим изобилием хорошей еды.

Несомненно, некоторые считают, что это легкий путь к богатству — заниматься сельдяным или белым промыслом и собирать урожай, выращенный на ферме, где не нужно платить арендную плату, семена которого щедро сеет природа, которая не требует удобрений для созревания и никакой платы за его возделывание. Но не все то золото, что блестит. С рыболовством связаны риски для жизни и имущества, неизвестные отраслям, которыми занимаются на суше. Бывают времена, как я только что пытался показать, когда вдоль берега слышны плач и рыдания. Дни не всегда залиты солнцем, и море не всегда спокойно. Лодки выходят в мирный полдень, и солнце, золотя их коричневые паруса, может утонуть в золотой красоте в своем западном доме из розовых облаков; но вскоре ветер усилится, и шторм начнет нарастать. Черное пятнышко на далеком горизонте, сначала не замеченное, вскоре превращается в череду быстро летящих облаков; и ветер, который еще недавно был лишь легким дуновением, вскоре начинает бушевать и реветь, волны мечутся с все большей и большей скоростью, и через несколько часов великий шторм волнует лоно чудесной пучины. Рыбаки встревожены; спешно делаются приготовления к возвращению, сети втягиваются на борт, паруса ставятся и мечутся безжалостными ветрами, заставляя лодки искать ближайшую гавань. Вскоре ураган разражается неумолимой яростью; флот рыбацких лодок дико мечется на безумных волнах; мрачные облака простираются, как саван, над сценой; в то время как на побережье воды разбиваются с хищной яростью, и многие крепко построенные лодки разбиваются в щепки о железные скалы на глазах у тех, кто бессилен помочь, и многие доблестные души угасают в смерти, в двух шагах от твердой земли. Утро, о котором так страстно молились безутешные, всю долгую и несчастную ночь наблюдавшие с берега, наконец медленно занимается и открывает берег, покрытый обломками дерева и одежды, которые слишком верно указывают на бедствия ночи. Обломки лодок и сетей лежат разбросанными по скалам и валунам, немые свидетели, приносящие горе и холодную нищету во многие дома. Встревоженные дети и изможденные женщины—

«Жены и матери, почти в отчаянии»—

с вопрошающими глазами дико мечутся по берегу, пронзая своими испуганными взглядами скрытые тайны отступающих вод; и здесь и там мужественная фигура, суровая, застывшая и холодная, холодная в ледяных объятиях смерти, с бледным челом, обвитым венками из спутанных морских водорослей, дает безмолвный знак величия шторма.

ГЛАВА XI. ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

Больше ли рыбы в море, чем когда-либо из него выходило? — Современные авторы о рыболовстве — Была ли рыба когда-либо так обильна, как говорят? — Браконьерство на лосося — Ценность лосося — Морская рыба — Уничтожение молоди — Начинает ли спрос на рыбу превышать предложение? — Зло преувеличения — Рыба сугубо местная — Несоответствие защиты одной рыбы и отсутствия защиты другой — Трудности на пути к запретному периоду — Обязанности Совета по белой рыбе — Регулирование лососевых рек — Справедливость по отношению к верхним владельцам — Единственная цель рыбаков — Заключение.

Идея о медленно, но верно сокращающихся запасах рыбы, несомненно, тревожна, ибо публика до сих пор так свято верила в часто цитируемую пословицу о том, что «в море рыбы больше, чем когда-либо из него выходило», что никогда, за исключением немногих проницательных людей, не считала возможным чрезмерный вылов; и, следовательно, пытаясь удовлетворить постоянно растущий спрос, до общественного сознания никогда не доводилось в достаточной мере, что возможно сократить маточное стадо наших лучших видов морской рыбы до такой степени, что может стать трудно восстановить те истощенные океанские колонии, которые в прошлые годы давали, как нам часто говорили, такие чудесные уловы. Стоит заметить, что большинство наших публицистов, которые решаются рассуждать на тему рыболовства, сразу же начинают утверждать, что запасы рыбы безграничны и что море — это гигантский рыбный заповедник, в который человеку нужно лишь окунуть свою сеть, чтобы во все времена получать огромное количество здоровой и питательной пищи.

Этот стиль письма о рыболовстве широко используется всякий раз, когда перед публикой встает проект акционерной рыболовной компании. Когда это происходит, на безвестные маленькие деревни указывают как на будущие очаги огромного процветания только потому, что какому-то предприимчивому спекулянту пришло в голову сделать их ядром рыбацкого города; и нам сразу же говорят, что Бакхорн или Кирксалт, или какое-то столь же безвестное место, можно заставить соперничать с теми городами в Голландии, чье богатство и процветание возникли из еще меньших начал. Нас также информируют по случаю придания огласке таких спекуляций, что «море — это жидкая шахта безграничного богатства, и что тысячи фунтов можно заработать, просто протянув руки и вытащив рыбу, которой едва хватает места для жизни в кишащих водах Великобритании» и т. д. и т. д. Я был бы рад верить в эти общие утверждения относительно нашего продовольственного рыболовства, если бы не был убежден, на основании личного расследования, что они — лишь плод воображения. В море, несомненно, еще полно рыбы, но трудности ее поимки растут с каждым днем, и орудия лова приходится ежегодно увеличивать, что слишком ясно указывает всем, кто изучал этот вопрос, на то, что мы начинаем чрезмерно вылавливать рыбу. Мы уже знаем на примере лосося, что жадность человека, будучи полностью возбужденной, может истребить ради простой немедленной выгоды любое животное, каким бы плодовитым оно ни было. Некоторые из британских диких птиц настолько едва избежали уничтожения, что их существование в сколько-нибудь значительном количестве, если противопоставить их армиям спортсменов, стремящихся к их истреблению, удивительно.

Лосось только что едва избежал истребления. В свое время это была сравнительно обильная рыба, которую можно было получить для продовольственных целей почти за номинальную цену, и период, датируемый восемьюдесятью годами назад, считается золотым веком, насколько это касалось лососевого промысла. Но, по моему мнению, более чем сомнительно, чтобы лосось, или, в самом деле, любое из наших морских или речных животных, когда-либо были так волшебно обильны, как это представлялось. В то время — впрочем, довольно неопределенное время, — варьирующееся от начала до конца прошлого века и часто упоминаемое авторами по вопросу о лососе, — когда сельскохозяйственных рабочих заставляли есть эту рыбу чаще, чем казалось полезным для их желудков, или когда сельский помещик, посещая Лондон, заказывал стейк для себя, с «кусочком лосося для мальчишки», и был ошеломлен ценой рыбы, мы должны помнить, как сильный элемент вопроса, что было мало доступных отдаленных рынков; только на Твиде, Тей, Северне и других лососевых реках лосось был действительно обилен.

Никакой такой регулярной торговли, как та, что преобладает сейчас, не велось свежим лососем в указанный период. Фактически, строго говоря, не было никакой торговли, кроме случайной отправки в Лондон на судах или продажи нескольких рыб в сельских рыночных городах, и лосось, как известно, продавался в этих местах по такой низкой цене, как пенни или два пенса за фунт веса. Большинство этих рыб в то время, которое я указал, варились в маринаде или разрезались и засаливались как копченый лосось. В те дни не было ни пароходов, ни железных дорог, чтобы поспешно доставлять продукцию моря или реки в Лондон или Ливерпуль; поэтому неудивительно, что в те добрые старые времена лосось можно было почти получить за поимку. Браконьерство — то есть браконьерство как промысел — было неизвестно. Как я уже заявлял, когда людям, проживающим на реке, разрешалось ловить столько рыбы, сколько им угодно, или когда они могли покупать все, что им нужно, по номинальной цене, у них не было необходимости ловить лосося, пока он находился на нерестилищах для размножения. У сельскохозяйственных рабочих на Тей или Твиде обычно было несколько браконьерских рыб в виде бочонка маринованного лосося для зимнего использования. В то время, как я уже говорил, рассматривая лосося, люди выходили зимней ночью «жечь воду», но тогда это было просто ради забавы. В те безмятежные дни сельские джентльмены убивали своего лосося в том же смысле, в каком они убивали свою собственную баранину, а именно для домашнего питания; не было другого спроса на рыбу, кроме спроса их собственных слуг или вассалов. Фермеры хранили своего копченого или маринованного лосося для зимнего использования так же, как они делали маринованную свинину или копченый бекон. Рыбе, сравнительно говоря, позволяли следовать инстинктам своей природы и размножаться в мире: те владельцы, как верхних, так и нижних вод, которые любили рыбалку, имели изобилие привлекательного спорта; и, насколько можно почерпнуть из личного расследования или чтения, во время золотого века лосося существовало грубое изобилие приготовленной в домашних условиях пищи рыбного рода, которую, даже при самых хорошо регулируемых промыслах, мы никогда больше, в эти времена растущего населения, паровой энергии и возросшего спроса, не можем надеяться увидеть.

В настоящее время преобладает прямо противоположное. Фермеры или коттеры теперь не могут сделать лосося частью своего зимнего запаса: разрешение на ловлю этой рыбы — это одолжение, которое не очень легко получить, потому что даже худшие верхние воды можно сдавать каждый сезон по хорошей цене; и, более того, рыба стала индивидуально настолько ценной, что искушает людей, в качестве бизнеса, заниматься ее поимкой в больших масштабах в то время, когда ловить ее незаконно, и животное совершенно непригодно для пищи. Первоклассный лосось в среднем столь же ценен, как овца породы саутдаун или ожиревшая свинья, обе из которых стоят денег на выращивание и откорм; и в определенные периоды года лосось, как известно, приносил до десяти шиллингов за фунт веса в лондонском рыбном магазине! Было много причин, действовавших для того, чтобы вызвать это падение наших запасов; но невежество в естественной истории рыбы, отсутствие согласия между верхними и нижними владельцами лососевых рек, использование ставных и мешковых сетей, браконьерство в запретные периоды и, как следствие, поимка тысяч икряных рыб, а также огромное количество чрезмерного вылова арендаторами рыболовных станций, несомненно, являются одними из главных причин.

Если эти несчастья происходят с важной и индивидуально ценной рыбой, такой как лосось, которая так хорошо защищена охранными законами и которая настолько доступна, что мы можем наблюдать ее день за днем в наших реках — и то, что такие несчастья произошли, вполне очевидно для мира, действительно некоторые из лучших рек Англии, в свое время известные своим лососем, в этот момент почти лишены рыбы, — насколько же более вероятно тогда, что подобные несчастья могут произойти с невидимыми и незащищенными рыбами моря, которые нерестятся в большем мире воды, с тысячами шансов против того, что их семя будет даже оплодотворено, не говоря уже о какой-либо надежде на то, что оно когда-либо будет развито в рыбу, пригодную для столовых целей? В море более крупная рыба постоянно охотится на более мелкую, и потеря жизни, как я объяснял в другом месте, огромна: молодая рыба, как только она выходит из своей хрупкой оболочки, пожирается в бесчисленных миллионах, возможно, не одна из тысячи избегает опасностей своей юности. Косяки пикши, например, находят путь к отложениям сельдяной икры как раз тогда, когда яйца прорываются в жизнь, или сразу после того, как они ожили, так что сотни тысяч этих младенческих мальков и оживающих икринок ежегодно пожираются. Голодная треска вечно пожирает молодь других видов, а также свою собственную молодь; и повсюду в глубинах океана сильные рыбы охотятся на слабых, и ведется вечная война за ежедневную пищу. Достоверную информацию, правда, нелегко получить по этим пунктам, так как трудно наблюдать за повадками животных в глубинах океана; и никто из наших натуралистов не может сообщить нам, сколько времени проходит, прежде чем наша белая рыба достигает зрелости, и в каком возрасте треска или тюрбо становится репродуктивной; также наши экономисты не могут сделать больше, чем угадать процент яиц, которые созревают в рыбу, или количество тех, которые, вероятно, достигнут наших столов в качестве пищи.

Как упоминалось в предыдущей главе этого тома, запас пикши и других тресковых был когда-то настолько обилен вокруг британских берегов, что короткая леска, возможно, с двумя десятками крючков, часто пополняемая наживкой, была бы вполне достаточна, чтобы поймать несколько тысяч рыб. Количество крючков постепенно увеличивалось, пока теперь они не исчисляются тысячами, рыбакам приходится умножать средства поимки по мере того, как рыбы становится меньше. Около сорока лет назад процент рыбы на каждую леску был очень значительным. Восемьсот крючков брали около 750 рыб; но теперь, с леской, усеянной 4000 крючков, рыбаки иногда не берут и 100 рыб. Недавно корреспондент «Джон о' Грот Джорнал», газеты, издаваемой в рыбацком городе Уик, заявил, что один засольщик рыбы там заключил несколько лет назад контракт с лодками на пикшу по 3 шиллинга 6 пенсов за сотню, и что по этой низкой цене рыбалка приносила людям от 20 до 40 фунтов каждый сезон; но что теперь, хотя он предлагал рыбакам 12 шиллингов за сотню, он не может получить ничего похожего на адекватное предложение.

Поскольку британское морское рыболовство обеспечивает доходную занятость большой части населения и предлагает благоприятные инвестиции для капитала, безусловно, пора нам авторитетно знать, есть ли правда в падении наших запасов сельди и другой белой рыбы. На одном из ежегодных вечеров торговцев рыбой в Глазго, состоявшемся год или два назад, было четко заявлено, что все виды рыбы сейчас менее обильны, чем в прежние годы, и что пропорционально средствам поимки результат был меньше. Мистер Метуэн повторял такие мнения снова и снова. «Я считаю наше рыболовство», — сказал этот предприимчивый торговец рыбой по одному случаю, — «если его поощрять и правильно ловить, национальным источником богатства, более важным и ценным, чем золотые прииски Австралии, потому что золотые прииски исчерпаемы; но живой, размножающийся, самокультивирующийся дар Божий неисчерпаем, если правильно ловится человеком, которому они даны для пищи. Очевидно, все, что дает Бог, спелое и пригодно для пищи. «Владычествуйте», а не разрушайте, было повеление. Любой фермер, срезающий свой спелый клевер, не только считался бы сумасшедшим, но был бы таковым на самом деле, если бы вырывал корни вместе с клевером, под идеей, что он таким образом получает больше пищи для своего скота, а затем удивлялся, почему у него нет второго урожая для срезания. Его скот голодал бы, он сам и семья были бы разорены и выгнаны со своей фермы как непредусмотрительные и разрушительные, которые не только разорили себя, но и в меру своих сил обеднили народ, уничтожая ресурсы своей страны. Фермер, который таким образом уничтожает надежды на растущий урожай неразумным фермерством, не только свой собственный враг, но и враг своей страны тоже». Такие свидетельства можно было бы умножить до любой степени, если бы это было необходимо, но я чувствую, что сказано вполне достаточно, чтобы доказать этот пункт. Это пункт, в котором я не сомневаюсь нисколько, и люди, которые изучали этот вопрос, встревожены и говорят, что нет смысла больше закрывать глаза на это дело — что спрос на рыбу как предмет питания не только начинает превышать предложение, но что полученное предложение, в сочетании с потерей икры и другими причинами, начинает превышать репродуктивную способность рыбы. В старые времена, когда люди ловили только для удовлетворения индивидуальных потребностей, рыба была обильна в том смысле, что никогда не ощущалось дефицита, и косяки морской рыбы, как думали одно время, никогда не уменьшатся; но с тех пор, как торговля стала коммерческой спекуляцией, вопрос принял совершенно другой аспект, и достаточное количество теперь получить невозможно. Кто слышит теперь о монстрах-тюрбо, пойманных траулерами? Где чудесные уловы скумбрии, которые радовали глаза рыбаков? Где теперь возы сельди для использования в качестве удобрения, как в золотой век рыболовства? Мне не нужно делать паузу для ответа — эхо только насмехалось бы над моим вопросом, повторяя его. Истощенные косяки и низкосортная рыба говорят нам слишком ясно, что есть причина для тревоги, и что мы, по всей вероятности, наконец проели наш основной капитал!

Что тогда, если это так, будет с будущим британского рыболовства? Я уже, и не раз, на предыдущих страницах намекал на свои сомнения в существовании огромных рыбных запасов прежних дней; по моему мнению, предполагаемая обильность всех видов рыбы должна была в значительной степени быть мифом, или, по крайней мере, лишь относительной, основанной, по всей вероятности, на колеблющемся спросе и нерегулярном предложении. Если бы не было активного, но невидимого уничтожения рыбных косяков, и если бы эти косяки были такими гигантскими, как люди их себе представляют, море быстро стало бы как каша, так что со временем корабли не смогли бы плавать из порта в порт. Представьте несколько миллиардов сельдей, каждая пара которых размножается со скоростью тридцать тысяч в год! представьте треску с ее миллионным коэффициентом увеличения; а затем добавьте, ради усиления сделки, миллион или два семейства камбаловых, вносящих свою ежегодную квоту в итог, и цифры были бы достигнуты гораздо более обширные, чем человеческое понимание. Фактически, без некоторого компенсирующего баланса воды на земном шаре не содержали бы и пары лет увеличения! Если рыба имеет ту тенденцию к размножению, о которой говорят, как получается, что в прежние годы, когда не было и десятой части нынешнего спроса, когда население было скудным, а средства внутреннего сообщения к крупным центрам населения грубыми и неопределенными, океан не переполнился и не оставил своих обитателей на своих берегах?

Кажется совершенно ясным, что мы до сих пор серьезно преувеличивали запас; он никогда не мог быть того размера, который указан, потому что тогда никакие уловы не могли бы иметь никакого большого эффекта, независимо от того, насколько огромными они могли бы быть. По различным естественным причинам, некоторые из которых я указал в предыдущей главе, запас поддерживался в равновесии; и теперь кажется совершенно ясным, что путем рыболовства, столь чрезмерного, как то, что ведется в настоящее время, в сочетании с разрушением, присущим незащищенному размножению, мы должны во всяком случае быстро сузить, если не исчерпать основной капитал. Мы сделали это в случае с лососем; и лучшее средство от этого зла, которое до сих пор было обнаружено, — это культивация — рыбоводство, фактически, — о которой науке, или, скорее, искусству, я уже рассуждал по ее собственным достоинствам. В древние дни земля давала достаточно корней и фруктов для нужд тогдашнего населения без культивации; но по мере того, как население увеличивалось и требовались большие запасы, была опробована культивация, и теперь во всех странах культура земли является одним из главных занятий людей. Море тоже должно быть культивировано, и река тоже, если мы желаем умножить или пополнить наш запас рыбы.

Что касается введения странных рыб, морских или речных, я, со своей стороны, буду рад их видеть, если они подходят. Было бы, конечно, большим несчастьем ввести в наши воды любую рыбу, которая стала бы толстой, только охотясь на тех рыб, которые в настоящее время обильны. Некоторые натуралисты думают, что введение сома — это несчастье; я не того мнения, потому что в том виде воды, подходящем для роста сома обыкновенного, никакой другой рыбы какой-либо ценности не найти, так что никакого вреда сделано не было бы. Введение в наши британские воды другой рыбы было рекомендовано — а именно гурами. Это китайская рыба, и она была введена с большим успехом на Маврикий, и господин Кост придерживается мнения, что она может быть акклиматизирована во Франции, действительно, он пробует эксперимент. Гурами, кажется, вкусная рыба, насколько касается ее аромата, и вырастает до огромного размера за короткое время. Мне не нужно больше ничего говорить по этой части моего предмета. Если человек — благодетель своей страны, который заставляет расти два колоска травы там, где раньше рос только один, что сказать о человеке, который представляет нам новую продовольственную рыбу?

Если бы мы были лучше знакомы с естественной историей рыбы, было бы легко регулировать рыболовство. Постоянный спрос на морскую продукцию заставил морское рыболовство, как и лососевое, преследоваться в неподходящие сезоны, и рыба была, действительно, ежедневно, в значительной степени, продавалась в состоянии, которое делает ее совершенно непригодной для человеческой пищи. Другая причина постоянно уменьшающихся запасов может быть также упомянута. До недавнего периода считалось, что вся рыба мигрирует, и причина, обычно приписываемая неудачному рыболовству, заключалась в том, что рыба переместилась в какое-то другое место! Таким образом, факт того, что конкретная колония была выловлена, был в некоторой степени скрыт, главным образом из-за невежества в повадках животного. Этот миграционный инстинкт, насколько касаются нашей основной морской рыбы, является чисто мифическим. Переоткрытие тресковой банки Роколл должно способствовать рассеиванию этих старомодных предположений наших натуралистов. Вся рыба местная, от лосося до шпрота, и каждый вид имеет свое местопребывание. Лосось неизменно держится своей собственной реки, устрица — своей банки, омар — своей конкретной скалы, а сельдь — своего собственного залива. Рыбаки начинают теперь понимать это и могут сказать местность, к которой принадлежит конкретная рыба, по отметкам на ней. Лосось Тей отличается от лосося Твид, и норвежских омаров можно легко отличить от тех, что привезены из Оркадии. Затем, опять же, прекрасная пикша, пойманная в заливе Дублина, сильно отличается от той, что взята в заливе Ферт-оф-Форт, в то время как сельдь Лох-Файн и сельдь Кейтнесса имеют каждая свои отличительные особенности.

Что касается огромной потери икры, которую я зафиксировал, что еще я могу сказать? Я на различных страницах этой работы показал, как тратится рыбья икра, и рискуя порицанием за повторение самого себя (я уже не раз делал это намеренно), я должен еще раз попросить внимания к миллионам икринок трески, преступно потраченных во французском сардиновом промысле. Я предполагаю, делая этот намек, что треска специально ловится с полной икрой с целью снабжения этой наживкой. Английские рыбаки могут попасть на косяки шпрота без прикормки; конечно, французские рыбаки могут делать то, что делаем мы.

Регулирование сельдяного промысла (и надлежащая защита сельди) окружено бесчисленными трудностями из-за нашего скудного знания естественной истории животного. Я уже, и не раз, на предыдущих страницах этой работы намекал на поразительное несоответствие защиты одной рыбы во время ее нереста и все же делал то же время в жизни другой рыбы законным периодом для ее поимки. Но запретный период для сельди, из-за того, что эта рыба размножается на какой-то части побережья круглый год, хотя и не невозможен, будет трудно организовать. Если, как довольно верно, существуют расы сельди, которые размножаются в каждый месяц года, было бы целесообразно закрыть рыболовство? и если, как утверждают некоторые авторы по естественной истории сельди, эта рыба собирается в косяки только в то время, когда она призвана подчиниться своему инстинкту размножения, в какой другой период своего существования ее можно было бы поймать, даже допуская, что в это время своей жизни она наименее приспособлена стать пищей человечества? Правда, мы только продолжали ловить сельдь рутинным способом в определенные сезоны года, и, если бы эксперимент был опробован, мы могли бы попасть на косяки в более подходящее время. Косяки конкретных районов — если, как я предполагаю, сельдь очень местная — будут иметь каждый свое время нереста, и там мог бы быть запретный сезон на несколько недель — не столько чтобы спасти поимку икряной рыбы, сколько чтобы дать им спокойный интервал, в течение которого они могли бы отложить свою икру. Период размножения сельди, я думаю, можно было бы легко определить, построив морской пруд, где несколько этих рыб могли бы размножаться, и рост молодой рыбы тщательно наблюдался бы.

В случае с лососем нет трудностей с запретным периодом, потому что мы знаем сезоны размножения каждой реки; но было бы трудно разделить море на отсеки; и даже если бы мы могли, и был бы установлен запретный период, не продиктовала бы строгая логика позиции, что запретный период должен быть для защиты рыбы во время их сезона размножения? Но опять же, если признать, что сезон размножения — это единственное время, когда мы можем брать рыбу, не положил бы такой запретный период практически конец рыболовству? Это любопытный факт, а также любопытная рыболовная аномалия, что у нас был запретный период для сельди на западном побережье Шотландии, но не на восточном побережье! И я не могу проследить никакой пользы, которую принес запретный период; не известно, что он увеличивает запас рыбы, но известно, что запретный период препятствует преследованию другого рыболовства, лишая бедных людей запаса наживки. Рыбаки часто используют сельдь как наживку для другой рыбы.

Хотя Шотландия является главным местом сельдяного промысла, я хотел бы видеть статистику, подобную той, что собрана в Шотландии, взятую в нескольких английских портах в течение периода лет, чтобы мы могли получить дополнительные данные, из которых можно прийти к правильному заключению относительно увеличения или уменьшения рыболовства сельди. Насколько касаются поимки и засолки сельди, у нас в Шотландии есть то, что должно быть в каждой стране, отличная рыболовная полиция. Достопочтенный мистер Бувери Примроуз, давая показания перед рыболовной комиссией, описал официальные обязанности Совета шотландского рыболовства белой рыбы как: — «Давать разрешения судам сельдяного промысла, выходящим в море, и получать уведомления от засольщиков на берегу об их намерении солить; следить за мерами по доставке свежей сельди, как между покупателем и продавцом; за размером бочки для британской засоленной белой сельди и за качеством засолки, клеймя первое качество и собирая сборы за то же самое; присутствовать при экспорте; инспектировать экспорт, чтобы видеть, что они в надлежащем порядке; предотвращать использование таких сетей, которые Парламент объявил незаконными; защищать рыбаков шпрота в их правах на границу; поддерживать порядок на рыболовных угодьях и в связи с этим выполнять полицейские правила по называнию и нумерации лодок и их парусов; получать и возвращать потерянную рыболовную собственность; строить рыболовные пирсы и гавани; защищать икру сельди и сельдяное рыболовство в целом, согласно Акту Парламента; поддерживать запретный период сельди, как установлено и назначено Парламентом; предоставлять отчеты и статистику сельдяного рыболовства Шотландии и острова Мэн и помогать в поддержании рыболовной конвенции с Францией. Функции Совета распространялись на все побережье Шотландии, а в отношении статистики — на остров Мэн, и в отношении клеймения сельди — на северную часть побережья Нортумберленда».

Не могли бы функции Совета быть расширены так, чтобы охватить статистическое расследование поимки пикши, трески и мольвы (кроме тех, что должны быть засолены), тюрбо и т. д. в Шотландии? Мы все соглашаемся сердечно достаточно в Шотландии с функциями Совета по улучшению гаваней и рыболовной полиции, и мы не жалеем, поэтому, ни в какой степени, те 15 000 фунтов, которые тратятся на его содержание. Шотландия получает такую малую часть государственных денег пропорционально тому, что она вносит в доход, что никто не пожелал бы видеть ее лишенной этого малого гранта. Единственный вопрос, связанный с ним, — это его надлежащее расходование. Я возражаю полностью против части обязанностей Совета — а именно сертификации качества засолки. Правительство могло бы так же хорошо вмешаться, чтобы сертифицировать производство сыра Данлоп или хлопка Глазго. Правда, за клеймо теперь нужно платить, и более того, оно совсем не обязательно, так что засольщики могут торговать на свое собственное имя, если пожелают, и удовлетворительно думать, что они теперь делают это в ежегодно возрастающей степени.

Лососевое рыболовство может быть оставлено его владельцам; сельские джентльмены и другие, кто владеет лососевым рыболовством, теперь, кажется, полностью осознают великую опасность чрезмерного вылова, который до сих пор был бичом этого ценного животного. Главные требования для великой лососевой реки и серии здоровых и продуктивных рыболовств — это: во-первых, хорошее нерестилище и обеспечение для рыбы достижения его с наименьшим возможным трудом; во-вторых, долгий отдых во время сезона нереста; как также, в-третьих, еженедельный запретный период многих часов. Чтобы обеспечить защиту яиц и молодой рыбы в течение самого нежного периода их жизни, я бы имел, как помощь естественным нерестилищам, искусственные пруды для разведения и ящики для яиц на каждой большой реке; и было бы хорошо, если бы владельцы всех наших больших лососевых рек согласились работать на своих рыболовствах, как было давно предложено, по плану акционерной компании, акции должны быть распределены по некоторому справедливому плану, так чтобы как нижние, так и верхние владельцы делили продукцию реки. Излишне указывать владельцам лососевой собственности преимущества и экономию, которые сразу же возникли бы от такого способа, и такой план был бы особенно лучшим способом урегулирования существующих различий между верхними и нижними держателями. Было хорошо сказано Комиссарами, назначенными для расследования лососевого рыболовства Англии и Уэльса, что «было обнаружено опытом во всех трех странах, что самый верный способ увеличить запас — это дать верхним владельцам интерес в их сохранении. Верхние воды — это, фактически, питомник рыбы; именно там происходят операции размножения, именно там происходит расточительное уничтожение, совершаемое браконьерами и хищниками, если позволить им идти своим путем. От тех, кому принадлежат права на рыболовство и земли, прилегающие к тем частям рек, зависит либо позволить разрушительной потере размножающейся рыбы продолжаться, либо принять меры для их защиты. Они не могут принять ни один из курсов, не принося в одном случае пользу, а в другом — допуская вред всем сторонам ниже по течению. Но почти излишне говорить, что они не будут делать усилий или нести расходы для сохранения рыбы, если их не поощрять к этому, позволяя пожинать некоторую долю продукции вод».

Законы Шотландии относительно ее лососевых рек признаны дефектными — признаны постоянными усилиями по их исправлению, часто заканчивающимися только тем, что они становятся хуже. Это будет вечно, если не будет сделана попытка действовать согласно разуму вещей; расчищая землю и начиная на новом и рациональном принципе, вместо того чтобы чинить или пытаться чинить то, что не подлежит починке и никогда не должно было быть. Реки — это предметы, совершенно отличные по своей природе от земель. Человек, обеспечив участок земли, может (как обычно понимается) делать все, что ему угодно с тем, что он называет «своим», кроме как превращать его в неприятность. Это неправильно; ибо его обязательство перед страной, если не перед самим собой, — использовать его с наибольшей выгодой для общественного блага. Что касается рек, это обязательство более отчетливо. Они больше по природе общественной собственности, как в отношении публики в целом, так и тех, кто владеет собственностью на их берегах и, таким образом, имеет частные интересы в них. Ни один человек в устье реки не имеет никакого морального или законного права останавливать рыбу от подъема к их местам размножения. Это, ясное, как оно может казаться, не признается обычно, и отсюда потеря для страны и страдание для полезных и ценных животных, разведенных в них, или которые могли бы быть разведены в них, от невежественного и безрассудного эгоизма некоторых и небрежности или явного пренебрежения всеми интересами, проявленного другими.

В ходе работы над этой книгой я не навязывал читателю множество собственных теорий относительно рыбы и рыболовства; однако я не изучал этот предмет двенадцать лет, не выработав при этом хотя бы небольших теоретических представлений, и когда придет подходящее время, мне будет что сказать о естественной истории наших промысловых рыб сверх того, что уже изложено в настоящем томе. Тем временем я стремлюсь, что касается всего морского рыболовства, внушить необходимость сбора более обширной и качественной статистики, чем та, которую мы получали до сих пор.

Наше огромное хозяйство — море — доступно всем, даже слишком доступно; здесь не нужно ни сеять, ни удобрять, ни платить аренду. Любой авантюрист, способный раздобыть лодку, может выйти в море и грабить косяки; он не заботится о росте или сохранении животных, которых его приучили считать неисчерпаемыми. В некотором смысле рыбаку все равно, ловит ли он треску или мелкую треску; какого бы размера ни была рыба, она приносит ему то, ради чего он рыбачит, — деньги. Что с того, если вся пойманная им сельдь переполнена икрой? Что с того, если это девственная рыба, которая еще не внесла свой вклад в общую популяцию? Для рыбака это не имеет никакого значения, пока она приносит ему деньги. Так обстоит дело во всех видах рыболовства. На мой скромный взгляд, наше свободное, нерегулируемое рыболовство — это полная ошибка. Если бы рыбак, скажем, с капиталом в 500 фунтов стерлингов, вложенным в лодки, сети и т. д., инвестировал ту же сумму в рыбоводное хозяйство, как бы он поступил? Разве он не зарабатывал бы на жизнь и не приумножал бы свой капитал, позволяя своим животным размножаться? И он, безусловно, никогда не стал бы косить овес или пшеницу в зеленом состоянии. Но рыбопромышленники делают все это, а Рыболовный совет одобряет их действия. Мы должны лучше вникнуть в эти вопросы; и я бы просил правительство выделить несколько тысяч фунтов на то, чтобы с помощью хорошо продуманных экспериментов окончательно прояснить все те моменты в естественной истории сельди и других белых рыб, которые препятствуют развитию этих конкретных видов рыболовства. Безусловно, было бы несложно, как я уже предлагал, построить морской пруд, где мы могли бы наблюдать за икрой с момента ее откладки до периода, когда она оживает; мы могли бы отмечать рост рыбы и тем самым вне всяких сомнений установить период, в который наши важнейшие промысловые рыбы становятся способными к размножению. Далее, нельзя ли обязать рыбака ежегодно платить небольшую сумму в виде лицензионного сбора, обязав его одновременно подавать регистратору или другому назначенному должностному лицу отчет о количестве и общем весе различных видов выловленной рыбы, количестве лесок и крючков, использованных при ловле, и времени, затраченном на добычу? Можно было бы внести и многие другие изменения в технические средства и время лова; однако я воспользуюсь другим случаем, чтобы указать на них; моя нынешняя цель состояла лишь в том, чтобы сфокусировать внимание на наших различных рыболовных промыслах и описать публике «Дары моря».

ПРИЛОЖЕНИЕ.

I. НАБЛЮДЕНИЯ ПО ПОВОДУ РЫБНОЙ МУКИ.

«Важность этой отрасли промышленности была в полной мере оценена во Франции, и на побережье департамента Финистер, в Конкарно, была основана фабрика. Поскольку выдающийся химик г-н Пайен и известный агроном г-н Помье представили Французскому сельскохозяйственному обществу подробный отчет о посещении этой фабрики, мы намерены ознакомить наших читателей с основными положениями этого отчета в надежде, что не пройдет и года, как на наших берегах будут предприняты подобные попытки.

«Эксперименты, которые привели к созданию фабрики, о которой мы сейчас говорим, проводились г-ном де Молоном и длились четыре года. Несколько раз он использовал отходы, полученные при переработке сардин на побережье Бретани, для удобрения своих земель в Финистере. Полученные результаты навели его на мысль, что эти отходы, а также огромное количество морской рыбы, имеющей небольшую коммерческую ценность, могут стать важным ресурсом для сельского хозяйства. Этот факт, наблюдавшийся уже давно, особенно в странах, где глубоководное рыболовство является постоянным промыслом, не был новым; но такое удобрение по самой своей природе ограничивалось прибрежным сельским хозяйством — рыба или рыбные отходы не могли экономично транспортироваться на большие расстояния. Также очевидно, что эти материалы должны использоваться немедленно — они не подлежат хранению, и поскольку удобрение нельзя вносить в почву, кроме как в определенные сезоны, становится ясно, что использование рыбных отходов, несмотря на их богатство оплодотворяющими элементами, никогда не сможет стать повсеместным или предложить большие ресурсы для сельского хозяйства.

«Г-н де Молон, однако, полагал, что из этого неисчерпаемого богатства океана можно извлечь гораздо более обширный и выгодный сельскохозяйственный ресурс, если обрабатывать отходы прибрежного рыболовства и огромное количество обычной рыбы, не нужной рыбакам, таким образом, чтобы обеспечить их сохранность, сконцентрировать их оплодотворяющие свойства и сделать их такими же транспортабельными, как перуанское гуано, — словом, сделать то, что, как мы показали в нашей предыдущей статье, вполне осуществимо.

«Г-н де Молон провел ряд экспериментов с этой точки зрения и в конечном итоге остановился на таком плане: варить рыбу; извлекать как можно больше воды и жира, которые она содержит; сушить их и превращать в порошок. Получив этот порошок в совершенно сухом состоянии, он подверг его анализу сначала у г-на Морида в Нанте, затем в Ренне у г-на Малагути и, наконец, у г-на Пайена в Париже.

«Эти анализы, повторенные несколько раз, дали в среднем следующие процентные результаты:—

Water
1·00

Nitrogenous organic matter
80·10

Soluble salts, consisting principally of chloride of sodium,
carbonate of ammonia, and traces of sulphate
4·50

Phosphate of lime and magnesia
14·10

Carbonate of lime
0·06

Silica
0·02

Magnesia and loss
0·22

100·00

«Иными словами, эти повторные анализы показывают, что сушеный рыбный порошок содержит примерно—

12 процентов азота и 14 процентов костяной муки——

то есть он был бы почти таким же богатым, как лучшее перуанское гуано. (Согласно результатам анализов, проведенных на сельди, среднее удобрение, изготовленное из этой рыбы и содержащее 10 процентов воды, содержало бы около 13½ процентов азота и от 11 до 12 процентов костяной муки. Тот факт, что мелкая рыба содержит мало костяной муки, объясняет разницу в обоих случаях.) К научному анализу г-н де Молон пожелал добавить санкцию практики; он внес 400 килограммов (880,8 фунтов) на гектар (2 акра, 1 руд и 35 перчей), или 3 центнера 0 четвертей 20 фунтов на статутный акр, рыбного порошка, половину осенью и половину весной, в качестве подкормки для пшеницы. Полученные им результаты были настолько очевидны, что его сомнения рассеялись, его убежденность стала полной и окончательной, и он решил приложить все усилия, чтобы найти способ сделать производство столь же мощного удобрения как можно более экономичным, чтобы оно могло выгодно конкурировать с перуанским гуано.

«Произведя расчеты, он сразу же обратил свои мысли к Ньюфаундленду, где ежегодный улов трески в свежем виде составляет более 1 400 000 тонн.

«Треска перед засолкой и сушкой лишается головы, внутренностей и хребта, которые вместе составляют около половины ее общего веса. Эти отходы, составляющие не менее 700 000 тонн, выбрасываются в море или пропадают без пользы.

«В 1850 году г-н де Молон снарядил судно и доверил свой проект одному из своих братьев, снабдив его утварью, необходимой для экспериментов и производства рыбного порошка. Результаты этого рейса подтвердили его ожидания, и младший г-н де Молон привез во Францию определенное количество рыбного удобрения, которое оказалось идентичным по составу тому, что производилось во Франции.

«В 1851 году младший г-н де Молон снова отправился на Ньюфаундленд, взяв с собой все средства производства, материалы, необходимые для строительства фабрики, и дома для ста пятидесяти рабочих, которых он также взял с собой; наконец, все средства, необходимые для основания постоянного учреждения. Он обосновался в Керпоне, на оконечности острова, недалеко от пролива Бель-Иль, в бухте, которую каждый год посещало большое количество рыболовных судов и берега которой изобилуют рыбой. В настоящее время это предприятие работает регулярно и, как мы полагаем, за последние два или три месяца отправило во Францию значительное количество рыбного удобрения.

«В то время как его младший брат обосновывался на Ньюфаундленде, г-н де Молон хотел иметь во Франции предприятие того же рода, расположенное непосредственно под его собственным наблюдением, которое послужило бы совершенствованию процесса производства и предложило бы всем практическое подтверждение фактов, важность которых уже давно неизгладимо запечатлелась в его собственном сознании. Именно в эту эпоху г-н де Молон объединился с г-ном Тюрниссеном, который осознал обширное поле деятельности, открывавшееся таким образом.

«Эта фабрика была построена ими в Конкарно, между Лорьяном и Брестом, в департаменте Финистер. Это простая рыбацкая деревня недалеко от города Кемпер, насчитывающая едва ли две тысячи жителей и построенная на скале посреди залива, образованного океаном. Ловля и переработка сардин, в которой ежегодно занято от трехсот до четырехсот лодок, является почти единственным промыслом в округе, если не считать фабрики по производству йода.

«Фабрика г-д де Молона и Тюрниссена расположена в конце порта, и лодки приходят и разгружают рыбу прямо под ее стены. В своем нынешнем состоянии эта фабрика способна производить ежедневно от 4 до 5 тонн рыбного удобрения в совершенно сухом состоянии, что представляет собой 16–20 тонн рыбы или рыбных отходов в свежем виде. Владельцы получают все отходы с засолочных предприятий Конкарно и Лорьяна, а также всю сорную рыбу, которую раньше выбрасывали в море или даже оставляли прямо на набережных Конкарно, к большому ущербу для здоровья населения.

«Фабрика полностью построена из еловых досок — то есть с максимально возможной экономией — и содержит следующее оборудование: паровой двигатель мощностью десять лошадиных сил и котел мощностью восемнадцать лошадиных сил; два опрокидывающихся варочных котла с паровыми рубашками для варки рыбы при температуре водяной бани; двадцать четыре винтовых пресса для отжима вареного материала; терку, точно такую же, как те, что используются на свеклосахарных заводах; большую сушилку; печь Шоссено для нагрева сушилки; коническую железную мельницу, похожую на кофемолку.

«Способ использования этих различных приспособлений следующий: рыба или отходы вводятся через верхнюю часть варочных котлов внутрь, один из которых способен вместить около 10 центнеров, а другой — от 16 центнеров до одной тонны. Затем сосуд герметично закрывается, и в паровую рубашку, паровое пространство которой составляет около двух дюймов в ширину, а также в трубку диаметром почти восемь дюймов, расположенную вертикально внутри котла, подается пар под давлением около 50–55 фунтов. Варка завершается за час; затем простым движением котел можно повернуть на опорах, дать пару выйти, и после снятия крышки вареную рыбу выгружают в приемник. Затем рабочие переносят ее в корзинах к прессам, расположенным рядом с котлами.

«Большая трудность заключалась в том, чтобы найти способ подвергнуть эту рыбную массу действию пресса, не теряя мелких частиц. Это было достигнуто следующим образом: под каждым из прессов помещается цилиндр из листового железа, открытый с обоих концов, высотой около двадцати дюймов и диаметром двенадцать дюймов. Этот цилиндр усилен четырьмя небольшими железными кольцами или обручами и пронизан множеством очень мелких отверстий. В этот цилиндр вставляется съемное дно или деревянная пластина, затем он почти доверху заполняется вареной рыбой, и сверху кладется еще одна деревянная пластина, похожая на дно. Затем на эту крышку кладутся один или два блока, и когда все цилиндры заполнены, рабочий поочередно вращает винт каждого пресса. По мере работы пресса видно, как вода и жир, содержащиеся в рыбе, просачиваются через перфорацию цилиндра. Эти жидкости стекают в желоба, которые направляют их в общий канал, по которому они стекают в бочки, расположенные внизу, и градуированные так, что когда первая заполняется, излишек перетекает во вторую, и так далее по порядку, без вмешательства рабочего. После того как жидкость некоторое время отстоится, жир всплывает на поверхность, его собирают и хранят в бочках в погребе. Среднее количество рыбьего жира, извлеченного таким образом, составляет почти 2½ процента от свежей рыбы.

«Когда вареная масса достаточно отжата, прессы ослабляют, а цилиндры вынимают и переворачивают вверх дном рядом с резервуаром, чтобы дать стечь любой жидкости, которая могла подняться на поверхность; затем, постучав по нижней деревянной пластине, спрессованную массу можно вынуть из цилиндра в виде двух компактных лепешек толщиной около четырех дюймов. Эти лепешки немедленно переносятся рабочим в бункер терки, расположенной поблизости; эта терка, приводимая в движение паровым двигателем, превращает лепешки в своего рода пульпу, которую дети по мере ее образования разносят в сушилку.

«Сушилка, расположенная на втором этаже, имеет внешние размеры 20 метров (65 футов 7½ дюймов) в длину и 5 метров (почти 16 футов 5 дюймов) в ширину; она разделена вдоль на пять камер шириной 85 сантиметров (почти 2 фута 9½ дюймов). Каждая из этих камер содержит по своей длине двадцать рам или лотков длиной 1 метр (3 фута 3⅓ дюйма) и шириной 85 сантиметров (почти 2 фута 9½ дюймов), имеющих дно из грубого полотна. Эти лотки опираются на две планки, которые проходят по всей длине камеры. В каждой камере друг над другом расположены пять рядов таких лотков, что составляет сто лотков в каждой камере или пятьсот во всей сушилке. На каждом конце этих камер имеется ряд отверстий, которые можно закрыть дверцей; каждое отверстие соответствует ряду лотков.

«Когда натертая рыбная масса кладется на раму, она вводится в сушилку через одно из только что упомянутых отверстий; затем вводится вторая, которая заставляет первую скользить по планкам; затем третья и так далее, пока не будет помещено двадцать штук. Затем таким же образом вводится второй ряд лотков через отверстие, расположенное выше. Операция продолжается таким образом до тех пор, пока пять рядов не будут введены в каждую из пяти камер. Заполнение сушилки пятьюстами лотками, которые она способна вместить, занимает от двух до двух с половиной часов.

«Поток воздуха, нагретый печью Шоссено до температуры от 140° до 158° по Фаренгейту, циркулирует через пять камер по мере того, как каждая из них заполняется лотками с рыбой, при этом тяга поддерживается дымоходом.

«Как только последний лоток вводится в сушилку, первый готов к извлечению. Это осуществляется самым простым способом: ребенок, помещенный на одном конце сушилки, вводит свежезагруженный лоток, который без всяких усилий толкает весь ряд, расположенный на планках, и заставляет последний в ряду на нижнем конце сушилки выскользнуть наружу, где его принимает другой ребенок; снова вводится свежий лоток, и другой выталкивается, и так далее по всей сушилке. Таким образом, работа сушилки постоянна, она заполняется так же быстро, как и опорожняется, при этом рабочие не подвергаются воздействию жара и нисколько от него не страдают, будучи при этом в состоянии сообщать друг другу детали работы, так как камеры действуют как проводники звука.

«Эта сушилка является одной из самых важных особенностей системы г-на де Молона; она сушит быстро, равномерно и с относительно небольшими затратами тепла, поскольку 100 килограммов (220 фунтов) угля в день достаточно для нагрева печи; и непрерывность ее действия совершенна.

«По мере того как сушеная рыба извлекается из камер, ее сваливают в кучу на доске поблизости, откуда ребенок лопатой засыпает ее в бункер мельницы. Мельница превращает ее в достаточно мелкий и совершенно сухой порошок, который сразу же расфасовывается в мешки или бочки и запечатывается, чтобы не было возможности его фальсифицировать.

«Любому, кто знаком с процессами и оборудованием, используемыми в производстве свекловичного сахара, сразу станет очевидно, что организация только что описанного процесса была результатом знакомства с этим производством. Это еще один пример пользы, принесенной Франции свеклосахарной промышленностью, ибо именно этой отрасли производства она, по праву, обязана подъемом своей нынешней производственной системы. Отрасль промышленности, требующая сочетания химических и механических навыков и осуществляемая среди сельского населения, особенно если она связана с сельским хозяйством, оказывает гораздо большее влияние на постоянное процветание народа, материально и интеллектуально, чем величайшая отрасль промышленности, полностью ограниченная городским населением.

«Для выполнения всех только что описанных операций в Конкарно занято всего шесть мужчин, которые получают около 1 шиллинга в день, и десять детей, которые получают от шести до семи пенсов. В этих условиях, и не работая по ночам, эта фабрика способна, как мы уже отмечали, производить от четырех до пяти тонн сухого удобрения в день, что представляет собой около восемнадцати-двадцати тонн рыбы или отходов; то есть сто частей свежей рыбы дают около двадцати двух частей рыбного порошка. Работая по ночам, что будет делаться в течение предстоящего года, когда рыболовство будет лучше организовано, это предприятие сможет производить от восьми до десяти тонн удобрения. Г-н де Молон оценивает количество дней в году, в течение которых рыбаки могут ловить рыбу, от 200 до 250. Считая только 200 рабочих дней, предприятие в Конкарно могло бы таким образом производить от 1600 до 2000 тонн удобрения ежегодно, что при норме три центнера на статутный акр было бы достаточно для удобрения от 10 000 до 13 000 акров земли и представляло бы, при 22 процентах сухого удобрения, улов в 9000–10 000 тонн. Ловля сардин и отходы засолочных предприятий, которые раньше пропадали, давали бы около половины этого количества; но г-н де Молон указал на факт, из которого, по-видимому, следует неоспоримая легкость получения в Конкарно гораздо больших количеств рыбы, чем те, что упомянуты выше, путем ловли сайды, которая иногда встречается в огромных количествах у побережья, но которую рыбаки не часто ловят, так как не могут найти для нее сбыта.

«Фабрика в Конкарно, с организованным рыболовством, которое г-н де Молон намерен наладить (от шестидесяти до семидесяти восьми хорошо оснащенных лодок), и путем удвоения своего нынешнего оборудования, что также планируется, учетверит количество сухого удобрения, которое сейчас производится при работе всего десять часов в день.

«В дополнение к 180 килограммам угля, сжигаемым при нагреве сушилки, мы можем добавить, что еще 130 (286½ фунтов) потребляются паровым двигателем, что составляет в общей сложности 230 килограммов, или немногим более четырех с половиной центнеров, или около одного центнера угля на одну тонну удобрения.

«Рыбное удобрение стоит около 8 шиллингов за центнер на месте и пользуется большим спросом у фермеров, которые ожидают самых значительных результатов для сельского хозяйства от расширения производства; в то время как жир, который, как уже отмечалось, составляет около 2½ процентов от сырой рыбы, стоил бы от 3 до 3 шиллингов 4 пенсов за галлон. Эти цифры сразу показывают, что производство должно быть прибыльным — факт, который полностью гарантируется г-дами Пайеном и Помье, которые, будучи комиссией, направленной Сельскохозяйственным обществом для составления отчета о проекте, имели привилегию изучить бухгалтерские книги предприятия и таким образом убедиться в его коммерческом успехе.

«Фабрика в Конкарно, как мы уже отмечали, была основана только для того, чтобы служить моделью не только для тех, которые могут быть созданы в разных точках французского побережья, но и в зарубежных странах. В дополнение к фабрике, созданной под руководством младшего г-на де Молона на Ньюфаундленде, которая в своем нынешнем состоянии способна поставлять от 8000 до 10 000 тонн удобрения ежегодно, предлагается создать другие на том же побережье, а также на побережьях Северного моря, в таком масштабе, который обеспечит достаточное количество удобрения, чтобы полностью заменить гуано, ныне импортируемое из Перу.

«Когда мы вспоминаем, какое огромное количество отходов до сих пор пропадало на наших берегах, какое огромное количество сорной рыбы было отвергнуто и выброшено обратно в море; но прежде всего, когда мы рассматриваем огромные просторы океана, изобилующие животной жизнью, которые так мало способствовали пропитанию человечества, мы не можем не думать, что в Конкарно был заложен фундамент великой отрасли промышленности, которой суждено обновить истощенные почвы густонаселенных стран Европы».

II. СПИСОК ИСТОЧНИКОВ.

Поскольку корреспонденты часто просили меня составить список основных авторитетных источников по рыбе, я позволю себе приложить названия нескольких работ, к которым мне довелось обращаться при подготовке этого тома:—

«Обзор внутреннего рыболовства Великобритании и Ирландии», Роберт Фрейзер, эсквайр. Эдинбург, 1818 г.

«Краткое повествование о деятельности Общества, назначенного для управления британским промыслом белой сельди и т. д.», Томас Коул. Лондон, 1750 г.

«Трактат о пище и диете», Джонатан Перейра, доктор медицины и т. д., 1843 г. Лондон: Longman and Co.

«Трактат об управлении пресноводной рыбой», Готлиб Боччиус, 1841 г. Лондон: Van Voorst.

«Отчет о рыбном пруде и т. д.», сэр Ричард Стил. Лондон, 1718 г.

«Отчет о трех новых образцах британских рыб», Ричард Парнелл, 1837 г. Королевское общество, Эдинбург.

«Эссе по естественной истории сельди», Джеймс Солас Додд, хирург. Лондон, 1752 г.

«Путеводитель для рыболова и туриста», Эндрю Янг, Инвершин, 1857 г. A. and C. Black, Эдинбург.

«Британская рыба и рыболовство». Religious Tract Society.

«Заметки о Цейлоне», Джеймс Стюарт, эсквайр из Колпетти. Отпечатано для частного распространения, 1862 г.

«Рыбы Британских островов» Коуча, 1865 г. Groombridge.

«Указания по ловле и засолке сельди; а также по засолке трески, мольвы, менка и хека», сэр Томас Дик Лаудер, баронет. Эдинбург, 1846 г.

«Элементы рыбоводства», М. Исидор Лами. Париж, 1855 г.

«Свидетельства Королевской комиссии о действии законов, касающихся тралового лова сельди у берегов Шотландии». Представлено обеим палатам парламента по повелению Ее Величества. 1863 г.

«Экспериментальные наблюдения за развитием и ростом молоди лосося и т. д.», Джон Шоу, 1840 г. Эдинбург: A. and C. Black.

«Рыба и рыболовство в уединенных долинах Шотландии», д-р Нокс, 1854 г. Routledge and Co.

«Искусственное разведение рыбы», Фрэнк Т. Бакленд, 1863 г. Tinsley Brothers.

«Рыболовство, рассматриваемое как национальный ресурс и т. д.», 1856 г. Milliken, Дублин.

«Рыба и рыболовство в Соединенных Штатах» Форрестера, 1864 г. Townsend, Нью-Йорк.

«Руководство по рыбоводству», Ж. Реми, 1854 г. Париж: Lacroix.

«Практическое руководство по рыбоводству», Пьер Карбонье, 1864 г. Париж: Lacroix.

«О современном состоянии сельдяного промысла», 1854 г. Herald Office, Абердин.

«Руководство для рыболова» Хауитта, 1808 г. Ливерпуль.

«Ихтиономия», 1857 г. Swinnerton and Brown, Маклсфилд.

«Иллюстрированный лондонский альманах», 1864 г. Лондон.

«Ирландский ежеквартальный обзор». W. B. Kelly, Дублин.

«Отчуждение берегов», М. Кост. Париж, 1863 г.

«Рыболовство в пресной и соленой воде», Альфонс Карр, 1860 г. Париж: Michel Levy Freres.

«Письмо члену парламента с рекомендацией по улучшению ирландского рыболовства». Дублин, 1729 г.

«Искусственное размножение рыб», Ж. П. Ж. Кольц. Париж: Lacroix.

«Естественная история и повадки лосося и т. д.», Эндрю Янг, 1854 г. Longman and Co.

«Естественная история лосося, установленная в Стормонтфилде». Уильям Браун, 1862 г. Глазго: Томас Мюррей.

«Библиотека натуралиста», сэр Уильям Джардин, 1843 г. Эдинбург.

«Историческое уведомление об учреждении рыбоводства в Юнинге», 1862 г. Страсбург: Berger Levrault.

«Заметка об искусственных устричных садках на осушаемых землях», М. Кост. Париж.

«Наблюдения за рыболовством на западном побережье Ирландии и т. д.», Томас Эдвард Саймонс, 1856 г. Лондон: Chapman and Hall.

«Устрица: где, как и когда ее находить, разводить, готовить и есть». Trubner and Co.

«Рыбоводство, рыбоводы и рыбы», Эжен Воэль, 1856 г. Париж: F. Chamerot.

«Рыбоводство и производство пиявок», Огюст Журдье, 1856 г. Париж: Hatchette and Co.

«Рыбоводство и культура вод», П. Триньо. Париж: Libraire Agricole de la Maison Rustique.

«Практическое рыбоводство и разведение и размножение пиявок», Кенар, 1855 г. Париж: De Dusacq.

«Размножение устриц», М. Кост и д-р Кеммерер. Брайтон, 1864 г. Pearce.

«Предложения по печати по подписке полной естественной истории съедобных рыб и т. д.», Джеймс Солас Додд.

«Отчет комиссаров по британскому рыболовству об их деятельности за год, закончившийся 31 декабря 1862 года, являющийся отчетом о промысле 1862 года».

То же за 1863–64 годы.

«Отчеты комиссаров коронных земель Канады», 1863–64–65 гг.

«Отчет Королевских комиссаров о действии законов, касающихся тралового лова сельди у берегов Шотландии». Представлено обеим палатам парламента по повелению Ее Величества. 1863 г.

«Размножение лосося и другой рыбы», Эдвард и Томас Эшворт, 1853 г. E. H. King, Стокпорт.

«Морское побережье и аквариум», Джон Харпер, 1858 г. Nimmo, Эдинбург.

«Морская теология», преподобный Роберт У. Фрейзер, магистр искусств, 1861 г. J. Hogg and Sons.

«Описание острова Шетланд и т. д.», 1753 г. Джеймс, Лондон.

«Очерки естественной истории Цейлона», сэр Дж. Эмерсон Теннент, 1861 г. Лондон: Longman and Co.

«The Field», газета сельского джентльмена.

«Сельдь, ее естественная история и национальное значение», Джон Митчелл, член Королевского общества и т. д. Эдинбург, 1864 г.

«Интересы Шотландии, рассмотренные и т. д.». Эдинбург, 1733 г.

«Структура и физиология рыб, объясненные и т. д.», Александр Монро, доктор медицины. Эдинбург, 1785 г.

«Руководство для юного рыболова и т. д.», 1839 г. Дж. Чик, Лондон.

«Законы о рыболовстве на реке Твид», 1857–59 гг. Eyre and Spottiswoode.

«Туристы на каникулах», 1862–3 гг. Лондон: Macmillan, 1864 г.

«Исследовательское путешествие по побережью Франции и Италии», М. Кост. Париж, 1861 г., Императорская типография.

«Британские рыбы» Яррелла. Лондон: Van Voorst.

⁂ Различные номера «Macmillan’s Magazine», «Cornhill Magazine» и т. д. также были изучены и процитированы с разрешения издателей.

III. УРОЖАЙ СЕЛЬДИ В УИКЕ В 1865 ГОДУ.

 Date.
Boats out.
Daily Average Crans.
Daily Catch Crans.
Season’s Average Crans.
Season’s Catch Crans.
Quality.
Weather.

June 23
19
5
97
0
1260
Good
Wet

”   24
14
½
7
0
133
Do.
Cold and blowy.

”   27
25
2
50
0
183
Do.
Changeable.

”   28
25
2
50
0
233
Do.
Thick.

”   30
30
6
180
0
413
Do.
Do.

July  1
34
3
102
½
515
Do.
Mild and clear.

”   4
75
0
10
½
525
Do.
Do.

”   6
48
0
3
½
528
Do.
Do.—rains.

   11
120
1¾
188
¾
716
Excellent
Do.

”   12
200
½
100
¾
816
Do.
Do.

”   13
50
1
50
¾
866
Do.
Wet.

”   14
20
1
20
¾
886
Do.
Wet.

”   15
100
0
10
¾
896
Do.
Fine.

”   18
20
½
10
¾
906
Do.
Do.

”   19
30
0
0
¾
906

Do.

”   20
56
0
0
¾
906

Do.

”   21
120
¼
30
¾
936
Mixed
Do.

”   22
200
0
20
¾
956
Do.
Mild.

”   25
500
0
40
1
996
Excellent
Calm and clear.

”   26
500
0
80
1
1,076
Large
Do.

”   27
500
0
40
1
1,116
Mixed
Do.

”   29
60
2
120
1⅓
1,236
Excellent
Breezy.

 Aug. 1
900
¾
750
2
1,986
Do.
Mild and clear.

”   2
950
½
500
2½
2,486
Do.
Very wet.

”   3
970
¾
750
3
3,236
Do.
Heavy rain.

”   4
970
1
970
4
4,206
Do.
Calm.

”   5
970
1
970
5½
5,176
Do.
Do.

”   8
976
2½
2,440
8
7,616
Do.
Do.

”   9
970
12
11,640
20
19,256
Do.
Do.

”   10
976
7
6,832
27
26,088
Do.
Very clear.

”   11
970
6
5,820
32½
31,908
¼ spent
Wet and rough.

”   15
50
1
50
32½
31,958
Good
Very rough.

”   16
900
¼
225
33
32,183
Do.
Do.

”   17
100
1
100
33
32,283
Spent
Do.

”   18
930
2
1,860
35
34,143
Excellent
Fine.

”   19
977
½
487
35½
34,630
Do.
Do.

”   22
977
6
5,862
41½
40,492
Do.
Do.

”   23
977
6
5,862
47½
46,354
¼ spent
Breezy.

”   24
977
12
11,724
59½
58,978
⅓ spent
Mild.

”   25
977
10
9,770
69½
67,848
¼ spent
Do.—frost.

”   26
975
8
7,800
77½
75,648
½ spent
Breezy—rain.

”   29
977
0
10
77½
75,658
Good
Do.

”   30
30
0
0
77½
75,658

Rough—rain.

”   31
200
¼
50
77½
75,708
Do.
Do.

 Sept. 1
500
0
0
77½
75,708

Very rough.

”   5
300
0
0
77½
75,708

Changeable.

”   12
9
1
9
77½
75,717
Excellent
Fine.

”   13
30
1
30
77½
75,747
Do.
Changeable.

”   14
50
6
300
78
76,047
Do.
Fine.

”   15
60
0
3
78
76,050
Do.
Changeable.

IV. ОБЩИЙ УЛОВ СЕЛЬДИ на всех станциях северо-восточного побережья за последние пять лет.

 Stations.
1861.
1862.
1863.
1864.
1865.

 Wick
89,728
90,644
90,099
90,033
76,055

 Lybster, etc.
16,828
17,150
24,982
19,120
18,946

 Dunbeath
6,720
6,162
6,800
5,248
5,100

 Helmsdale
26,670
26,500
24,982
29,120
13,020

 Brora
1,620
1,809
1,554
2,460
1,225

 Cromarty
18,060
11,232
13,600
15,000
10,200

 Burghhead
7,920
9,090
10,320
11,770
10,580

 Hopeman
11,614
9,686
10,150
5,824
8,418

 Findhorn
1,080
294

560

 Lossiemouth
10,175
10,881
12,020
5,985
14,742

 Portgordon
2,783
4,664
4,312
1,160
800

 Portsoy
1,974
3,290
2,112
920
1,290

 Cullen
2,380
4,200
3,424
1,320
406

 Portknockie
2,691
3,542
3,092
1,872
2,695

 Findochty
2,660
4,480
3,752
2,040
1,900

 Portessie
1,881
2,180
1,350
1,380
1,320

 Buckie
5,320
8,600
8,249
3,850
7,700

 Whitehills
2,792
4,753
2,211
1,200
1,624

 Macduff
4,200
7,884
4,898
2,400
3,962

 Gardenstown
6,642
12,908
6,386
2,948
7,952

 Pennan
819
1,215
368
265
520

 Rosehearty
4,620
7,828
6,898
4,602
6,100

 Pitullie
1,720
3,768
1,500
720
1,980

 Fraserburgh
16,581
42,944
24,970
26,793
28,112

 Peterhead
32,600
52,461
31,535
32,680
35,741

 Boddam
5,890
5,445
4,680
3,640
5,358

Total
285,878
353,610
304,780
272,350
266,211

Оценочное количество занятых работников — 1865 г.

Fishermen.
 Others.
Total.

 Caithness
6,500
3,100
9,600

 Sutherland
2,100
1,500
3,600

 Cromarty
1,200
1,000
2,200

 Moray
1,800
1,200
3,000

 Banff
1,800
1,200
3,000

 Aberdeen
3,800
2,400
6,200

Total
17,200
10,400
27,600

УКАЗАТЕЛЬ.

A fishing “toon” described, 446.

A fishwife’s proverb, 425.

A lobster-spill in the Thames, 389.

A Member of Parliament on the fish supply, 67.

A widow’s story, 463.

О «туземных» (устрицах), 369.

Absurd statement about herring spawn, 236.

Absurdity of eating cod-roe, 291.

Across the Channel, 56.

Acclimatisation of fish, 125, 482.

Account of a fisherman’s wedding-dance, 421.

Account of the latest spawning season at Stormontfield, 108.

Adaptability of means to end in shell-fish, 384.

Admiration of Scottish pearls, 403.

Advance of money in the herring trade, 255.

Advantages of a close-time for oysters, 338.

Advantages of the tile system in oyster-culture, 363.

Advice to fishermen as to bait, 417.

Age at which oysters are sent to be greened, 360.

Age at which oysters are sent to market, 339.

Age of herring before they spawn, 237.

Aggregate sailings of the Wick boats, 279.

Agriculture in France, 77.

All fish unwholesome at time of spawning, 242.

Allston the London oyster-merchant, 373.

Ambition of fisher lads, 440.

America, oysters in, 380.

American pike, 143.

American sociality over oysters, 346.

Amount of attention required by a large oyster-farm, 365.

Ancient fishing industries, 40.

Ancient ideas as to fish, 8.

Ancient knowledge of the oyster, 333.

Anecdote of a minister’s visit to a fisherman, 432.

Anecdote of a London litterateur, 379.

Anecdotes of a fishwife, 428.

Angler-fish, 156.

Anglers’ fishes, 129, 137.

Anglers and angling, 132.

Angling all the year round, 132.

Angling localities, 137.

Angling in the Thames, 150.

Angling on the Tay, 212.

Angling sport in Scotland, 130.

Annual revenue of the river Tay fisheries, 213.

Annual sacrifice to crustacean gastronomy, 397.

Anomalies in salmon growth, 105, 180.

Antidote to enchantment, the fisherman’s, 435.

Antiquity of pearls, 398.

Apparatus for catching lobsters, 161.

Apparatus for pisciculture, 115.

Appendix, 491.

Approach of the herring season, 246.

Arcachon, Bay of, 365.

Are herrings of the same shoal all of the same age?, 238.

Are the pisciculturists robbing Peter to pay Paul?, 88.

Are there more fish in the sea than ever came out of it?, 474.

Arran, the island of, 165.

Arrival of salmon ova in Australia, 120.

Arctic Seas, no herrings in the, 231.

Artificial oyster-breeding, 350.

Artificial oyster-breeding in Marennes, 75.

Artificial spawning, 86, 87.

Art of dredging oysters, 378.

Art of shrimping, 396.

Art of trawling, 311.

Ashworth’s experiments, 117.

Ashworth’s opinion of oyster-culture, 354.

Attention required by an oyster-farm, 365.

Auchmithie, 444.

Auctioneers of fish, 437.

August herring-fishery at Wick, 280.

Authentic contradiction to Pennant’s theory, 231.

Authorities, list of, quoted, 499.

Avarice of salmon-fishery lessees, 200.

Average age at which salmon are killed, 207.

Average capture of herrings per boat in 1820, 279.

Average number of crans of herring taken by each boat in 1862, 276.

Average of oyster-reproduction at Re, 358.

Averages of the catch of herrings in 1862, 276.

Aversion of fisher-people to be counted, 453.

Awkward contretemps, 468.

Bad effects of trawling, 315.

Bag-nets, their baneful influence on the salmon-fisheries, 208.

Bain, Mr. Donald, on the salmon question, 222, 489.

Bait for line-fishing, 306.

Bait for lobsters, 385.

Bait for sea-angling, 158.

Bait, importance of cheap, 410.

Balance of nature, 33.

Bale in Switzerland, 80.

Bannock-fluke, the, 297.

Bargain-making by fishwives, 426.

Bargains made by boat-owners, 257.

Barnet, Mr., of Kinross, 140.

Barking trawlers, 309.

Barrack-life in Comacchio, 458.

Barrels, great numbers of, on the quays at Wick, 268.

Basins for the young fish at Huningue, 85.

Bass, the, of Lake Wennern, 125.

Battle of the swine at St. Monance, 434.

Bay of Aiguillon, 412.

Bay of the Departed, 455.

Bay of St. Brieuc, 351.

Beef, the stone-mason of the island of Re, 352.

Bell Rock, 444.

Benefits derived from a good fishery, 44.

Best conditions of fish for spawning, 341.

Best kind of boats for herring-fishing, 272.

Best kinds of fish to rear on the artificial plan, 97.

Best spawning-ground for herring, 238.

Best way of marking young salmon, 196.

Billingsgate, 65.

Billingsgate salesman’s, a, letter on trawling, 319.

Bird’s-eye view of Fusaro, 349.

Bit of dialogue, 470.

Black-beetle, a wonderful, 17.

Bloaters and red-herrings, 270.

Board of White Fisheries, 486.

Boat speculation by ship-carpenters, 441.

Bolam, evidence on trawling by Thomas, 314.

Bouchots for growing mussels, 411.

Boulogne, 454.

Bounty given in the herring-trade, 255.

Brand, the, 263.

Breeding-ponds for salmon at Stormontfield, 99.

Breeding-pyramid for oysters, 350.

Brewing of oyster-spat, 337.

Brilliancy of fish-colour, 2.

British oyster-eaters, 345.

Brown, Mr. Wm., of Perth, on the salmon, 194.

Buckhaven, 438, 439.

Buckie, 466.

Buckie fishermen, 302.

Buisse, suite of ponds at, 93.

Burning the water, 204.

Business, how it is conducted at Re, 358.

Buist’s notes on Stormontfield, 111.

Buist’s opinions about the parr, 183.

Calculations as to herring increase, 7.

«Caller Ou» (свежие устрицы), 425.

Cancale, 58.

Cancale, the shell-middens of, 351.

Canoe used by the boucholeurs of Aiguillon, 413.

Capital of French oysterdom, 352.

Caprice of the herring, 244.

Capturing herrings with a seine-net, 250.

Carlisle of Inveresk, Dr., 435.

Carp, 144.

Carp-breeding, 147.

Carp-ponds, 147.

Carriage of fish in France, cost of, 61.

Catch of herrings in 1862-63, 272.

Catching shell-fish, 385.

Causes assigned for caprice of herring, 244.

Cause of attraction to the male fish while spawning, 9.

Cause of the parr anomaly, 105.

Census of Fittie, 450.

Census of persons employed in the herring-fishery, 275.

Ceremonies among the eel-breeders of Comacchio, 459.

Ceremony of marriage among fishermen, 421.

Ceylon pearl-fishery, 398.

Chance fishing, 301.

Changes in the Crustacea, 392.

Character of the fisher-folk, 471.

Character of the Scottish fishwife, 324.

Charming May, 138.

Charitable fishery experiment, 388.

Charr, 153.

Cheek on angling, 135.

Chief British salmon-streams, 209.

Chief fishing-grounds in the North Sea, 306.

Chinese pisciculture, 69, 70.

Claires for greening oysters, 360.

Claires for oysters, view of, 357.

Clannishness of the fisher-folk, 481.

Classification of fish, 1.

Cleanliness of the Newhaven fisherwomen, 431.

Cleghorn, Mr. John, of Wick, on the herring, 231, 232.

Clements, John, of Hull, his evidence, 316.

Close-times for herrings quite possible, 242.

Close-time for lobsters in France, 391.

Close-time for oysters, 336.

Clyde, the river, 163.

Coarse work of the herring-gutters, 270.

Coast fishing-boats, 272.

Cod and haddock fishing very laborious, 301.

Codfish, number of eggs in a, 5.

Codfish, description of the, 291.

Codfish, how it grows, 31.

Cod-liver oil, 292.

Cod-roe at dinner, 243.

Coldingham fishermen, good behaviour of, 438.

Colne oyster-beds, 370.

Cold seasons unfavourable to oyster-breeding, 338.

Colour of fish, 2.

Comacchio, 19, 457.

Comacchio, drawing of a division of, 48.

Comfort of a fisherman’s dwelling, 430.

Commencement of the great gale on the Moray Firth, 324.

Commerce in fish, 34.

Commerce in herrings, 254.

Commerce in salmon, 198.

Commerce in shell-fish, 384.

Commercial value of salmon, 199.

Commissioners’ report on the herring-fishery for 1864, 275.

Common carp, 146.

“Commons,” in oyster nomenclature, 368.

Community of fishers at Fittie, 449.

Comparative tables of the fishery at Wick, 281.

Concluding remarks on the Fisheries, 474.

Conclusion, 490.

Condition of trawl-fish, 320.

Conditions under which the herring is found, 240.

Conduct of the white-fisheries, 301.

Connecticut, fish-manufactory in, 136.

Consumption of fish, 67.

Consumption of oysters in London, 373.

Contents of a dredge, 378.

Continental demand on our fisheries, 286.

Controversies about oyster life, 335.

Controversies about the salmon, 178.

Controversy about the parr, 181.

Controversy about the pearl rivers, 406.

Controversy among fishermen at Lochfyne, 250.

Controversy in Scotland as to fixed engines of salmon-capture, 206.

Conversation with a Strasbourg pêcheur, 88.

Cooking of pike, 143.

Cooking of oysters, 346.

Co-operation among fishermen, 309, 441.

Co-operation better than competition, 223.

Cornwall in the pilchard season, 251.

Coromandel oysters, 379.

Corry in Arran, view of, 171.

Coste, Professor, 76.

Coste’s, Professor, plan of oyster-culture, 347.

Coste’s recommendation to the French Government, 350.

Couch, Mr. Jonathan, on the food of the pilchard, 251.

Couch on the mackerel, 21.

Couleur de rose statements as to the fisheries, 475.

Councillor Hawkins on the Colchester oyster, 370.

Course of the fisheries, 55.

Course of the herring-fishery, 229.

Course of oyster-farming, 365.

Course of work on the oyster-beds at Whitstable, 365.

Crab-catching, 386.

Cray-fish, 397.

Creel-hawking, 436.

Crustacean commerce, 387.

Cullercoats fisherman, evidence of a, 312.

Cultivating the mussel-farm, 413.

Разведение «туземных» (устриц), 369.

Cultivation of our lochs, 140.

Culture of mussels, 410.

Culture of oysters, 346.

Culture of oysters, progress in, 354.

Culture of turtle on the artificial plan, 96.

Curing of cod in Scotland, 293.

Cure of herrings in Scotland, 1862-63, 273.

Curing pilchards, 253.

Curing sprats to be sold as sardines, 253.

Curious forms of fish, 3.

Curiosities of superstition at Newhaven, 433.

Daily statement of the number of herring-boats at Wick in 1862, 276.

Danube salmon, 89, 98.

Dates marking chief incidents of salmon life, 195.

Dealing in herrings, 254.

Decline of creel-hawking in Scotland, 443.

Decline of the cod-fishery, 303.

Decrease of the Scottish haddock-fishery, 318.

Decreasing size of haddocks, 315.

Dee salmon-fisheries, 112, 113.

Delineation of flat fishes, 297.

Demand for fish in Catholic countries, 277.

Demand for oysters, 373.

Demand for white fish, 286.

Dempster’s discovery of packing salmon in ice, 36, 202.

Departure of the herring-fleet from the Texel, 45.

Description of Auchmithie, 445.

Description of a drift-net, 248.

Description of a lobster-trap, 385.

Description of a mussel-farm, 412.

Description of a periwinkle, 384.

Description of a trawler, 309.

Description of green oyster-claires, 359, 360.

Description of Newhaven, near Edinburgh, 430.

Description of the lobster, 390.

Description of the oyster, 334.

Description of the pilchard-fishery, 252.

Design for a complete suite of salmon-ponds, 103.

Desire for more herring statistics, 283.

Destruction of young fish, 478.

Destructive power of the trawl-net, 308.

Development of the herring, 240.

Dexterity of the herring-gutters, 270.

Diagram of herring-netting and fish, 282.

Dialect of the Moray Firth fisher-folk, 469.

Dialogue between a fishwife and her customer, 427.

Differences in size, shape, and flavour of the herrings of different places, 230.

Different countries must have different fishing seasons, 299.

Different kinds of cured herrings, 271.

Different kinds of sea-fish, 155.

Difficulties in the way of collecting spat, 362.

Difficulties of obtaining accurate information about the herring, 235.

Difficulty of obtaining statistics of fisheries, 66, 285.

Dimensions of the great heer, 228.

Diminution of lobsters, 318.

Discipline of Comacchio, 457.

Disparity in size of young salmon, 106.

Distinct races of herrings, 230.

Dish of crablets, 344.

Distribution of cured eels, 462.

Distribution of fish, 37.

Diving for pearls in Scotland, 407.

Division of labour in Fittie, 450.

Do fish live a separate life?, 9.

Does an oyster yield its young in millions?, 339.

Dogfish, diminution of, in 1862, 274.

Dogger Bank fishery, 303.

Doon pearl-fishery, 408.

Doon pearls inferior, 409.

Do the herring live singly up till the period of spawning?, 238.

Double migration of the salmon, 193.

Doubts as to former abundance of fish, 479.

Dr. Dod on the herring and sprat, 239.

Drawbacks to oyster-farming in France, 354.

Drawing of a two-year-old smolt, 189.

Drawings of the pearl-mussel, 399.

Dredging for oysters at Cockenzie, 377.

Dredging for pearls, 407.

Dress of a Newhaven fishwife described, 429.

Drift versus trawl nets, 250.

Dunbar herring-fleet, 443.

Duke of Athole’s marked fish, 190.

Dutch fishing industry, 41.

Duties of fishermen, 490.

Duty charged on French fish, 61.

Duty of the coopers at the herring curing, 262.

Early fish commerce, 35.

Earnings of trawlers, 319.

Economy of the herring shoals, 277.

Edible Crustacea described, 391.

Edible molluscs, 384.

Edinburgh oyster-ploys, 345.

Edinburgh oyster-taverns, 345.

Eel-breeders, the, of Comacchio, 45.

Eel-cooking at Comacchio, 460.

Eel-curing at Comacchio, 461.

Eel-fair, 19.

Eel, the, 17.

Effects of the concentration of a thousand boats on one shoal of herrings, 283.

Effects of a storm on the Moray Firth, 472, 473.

Effects of royal notice on the fishwives, 429.

Effects of the discovery of Mr. Dempster, 205.

Egg-boxes at Huningue, 83.

Egg-boxes at Stormontfield, 104.

Egg-laying by the hen lobster, 392.

Eggs of the salmon kind just hatching, 13.

Emotions of the first oyster-eater, 343.

Enemies of the salmon, 199.

Engaging of boats for the herring-fishery, 255.

English lakes, the, 153.

English river scenery, 148.

English salmon-fisheries, 217.

English trawl fishermen, 308.

Enterprise of the Scottish herring-curers, 259.

Enthusiasm of those concerned in the herring-harvest, 246.

Episode of a cradle, 468.

Erroneous information as to pearls, 409.

Estimated quantity of oysters in various stages of growth, 368.

Evidence on the trawl question, 312.

Exaggeration as to supplies of fish, 481.

Example of a well-managed salmon stream, 215.

Examples of nicknames among fishermen, 467.

Excess of herrings cured in 1862, 273.

Excitement on shore during a storm, 326.

Excitement on the coast during the herring season, 247.

Expense of forming an oyster-bank, 352.

Expenses of fishing-vessels, 310.

Experience as to the Tweed fisheries, 224.

Experiment in fructifying fish-eggs, 8.

Experiments in oyster-breeding in the Bay of St. Brieuc, 351.

Experiments in pearl-fishing in the Scottish lochs, 406.

Experiments with salmon ova in ice, 119.

Exportation of salmon ova, 119.

Exquisite flavour of the green oyster, 362.

Extension of legislation on the salmon question, 204.

Extension of pisciculture, 117.

Extension of the Scotch pearl-fishery, 402.

Extension of the salmon trade, 205.

Extent of business done in oysters at Whitstable, 366.

Extent of French fisheries, 91.

Extent of oyster-beds in the Firth of Forth, 375.

Extent of the Gadidæ family, 287.

Extent of the mussel-farm in the Bay of Aiguillon, 412.

Extent of the river Tay, 209.

Extent of trawling, 311.

Extraordinary scene on the river Doon, 404.

Exuviation of the lobster, 391.

Eyemouth, 438.

Fable, Italian, 452.

Facts of the herring question, brought out before the British Association, 232.

Failure of the Ceylon pearl-fisheries, 400.

Faithfulness of salmon to their old haunts, 193.

Falling-off in the herring supply attributed to the trawl, 314.

Falling-off of certain rivers, 205.

Falling-off of oyster supplies in France, 347.

Fancy picture of the growth of a fishing hamlet, 419.

Fascines for oyster-breeding, 351.

Farms for oysters in Kent and Sussex, 366.

Faroe cod-banks, exhaustion of, 303.

Faversham oyster-grounds, 367.

Fearful scene, 329.

Feats performed by Fisherrow women, 435.

Fecundity of crabs, 383.

Fecundity of fish, 5.

Fecundity of lobsters, 383.

Fecundity of shell-fish, 383.

Feeding and digestive power of fish, 4.

Feeding-ground, influence of the, on fish, 29.

Fife, the coast of, 438.

Figures appertaining to herring-fishery of 1862-63, 273.

Figures illustrating the August herring-fishery at Wick, 280.

Figures of the Dutch fishery, 44.

Figures of the Wick catch of herrings, 279.

Findon, 448.

Fine flavour of the green oyster, 362.

Finesse by a fishwife, 427.

Finnan haddocks, 290, 448.

Firth-built fishing-boats, 440.

Firth of Forth whitebait, 24.

Fish auctioneers, 437.

Fish cadgers and hawkers, 442.

Fish-breeding in Norway, 75.

Fish-capture by line, 305.

Fish-commerce, 34.

Fish-commerce in France, 60.

Fish-communities, 295.

Fish-culture, 69.

Fish-culture in Italy, 71.

Fish-dinners, 23.

Fisher-folk’s philosophy of marriage, 431.

Fisher-folk, the, 418.

Fisheries of Holland, 44.

Fishermen’s antipathy to swine, 434.

Fishermen, differences of opinion among, 30.

Fishermen of Eyemouth, condition of the, 438.

Fishermen’s belief in luck, 257.

Fishermen’s children, 445.

Fishermen should grow their own bait, 147.

Fishermen’s nicknames, 466.

Fishermen’s wives, 323.

Fisher-names, 467.

Fisher-people’s notions of religious duty, 437.

Fisher-people the same everywhere, 418.

Fisherrow, 435.

Fisher weddings, 420.

Fishery statistics by a Buckhaven man, 442.

Fishes of the salmon family, 198.

Fish-guano, observations on, 491.

Fishing boats, best kind of, 272.

Fish insensible to pain, 3.

Fish labyrinth at Comacchio, 46.

Fish life and growth, 1.

Fishmarket at Bale, 81.

Fish-offal as manure, 331.

Fish-poachers, 135.

Fish-ponds, 38.

Fish quite local, 482.

Fish-shoal, growth of, 32.

Fish-table, 300.

Fish-tithe riots at Eyemouth, 438.

Fishwives at church, 428.

Fishwives’ finesse in bargaining, 427.

Fishwives of Newhaven, 424.

Fishwives of Paris, 456.

Fittie, 449.

Fixed engines of capture, 205, 206.

Flat fish, 156.

Flat fish consumed in London, 298.

Flat fish family, the, 297.

Flavour of different herrings, 230.

Flavour of fish, 28.

Floating with the tide, 266.

Fluctuation in the take of herrings at Wick, 232.

Fondness for dancing of the fisher-people, 421.

Fondness of gannets for herring, 283.

Food of the herring, 243.

Food of the mussel, 414.

Food of the oyster, 361.

Food of the salmon, 192.

Footdee or Fittie, 449.

Forbes Stuart and Co.‘s tables of the London salmon supply, 221.

Foresight of the oyster, 342.

Former abundance of fish doubted, 479.

Former scarcity of the haddock, 288.

Forming an oyster-farm, 355.

Foul salmon at Billingsgate, 204.

Four years’ work at oyster-farming, 356.

France, fishing industry in, 58.

Francis Sinclair, a herring-fisherman of Wick, 265.

Free Dredgers’ Company at Whitstable, 366.

Free fisheries a mistake, 489.

Free oyster-grounds, 368.

French boats interfering with the fishery, 318.

French fishwoman, 454.

French foreshores, industry on, 57.

French legend, 455.

French North Sea fisheries, 59.

French oyster-eaters, 344.

Frequent examination of oysters at Whitstable, 369.

Fresh herrings, 258.

Fresh-water fish, commerce in, 35.

Fresh-water fish not of much food value, 129.

Friday an unlucky day, 433.

From the parr to the smolt, 187.

Full versus shotten herrings, 241.

Functions of the Board of Fisheries, 486.

Fusaro, Lake, 348.

Future of the fisheries, 481.

Galbert’s trout establishment, 92.

Gadidæ, 285.

Gadidæ family, the, 289.

Galway fisheries, 117.

Gathering-in of the boats to the herring-fishery, 246.

Gathering the mussel-harvest in Aiguillon, 413.

General machinery of fish-capture, 304.

Geographical distribution of the herring, 234.

Geographical distribution of the oyster, 379.

Geologists’ paradise, 164.

George the Fourth’s fondness for Finnan haddocks, 448.

German pisciculture, 98.

Gipsy anglers, 135.

Glen Sannox, 175.

Glut of herrings at Billingsgate, 258.

Goatfell, 165.

Golden carp, 140, 145.

Gold-fish in factory ponds, 145.

Government by gyneocracy, 426.

Gravid salmon, treatment of, 114.

Great haul of salmon on the Thurso, 205.

Great storm on the Moray Firth, the, of 1857, 327.

Greed of Scottish dredgermen, 375.

Green oysters, 359.

Grieve, Mr., of the Café Royal, Edinburgh, 288.

Grilse growth, 191.

Grilse and smolt, 187.

Ground-plan of fish laboratory at Huningue, 82.

Ground suitable for breeding and fattening oysters, 361.

Group of Newhaven fishwives, 424.

Growth of a fishing village, 419.

Growth of a fish-shoal, 32.

Growth of fish, 1.

Growth of salmon ova, 12.

Growth of the mussel in the Bay of Aiguillon, 415.

Growth of the oyster-park system, 353.

Growth of the young salmon in Australia, 123.

Guano, fish, observations on, 491.

Gulf of Manaar pearl-fisheries, 400.

Gulf of St. Lawrence, 310.

Gunther’s opinion of the Silurus glanis, 126.

Gutters for hatching purposes at Huningue, 86.

Gutters of herring, 269.

Habits and character of the Fittie people, 451.

Habits of fish, 316.

Habits of the haddock, 289.

Habits of the pearl-oyster, 401.

Haddock, the, 287.

Haddocks, former scarcity of, 288.

Haddocks, where are they?, 30.

Half-decked boats, 307.

Happy fishing-grounds, 367.

Harbours, 302.

Harbour accommodation, want of, in Scotland, 272, 321.

Harvest of eels at Comacchio, 459.

Hashing of young fish not peculiar to the trawl, 320.

Has the oyster eyes?, 335.

Hatching of salmon, 11.

Hauling in the nets, 266.

Hawkers of fish, 442.

Hearing power of fish, 4.

Herring-buss, cost of, 51.

Herring-commerce, 254.

Herring-curing, 260.

Herring-fishing at Wick in August, 280.

Herring fishing at Wick in September, 281.

Herring, growth of the, 237.

Herring harvest, the, 263.

Herrings, calculations as to size of a shoal of, 6.

Herring spawn, 14.

Herring spawn offered for manure, 313.

Herring, the, described, 226.

Herring, the, its natural and economic history, 226.

Herring, the, shoals at Wick, 278.

Hints to the oyster-farmers, 364.

History of the herring-fishery, 49.

Hired hands at the herring-fishery, 248.

Hole Haven in Essex, lobster-stores at, 389.

Holibut, 295.

Homeward bound, 267.

Hooks, number of, on a fishing-line, 305.

How a fish breathes, 1.

How cod are cured, 293.

How does an oyster lie on its bed?, 335.

How long do herrings take to grow?, 236.

How the herrings are manipulated on arrival, 269.

How the herring-nets are worked, 249.

How the salmon-poachers proceed to work, 203.

How to buy and sell fish, 427.

How to catch cray-fish, 397.

How to angle in the sea, 159.

How to find out a false pearl, 410.

How to mark smolts, 196.

How to test a pearl, 410.

How to open the pearl-mussel, 408.

Hull trawlers, 309.

Huningue described, 82-85.

Huningue, difficulty of finding it, 80.

Ignorance of naturalists and fishermen, 287.

Ile de Re, 352.

Illustrations of oyster-growth, 338, 339.

Imitation by fishermen of marked salmon, 197.

Importance of cheap bait, 410.

Impossibility of catching spawn in the trawl-net, 317.

Impregnation of fish-eggs, 7.

Improvement in the manufacture of herring-nets, 278.

Improvement of Scottish fishing-boats, 307.

Improvement of the salmon-fisheries, 224.

Increase in the quantity of netting used at the herring-fishery, 277, 278.

Increase of boats and fishermen, 313.

Increase of the enemies of the herring, 242.

Increase of the herring, 7.

Incubation-hall at Huningue, 84.

Incubation of oyster-ova, 337.

Industry of the women at Auchmithie, 447.

Industry at Fisherrow, 436.

Industry of Buckhaven men, 439.

Industry of fishwives, 425.

Inferiority of Doon pearls, 409.

Information about the fisher-folk, 422.

Information as to the colour and structure of pearls, 409.

Information for pearl-seekers, 408.

Information for the Lord Provost of Edinburgh, 376.

Instinct of the salmon for change, 188.

Interior of a fisherman’s house, 430.

Introduction into British waters of strange fishes, 482.

Invention of mussel-culture, 410.

Inventor of the first oyster-pond, 343.

Investigation by the Town Council of Edinburgh into the state of their oyster-beds, 376.

Irish and Welsh pearls, 407.

Irish fish-carriage, 63.

Irish haddocks, 289.

Irish lobsters, 388.

Irish oyster blue-book, 371.

Irish white-fish fisheries, 304.

Italian fable, 452.

Italian pisciculture, 71.

Italian oyster-eaters, 344.

Jack in his element, drawing of, 141.

Jacobi’s experiments in artificial fish-breeding, 74.

Johnstone on the salmon-fisheries, 216.

Joint-stock fishing system, 441.

Joint-stock oyster company at Whitstable, 366.

Juries for regulating the oyster-fisheries, 371.

Justice to upper proprietors of salmon-fisheries, 487.

Juvenile fisher-folk, 430.

Keeping adult salmon till ripe for spawning, 107.

Kelaart’s account of the pearl, 401.

Kemmerer’s, Dr., tiles for oyster-culture, 361.

Killing of grilse hurtful to the fisheries, 207.

Kinsale oysters, 374.

Kitchen at Comacchio, 460.

Knox, Dr., opinion of the parr, 182.

Labours of Gehin and Remy in pisciculture, 76.

Lake Fusaro, 348.

Land-crabs, 393.

Land of a thousand lochs, 136.

Latest achievement in pisciculture, 126.

Laws devised for self-government at Ile de Re, 357.

Legal mode of capturing the herring, 248.

Legend of the first oyster-eater, 342.

Legend of the island of Sein, 455.

Leistering salmon, 204.

Length of white-fish fishing-lines, 305.

Lent, fish required during, 277.

Line-fishing, 306.

List of authorities, 499.

List of rivers in which the best pearls have been found, 406.

Living codfish, traffic in, 302.

Living crustacea, 387.

Lobster-bait, 162.

Лобстеры «с икрой», 393.

Lobster-commerce, 337.

Lobster-farming, 385.

Lobsters good for food all the year round, 398.

Localities for sea-angling, 162.

Loch Awe trout, 138.

Lochfyne herring, 28.

Lochfyne, view of, 249.

Lochleven pike, 140.

Lochleven trout, 28, 139.

Lochmaben, 27.

Logan fish-pond, 39.

London demand for shell-fish, 385.

London fish-supply, inquiries into the, 285.

London oyster-saloons, 373.

Lord Advocate’s salmon bill of 1862, 205.

Гибель «Шемрока», 322.

Lottery nature of the herring-fishery, 267.

Love of oysters by the ancient Romans, 380.

Lowe’s, Mr. James, opinion about the position of the oyster, 335.

Low state of the English salmon-fisheries, 217.

Luck a creed of the fishermen, 257.

Lucullus, 344.

Machinery of fish-capture, 305.

Machinery of herring-capture, 248.

Mackerel-fishery, 299.

Mackerel-growth, 21.

Mackerel, the, 299.

Madame Picard, the French fishwife, 456.

Manufactured Finnans, 290, 449.

Manufacture of sardines, 253.

March of the land-crabs, 393.

Marennes, 359.

Marine Department of France, 56.

Marked fish of the salmon kind, 197.

Marriage dinners among the fisher-class, 421.

Marriage scenes at Newhaven, 420.

Marrying and giving in marriage among the fisher-folks, 420.

Marshall, Peter, of Stormontfield, on the salmon, 195.

Martin and Gillone’s breeding establishment, 112, 113.

Mascalogne, the, or pike of America, 143.

Masculine character of the fishwife, 323.

Mathers the fisher-poet, 471.

Mayhew’s figures, 67.

Measurement of nets, 248.

Members of the herring family, 245.

Memoir on fish by a Chinaman, 70.

Methuen on the white-fisheries, 288, 480.

Methuen, the late Mr., brief sketch of his career, 259.

Microscopic observation of oyster-spat, 339.

Migration of the eel, 19.

Migration of the herring a mistake, 228.

Milton oysters, 372.

Mitchell on the distribution of the herring, 234.

Mitchell on the herring, 231.

Mode of capturing turbot, 296.

Modes of cooking oysters in New York, 381.

Mode of curing Yarmouth bloaters, etc., 271.

Mode of doing business of the Fisherrow women, 436.

Mode of dredging for oysters, 378.

Mode of fishing by line, 305.

Mode of growing the mussels in the Bay of Aiguillon, 415.

Mode of life at Comacchio, 458.

Mode of packing ova in ice, 119.

Mode of salmon-fishing on the Tay, 213.

Mode of selling fish by Newhaven women, 425.

Mode of spawning by the land-crabs, 394.

Mode of taking pilchards in Cornwall, 251.

Modes of sea-fishing in France, 57.

Money paid by curers of herring in bounty and arles, 256.

Money value of fresh-water fish in France, 92.

Money value of the Colne oysters, 370.

Monkbarns and Maggie Mucklebackit, 428.

Monkeys catching crabs, 386.

Monotonous life of the eel-breeders of Comacchio, 459.

Moral success of oyster-farming, 357.

Moray Firth ports, 302.

More boats and less fish on the Dogger Bank, 313.

More ways of killing salmon than angling, 203.

Mortality of herring, 15.

Movements of the herring at spawning time, 238.

Mr. Ramsbottom’s salmon manipulations, 102.

Multiplying power of the herring, 33.

Mussel-culture, 410.

Mussel-stakes, 411.

Mysterious fish, 26.

Narrow escape from extermination of the salmon, 475.

Natives, 368.

Natural and economic history of the oyster, 332.

Natural and economic history of the salmon, 177.

Natural enemies of the herring, 282, 283.

Natural history of the codfish, 291.

Natural history of the crustacea, 391.

Natural history of the eel, 47.

Natural history of the pearl-oyster of Ceylon, 401.

Natural history of the pilchard, 251.

Natural history of the sole, 298.

Natural history of whitebait, 23.

Naturalisation of fish in British rivers, 125.

Naturalist’s Library account of the herring, 235.

Necessity for two ponds at Stormontfield, 105.

Necessity of describing the fisher-folk, 418.

Nets, quantity used by a boat, 248.

Newbiggin, evidence by a fisherman of that place, 317.

New branch of shell-fishing, 398.

Newfoundland cod-fishery, 53.

Newhaven, 423.

Newhaven fishwives, 424.

Newhaven oyster-beds, 375.

New York, oyster-eating in, 381.

Nicknames of fishermen, 466.

Non-success of the winter herring-fishery in 1864, 275.

Northern Ensign, the, on the herring-fishery, 279.

North Sea white-fish fisheries, 304.

Norway lobsters, 389.

Note from the novel of the Antiquary, 426.

Nothing but herring, 268.

Notice of a hermit crab, 392.

Notice of Newhaven fishwives by the Queen, 429.

Notice of valuable pearls, 400.

Nova Scotia and Canadian fisheries, 54.

Number of barrels of herring caught at Wick, 278.

Number of buckies, 466.

Number of eggs in a herring, 5.

Number of men drowned on the north-east coast, 330.

Number of oyster-farms in France, 347.

Number of oysters on a fascine, 352.

Number of shells that contain pearls, 409.

Number of vessels fitted out for herring-fishery, 274.

Number of white-fish falling off, 317.

Nursing oyster-brood at Whitstable, 367.

Nursing the salmon, 15.

Objects of the English Fishery Act of 1861, 220.

Observations on fish-guano, 491.

Obvious abuses in connection with the economy of the fisheries, 284.

Occurrence at St. Monance, 434.

Oddities of the pearl-fisheries, 405.

Officer’s, Dr., account of the ova received in Australia, 120.

Official documents on the fisheries referred to, 66.

Official instructions to the herring-curer, 262.

Off to the herring, 264.

Old believers in old fish theories, 227.

One million of oysters eaten daily in Paris, 345.

Open versus decked boats, 272.

Operations of the Fishery Board, 284.

Opinion of Mr. Anderson on the salmon question, 207.

Opinion of Mr. Ffennell on the English Fishery Act of 1861, 220.

Opinions of a Billingsgate salesman, 320.

Opinions, different, about shell-fish, 333.

Orata, Sergius, 72, 343.

Organisation for supplying London with oysters, 366.

Origin of Buckhaven, 439.

Origin of Finnan haddocks, 290.

Origin of fisher colonies, 423.

Ossian, 174.

Our chief food fishes, 285.

Our Lady’s Port of Grace, 423.

Our skipper at Wick, 264.

Ova of the salmon, how it develops, 12.

Overfishing of the herring, 227.

Overfishing of the herring as pointed out by Mr. Cleghorn, 233.

Overfishing of the oyster, 347.

Overshooting, 169.

Owners of salmon fisheries on the Tay, 213.

Oyster-beds of Colne and Whitstable, 346.

Oyster-beds of Georgia, 380.

Oyster-breeding fascines, 351.

Oyster close-time, 336.

Oyster-eaters, 343.

Oyster-growth, 338.

Oyster, natural and economic history of, 332.

Oyster-parks described by Mr. Ashworth, 354.

Oyster-pyramid, 350.

Oyster-saloons of New York, 381.

Oyster-seekers, 373.

Oyster Street at Billingsgate, 374.

Oyster tiles, 363.

Oyster-women of Paris, 456.

Oysters able to move about, 342.

Oysters at one time nearly forgotten, 343.

Oysters hermaphrodite, 340.

Oysters, how they are made green, 359, 360.

Oysters in France, increase in price of, 64.

Oysters on trees, 379.

Oyster-ploys, 345.

Oysters, when in season, 336.

Packing herrings, 41.

Packing of trawled white fish, 311.

Pandore oysters, 377.

Paper on the herring read at British Association meeting, 1854, 231.

Paper on the sea fisheries of Ireland, 286.

Parr at a year old, 182.

Parr-growth, 180, 181.

Parr in salt water, 194, 195.

Parr-icide, 200.

Paris, revenue derived from fish by, 64.

Paucity of oyster-spawn during late years, 340.

Payment of fishermen on the St. Lawrence, 310.

Pearl-fisheries of Scotland, 398.

Pearl-seekers at work, 404.

Pearl-seekers, information for, 408.

Peat-smoked haddocks, 448.

Pennant’s opinion as to the haddock, 289.

Pennant’s story of the herring a myth, 228.

Percentage of salmon eggs hatched in Australia, 124.

Percentage of mussels that contain pearls, 408.

Percentage of oysters that arrive at maturity, 341.

Percentage of salmon ova that come to life, 200.

Perch, the, 151, 152.

Perforated chests for keeping lobsters alive, 387.

Perth as a centre for the angler, 213.

Periwinkle, a peep at the, 384.

Peter Marshall of Stormontfield as a pisciculturist, 111.

Petticoat government, 450.

Pickled herrings, discovery of, by the Flemings, 43.

Pictures of the Dutch fishery, 42.

Pig-feeding by means of parr, 200.

Pike, 140.

Pilchard, the, 251.

Pisciculture, 69.

Piscicultural establishment at Huningue, 76.

Pisciculture in China, 69.

Plan of a turtle-farm, 96.

Plan of cultivating oysters, 346.

Plan of fishing adopted at Yarmouth, 271.

Plan of smoking haddocks in Auchmithie, 446.

Plan of the salmon-ponds at Stormontfield, 100.

Planting and transplanting mussels, 414.

Playing a salmon, 131.

Plea for the total abolition of the brand, 263.

Plentifulness of salmon long ago, 476.

«Пожалуйста, вспомните о гроте», 332.

Plessix oyster-bed, 364.

Pleuronectidæ, 285, 295, 297.

Poaching as a trade, 202.

Points in the natural and economic history of the herring, 232, 233.

Ponds for fish, 38.

Pont oyster-grounds, 368.

Pooldoodies, 374.

Pope and Swift as oyster-eaters, 345.

Portessie, 321.

Powan, the, 29.

Practicability of artificial breeding on the Severn, 219.

Practical nature of French fish-culture, 95.

Prawn-catching, 396.

Prawns and shrimps, 395.

Preparation of the eels at Comacchio, 462.

Present price of haddocks, 288.

Prestonpans, 437.

Price of fish in France, 62.

Progress of Beef’s oyster-farm on the Ile de Re, 353.

Progress of herring growth, 237.

Progress of salmon growth, 179.

Progress of the parr, 105.

Progress of the ova in Australian waters, 122.

Progress of the people of Fittie, 451.

Proper stock of fish for the Severn, 218.

Proper time to shoot the nets, 265.

Proposal for a jubilee on the Severn, 218.

Proposal for a tax on the boats, 284.

Proportion of netting used and herring taken, 282.

Proportions of meat and shell in the oyster, 341.

Proposal to make each salmon river a joint-stock property, 223.

Proposal to note growth of sea-fish in a marine observatory, 17.

Proposal to sell the herring as they are caught, 257.

Prosperity of the fisher-folk, 440.

Price paid for pearls, 405.

Price of three haddocks in 1790, 288.

Primitive hatching apparatus, 115.

Primrose, Hon. Mr. Bouverie, 485.

Principal changes introduced by Tweed Acts, 216.

Private oyster-layings, 371.

Probable extinction of the Firth of Forth oyster-beds, 375.

Problem in salmon life by the Ettrick Shepherd, 185.

Process of curing the herring, 261.

Process of gutting the herring, 269.

Produce of the oyster greening claires, 361.

Productive power of shell-fish, 382.

Productiveness of artificial system, 90.

Profile of the ponds at Stormontfield, 101.

Profit of Beef’s oyster-farm, 353.

Profits of oyster-farming, 372.

Prosperity of the oyster-growers, 358.

Provisions of the salmon and trout Act of 1861, 221.

Public writers on the British fisheries, 474.

Pulteneytown heights, 264.

Pulteneytown quay, scene at, 267.

Purchasers of Scottish pearls, 403.

Quaint fishing villages of Normandy and Brittany, 454.

Qualifications of an angler, 135.

Quality of the herring captured in 1862, 276.

Quantity of herring branded in 1862, 273.

Quantity of netting employed in the herring-fishery, 277.

Quantity of pilchards sometimes obtained, 252.

Quantity of spawn from each oyster, 339.

Queensferry, whitebait ground near, 22.

Question of fish growth, 16.

Rapid growth of oyster-culture in Ile de Re, 352.

Rapid hatching of herring ova, 236.

Rapid transit, effect of, on the fisheries, 36.

Rapidity of salmon growth, 196.

Ravages of the herring shoals by codfish, 282.

Raw oysters the best for the stomach, 346.

Reasons of the fishermen for marrying on Friday, 420.

Recent fishing Acts for England, 219.

Recent reports of the Inspectors of English fisheries, 217.

Re-discovery of pisciculture, 73.

Red-letter days of August, 332.

Reel o’ Collieston, 422.

Regulation of British salmon-fisheries, 487.

Regulation of salmon-rivers, 488.

Regulation of the Scottish herring-fisheries, 484.

Relation between upper and lower proprietors of salmon rivers, 222.

Relation of the curer to the fishermen, 255.

Remedies for failing salmon supplies, 225.

Remy, the re-discoverer of pisciculture, 73.

Rental of French fisheries, 91.

Rental of Firth of Forth oyster-beds, 375.

Report of the Lochfyne commissioners on the herring, 235.

Reprehensible feature in herring commerce, 256.

Reproductive power of the oyster, 338.

Reproductive power of the oyster in green claires, 260.

Return from the beds on the Ile de Re, 356.

Revenue anticipated from licences on English rivers, 221.

Revenue from fish to the city of Paris, 64.

Revenue from oysters grown in Lake Fusaro, 349.

Revival of pearl-seeking in Scotland, 402.

Rev. Mr. Williamson on the double migration of salmon, 194.

Rhine salmon, 201.

Richmond’s, Duke of, salmon-fisheries, 215.

Rights of fishing in France, 91.

Rise in price of oysters at Ile de Re, 358.

Rise in the price of white fish, 301.

Rise of a herring-curer, 259.

River cray-fish, 397.

River Doon pearl-fever, 404.

Rivers of France, the, 73.

Roaming fish, 32.

Robertson’s Tweed salmon tables, 217.

Rockall fishery, 303.

Roe of the cod used in sardine-fishery, 254.

Round of labour at Auchmithie, 446.

Routine of oyster-work at Whitstable, 369.

Roxburghe, Duke of, as an angler, 130.

Salmo Ferox, 138.

Salmon a day or two old, 14.

Salmon and herring contrasted, 15.

Salmon-angling in the north of Scotland, 131.

Salmon-culture, 102.

Salmon-beds in the tributaries of the Tay, 209.

Salmon, commercial value of, 199.

Salmon, double migration of, 193.

Salmon egg, description of a, 10.

Salmon-growth versus cod-growth, 20.

Salmon in Australia, 118.

Salmon, natural and economic history of the, 177.

Salmon ova, period required to hatch, 13.

Salmon, progress of, in coming to life, 12.

Salmon-poaching, 202.

Salmon rivers, regulation of, 488.

Лосось, чем он питается? 192.

Salmon-watcher’s tower on the Rhine, 201.

Salting eels at Comacchio, 461.

Sardine-fishery in Brittany, 59, 253.

Scarcity of white fish, 313.

Scattering of oyster-spat, 337.

Scene in a Scottish herring-curer’s office, 469.

Scene in the Buckie small-debt court, 468.

Scene of Sir Walter Scott’s Antiquary, 444.

Scene on the waters, 265.

Scenes on the coast, 444.

Scenery on the Tay, 211.

Scientific and commercial fish-culture, 75.

Scotch name for the turbot, 297.

Scotch pearls in the middle ages, 402.

Scotland for trout, 134.

Scottish chap-books, 439.

Scottish fishing boats all open, 307.

Scottish fishing villages, glance at, 422.

Scottish herring-fishery, 50.

Scottish oyster-eaters, 345.

Scottish pearl-fisheries, 398.

Scottish prejudice against eels, 19.

Scottish salmon-streams, 209.

Scovell’s lobster-pond, 388.

Sea-angling, 154.

Sea-fish, proposal to note growth of, 17.

Sea-perch, 153.

Season for lobsters, 397.

Secret of oyster-culture, 346.

September fishery at Wick, 281.

September the right month for inaugurating the oyster season, 333.

Sergius Orata, 72, 343.

Series of ponds for artificial breeding on the Severn, 219.

Set-line fishing, 160.

Severn, the, 218.

Severn, suggestion for a pond on the, 116.

Sex of the oyster, 340.

Sexual instinct of fish, 10.

Shaking the herring out of the nets, 267.

Shape of a dredge, 378.

Shape of fish, 3.

Shad, 25.

Shaw of Drumlanrig, 74.

Shaw’s parr experiments, 185, 186.

Shell-fish fisheries, 382.

Short and simple annals of the fisher-folk, 462.

Shooting the nets, 265, 266.

Should there be a close-time for herring? 241, 242.

Shrimp-eggs, 383.

Shrimps and prawns, 395.

Shrimpers at work, 395.

Sickening of oysters, 336.

Signs and tokens among the fisher-people, 453.

Silurus glanis, 126-128.

Silver eel, the, 18.

Sillock-fishing in Shetland, 294.

Size and weight of salmon diminishing, 206, 207.

Size of oysters, 341.

Size of the codfish, 291.

Skate-liver oil, 293.

Sketch of fisher-life in the Antiquary, 429.

Sketch of the river Tay, 210, 211.

Slaughter of small-sized fish, 320.

Smaller varieties of the flat-fish, 298.

Smelling power of fish, 3.

Smolt and grilse, 187.

Smolt exodus of 1861, 110.

Smolt growth, 180, 181.

Social condition of the Newhaven fisher-folk, 430.

Social history of the oyster, 342.

Société d’Ecorage in France, 60.

Society of Free Fishermen at Newhaven, 377.

Soft crabs, 393.

Soles of a moderate weight best for the table, 298.

Sole, the, 298.

Song sung by the dredgers, 379.

Sophisticated oysters, 374.

Source of the Tay, 210.

Sowing and planting mussels, 414.

Spat-collecting tiles, 363.

Spawn of herring just hatched, 14.

Spawning at Tongueland, 114.

Spawning of oysters, 337.

Spawning periods of the herring, 236.

Spear for killing flat fish, 161.

Spearing flat fish, 161.

Spey, the, as a salmon stream, 214.

Sprat-controversy, 237, 239.

Sprat-fishery, 253.

Stake and bag nets, 208.

Stake-nets on the river Solway, 208.

Stakes on which to grow oysters, 364.

State of knowledge in Newhaven sixty years ago, 431.

Statements of trawlers, 314.

Statistics of boats and herring ports, 275.

Statistics of Colne oyster-beds, 370.

Statistics of English oyster-grounds, 367.

Statistics of Newfoundland fishery, 54.

Statistics of oyster-culture in the Ile de Re, 356.

Statistics of oyster-growth in Ile de Re, 365.

Statistics of rent and produce of fisheries on Tay, 213.

Statistics of Tweed fisheries, 217.

Statistics of Wick Herring-Fishery, 1865, 502.

St. James’s Day for oysters, 333.

Steamboat travelling, 443.

Steuart of Colpetty on the pearl, 400.

Stock of breeding fish proper for Tay, 214.

Stock of fish kept by Lucullus, 71.

Stoddart’s calculations as to salmon growth, 111, 200.

Store-boxes for crabs and lobsters, 387.

Stories about the pike, 142.

Storm scenes on the Moray Firth, 328.

Storm of October 1864, 322.

Stormontfield, proceedings at, 13.

Striking example of the effect of bag-nets on the Tay, 206.

Summer time of Wick’s existence, 247.

Superstition as to the name of Ross, 468.

Superstition of the fisher-folk, 432.

Supposed migration of turbot, 296.

Supposed spawn of turbot, 286.

Sutherland lochs, 136.

Table of oyster reproduction, 371.

Tabular view of the August and September herring-fishery at Wick, 280, 281.

Tabular view of the fish seasons, 300.

Tabular view of the herring-harvest of 1862, 276.

Tackle for sea-angling, 157.

Tay before and after stake-nets, 214.

Tay, the, as a salmon stream, 209.

Tay, the river, its fish and commerce, 79.

Tax on oysters at Billingsgate, 374.

“Tee”-names, 466.

Templeman’s evidence, 313.

Temperature of the river Plenty in Australia, 121.

Tempest on the Moray Firth, 325.

Thames and other anglers, 130, 151.

Thames, attempts to re-stock that river with fish, 24.

Thames, the, 148, 149.

The bounty system in the herring-fishery, 256.

The cause of the migratory habits of salmon, 194.

The cook and the grouse, 287.

The Dead Man’s Ferry, 455.

The dredging song, 379.

The eastern pearl-fishery, 400.

The first oyster-eater, 342.

The first oyster eaten as a punishment, 343.

The herring-fishery, preparations for, 246.

The food of fishes, 31.

The greening of oysters, 359, 360.

The herring a local fish, 229.

The herring-fishery a lottery, 257.

The latest English salmon Act, 221.

The laird and the laddie, an anecdote, 406.

«Человек в черном пальто», 433.

The mussel as food, 416.

Theories about eels, 18.

Theory as to the growth of smolts, 196.

The pearl-fever on the Doon, 403.

The pearl-mussel, 398.

The pearl shell-fish, 398.

The present Fishery Board, 263.

The senses of fish, 3.

The women of Auchmithie, 446.

The world of fish depicted, 394.

Thinning the mussels, 415.

Tiber, fish of the, 72.

Tiles for receiving the spat of oysters, 363.

Time of fishing for herring, 245.

Time required for hatching herring-ova, 239.

Time when the lobster becomes reproductive, 391.

Torbay fisherman, evidence by a, 315.

Total catch of Herrings for 1865, 503.

Tour among the Scottish fisher-folk, 419.

Tourist talk about fish, 78.

Town of Comacchio, 459.

Trade in shrimps, 397.

Traffic in living codfish, 302.

Transformation of herring-gutters, 270.

Travelling in France, 78.

Trawled fish not fit for market, 314.

Trawler, a, 309.

Trawling at particular places exhausts the shoals, 312.

Trawling for herrings, 249.

Trawling increases the fish, 316.

Trawling on the French coast, 57.

Trawl question, the, 308.

Trout produced at five centimes each, 94.

Trout, the, 133.

Tummel, river, 210.

Turbot, 296.

Turbot fishing, 315.

Turbot, natural history of the, 287.

Turtle-culture, 96.

Tweed Acts of 1857-59, 216.

Tweed poachers, 203.

Tweed tables of weight and size, 207.

Twelve fish for a penny, 89.

Unchangeable nature of the fishing class, 425.

Unger’s revival of the Scottish pearl-fishery, 402.

Unparalleled destruction of the seed of fish, 243.

Upper proprietors of salmon-fisheries, 487.

Uses of the codfish, 292.

Uses of the sillock, 295.

Use of the trawl-net in turning up food for the fish, 316.

Value of a cod-roe, 292.

Value of boats and nets lost in the storm of 1848, 330.

Value of early-caught herring, 258.

Value of mussels at Aiguillon, 417.

Value of salmon at present, 477.

Value of Scottish pearls, 403.

Value of the close-time for salmon, 201.

Value of the oyster stock at Whitstable, 366.

Varied manipulation at Stormontfield, 105.

Varieties of cod, 294.

Varieties of crustacea, 383.

Varieties of fish suitable to breed in ponds, 39.

Various modes of catching crabs, 386.

Various ways of fishing for the pearl-mussel, 405.

Vendace, the, 26.

View of a herring-curing yard, 261.

View of a mussel-farm, 412.

View of Huningue, 83.

View of oyster-claires, 357.

View of oyster-parks, 355.

Village of Auchmithie, 445.

Virginia oyster-beds, 380.

Достоинства «холодного железа», 433.

Visit of the smolts to the sea, 190.

Vivian, Mr., of Hull, on trawling, 311.

Viviparous fish, 16.

Voracity of pike, 142.

Wages at Comacchio, 458.

Waiting for the fish to strike, 266.

Walter Scott on the fishwives, 426.

Walton’s plan of hurdles for the culture of mussels, 411.

Want of a close-time a great fish-destroying agency, 243.

Want of harbour accommodation, 302.

Want of more knowledge about our shell-fish, 382.

Want of precise information as to fish-growth, 16.

Warnings, 453.

Waste places in England suitable for fish-culture, 116.

Weather during the fishing of 1862, 276.

Weather prophecies of the Board of Trade, 331.

Weight of trout, 133.

Welled boats, 306.

Welsh and Irish pearls, 407.

Whale-fishery, the, 55.

What has been accomplished at Stormontfield, 109.

Чем питается лосось? 192.

What we desire to know of all fish, 21.

Каким будет будущее британского рыболовства? 481.

Когда устрицы становятся способными к размножению? 339.

Когда нерестится тюрбо? 287.

When Gadidæ are in season, 286.

When herring are in best condition, 240.

Когда следует вылавливать сельдь? 241.

When white fish are in season, 300.

Where are the haddocks? 30, 288.

Where the best turbot are got, 296.

Where the oyster spawn goes, 340.

«Усатые пандоры» (устрицы), 377.

Whitebait, 22.

Whitebait found in many rivers, 22.

Whitebait poor eating, 23.

White-fish fisheries, the, 285.

White-fish fisheries of Ireland, 304.

White fish when in season, 299.

Whitehills harbour, 321.

Whiting, the, 294.

Whitstable, 366.

Кем был Оссиан? 174.

Wick during the herring season, 268.

Williamson, Rev. D., on the salmon, 193.

Winter fishing at Wick, 274.

«Мудрый Вилли и остроумная Эппи», 439.

Wives of the oyster-farmers, 362.

Wolfsbrunnen trout-pond, 39.

Woodhaven salmon station, 212.

Working a mussel-farm, 416.

Working an oyster-bed, 368.

World of fish, the, 394.

Yarmouth, 271.

Yarmouth boats, their size and cost, 271.

Yarmouth, the great fishery at, 49.

Yarrell’s account of the herring, 231.

Yarrell’s and Buist’s opinion about the parr, 183.

Young’s experiments on the parr, 186.

Yield of a bouchot, 416.

Отпечатано Р. Кларком, Эдинбург.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[1] По этому вопросу рыбоводства у меня состоялся следующий разговор с рыбаком (pêcheur), у которого есть небольшое хозяйство в пригороде Страсбурга, на дороге к Мосту лодок:—

«По вашей системе вы собираете икру рыб в реках Швейцарии и Германии либо с нерестилищ, либо непосредственно у родителей, которых затем варварски убивают и продают, как нам сказали в Юнинге, а икру могут отправить на обогащение какому-нибудь частному спекулянту на севере Франции. Но не обеднеют ли в свою очередь реки, из которых берется икра?»

«О нет; система рыбоводства предполагает, что мы получаем только ту часть икры, которая в противном случае была бы потеряна».

«Как вы думаете, какова доля молоди лосося, достигающей товарного размера при обычных условиях роста?»

«Она очень мала. Восемнадцатифунтовая рыба дает восемнадцать тысяч икринок. Что ж, одна треть из них, по всей вероятности, избежит оплодотворяющего воздействия молок, другая треть, скорее всего, никогда не оживет — икра либо погибнет от естественных причин, либо будет съедена другими рыбами; так что, как видите, только шесть тысяч, или одна треть всей икры, когда-либо оживет».

«Ну, это хорошо, насколько это возможно; но вы совсем не защищаете мальков, вы только обеспечиваете передачу икры из Юнинга».

«Да; но икра — это больше половины дела. Из восемнадцати тысяч икринок лосося вы, обеспечив защиту, выведете по крайней мере пятнадцать тысяч рыб; и тогда их не выпустят в воду, пока они не будут вполне способны позаботиться о себе и выдержать борьбу за жизнь».

«Предположим, это так, как вы говорите, и вы можете выращивать рыбу в прибыльных количествах, не повредит ли расширение системы рыбоводства породе в конечном итоге?»

«Я не думаю, что повредит. Мы применяем эту систему во Франции уже более двадцати лет в том или ином масштабе, и я не слышал, чтобы рыбе был нанесен какой-либо ущерб».

[2] Поскольку я лично присутствовал при исходе 1861 года, я прилагаю краткий отчет о том, что произошло, из газеты Perth Courier:—

«В прошлую субботу г-н Бьюст в сопровождении г-на Бертрама из Эдинбурга и других джентльменов посетил пруды Стормонтфилда с целью выяснить состояние рыбы и дать инструкции относительно выпуска смолтов. В течение восьми дней смотритель наблюдал явные признаки стремления к свободе у значительной части своих чешуйчатых подопечных, и многие из них ушли в ручей, ведущий к резервуару у реки, где рыбу раньше ловили и метили. Когда группа прибыла, они обнаружили в резервуаре довольно много рыбы — тех, кто пытался выбраться ночью. Смолты были крупными и в хорошем состоянии; и одна рыба, которую держали три года, чтобы выяснить, будет ли вид расти в пресной воде без возможности посещать море, оказалась вдвое больше самого крупного смолта. Также было найдено некоторое количество парров того же возраста, что и смолты, и выведенных от тех же родителей, размером с гольянов, с четко выраженной парровой меткой. Увидев положение дел, г-н Бьюст дал указания убрать шлюзы и позволить тем, кто стремится к миграции, получить свободу без мечения в этом сезоне. Значительное число рыб сразу устремилось в реку, и теперь никаких препятствий для свободной миграции чиниться не будет. Икра, из которой получились нынешние мальки, была помещена в ящики в разное время в период с 15 ноября по 13 декабря 1859 года; а уход смолтов начался 18-го числа текущего месяца. Весь выводок, насчитывающий, по оценкам, около 200 000 рыб, является продуктом 19 самцов и 31 самки лосося. Аномалия, при которой половина мальков достигает состояния смолтов и покидает пруды, будучи всего годовалыми, а другая половина остается, до сих пор, как предполагалось, объяснялась тем, что более ранние рыбы были потомством лосося, а более поздние — грильса. Эксперимент этого года снимает этот вопрос, опровергая данное предположение. Г-н Бьюст в ноябре 1859 года отдал приказ, чтобы для целей прудов брали только лососей. Результат — та же аномалия. Хотя все мальки в этом году в прудах являются потомством лосося, как обычно, только половина из них достигла состояния смолтов, в то время как остальные по-прежнему выглядят как парры. Это, пожалуй, самая важная особенность операций этого года. В начале 1860 года из-за неблагоприятного для вылупления сезона весь выводок казался особенно хилым и плохо развитым, и вряд ли ожидалось, что кто-либо из них вообще станет смолтом в этом году. Однако около месяца назад ранние опасения развеялись; значительная часть мальков начала приближаться к состоянию смолта и с начала мая стала приобретать свой серебристый наряд, и теперь они развиты не хуже, чем те, что находятся в открытой реке».

[3] «Чтобы публика могла понять, какое огромное количество рыбы составляет 770 000, я упомяну, что, по расчетам «летописца» г-на Джеймса Лоу, количество людей, собравшихся приветствовать прибытие принцессы Уэльской, составляло 700 000: представьте себе по лососю на каждого человека, и вы получите представление о количестве рыб, которое г-н Эшворт вывел в качестве запаса для своих рыболовных угодий». — Лекция г-на Бакленда.

[4] С тех пор как вышеизложенное было написано, в Англию поступили сведения о потере — путем побега в реку (что не было бы потерей), или смерти, или, вернее, «таинственного исчезновения» — большого количества мальков; в пруду осталось всего пятьсот. Им позволили уйти в реку, и мы все еще можем надеяться услышать об их безопасности и благополучии. Я надеюсь, что заинтересованные лица не будут терять времени, теперь, когда они знают путь к успеху, и отправят еще одну партию икры, чтобы обеспечить выпуск в реку нескольких тысяч молодых рыб.

[5] В очень старом номере журнала Scots Magazine я нашел следующее: «Мне рассказал джентльмен, присутствовавший на лодочном лове на реке Спей возле замка Гордон в апреле, что при вытягивании сети было извлечено большое количество смолтов, с которыми рыбаки не хотели расставаться; но один джентльмен, знавший естественную склонность лосося возвращаться в родную реку, убедил их выпустить их обратно в воду, заверив, что через два месяца они поймают большинство из них уже взрослыми грильсами, которые будут стоить гораздо дороже. В то же время он заключил пари на пять гиней с другим присутствовавшим джентльменом, который был несколько сомневающимся, что его предсказание сбудется. Рыбаки согласились. Соответственно, он отрезал часть хвостовых плавников у нескольких из них, прежде чем бросил их в реку; и в течение установленного срока рыбаки действительно поймали более сотни таких меченых грильсов, а вскоре после этого — еще многих».

[6] Рейн — отличная лососевая река, дающая большое количество рыбы. Пять рыболовных станций в Роттердаме очень продуктивны, каждая из них дает около 40 000 лососей в год; и не будет преувеличением оценить продукцию этих промыслов в 25 000 фунтов стерлингов в год.

[7] Французское правительство отменило импортную пошлину на лосося в 1856 году, когда некачественный лосось начал экспортироваться в эту страну во время британских периодов запрета на вылов по цене 7000 фунтов стерлингов в год. Один недавний автор в журнале Fraser’s Magazine был проинформирован ведущим продавцом рыбы 16 ноября, что в тот день в Биллингсгейте находилось десять тонн свежевыловленного лосося с реки Твид, через два месяца после начала запретного периода, и вопреки тому, что считалось эффективным специальным законодательством для этой реки!

[8] В качестве примера многочисленных абсурдных утверждений, которые распространялись о рыбе, читатель может изучить следующий абзац: «Старые рыбаки из Данбара говорят, что сельдь нерестится так: во-первых, самки сельди откладывают икру в каком-нибудь удобном месте на песчаном или галечном дне; во-вторых, самцы затем распространяют свои молоки по всей икре, чтобы защитить ее от врагов, а также от воздействия приливов и волн, которые могут ее сдвинуть. Рыбаки также говорят, что когда молодь сельди вылупляется, она может видеть и плавать; оболочка из молок лопается, и они могут свободно плавать. Некоторые натуралисты думают, что икра и молоки сельди просто перемешиваются и оставляются на песке, чтобы прорастать и развиваться. Идея рыбаков кажется более вероятной из двух мнений».

[9] «Мы понимаем, что около 100 лодок были наняты для лова во Фрейзерборо из Портсоя, Портноки, Баки, Портгордона и других рыбацких деревень. Точные условия найма мы приводим ниже из авторитетного источника. Условия таковы: 15 шиллингов за кран (мера объема), с бонусом в 15 фунтов стерлингов, 2 фунта на жилье, 1 фунт в качестве задатка, а также перевозка сетей и место для сетей. Перевозка сетей и место для сетей стоят от 3 фунтов 10 шиллингов до 4 фунтов, так что условия равны 15 шиллингам за кран и от 21 фунта 10 шиллингов до 22 фунтов в качестве полного бонуса». — Banff Journal.

[10] С тех пор как вышеизложенное было написано, был опубликован отчет комиссаров за 1864 год, но цифры настолько незначительно отличаются от показателей 1863 года, что нет необходимости приводить их подробно: общее количество засоленной сельди уменьшилось на 11 166¼ баррелей, в то время как число занятых лодок и людей увеличилось на 140 лодок, 126 рыбаков и мальчиков, а оценочная стоимость лодок и сетей возросла на 29 931 фунт стерлингов. Зимний сельдяной промысел на северо-восточном побережье около Уика, Либстера и Хелмсдейла, вопреки ожиданиям, был совершенно неудачным. Вероятной причиной стало очень бурное состояние погоды, которое не позволяло лодкам выходить в море. Таким образом, этот год не дает никаких доказательств ни за, ни против мнения о том, что сельдь существует в количествах, достаточных для того, чтобы сделать зимний сельдяной промысел прибыльным у побережья в зимние месяцы.

[11] Корреспондент предоставил мне следующий краткий отчет о лове силлока (молоди сайды), как он ведется на Шетландских островах: «Силлоки — это молодь сайды, они появляются в начале августа у небольших островов и размером с парров в Твиде. Они остаются у этих островов несколько недель, а в сентябре и октябре, а иногда и дольше, держатся у небольших островов, где рыбаки ловят их ради печени, которая содержит жир. Одна лодка с килем в двенадцать футов иногда ловит до тридцати бушелей за часть дня, и в этом году (1864), из-за высокой цены на жир, каждый бушель стоил около 1 шиллинга 6 пенсов. Саму рыбу выбрасывают в навоз, когда улов невелик, но когда улов большой, печень вынимают, а рыбу выбрасывают в море. Нет никаких парламентских актов против использования сетей; но через некоторое время силлоки покидают острова и направляются к берегу, где есть какие-либо края. Признано, что остров Уолси — лучшее место на Шетландских островах для подхода этой рыбы, но как только они приходят туда, владелец, г-н Брюс, не позволяет «покинг» (лов сетями-мешками), так как неделя — и с ними было бы покончено; но все должны ловить удочкой, чтобы каждый человек мог получить столько, сколько хватит ему на день или два. «Покинг» их всех выгоняет, но рыба не обращает внимания на удочку; очень живописно видеть, как человек пятьдесят сидят вокруг бассейна со своими удочками, а силлоки покрывают около руда (мера площади) моря, глубиной от трех до шести футов, и так близко друг к другу, что можно подумать, им негде пошевелиться. Они будут оставаться в изобилии до конца апреля, в это время они уходят в глубокое море; а когда они появляются в следующем году, они примерно в четыре раза крупнее, и их называют питлоками. Но их ловят только удочкой. Г-н Брюс просто говорит: «Если вы будете использовать сети-мешки, вы не можете быть моим арендатором»; так что они должны либо отказаться от одного, либо от другого, и таким образом каждое домохозяйство имеет столько этой мелкой рыбы, сколько может использовать в течение зимы».

[12] В заливе Ферт-оф-Форт мидии собирают круглый год, но они неизменно теряют в качестве при преобладании восточных ветров.

[13] Траулер из Баркинга обычно несет 5 человек и 3 мальчиков и обходится при полной работе в 12 фунтов стерлингов в неделю. Халльский траулер обходится гораздо дешевле, и владелец несет меньше риска, потому что экипаж, от капитана до последнего матроса, делит улов. Баркингские рыбаки отказываются вступать в это соглашение, что, вероятно, помогает объяснить упадок баркингского рыболовства, ибо халльское сравнительно процветает. Кооперативная система преобладает среди некоторых рыбаков Англии. В недавно опубликованном в журнале Once a Week отчете об одном йоркширском рыбацком месте приводятся следующие статистические данные о стоимости лодок и т. д.:—

«Каждый ял, варьирующийся по тоннажу от 28 до 45 тонн, стоит от 600 до 650 фунтов стерлингов и разделен на доли; из его заработка 3 шиллинга 6 пенсов с фунта выплачиваются владельцу или владельцам, 10 шиллингов идут на текущие расходы, а остальное делится между людьми, которые добывают наживку. Когда требуется новая лодка, несколько человек — джентльмены-спекулянты, капитаны портов и т. д., а также лодочники — берут определенные доли в ней, которые варьируются по сумме от одной восьмой до половины стоимости; затем подается заявка строителю, паруснику, мастеру по изготовлению якорей и другим торговцам; и судно в должное время оплачивается, оснащается и передается владельцам. Каждый люггер-ял несет две мачты и снабжен тремя комплектами парусов для различных погодных условий. Фок содержит 200 или 250 ярдов, бизань — 100, а бизань-марсель — 40 ярдов; меньшие размеры составляют соответственно 100, 60 и 50 ярдов. Кливер очень мал. В среднем ял имеет 40 тонн, киль 51 фут, или 55 футов по всей длине, и ширину 17 или 18 футов; осадка 6½ футов на корме и 5 футов на носу. Количество балласта варьируется от 20 до 30 тонн. Ял снабжен 120 сетями, каждая из которых стоит 30 фунтов стерлингов. Половина этого количества остается на берегу и меняется каждые 12 недель. Экипаж состоит из 7 человек и 2 мальчиков. Например, «Wear» под командованием Коллинга, первоклассного моряка, несет еще двоих, таких же, как он, совладельцев, 4 человек, получающих, помимо еды, 1 фунт, и 1 мальчика по 18 шиллингов, и другого по 11 шиллингов в неделю; каждый рыбак, являющийся владельцем сети, получает 24 шиллинга в неделю. Расходы на заработную плату и износ рассчитываются от 12 до 15 фунтов стерлингов в неделю. Сельдь оценивается в среднем в 2 фунта стерлингов за 1000 штук. Иногда за один лов вылавливается 23 000 рыб, иногда до 60 000, но 40 000 считаются хорошим уловом. Чтобы вознаградить экипаж, нужно получать 50 или 60 фунтов стерлингов в неделю. Каждая сеть имеет длину 10 морских саженей и опускается на 9 саженей во время лова, верхняя часть поддерживается рядом бочек, которые установлены с интервалом в 15 саженей. Варпы (канаты), используемые для расстановки сетей на каждом судне, имеют длину 2200 ярдов. Двое мужчин поднимают сети, двое вытряхивают из них рыбу, а один мальчик укладывает сети, в то время как его товарищ укладывает варпы, которые поднимаются лебедкой, приводимой в действие мужчинами. Каждая сеть весит около 28 фунтов. Чтобы сохранить сети и паруса, необходимо часто покрывать их дубильным веществом, которое готовится в больших медных котлах. Эти котлы стоят 40 фунтов стерлингов».

На заливе Святого Лаврентия условия найма рыбаков следующие:—

«Рыбаков доставляют на рыболовную станцию за счет фирмы, нанимающей их. Им предоставляют хорошую рыболовную лодку, полностью оснащенную, а также снабжают свежей наживкой, пока ее можно достать и пока она им нужна, но за плату в размере от 6 до 8 долларов; и за каждые 100 тресок, доставленных на пристань, они получают 5 шиллингов 6 пенсов, половину деньгами, а другую половину товарами и провизией. При таких ценах и обилии рыбы рыбаки зарабатывают 5, 10, 15 и даже 20 долларов в день; и после отсутствия от 6 до 9 недель привозят домой от 80 до 120 долларов, а иногда и больше. Но они должны сами себя кормить; и если рыбы мало, их счет за провизию, выданную их семьям перед отъездом, их собственное питание, покупка лесок съедают большую часть их заработка, и они очень часто возвращаются на Магдаленовы острова с пустыми карманами». В заливе Святого Лаврентия водится огромное количество всех видов рыб.

[14] Г-н Эшворт в сообщении г-ну Бэрри, одному из комиссаров по ирландскому рыболовству, говорит: «Плата за устричные парки не взимается, но каждый участок отмечен и определен на карте, и продукция считается частной собственностью того, кто его создал. Они варьируются по размеру от двадцати до тридцати ярдов в квадрате, камни или плитки расставлены рядами на расстоянии около пяти футов друг от друга, с открытыми концами, чтобы обеспечить прилив и отлив воды».

[15] С тех пор как были написаны вышеприведенные наблюдения, приятно узнать, что городской совет Эдинбурга начал расследование состояния своих устричных отмелей. Был составлен официальный отчет следующего содержания: «Подкомитет комитета лорд-провоста просит доложить, что, согласно проведенным ими запросам, нет никаких сомнений в том, что городские отмели из-за неправильного способа их вылова в настоящее время почти бесполезны, так как огромное количество молоди устриц было выловлено и продано для экспорта в Англию и другие места; что в этих обстоятельствах подкомитет придерживается мнения, что, если возможно, аренду, которую получили Свободные рыбаки, следует сократить, чтобы город мог впредь иметь полный контроль, и с этой целью агентам следует поручить получить мнение юрисконсульта; но если это невозможно, то следует предпринять немедленные шаги путем конференции с герцогом Баклю, сэром Джорджем Сатти, графом Мортоном и Комиссарами по лесам и лесному хозяйству — которым вместе с городом принадлежат все отмели в Форте, — чтобы все устрицы в Форте были переданы под одно управление для их совместной выгоды. В настоящее время правила, установленные любым из владельцев, становятся полностью недействительными из-за того, что когда неправильные устрицы доставляются на берег, рыбаки сразу заявляют, что они взяты с других отмелей, а не с тех, которые оспаривает сторона; и, в частности, что они были взяты с так называемой нейтральной земли, которая принадлежит Правительству, и за которую они не платят никакой арендной платы. Уместно сказать, что респектабельная часть Общества Свободных рыбаков заявляет о своей готовности помочь в восстановлении городских отмелей до надлежащего состояния и в поддержании их в порядке в будущем; и они представляют письмо от своих агентов, г-д Гардинер, на этот счет, вместе с копией протокола общества».

[16] Следующая информация о цвете и структуре жемчуга может заинтересовать широкого читателя:—

Сэр Роберт Рединг в письме Королевскому обществу от 13 октября 1688 года, говоря об ирландском жемчуге, утверждает, что жемчуг, если он однажды потемнел, никогда не прояснится при любом изменении здоровья или возраста моллюска. Г-н Унгер решительно опровергает это; он показывает на многих образцах, что некоторые из лучших шотландских жемчужин совершенно темные внутри. Теория, выдвинутая сэром Эверардом Хоумом, о том, что особый блеск, так высоко ценимый в жемчуге, исходит из центра, тем самым опровергается. Нет сомнений, что сэр Дэвид Брюстер прав в своем утверждении по этому пункту в Эдинбургской энциклопедии. Некоторые авторы утверждают, что неправильные жемчужины можно округлить. Это, конечно, ошибочно: они, как все знают, сформированы слоями, как луковица, и эти слои при разрезании поперек обнажились бы таким образом, что даже самая высокая полировка не скрыла бы их. Однако во многих случаях вполне возможно улучшить жемчужину плохого цвета, удалив один или несколько слоев; и таким образом многие жемчужины сравнительно ничтожной стоимости превратились в драгоценные камни редкой красоты. Лучший способ отличить настоящий жемчуг от имитации — взять острый нож и осторожно попытаться поскрести его: если это имитация, нож будет скользить по поверхности, не оставляя следа, так как это стекло, а настоящий жемчуг не пострадает от осторожной руки. Однако куски раковин широко используются и продаются как жемчуг. Их вырезают в формы, очень напоминающие половинчатый жемчуг, и оправляют различными способами, так что многие профессиональные судьи были обмануты. Их легко отличить по радужному блеску от настоящего жемчуга, который имеет только один отчетливый оттенок.

[17] Я почерпнул следующий отчет о свадебном танце рыбаков из отличного провинциального журнала. Торжество бракосочетания — большое событие в деревне, и когда оно происходит, принято приглашать почти все взрослое население. Церемония почти всегда совершается в церкви, и нередко случается, что на некоторых свадьбах вся нижняя часть церкви бывает плотно заполнена свадебной процессией. Свадьбы в Коллистоне примечательны весельем, которое наступает после возвращения компании с церемонии. После роскошного обеда компания переходит на лужайку, в место, которое гладкое и ровное и находится недалеко от станции Береговой охраны в конце песков Форви, и там, под вдохновляющие звуки скрипки, танцует древний, живописный и сложный «Lang Reel o’ Collieston» — рил, который танцевали их предки и каждое последующее поколение с незапамятных времен. Тем, кто любит «танцевать до упаду» и кому никогда не доводилось видеть этот танец, было бы, несомненно, интересно, если бы мы дали описание этого «Lang Reel o’ Collieston»; но, хотя мы и любим такого рода упражнения, мы не обладаем профессиональным мастерством и, следовательно, не знакомы с техническими названиями различных движений в этом особом отделе поклонения Терпсихоре. Мы можем, однако, упомянуть, что, как указывает его название, lang reel o’ Collieston — это lang reel (длинный рил) в двойном смысле. Он длится долго и имеет значительные размеры, ибо вся свадебная компания присоединяется к танцу «lang reel». Его начинают невеста и ее «шафер», и пара за парой вплетаются в его звенья по мере продолжения танца, пока все не соединятся в нем, а затем пара за парой отпадают, как в некоторых кадрилях, пока не останутся танцевать только невеста и «шафер», которые его начали. Как можно предположить, это длительное танцевальное усилие довольно утомительно для невесты; и мы слышали, как одна дородная сорокалетняя жена заявила, перечисляя свою долю участия в день свадьбы, что «задняя часть ее ног не могла оправиться от lang reel еще месяц после этого». Танцевальное движение очень любопытно. Танцоры «кружатся, встают, пересекаются и сцепляются» и меняются местами таким образом, что постепенно перемещаются от начала танца к концу и обратно к началу, и так далее, и все это похоже на звенья цепи при вращении. Когда пары танцуют, lang reel o’ Collieston выглядит как серия обычных хайлендских рилов, и именно в этом вращении заключается своеобразие, сложность и неописуемость танца. Этот рил совершенно необходим на свадьбах, и после того, как он исполнен, другие рилы и танцы наслаждаются и поддерживаются с очень большим духом — естественным и подогретым; и увидеть, как lang reel o’ Collieston танцуют на зеленой траве под голубым куполом небес, в приятный летний полдень, — это удовольствие, ради которого стоит проехать много миль. Не только глаз получил бы редкое пиршество, но и благодаря сладкой музыке скрипки, веселой песне жаворонка в небе прямо над головой, звенящему хохоту юных зрителей, хлопанью в ладоши и громким «hoochs» или возгласам танцующих рыбаков, все смешивающееся с рокотом волн, разбивающихся о скалы, ухо получило бы банкет не самого обычного рода и не повседневного явления. — Banffshire Journal.

[18] В рыбацких деревнях на заливах Ферт-оф-Форт и Тей, как и в других местах Шотландии, правительство — гинекократия. В ходе последней войны и во время тревоги по поводу вторжения флот транспортов вошел в залив Ферт-оф-Форт под конвоем нескольких военных кораблей, которые не отвечали ни на какие сигналы. Возникла всеобщая тревога, в результате которой все рыбаки, зачисленные в морское ополчение, сели на канонерские лодки, которые они должны были укомплектовать по мере необходимости, и отплыли, чтобы противостоять предполагаемому врагу. Иностранцы оказались русскими, с которыми мы тогда были в мире. Графские джентльмены Мидлотиана, довольные рвением, проявленным морским ополчением в критический момент, проголосовали за то, чтобы преподнести общине рыбаков серебряную чашу для пунша, которую можно было бы использовать по праздничным случаям. Но рыбачки, услышав, что задумано, заявили о своем праве иметь отдельную долю в предполагаемой почетной награде. Мужчины, сказали они, были их мужьями; именно они пострадали бы, если бы их мужья были убиты, и именно с их разрешения и по их настоянию они отправились на канонерские лодки для государственной службы. Поэтому они потребовали разделить награду каким-то образом, который выделил бы женский патриотизм, проявленный ими по этому случаю. Джентльмены графства охотно признали это требование; и, не уменьшая ценности своего комплимента мужчинам, они сделали женщинам подарок в виде ценной броши, чтобы скреплять плед королевы рыбачек на тот момент.

Можно далее заметить, что эти Нереиды пунктуальны между собой и соблюдают разные ранги в зависимости от товаров, которыми они торгуют. Одна опытная дама была услышана, когда она охарактеризовала младшую девицу как «бедную глупую вещь, у которой нет амбиций, и она никогда», пророчила она, «не поднимется выше бизнеса по продаже мидий». — Примечание к «Антикварию».

[19] «Шотландские рыботорговки, или «рыбачки» из Ньюхейвена и Фишерроу, как их обычно называют, носят одежду особого и подходящего фасона, состоящую из длинной синей куртки из грубого сукна с широкими рукавами, синей юбки, обычно подоткнутой так, чтобы образовать карман, и чтобы показать свои широкие нижние юбки из ярко окрашенной шерстяной полоски, доходящие до икры ноги. Можно заметить, что верхние юбки сделаны из полосатого материала, технически называемого, как мы полагаем, драгет, и всегда разных цветов. Поскольку женщины носят свой груз рыбы на спинах в корзинах, поддерживаемых широким кожаным ремнем, опирающимся спереди на лоб, толстый платок является их обычным головным убором, хотя часто можно увидеть муслиновую шапочку, или «матч», с очень широкой оборкой, отороченной кружевом и откинутой назад на голову, выглядывающую из-под платка. Разнообразные косынки или маленькие шали, подобные той, что на голове, окружают шею и грудь, что вместе с толстыми шерстяными чулками и парой прочных ботинок завершает костюм».

[20] «Там рыбаки и дочери рыбаков женятся и выдаются замуж друг за друга со священностью, уступающей только строгости межбрачных союзов, соблюдаемой среди евреев. Наводя справки, мы обнаруживаем, что иногда одна из этих дородных молодых девиц выбирает себе мужа где-то еще, а не из своей собственной общины; но мы понимаем, что когда это происходит, невеста теряет касту и должна следовать будущей судьбе жениха, какой бы она ни оказалась. Говоря о браках, нынешняя большая нехватка как говядины, так и баранины, и, как следствие, высокая цена на эти продукты питания, похоже, никак не пугает жителей Ньюхейвена, ибо там брачные узы завязываются бойко. Болтая с некоторыми рыбаками буквально на днях, мы услышали, что два таких торжества состоялись накануне, и что еще четыре свадьбы ожидаются на этой неделе; и мы слышали и видели конец музыкального и танцевального веселья, которое проходило в трактире по этим двум недавним случаям и которое продолжалось до позднего времени следующего дня. Мы видим мало того, что могло бы соблазнить молодых женщин Ньюхейвена вступить в брак, ибо это, кажется, только увеличивает их физический труд. Это обстоятельство, однако, по-видимому, не является препятствием, а скорее подстегивает их; и мы помним, как однажды, когда девушка, довольно хрупкая для молодой женщины из Ньюхейвена, собиралась выйти замуж, другая девушка, крепкая девица лет восемнадцати, так выразилась: «Дженни Флакер берет мужа! у нее хорошая щека; как она его прокормит? бедный человек должен будет продавать свою рыбу, а не только ловить ее». Когда речь заходит об этой теме межбрачных союзов среди жителей Ньюхейвена, уместно упомянуть, что мы слышали противоречивые сведения по этому поводу; одни говорили, что такого обычая не существует, или, по крайней мере, что такое правило не соблюдается общиной, в то время как другое мнение заключалось в том, что только один брак вне общины, насколько стало известно нашему информатору, имел место за последние восемь или девять лет». — North Briton.

[21] Часть этой информации о Фишерроу взята из журнала Chambers’ Journal.

[22] Из частного письма г-на Дональда Бэйна.