Изображение на обложке создано транскриптором и является общественным достоянием.

ПИРУЮЩИЕ МУДРЕЦЫ

OR

BANQUET OF THE LEARNED

OF

ATHENÆUS.

LITERALLY TRANSLATED

By C. D. YONGE, B.A.

WITH AN APPENDIX OF POETICAL FRAGMENTS,

RENDERED INTO ENGLISH VERSE BY VARIOUS AUTHORS,

AND A GENERAL INDEX.

IN THREE VOLUMES.

VOL. II.

LONDON:

HENRY G. BOHN, YORK STREET, COVENT GARDEN.

MDCCCLIV.

LONDON:

R. CLAY, PRINTER, BREAD STREET HILL.

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА II.

BOOK VII.

The Phagesia—Fish—Epicures—Cooks—Sharks—Fish—Glaucus
—Eels—The Tunny-fish—Fish—Pike—Fish—The Polypus
433-521

 

BOOK VIII.

Aquatic Animals—Fish—Recommendations to present Enjoyment—
Fish—Hyperides—Epicures—Stratonicus—Aristotle—Aristotle's
Natural History—Fish—The Swallow—Ephesus—Names of Feasts
—Feasts—The Dole-basket
523-576

 

BOOK IX.

The words Τακεπὸϛ and Σίναπι—The word
πάρψιϛ—Turnips—Cabbage—Leeks—Poultry—
Anaxandrides—Pigs—Cooks—Use of particular Words—Learned
Cooks—Cooks—Use of particular Words—Made Dishes—Pheasants
—The Porphyrion—Partridges—The Bustard—Sparrows—Quails
—Pigeons—Ducks—Sucklings—Attic form of Nouns in ωϛ—Loins—Hares—The word Σύαγροϛ—Dinners—Cookery
—Chamæleon—Bean Soup—Soap—Towels
576-648

 

BOOK X.

Ulysses—Voracity of certain Persons—Of Mithridates—Of the
Bœotians—Of the Thessalians—Menedemus—Praise of
Temperance—Stilpo—Mixing Wine—Cupbearers—Drinking—The
Proportions of Mixed Wine—Drinking—Wine—Lacedæmonian
Fashions—Thirst—Philip of Macedon—Arcadion—Dionysius
—Antiochus Epiphanes—Demetrius—Female Drinkers—The
Illyrians—Evils of Drunkenness Forms of Πίνω—
Τρῖφοι—Riddles—Τρῖφοι—Euripides—
Τρῖφοι—Enigmatical Sayings—Capping Verses—
Τρῖφοι
648-725

 

BOOK XI.

Cups—Drinking Pledges—Athenian Banquets—Drinking-cups
—The Pleiades—Meaning of particular Words—Drinking—cups
—Plato.
725-815

THE PHAGESIA.

КНИГА VII.

1. Когда пир уже подходил к концу, киники, решив, что празднуется праздник Фагесий, были чрезвычайно довольны, и Цинульк сказал: «Пока мы ужинаем, о Ульпиан, раз уж ты потчуешь нас словами, я предложу тебе такой вопрос: у какого автора можно найти упоминание праздников, называемых Фагесии и Фагесипосии?» Тот, помедлив и велев рабам перестать разносить блюда, хотя уже наступил вечер, ответил: «Не припомню, о мудрейший, так что расскажи нам сам, чтобы ты мог поужинать еще обильнее и приятнее». Он же ответил: «Если пообещаешь отблагодарить меня, когда я расскажу, то я расскажу». И так как тот согласился отблагодарить его, он продолжил: «Клеарх, ученик Аристотеля, родом из Сол, в первой книге своего трактата "О картинах" (ибо я помню его выражения, так как они мне очень понравились) говорит следующее: "Фагесии — некоторые называют этот праздник Фагесипосиями — но этот праздник прекратился, как и праздник Рапсодов, который они праздновали во время Дионисий, когда каждый проходящий мимо воспевал гимн богу, чтобы почтить его"». Вот что написал Клеарх. И если сомневаешься, друг мой, то я, у которого есть эта книга, не прочь дать ее тебе почитать. И ты сможешь многое из нее узнать и почерпнуть из нее множество вопросов, чтобы задать нам. Ибо он рассказывает, что Каллий Афинский сочинил "Грамматическую трагедию", из которой Еврипид в своей "Медее", а Софокл в своем "Эдипе" заимствовали свои хоры и построение сюжета.

2. И когда все гости изумились литературным познаниям Цинулька, Плутарх сказал: «Подобным образом в моей родной Александрии праздновался праздник Несения Фляг, о котором упоминает Эратосфен в своем трактате под названием "Арсиноя". И он говорит следующее: "Когда Птолемей учреждал праздник и всякого рода жертвоприношения, особенно те, что относятся к Вакху, Арсиноя спросила человека, который нес ветви, какой день он сейчас празднует и что это за праздник. И когда он ответил: 'Это называется Лагинофория; и гости возлежат на ложах и едят все, что принесли с собой, и каждый пьет из своей собственной фляги, которую принес из дома'; и когда он ушел, она, посмотрев на нас, сказала: 'Кажется, это довольно грязный вид пиршества; ибо совершенно очевидно, что это должно быть собрание смешанной толпы, где все выкладывают несвежую пищу, совершенно неуместную и непристойную'. Но если бы такой вид пира ей понравился, то царица не возражала бы против того, чтобы самой приготовить то же самое, как это делается на празднике, называемом Хои. Ибо там каждый пирует отдельно, а приглашающий лишь предоставляет материалы для пира"».

3. Но один из присутствовавших грамматиков, глядя на приготовление пира, сказал: «Далее, как мы когда-нибудь сможем съесть такой огромный ужин? Возможно, нам предстоит продолжать "в течение ночи", как говорит остроумный писатель Аристофан в своем "Эолосиконе", где, впрочем, его выражение звучит как "в течение всей ночи". И, действительно, Гомер использует предлог διὰ таким же образом, ибо он говорит —

Он лежал внутри пещеры, растянувшись поверх овец (διὰ μήλων);

где διὰ μήλων означает "поверх всех овец", указывая на размеры гиганта. И Дафн, врач, ответил ему: «Поздние ночные трапезы, друг мой, полезнее для всех. Ибо влияние луны хорошо приспособлено для содействия пищеварению, поскольку луна обладает гнилостными свойствами; а пищеварение зависит от гниения. Соответственно, жертвенные животные, убитые ночью, легче перевариваются; а древесина, срубленная при лунном свете, гниет быстрее. И также большая часть плодов созревает при лунном свете».

FISH.

4. Но поскольку было подано великое множество сортов рыбы, причем самых разных как по размеру, так и по красоте, и их продолжали постоянно подавать гостям, Миртил сказал: «Хотя все различные блюда, которые мы едим, помимо основной трапезы, правильно называются одним общим именем опсон, все же вполне заслуженно рыба, благодаря своему восхитительному вкусу, взяла верх над всем остальным и присвоила это имя себе, потому что люди так чрезвычайно влюблены в этот вид пищи. Соответственно, мы называем людей опсофагами, не имея в виду тех, кто ест говядину (как Геракл, который ел говядину вперемешку со свежими фигами); и мы не имеем в виду под таким термином человека, который любит фиги, как философ Платон, согласно рассказу о нем Фанокрита в его трактате "О прославленных": и он говорит нам в той же книге, что Аркесилай любил виноград: но под этим термином мы подразумеваем только тех людей, которые околачиваются на рыбном рынке. И Филипп Македонский любил яблоки, как и его сын Александр, о чем сообщает Дорофей в шестой книге своей истории "Жизнь и деяния Александра". Но Харет Митиленский рассказывает, что Александр, найдя самые прекрасные яблоки, которые он когда-либо видел в стране вокруг Вавилона, наполнил ими лодки и устроил яблочную битву с судов, что представляло собой прекраснейшее зрелище. И я не не знаю, что, строго говоря, все, что приготовлено для еды посредством огня, называется опсон. Ибо, действительно, это слово либо идентично эпсон, либо, возможно, оно происходит от оптао — жарить».

5. Поскольку существует великое множество различных видов рыб, которые мы едим в разное время года, мой достопочтенный Тимократ (ибо, как говорит Софокл —

A chorus too of voiceless fish rush'd on,

Making a noise with their quick moving tails.

Хвосты не ластятся к своей госпоже, а бьются о блюдо. И как говорит Ахей в "Судьбах" —

There was a mighty mass of the sea-born herd—

A spectacle which fill'd the wat'ry waste,

Breaking the silence with their rapid tails;)

Я сейчас перескажу вам то, что Пирующие мудрецы говорили о каждом из них: ибо каждый из них внес в обсуждение темы какой-то вклад в виде цитат из книг; хотя я не буду называть имена всех, кто принимал участие в беседе, их было так много.

Амфис говорит в своей "Левкаде" —

Whoever buys some ὄψον for his supper,

And, when he might get real genuine fish,

Contents himself with radishes, is mad.

И чтобы вам было легко запомнить сказанное, я расположу имена в алфавитном порядке. Ибо как Софокл в своем "Аяксе, несущем бич" назвал рыбу эллои, сказав —

He gave him to the ἐλλοὶ ἰχύες to eat;

один из присутствующих спросил, использовал ли кто-нибудь до Софокла это слово; на что Зоил ответил: «Но я, который не является человеком опсофагистатос [чрезвычайно падким до рыбы] (ибо это слово использовал Ксенофонт в своих "Воспоминаниях", где он пишет: "Он опсофагистатос и величайший глупец из возможных"), хорошо знаю, что человек, написавший поэму "Титаномахия" [или "Битва гигантов"], будь то Евмел Коринфский, или Арктин, или как бы его ни звали, во второй книге своей поэмы говорит так —

In it did swim the gold-faced ἐλλοὶ ἐχθύεϛ,

And sported in the sea's ambrosial depths.

И Софокл был большим любителем Эпического цикла, так что он сочинил даже целые пьесы, в которых следовал историям, рассказанным в их сказаниях.

6. Вскоре, когда на стол подали тунцов, называемых амии, кто-то сказал: «Аристотель говорит об этой рыбе и утверждает, что у них жабры скрыты из виду, что у них очень острые зубы и что они относятся к стайному и плотоядному классу рыб: и что у них желчный пузырь такого же размера, как весь кишечник, и селезенка соответствующих пропорций. Говорят также, что когда их подцепляют на крючок, они подпрыгивают к рыбаку, перекусывают леску и таким образом спасаются. И Архипп упоминает их в своей пьесе под названием "Рыбы", где он говорит —

But when you were eating the fat amiæ.

А Эпихарм в своих "Сиренах" говорит —

A. In the morning early, at the break of day,

We roasted plump anchovies,

Cutlets of well-fed pork, and polypi;

And then we drank sweet wine.

B. Alack! alack! my silly wife detain'd me,

Chattering near the monument.

A. I'm sorry for you. Then, too, there were mullets

And large plump amiæ—

A noble pair i' the middle of the table,

And eke a pair of pigeons,

A scorpion and a lobster.

FISH.

И Аристотель, исследуя этимологию названия, говорит, что они назывались амии, пара то ама иэнай тайс параплесиайс (от их хождения стаями с себе подобными). Но Икесий в своем трактате "О материалах пищи" говорит, что они полны здорового сока и нежны, но лишь умеренно хороши, что касается их усвояемости, и не очень питательны.

7. Но Архестрат — этот писатель, столь любопытный во всем, что касается кулинарии, — в своей "Гастрологии" (ибо таково название книги, как оно приведено Ликофроном в его трактате "О комедии", точно так же, как работа Клеострата Тенедосского называется "Астрология") говорит об амии следующее: —

But towards the end of autumn, when the Pleiad

Has hidden its light, then dress the amiæ

Whatever way you please. Why need I teach you?

For then you cannot spoil it, if you wish.

But if you should desire, Moschus my friend,

To know by what recipe you best may dress it;

Take the green leaves of fig-trees, and some marjoram,

But not too much; no cheese or other nonsense,

But merely wrap it up in the fig-leaves,

And tie it round with a small piece of string,

Then bury it beneath the glowing ashes,

Judging by instinct of the time it takes

To be completely done without being burnt.

And if you wish to have the best o' their kind,

Take care to get them from Byzantium;

Or if they come from any sea near that

They'll not be bad: but if you go down lower,

And pass the straits into the Ægæan sea,

They're quite a different thing, in flavour worse

As well as size, and merit far less praise.

8. Но этот Архестрат был настолько предан роскоши, что с великим усердием объездил каждую страну и каждое море, желая, как мне кажется, очень тщательно разузнать все, что касалось его желудка; и, как это делают люди, пишущие путеводители и книги о путешествиях, он хочет рассказать обо всем с величайшей точностью и поведать, где можно достать любой вид съестного в самом лучшем виде; ибо именно это он и заявляет в предисловии к своей восхитительной "Книге наставлений", которую он адресует своим товарищам, Мосху и Клеандру; предписывая им, как говорит Пифийская жрица, искать

A horse from Thessaly, a wife from Sparta,

And men who drink at Arethusa's fount.

И Хрисипп, человек, который был подлинным философом и во всех отношениях основательным человеком, говорит, что он был учителем Эпикура и всех тех, кто следует его правилам во всем, что относится к удовольствию, которое является гибелью всего. Ибо Эпикур говорит без всякого сокрытия, но, так сказать, громким голосом: "Ибо я не способен различить, что есть добро, если вы однажды отнимете удовольствие, возникающее от сладких вкусов, и если вы также отнимете любовные удовольствия". Ибо этот мудрец считает, что даже жизнь невоздержанного человека является безупречной, если он пользуется свободой от страха, а также весельем. По этой причине и комические поэты, понося эпикурейцев, нападают на них как на простых слуг и служителей удовольствия и невоздержанности.

9. Платон в своем "Сообща обманщике", изображая отца, возмущенного наставником своего сына, заставляет его сказать —

A. You've taken this my son, and ruin'd him,

You scoundrel; you've persuaded him to choose

A mode of life quite foreign to his nature

And disposition; taught by your example,

He drinks i' the morning, which he ne'er was used to do.

B. Do you blame me, master, that your son

Has learnt to live?

A. But do you call that living?

B. Wise men do call it so. And Epicurus

Tells us that pleasure is the only good.

A. Indeed; I never heard that rule before.

Does pleasure come then from no other source?

Is not a virtuous life a pleasure now?

Will you not grant me that?—Tell me, I pray you,

Did you e'er see a grave philosopher

Drunk, or devoted to these joys you speak of?

B. Yes; all of them.—All those who raise their brows,

Who walk about the streets for wise men seeking,

As if they had escaped their eyes and hid:

Still when a turbot once is set before them,

Know how to help themselves the daintiest bits.

They seek the head and most substantial parts,

As if they were an argument dissecting,

So that men marvel at their nicety.

И в своей пьесе под названием "Убийца" тот же Платон, высмеивая одного из этих кротких философов, говорит —

The man who has a chance to pay his court

To a fair woman, and at eve to drink

Two bottles full of richest Lesbian wine,

Must be a wise man; these are real goods.

These things I speak of are what Epicurus

Tells us are real joys; and if the world

All lived the happy life I live myself,

There would not be one wicked man on earth.

EPICURES.

А Гегесипп в своих "Филетайрах" говорит —

That wisest Epicurus, when a man

Once ask'd him what was the most perfect good

Which men should constantly be seeking for,

Said pleasure is that good. Wisest and best

Of mortal men, full truly didst thou speak:

For there is nothing better than a dinner,

And every good consists in every pleasure.

10. Но эпикурейцы — не единственные люди, которые предаются удовольствиям; но таковы и те философы, которые принадлежат к так называемым киренской и мнесистратовой сектам; ибо эти люди любят жить роскошно, как говорит нам Посидоний. И Спевсипп не сильно отличался от них, хотя был учеником и родственником Платона. Во всяком случае, Дионисий-тиран в своих письмах к нему, перечисляя все примеры его преданности удовольствиям, а также его корыстолюбия, и упрекая его в том, что он взимал взносы с множества людей, нападает на него также из-за его любви к Ластенее, аркадской куртизанке. И в конце всего он говорит следующее: "Кого ты обвиняешь в корыстолюбии, когда сам не упускаешь возможности нажиться грязным путем? Ибо что есть такого, чего ты постеснялся бы сделать? Не пытаешься ли ты сейчас собирать взносы, после того как сам оплатил за Гермея все, что он был должен?"

11. А об Эпикуре Тимон в третьей книге своих "Силлов" говорит следующее: —

Seeking at all times to indulge his stomach,

Than which there's no more greedy thing on earth.

Ибо из-за своего желудка и остальных своих чувственных удовольствий человек всегда льстил Идоменею и Метродору. И сам Метродор, ничуть не скрывая этот свой замечательный принцип, говорит где-то: "Дело в том, Тимократ, мой естествоиспытатель, что каждое исследование, руководствующееся принципами природы, фиксирует свою конечную цель исключительно на удовлетворении желудка". Ибо Эпикур был учителем всех этих людей; который говорил, выкрикивая это, можно сказать: "Источник и корень всякого блага — это удовольствие желудка: и все мудрые правила, и все излишние правила измеряются одинаково по этому стандарту". И в своем трактате "О высшем благе" он говорит почти следующее: "Ибо я не способен понять, что есть добро, если я исключу из рассмотрения удовольствия, возникающие от деликатесно приправленной пищи, и если я также исключу удовольствия, возникающие от любовных утех; и если я также опущу те, что возникают от музыки, и те, что проистекают от созерцания красоты и удовлетворения зрения". И, продвинувшись немного дальше, он говорит: "Все, что прекрасно, естественно должно быть почитаемо; как и добродетель, и все в этом роде, если это помогает в производстве или причинении удовольствия. Но если это не способствует этой цели, то этим можно пренебречь".

12. И до Эпикура Софокл, трагический поэт, в своей "Антигоне" высказал эти суждения относительно удовольствия —

For when a man contemns and ceases thus

To seek for pleasure, I do not esteem

That such an one doth live; I only deem him

A breathing corpse:—he may, indeed, perhaps

Have store of wealth within his joyless house;

He may keep up a kingly pomp and state;

But if these things be not with joy attended,

They are mere smoke and shadow, and contribute,

No, not one jot, to make life enviable.

А Филетер говорит в "Охотнице" —

For what, I pray you, should a mortal do,

But seek for all appliances and means

To make his life from day to day pass happily?

This should be all our object and our aim,

Reflecting on the chance of human life.

And never let us think about to-morrow,

Whether it will arrive at all or not.

It is a foolish trouble to lay up

Money which may become stale and useless.

И тот же поэт говорит в своем "Энопионе" —

But every man who lives but sparingly,

Having sufficient means, I call and think

Of all men the most truly miserable.

For when you're dead, you cannot then eat eels;

No wedding feasts are cook'd in Pluto's realms.

13. А Аполлодор Каристский в своем "Зачинщике судебных тяжб" говорит —

O men, whoe'er you are, why do you now

Scorn pleasant living, and turn all your thoughts

To do each other mischief in fierce war?

In God's name, tell me, does some odious fate,

Rude and unlettered, destitute of all

That can be knowledge call'd, or education,

Ignorant of what is bad and what is good,

Guide all your destiny?—a fate which settles

EPICURES.

All your affairs at random by mere chance?

I think it must be so: for else, what deity

Who bears a Grecian heart, would ever choose

To see Greeks by each other thus despoil'd,

And falling dead in ghastly heaps of corpses,

When she might see them sportive, gay, and jesting,

Drinking full cups, and singing to the flute?

Tell me, my friend, I pray, and put to shame

This most unpolish'd clownish fortune.

И вскоре после этого он говорит —

Does not a life like this deserve the name

Of godlike?—Think how far more pleasant all

Affairs would be in all the towns of Greece

Than now they are, if we were but to change

Our fashions, and our habits, and our principles

One little bit. Why should we not proclaim,

"Whoe'er is more than thirty years of age,

Let him come forth and drink. Let all the cavalry

Go to a feast at Corinth, for ten days,

Crown'd with chaplets, and perfumed most sweetly.

Let all who radishes have got to sell

Come in the morning here from Megara.

Bid all th' allies now hasten to the bath,

And mix in cups the rich Eubœan wine?"—

Sure this is real luxury and life,

But we are slaves to a most clownish fortune.

14. Поэты говорят, что тот древний герой, Тантал, был также очень предан удовольствиям. Во всяком случае, автор книги под названием "Возвращение Атридов" говорит, "что он, когда прибыл к богам и начал жить среди них, получил разрешение от Юпитера просить о чем угодно; и что он, будучи человеком совершенно ненасытным в удовлетворении своих аппетитов, попросил, чтобы ему было позволено предаваться им в полной мере и жить так же, как боги. И что Юпитер был возмущен этой просьбой и, согласно своему обещанию, исполнил его молитву; но все же, чтобы он не наслаждался тем, что было перед ним, а вечно мучился, он повесил камень над его головой, из-за которого он не мог дотянуться ни до чего из того, что было перед ним". Некоторые из стоиков также были привержены этому виду удовольствия. Во всяком случае, Эратосфен Киренский, который был учеником Аристона Хиосского, принадлежавшего к секте стоиков, в своем трактате, который озаглавлен "Аристон", представляет своего учителя впоследствии очень преданным роскоши, говоря следующее: "И до сих пор я временами обнаруживал, как он разрушает, так сказать, перегородку между удовольствием и добродетелью и появляется на стороне удовольствия". И Аполлофан (а он был знакомым Аристона) в своем "Аристоне" (ибо он также написал книгу с таким названием) показывает, каким образом его учитель был привержен удовольствиям. И зачем нам упоминать Дионисия Гераклейского? который открыто отбросил свое облачение добродетели, надел расшитую цветами мантию и принял имя "Измененный человек"; и, хотя он был стариком, он отступился от доктрин стоиков и перешел в школу Эпикура; и, как следствие, Тимон сказал о нем, не без остроты и удачности —

When it is time to set (δύνειν), he now begins

To sit at table (ἡδύνεσθαι). But there is a time

To love, a time to wed, a time to cease.

15. Аполлодор Афинский в третьей книге своего трактата "О скромном и благоразумном человеке", который адресован тем, кого он называет "Мужскими шутами", сначала использовав выражение "более похотливые, чем сами Изобретатели (алфестай)", говорит, что есть некоторые рыбы, называемые алфестай, все они желтоватого цвета, хотя в некоторых частях имеют пурпурный оттенок. И говорят, что их обычно ловят парами и что одна всегда следует за хвостом другой; и поэтому, из-за того, что одна следует вплотную за хвостом другой, некоторые из древних называют людей невоздержанных и похотливых тем же именем. Но Аристотель в своей работе "О животных" говорит, что эта рыба, которую он называет алфестикус, имеет только один плавник и желтоватого цвета. И Нумений Гераклейский упоминает ее в своем трактате "О рыбной ловле", говоря следующее: —

The fish that lives in seaweed, the alphestes,

The scorpion also with its rosy meat.

А Эпихарм в "Свадьбе Гебы" говорит —

Mussels, alphestæ, and the girl-like fish,

The dainty coracinus.

Митек также упоминает ее в своем "Кулинарном искусстве".

16. Есть еще одна рыба, называемая анфий, или калликтис; и она также упоминается Эпихармом в "Свадьбе Гебы": —

FISH.

The sword-fish and the chromius too,

Who, as Ananius tells us,

Is far the best of all in spring;

But th' anthias in the winter.

А Ананий говорит следующее: —

For spring the chromius is best;

The anthias in winter:

But of all fish the daintiest

Is a young shrimp in fig-leaves.

In autumn there's a dainty dish,

The meat of the she-goat;

And when they pick and press the grapes,

Young pigs are dainty eating.

Then, too, young puppies you may eat,

And hares, and also foxes.

But when the grasshopper does sing,

Just at the height of summer,

Is the best time for mutton fat;

Then, too, the sea-born tunny

Will many a savoury dish afford,

And beats his compeers all

With garlic seasoning richly drest;

Then, too, the fatted ox

Is sweet to eat both late at night,

And at a noon-day feast.

И я процитировал этот отрывок из Анания полностью, полагая, что он может дать некоторые советы нынешнему поколению эпикурейцев.

17. Но Аристотель в своем трактате "О повадках животных" говорит: "Говорят, что где бы ни встречался анфий, там никогда не видели зверя или хищную рыбу; и поэтому сборщики губок используют его как проводника и смело ныряют там, где он встречается, и называют его священной рыбой". И Дорион также упоминает его в своей книге "О рыбах", говоря: "Некоторые называют анфия именем калликтис, а также каллионим и еллопс". И Икесий в своем трактате "О материалах" говорит, что некоторые авторы называют его волком, а другие — каллионимом: и что это рыба с очень плотным мясом, полная восхитительного сока и легко усваиваемая; но не очень хороша для желудка. Но Аристотель говорит, что калликтис — это рыба с зазубренными зубами, плотоядная и стайная. А Эпихарм в "Музах" перечисляет еллопса среди рыб, но обходит молчанием калликтиса или каллионима как идентичных ему; и об еллопсе он говорит так —

And then the high-priced ellops.

А тот же поэт говорит впоследствии —

He was the fish of which great Jupiter

Once bought a pair for money, and enjoin'd

His slaves to give him one, and Juno t'other.

Но Дорион в своем трактате "О рыбе" говорит, что анфий и калликтис — это разные рыбы; а также что каллионим — это не то же самое, что еллопс.

18. Но что это за рыба, которую называют священной? Автор "Тельхинской истории", будь то Эпименид Критский, или Телеклид, или кто-либо еще, говорит: "То, что называют священными рыбами, — это дельфины и помпилы". Но помпил — очень влюбчивое животное; будучи сам рожден, одновременно с Венерой, из небесной крови. И Никандр во второй книге своих "Этайских сказаний" говорит —

The pompilus, who points the safest road

To anxious mariners who burn with love,

And without speaking warns them against danger.

А Александр Этолийский в своей "Крике", если это действительно подлинная поэма, говорит —

Still did the pompilus direct the helm,

Swimming behind, and guide it down the gulf,

The minister of the gods, the sacred pompilus.

А Панкрат Аркадский в своей работе под названием "Дела моря", сначала сказав —

The pompilus, whom all seafaring men

Do call the sacred fish;

продолжает говорить, "что помпил почитается не только Нептуном, но и теми богами, которые занимают Самофракию. Во всяком случае, что какой-то старый рыбак однажды пригрозил наказать эту рыбу, когда золотой век еще процветал среди людей; и звали его Эпопей, и он принадлежал к острову Икария. Поэтому однажды он рыбачил со своим сыном, и им не везло в рыбалке, и они не поймали ничего, кроме помпилов, и поэтому не воздержались от того, чтобы съесть их, но он и его сын съели каждого из них, и вскоре после этого они пострадали за свое нечестие; ибо кит напал на корабль и съел Эпопея на глазах у его сына". И Панкрат утверждает, "что помпил — враг дельфина; и даже дельфин не остается безнаказанным, когда съест помпила, ибо он становится неспособным к усилиям и дрожащим, когда съест его; и поэтому его выбрасывает на берег, и он сам становится добычей чаек и бакланов; и его иногда, в таком состоянии, ловят люди, которые предаются охоте на таких крупных рыб". И Тимахид Родосский упоминает помпилов в девятой книге своего "Пира" и говорит —

FISH.

The tench o' the sea, and then the pompili,

The holiest of fish.

А Эринна, или кто бы то ни был, кто сочинил поэму, которая приписывается ей, говорит —

O pompilus, thou fish who dost bestow

A prosp'rous voyage on the hardy sailor,

Conduct (πομπεύσαιϛ) my dear companion safely home.

19. А Аполлоний Родосский или Навкратийский в своей "Истории основания Навкратиса" говорит: "Помпил был изначально человеком; и он был превращен в рыбу из-за какой-то любовной истории Аполлона. Ибо река Имбрас течет мимо города самосцев —

And join'd to him, the fairest of the nymphs,

The young and noble Chesias, bore a daughter,

The lovely maid Ocyrhoe—her whose beauty

Was the kind Hours' heaven-descended gift.

Говорят, что Аполлон влюбился в нее и попытался овладеть ею; и что она, переправившись в Милет во время какого-то праздника Дианы, когда была предпринята попытка похитить ее, боясь такой попытки и будучи начеку, умоляла Помпила, который был мореплавателем и другом ее отца, безопасно проводить ее обратно в свою страну, говоря следующее: —

O Pompilus, to whose wise breast are known

The rapid depths of the hoarse roaring sea,

Show that your mind doth recollect my sire,

Who was your friend, and save his daughter now.

И говорят, что он проводил ее до берега и безопасно переправил через море: и что Аполлон появился и похитил девушку, и потопил корабль камнями, и превратил Помпила в рыбу с тем же именем, и что он сделал

The Pompilus an everlasting slave

Of ships that swiftly pass along the sea.

20. Но Феокрит Сиракузский в своей поэме под названием "Береника" называет рыбу, которая называется лейкус, священной рыбой, говоря так —

And if a mortal seeks the gods with prayer

For a successful hunt, or plenteous gold,

A man who lives by the sea, whose nets he makes

His ploughs to raise his crops; then let him come,

And just at nightfall sacrifice with prayer

To this same goddess the most sacred fish,

Which men call leucus, (loveliest he of fish,)

Then let him bend his nets; and soon he shall

Draw them back from the waters full of prey.

Но Дионисий, прозванный Ямбическим, в своем трактате "О диалектах" пишет следующее: "Мы слышали, соответственно, как эретрийский рыбак, и многие другие рыбаки из других стран, называют помпила священной рыбой. Теперь помпил — это морская рыба, и ее очень часто видят вокруг кораблей, будучи чем-то вроде тунца, называемого пеламидой. Однако кто-то, о ком говорит поэт, ловит эту рыбу; —

Sitting upon a high projecting rock

He caught the sacred fish.

Если, конечно, нет какого-либо другого вида, который также называется священной рыбой. Но Каллимах в своей "Галатее" называет хризофриса священной рыбой, где он говорит —

Or shall I rather say the gold-brow'd fish,

That sacred fish, or perch, or all the rest

Which swim beneath the vast unfathom'd sea.

Но в своих "Эпиграммах" тот же поэт говорит —

The sacred sacred hyca.

Но некоторые понимают под термином "священная рыба" ту, которую отпустили и посвятили богу, точно так же, как люди дают то же самое имя освященному быку. Но другие считают, что "священный" здесь равносильно только "великому", как Гомер говорит о

The sacred might of Alcinous.

А некоторые думают, что она называется ἱερὸϛ только как ἱέμενοϛ πρὸϛ τὸν ῥοῦν (идущая вниз по течению)".

21. Но Клитарх в седьмой книге своего трактата "О диалектах" говорит: "Морские люди называют помпила священной рыбой, потому что он выводит корабли из открытого моря в гавань, по какой причине он и называется πόμπιλοϛ от πέμπω, будучи той же самой рыбой, что и хризофрис". И Эратосфен в своем "Меркурии" говорит —

FISH.

They left a share of all their booty there;

Still living centipedes, the bearded mullet,

The sea-thrush, with dark spots embroider'd o'er,

Or the swift sacred fish with golden brows.

Теперь, после всего этого нашего обсуждения о рыбе, достопочтенный Ульпиан может спросить, почему Архестрат, говоря в тех своих превосходных наставлениях о вяленой рыбе на Боспоре, говорит —

Those which do come from the Bosphoric seas

Are whitest; only let there be no sample

Of the hard meat o' the fish which grow around

The Lake Mæotis; not in verse can I

That fish correctly name.

Что это за рыба, которую, по его словам, не подобает упоминать в поэзии?

22. Анчоусы должны быть рассмотрены следующими. И, действительно, Аристоним использует это слово в единственном числе в своем "Дрожащем солнце" —

So that there really is not one anchovy.

Но анчоусов существует много видов, и тот, который называется афритис, происходит не из икры, как говорит Аристотель, а из пены, которая плавает на поверхности воды и которая собирается в количествах, когда прошли сильные дожди. Есть также другой вид, называемый кобитис, и он происходит от маленьких никчемных пескарей, которые зарождаются в песке; и из этого самого анчоуса происходит другой вид, который называется энкрасихолус. Есть также другой анчоус, который является потомством кильки; и другой, который происходит от мембраса; и еще один, который происходит от маленького цестриса, который зарождается в песке и иле. Но из всех этих видов афритис — лучший. Но Дорион в своем трактате "О рыбах" говорит о рыбе, называемой кобитес, как о хорошей в вареном виде, а также об икре атерины; а атерина — это название рыбы; и некоторые также называют триглитис анчоусом. Но Эпихарм в "Свадьбе Гебы" перечисляет анчоусов среди креветок или мембрад; проводя различие между этим и тем, что называется семенем. И Икесий говорит: "Из анчоусов есть один сорт, который белый, очень тонкий и пенистый, который некоторые люди также называют кобитис. И есть другой, который не такой чистый, как тот, и который крупнее; но чистый и тонкий — лучше этих двух". А Архестрат, изобретатель деликатесных блюд, говорит: —

Use all anchovies for manure, except

The Attic fish; I mean that useful seed

Which the Ionians do call the foam;

And take it fresh; just caught within the bays,

The sacred bays of beautiful Phalerum.

Good is it too, when by the sea-girt isle

Of Rhodes you eat it, if it's not imported.

And if you wish to taste it in perfection,

Boil nettles with it—nettles whose green leaves

On both sides crown the stem; put these in the dish

Around the fish, then fry them in one pan,

And mix in fragrant herbs well steep'd in oil.

23. Но Клеарх Перипатетик в своем трактате "О пословицах" говорит об анчоусе и говорит: "Поскольку им нужно очень мало огня для сковороды, Архестрат рекомендует людям класть их на уже горячую сковороду и снимать, как только они зашипят. И они готовы и начинают шипеть в одно мгновение, как масло; по какой причине и говорят: 'Анчоус, смотри на огонь'". А Хрисипп-философ в своем трактате "О вещах, которые заслуживают того, чтобы их искали ради них самих", говорит: "Анчоуса, который водится в море у Афин, люди презирают из-за его изобилия и говорят, что это рыба бедняка; но в других городах его ценят превыше всего, даже там, где он гораздо хуже аттического анчоуса. Более того, некоторые люди", — говорит он, — "пытаются разводить адриатическую птицу в этом месте, которая гораздо менее полезна, чем наши собственные виды, поскольку они мельче. Но люди в Адриатике, напротив, выписывают нашу породу отсюда". Гермипп также использует слово ἀφύη в единственном числе в своих "Демотах", где он говорит —

You seem not now to move even an anchovy.

А Каллий в своем "Циклопе" говорит —

In preference to the best anchovy.

А Аристоним в своем "Дрожащем солнце" говорит —

So that there is not really one anchovy.

Но Аристофан использует уменьшительную форму и называет их ἀφύδια в своих "Жарщиках", говоря —

Nor these little Phaleric ἀφύδια.

FISH.

24. Но Линкей Самосский в своем письме к Диагору, восхваляя родосских анчоусов и сравнивая многие произведения Аттики с произведениями Родоса, говорит: "Мы можем сравнить с анчоусами Фалера те, которые называются эниатиды, и вы можете сравнить еллопса и орфуса с глауцискусом; и с элевсинской камбалой и тюрбо, и любой другой рыбой, которая может быть среди них, пользующейся репутацией выше, чем у Кекропа, у Родоса есть рыба-лисица для сравнения". Но автор "Наслаждения жизнью" призывает человека, который не в состоянии купить достаточно, чтобы удовлетворить свой аппетит, добывать рыбу для еды грабежом, чем оставаться без нее. Но Линкей называет Архестрата эпикурейцем, который в той своей прославленной поэме говорит так об акуле: —

Are you at Rhodes? e'en if about to die,

Still, if a man would sell you a fox shark,

The fish the Syracusans call the dog,

Seize on it eagerly; at least, if fat:

And then compose yourself to meet your fate

With brow serene and mind well satisfied.

25. Ахарн упоминается Каллием в его "Циклопе" —

A harp-fish roast, besides a ray,

The head too of a tunny,

And eel, some crabs, and this acharnus,

The great Ænean dainty.

26. Можно также упомянуть ската, плотву или морскую лягушку. Они упоминаются под двумя первыми именами Аристотелем в его трактате "О животных", где он классифицирует их под заголовком хрящевых рыб. А Эвполид в своих "Льстецах" говорит —

At Callias's house there is much pleasure,

For he has crabs for dinner, rays besides,

And hares, and women with light twinkling feet.

А Эпихарм говорит в "Свадьбе Гебы" —

And there were rays and sea-frogs, sawfish, sharks,

Camitæ, roach, and lobsters with hard shells.

А в своей "Мегарской женщине" он пишет —

Its sides were like a ray,

Its back was altogether like a roach,

Its head was long, far more like a stag's,

Its flanks were like a scorpion's, son of the sea.

А Саннирион говорит в своем "Смехе" —

O rays, O dainty grayling.

А Аристотель в пятой книге своего трактата "О частях животных" говорит, что следующими являются хрящевые рыбы: скат, черепаха, морская корова, минога, морской орел, морская лягушка и весь род акул. Но Софрон в своих "Фарсах" дает одной рыбе имя ботис, говоря: "Цестресы едят ботис", хотя возможно, что он говорит о каком-то растении. Но что касается морской лягушки, мудрый Архестрат дает нам следующий совет в своих "Апофтегмах" —

Whenever you behold a frog, why roast him

*                    
*                    
*                    
*

And . . . . prepare his stomach.

А касательно ската он говорит —

A boiled ray is good about mid-winter.

Eat it with cheese and assafœtida;

But all the sons o' the sea whose flesh is lean

Should, as a rule, be dress'd in such a fashion;

And thus I recommend you now again.

А Эфипп, комический поэт, в своей пьесе под названием "Филира" (а Филира — это имя куртизанки), говорит —

A. Shall I first cut a ray in slender slices

And boil it? aye? or like the cooks in Sicily

Shall I prefer to roast it?

B. Copy Sicily.

27. Есть также рыбы, называемые боаксы. Аристотель в своем трактате под названием "О животных или рыбах" говорит: "Следующие животные отмечены на спине; боакс и другие — следующие отмечены поперечно, вид тунца, называемый колиас". А Эпихарм в "Свадьбе Гебы" говорит так —

And in addition to all these the boax,

The smarides, anchovies, crabs and lobsters.

А Нумений в своем "Искусстве рыбной ловли" называет их боецесами, говоря —

The white synodons, the boeces, and trinchi.

Но Спевсипп и остальные аттические писатели называют их боасами. Аристофан в своей пьесе под названием "Женщины, занимающие палатки" говорит —

But having had a bellyful of boaces,

I turn'd my steps towards home.

Fish.

И они получили свое название от шума (βοὴ), который они издают, по какой причине и говорили, что эта рыба была священной для Меркурия, как рыба-арфа — для Аполлона. Но Ферекрат в своих "Муравьях-людях", говоря: "Говорят, что нет никакой другой рыбы вообще, которая имела бы хоть какой-то голос", добавляет впоследствии: "Клянусь Кастором и Поллуксом, по крайней мере, нет никакой другой рыбы, кроме боакса". А Аристофан Византийский говорит: "Что мы ошибаемся, называя рыбу боакс, когда должны были бы называть ее боопс, поскольку, хотя это и маленькая рыба, у нее очень большие глаза, так что ее можно было бы назвать боопс, имеющей бычьи глаза". Но мы можем ответить ему: если мы ошибаемся, называя его так, как мы это делаем, почему мы говорим корацинус, а не короцинус? Ибо он получил свое имя от движения зрачков своих глаз (ἀπὸ τοῦ κόρας κινεῖν). И так же, почему мы не называем рыбу сейурос вместо силурос? Ибо он получил свое имя от постоянного потряхивания своим хвостом (ἀπὸ τοῦ σείειν τὴν οὐράν)?

28. Что касается маленького вида анчоуса, называемого мембрас, Фриних в своих "Трагиках" говорит —

O golden-headed membrades, sons of the sea.

Но Эпихарм в "Свадьбе Гебы" называет их бамбрадонами и говорит —

Bambradones and sea-thrushes, and hares,

And furious dragons.

А Софрон в "Мужественных качествах" говорит: "Бамбрадон и рыба-игла". А Нумений говорит в своем "Трактате о рыбной ловле" —

Or a small sprat, or it may be a bembras,

Kept in a well; you recollect these baits.

А Дорион в своей книге "О рыбах" говорит: "Отрезав голову бембраса, если он сносного размера, и промыв ее водой с небольшим количеством соли, затем варите ее таким же образом, как вы делаете с кефалью; и бембрас — это единственный вид анчоуса, из которого получается приправа, называемая бембрафия; которая упоминается Аристонимом в "Дрожащем солнце" —

The carcinobates of Sicily

Resembles the bembraphya.

Тем не менее аттические писатели часто называют их бембрадами. Аристомен говорит в "Жонглерах" —

Bringing some bembrades purchased for an obol.

А Аристоним в "Дрожащем солнце" говорит —

The large anchovy plainly is not now,

Nor e'en the bembras, quite unfortunate.

А Аристофан говорит в "Старости" —

Fed on the hoary bembrades.

А Платон в "Стариках" говорит —

O Hercules, do just survey these bembrades.

Но в "Козах" Эвполида мы можем найти это слово, написанное также с μ (не βεμβρὰς, а μεμβρὰς). А Антифан говорит в "Кнестисе" —

They do proclaim within the fish-market

The most absurd of proclamations,

For just now one did shout with all his voice

That he had got some bembrades sweet as honey;

But if this be the case, then what should hinder

The honey-sellers crying out and saying,

That they have honey stinking like a bembras?

А Алексид в "Женщине, ведущей хор" пишет это слово с μ —

Who to the young folks making merry, then

Put forth but lately pulse and membrades,

And well-press'd grapes to eat.

А в своем "Протохоре" он говорит —

No poorer meal, by Bacchus now I swear,

Have I e'er tasted since I first became

A parasite; I'd rather sup on membrades

With any one who could speak Attic Greek;

It would be better for me.

29. Есть также рыба, называемая бленнус, и она упоминается Софроном в его пьесе под названием "Рыбак и крестьянин", и он называет ее жирным бленнусом. Она чем-то похожа на линя по форме. Но Эпихарм в "Свадьбе Гебы" говорит о рыбе, которую он называет байонесами, где он говорит —

Come now and bring me high-backed mullets,

And the ungrateful baiones.

А среди аттических писателей есть пословица: "Никакого байона для меня; это плохая рыба".

30. Есть также моллюск, называемый буглоссус. А Архестрат, пифагореец, говорит, из-за его умеренных привычек —

Then we may take a turbot plump, or e'en

A rough buglossus in the summer time,

If one is near the famous Chalcis.

А Эпихарм в "Свадьбе Гебы" говорит —

FISH.

There were buglossi and the harp-fish there.

Но рыба, называемая киноглоссус, отличается от буглоссуса. И о них тоже говорит Эпихарм —

There were the variegated plotides,

And cynoglossi, and sciathides.

Но аттические писатели называют буглоссуса псеттой.

31. Есть также рыбы, называемые конгерами. Икесий говорит, что они грубее обычных угрей; и что их плоть менее плотная и менее питательная, и что они очень бедны на вкусный сок; но все же, что они хороши для желудка. Но Никандр, эпический поэт, в третьей книге своего "Трактата о диалектах" говорит, что их также называют грилли. Но Евдокс в шестой книге своего "Кругосвета" говорит, что у Сикиона ловят множество конгеров, каждый из которых достаточно велик, чтобы быть грузом для человека; а некоторые из них даже достаточно велики, чтобы быть грузом для телеги. А Филимон, комический поэт, сам упоминая необычайных конгеров у Сикиона, представляет повара, который гордится своим мастерством и говорит в пьесе под названием "Солдат" —

32. How great a wish has now come over me

To tell to heaven and earth the way in which

I did prepare that supper. Aye, by Pallas,

How sweet it is when everything goes right!

How tender was my fish! and how I dress'd it!

Not done with cheese, or powder'd o'er with dyes,

But looking as he did in life, though roasted.

So mild and gentle was the fire which I

Did to the fish apply, you'd scarce believe it.

It was as when a hen does seize some food,

And carries it away to eat at leisure:

She runs all round with care; another sees her,

And straightway follows her to take it from her.

So here, the man who first found out the pleasure

Of dainty eating, sprang up high and ran

All round and round, with his dish in his hand.

The rest pursued him—it was fine to see them:

Some got a little, some got nothing, some

Got all they wanted. Well, as I was saying,

I took some river fish, eaters of mud.

What if I'd had a scare, or blue-back'd fish

From Attic waters, O thou saving Jupiter!

Or boar from Argive woods, or noble conger

From Sicyon's bay, the conger which the god

Of the deep sea doth bear aloft to heaven,

Fit banquet for his brethren. Then no doubt

The guests who ate would all have seem'd like gods;

I should have been immortal, since the dead

By the mere smell of my meat I bring to life again.

33. Клянусь Минервой, что сам Менекрат Сиракузский не сделал бы такого хвастовства, как тот, кого прозвали Юпитером — человек, который важничал, будучи, благодаря своему мастерству в медицине, единственным человеком, который мог заставить человека жить. Соответственно, он заставлял всех, кто приходил к нему лечиться от так называемой священной болезни, заключать письменное соглашение, что если они выздоровеют, то станут его рабами. И они следовали за ним, один в одежде Геракла, и называясь Гераклом (а человек, которого так называли, был Никострат, аргивянин, который был излечен от священной болезни, и он упоминается Эфиппом в его "Пельтасте", где он говорит —

Did not Menecrates call himself a god,

And Nicostratus of Argos a second Hercules?)

а другой следовал за ним в одежде Меркурия, имея на себе плащ и неся кадуцей, и крылья в придачу. Как Никагор из Зелии, который также стал впоследствии тираном своей страны, как рассказывает Батон в истории "Тираны в Эфесе". И Гегесандр говорит, что он называл Астикреона, который был излечен им, Аполлоном. И другой из тех, кто был излечен им, ходил с ним к своему ущербу, будучи одетым в одежду Эскулапа. Но сам Юпитер Менекрат, облаченный в пурпур, имея золотую корону на голове, держа скипетр и будучи обутым в сандалии, ходил со своим хором богов. И однажды, написав Филиппу-царю, он начал свое письмо так —

34. "Менекрат Юпитер Филиппу привет.

"Ты, действительно, царь Македонии, но я — царь медицины; и ты способен, когда захочешь, предать смерти людей, которые здоровы; но я способен спасать тех, кто болен, и заставлять тех, кто в добром здравии, если они только последуют моему совету, доживать до старости, не будучи атакованными болезнью. Поэтому македоняне сопровождают тебя как телохранители; но все, кто желает жить, сопровождают меня; ибо я, Юпитер, даю им жизнь".

COOKS.

И так Филипп написал ему в ответ, как человеку не в своем уме: "Филипп желает Менекрату здравия". И он писал в подобном стиле Архидему, также царю лакедемонян, и всем остальным, кому он вообще писал; никогда не упуская возможности дать себе имя Юпитера. И однажды Филипп пригласил его и всех его богов на ужин и поместил их всех на центральном ложе, которое было украшено самым возвышенным и святым на вид и прекрасным образом. И перед ними поставили стол, на котором был алтарь и начатки различных произведений земли. И всякий раз, когда съестное ставили перед другими гостями, рабы ставили благовония перед Менекратом и совершали возлияния в его честь. И наконец, новый Юпитер, со всеми своими подчиненными богами, будучи высмеянным всеми, убежал и скрылся с пира, как рассказывает Гегесандр. И Алексид также упоминает Менекрата в своем "Миносе".

35. А Темисон Кипрский, друг Антиоха-царя, как рассказывает Питерм Эфесский в восьмой книге своей "Истории", не только имел обыкновение провозглашать свое имя на народных собраниях: "Темисон Македонянин, Геракл Антиоха-царя"; но все люди той страны имели обыкновение приносить ему жертвы, обращаясь к нему как к Гераклу Темисону; и он сам приходил, когда кто-либо из знати совершал жертвоприношение, и садился, имея ложе для себя, и будучи облаченным в львиную шкуру, и он также имел обыкновение носить скифский лук, а в руке он нес дубину. Менекрат тогда сам, хотя он был таким, как мы сказали, никогда не делал такого нелепого хвастовства, как повар, о котором мы говорили —

I am immortal, for I bring the dead,

By the mere smell of my meat, to life again.

36. Но все племя поваров тщеславно и высокомерно, как говорит Гегесандр в своих "Братьях". Ибо он представляет повара, говорящего —

A. My friend, a great deal has been said already

By many men on the art of cookery,

So either tell me something new yourself,

Unknown to former cooks, or spare my ears.

B. I'll not fatigue you; know that I alone

Of present men have sounded all the depths

Of culinary science and invention;

For I have not been just a short two years

Learning my art with snow-white apron girt,

But all my life I have devoted anxiously

To the investigation of each point

Of moment; I have inquired into all

The different kinds of herbs and vegetables;

I know the habits of the bembrades,

I know the lentils in their various sorts;

In short, this I can say—Whene'er I am

At a funereal feast as minister,

As soon as men come back from the funeral,

Clad in dark garments, I take off the lids

Of all my saucepans, and the weeping guests

I clothe with smiling faces in a moment;

And such a joy runs through each heart and frame

As if they were a marriage feast attending.

A. What! serving up lentils and bembrades?

B. These are some accidental dishes only;

But when I've got my necessary tools,

And once have properly arranged my kitchen,

That which in old time happen'd with the Sirens

You shall again behold repeated now.

For such shall be the savoury smell, that none

Shall bring themselves to pass this narrow passage;

And every one who passes by the door

Shall stand agape, fix'd to the spot, and mute,

Till some one of his friends, who's got a cold

And lost his smell, drags him away by force.

A. You're a great artist.

B. Do not you then know

To whom you speak? I do declare to you

I have known many of the guests, who have,

For my sake, eaten up their whole estates.

Теперь, я прошу тебя, скажи мне, во имя всех богов сразу, в каком отношении этот человек кажется тебе отличающимся от Келедонов у Пиндара, которые, подобно сиренам древности, заставляли тех, кто слушал их, забывать о еде от восторга и, таким образом, чахнуть?

37. Но Никомах в своей "Илитии" сам также представляет повара, который по высокомерию и тщеславию далеко превосходит артистов на сцене. Этот повар тогда говорит человеку, который нанял его, таким образом —

A. You do display a gentlemanlike taste

And kind; but one thing still you have omitted.

B. How so?

A. You never have inquired it seems

How great a man I am. Or had you heard it

From some one else who was acquainted with me,

And so was that the reason you engaged me?

B. By Jove I never heard or thought about it.

A. Perhaps you do not know how great the difference

Is that exists between one cook and another?

B. Not I, but I shall know now, if you tell me.

A. To take some meat that some one else has bought,

And then to dress it tolerably, is

What any cook can do.

B. O Hercules!

COOKS.

A. A perfect cook is quite another thing.

For there are many admirable arts,

All of which he must master thoroughly

Who would excel in this. He first must have

A smattering of painting; and indeed

Many the sciences are which he must learn

Before he's fit to begin learning cookery,—

And you should know them ere you talk to me,—

Astrology, and Medicine, and Geometry.

For by these arts you'll know the qualities

And excellences of the various fish.

You'll learn to guide your dishes by the seasons;

And when this fish is in, and this is out,

For there is great variety in the pleasures

That from the table spring. Sometimes, for instance,

A boax will be better than a tunny.

B. Perhaps; but what on earth has that to do

With your geometry?

A. Why this. We say

The kitchen is a sphere; this we divide,

And take one portion, as may suit our art,

Borrowing the principles of mensuration.

B. I understand; that's quite enough of that.

Where does your medical skill display itself?

A. Know there are meats hard, indigestible,

Pregnant with flatulence, causing only torture

To the unhappy eater, and no nourishment.

Yet those who sup at other folks' expense

Are always greedy and not temperate.

For these and similar viands, remedies

Must come from the resources of our art;

And how to marshal everything in order

With wisdom and propriety, we learn

By borrowing from the science of the General.

To count the guests requires arithmetic.

And no one else has all these parts of knowledge

Except myself.

B. Now in your turn, awhile

Listen to me.

A. Say on.

B. Give no more trouble

To me nor to yourself: but just keep quiet,

And rest yourself all day for all I care.

38. А повар в "Младшем Филимоне" желает быть своего рода наставником и говорит в такой манере —

There, let things be as they are. Only take care

The fire may not too small be or too slow

To roast the joints. (As a fire like that

Makes meat not roast but sodden.) Nor too fierce.

(For that again does burn whate'er it catches,

And yet is far from cooking the meat through.)

It is not every one who has a spoon

And knife about him that we call a cook,

Nor every one who puts his fish in a pan;

There is more wit and reason in the business.

39. А повар в "Живописце" Дифила говорит нам также, к кому он считает стоящим наняться, говоря —

A. I will not use your meat, nor give my aid

Unless I'm sure that I shall have all means

Which needful are to make a proper show;

Nor do I e'er go anywhere till first

I know who 'tis who makes the sacrifice,

Or what the cause may be which prompts the banquet,

Or who the guests are who have been invited.

For I have got a regular list at home

Of where I choose to go, and where I don't.

As first, to speak of the commercial class;

Some captain of a ship may make a sacrifice

Just to discharge some vow, made when he lost

His mast, or broke the rudder of his vessel,

Or, having sprung a leak, threw overboard

His cargo. I'll have nought to do with him:

For he does nothing willingly, but only

Just so much as he thinks he cannot help.

And every time a cup is fill'd with wine,

He makes a calculation of the sum

Which he can charge his owners or his passengers,

And thinks that what his guests do eat and drink

Is his own flesh and blood. Another came,

But three days since, from the Byzantine port,

Safe and successful; joyful in a profit

Of ten or twelve per cent; talking of nothing

But freight and interest, spending all his love

On worn-out panders. Soon as he did quit

The ship and set his foot upon the land,

I blew my nose, gave him my hand, and utter'd

Audible thanks to saving Jupiter,

And hasten'd forth to wait on him. For this

Is always my way; and I find it answer.

Again, an amorous youth will feast and squander

His sire's estate; to him I go at call.

But those who feast in shares, and throw together

Into one dish their petty contributions,

Though they may tear their clothes, and cry aloud,

"Come, who will cook us our new-purchased supper?"

I let bawl on. For if you go to them,

First there is language hard and blows to bear;

Secondly, one must slave the livelong night;

And when at last you ask them for your pay,

"First bring the pot," say they. "There was no vinegar

In all that salad." Ask again. "Aye, you

Shall be the first to be well beaten here."

I could recount ten thousand facts like this.

B. But where I take now is a rich brothel,

Where a rich courtesan with other friends

Desires to celebrate with great abundance

A joyous feast in honour of Adonis,

And where you may enjoy yourself in style.

COOKS.

40. А Архедик в "Сокровище", другой философствующий поваренок, говорит таким образом —

In the first place the guests invited came

While still the fish lay on the dresser raw.

"Give me some water." "Bring the fish up quick."

Then placing all my pans upon the fire,

I soak'd the ashes well with oil, and raise

A rapid heat. Meantime the fragrant herbs

And pleasant sharpness of the seasonings

Delight my master. Quickly I serve up

Some fish exactly boil'd; retaining all

His juice, and all his unextracted flavour;

A dish which any free-born man must know

How to appreciate rightly. In this manner

At the expense of one small pot of oil

I gain employment at full fifty banquets.

А Филостефан в своем "Делийце" дает каталог имен некоторых прославленных поваров в этих строках и тех, которые следуют за ними —

In my opinion you, O Dædalus,

Surpass all cooks in skill and genius,

Save the Athenian Thimbron, call'd the Top.

So here I've come to beg your services,

Bringing the wages which I know you ask.

41. А Сотад, не маронитский поэт, который сочинял ионийские песни, а поэт средней комедии, в пьесе под названием "Запертые женщины" (ибо это было имя, которое он дал ей), представляет повара, произносящего следующую речь —

First I did take some squills, and fried them all;

Then a large shark I cut in slices large,

Roasting the middle parts, and the remainder

I boil'd and stuff'd with half-ripe mulberries.

Then I take two large heads of dainty grayling,

And in a large dish place them, adding simply

Herbs, cummin, salt, some water, and some oil.

Then after this I bought a splendid pike,

To boil in pickle with all sorts of herbs.

Avoiding all such roasts as want a spit,

I bought too some fine mullet, and young thrushes,

And put them on the coals just as they were,

Adding a little brine and marjoram.

To these I added cuttle-fish and squills.

A fine dish is the squill when carefully cook'd.

But the rich cuttle-fish is eaten plain,

Though I did stuff them all with a rich forced meat

Of almost every kind of herb and flower.

Then there were several dishes of boil'd meats,

And sauce-boats full of oil and vinegar.

Besides all this a conger fine and fat

I bought, and buried in a fragrant pickle;

Likewise some tench, and clinging to the rocks

Some limpets. All their heads I tore away,

And cover'd them with flour and bread crumbs over,

And then prepared them as I dress'd the squills.

There was a widow'd amia too, a noble

And dainty fish. That did I wrap in fig-leaves,

And soak'd it through with oil, and over all

With swaddling clothes of marjoram did I fold it,

And hid it like a torch beneath the ashes.

With it I took anchovies from Phalerum,

And pour'd on them one cruet full of water.

Then shredding herbs quite fine, I add more oil,

More than two cotylæ in quantity.

What next? That's all. This sir is what I do,

Not learning from recipes or books of cookery.

42. Однако этого достаточно о поварах. Но мы должны сказать что-то о конгере. Ибо Архестрат в своей "Гастрономии" говорит нам, как следует обращаться с каждой его частью, говоря —

In Sicyon my friend you best can get

A mighty head of conger, fat, and strong,

And large; and also take his entrails whole,

Then boil him a long time, well-soak'd in brine.

И после этого он проходит через всю страну Италию, говоря, где конгеры лучше всего, описывая их как заправский писатель путеводителя, и он говорит —

There too fine congers may be caught, and they

Are to all other fish as far superior

As a fat tunny is to coracini.

А Алексид в "Семеро против Фив" говорит —

And all the parts of a fine conger eel

Well hash'd together, overlaid with fat.

А Архедик в "Сокровище" представляет повара, говорящего о какой-то рыбе, которую он покупал, в следующих выражениях —

SHARKS.

Then for three drachmas I a grayling bought.

Five more I gave for a large conger's head

And shoulders. (Oh, how hard a thing is life!)

Another drachma for the neck. I swear

By Phœbus, if I knew where I could get

Or buy another neck myself, at once

I'd choke the one which now is on my shoulders,

Rather than bring these dishes to this place.

For no one ever had a harder job

To buy so many things at such a price;

And yet if I have bought a thing worth buying

May I be hang'd. They will devour me.

What I now say is what concerns myself.

And then, such wine they spit out on the ground!

Alas! Alas!

43. Есть вид акулы, называемый γαλεὸς, которую едят. А Икесий в своем трактате "О материалах" говорит, что лучший и самый нежный вид галеев — это те, которые называются астерии. Но Аристотель говорит, что существует много их видов — колючая, гладкая, пятнистая, молодая галея, лисья акула и акула-пила. Но Дорион в своей книге "О рыбах" говорит, что у лисьей акулы есть только один плавник ближе к хвосту, но нет ни одного вдоль хребта ее спины. Но Аристотель в пятой книге своих "Частей животных" говорит, что центринес — это также вид акулы, а также нотиданус. Но Эпенет в своей "Кулинарной книге" называет последнего энотидеусом и говорит, "что центринес гораздо хуже его и что у него плохой запах; и что одного можно отличить от другого по тому факту, что у центринеса есть своего рода шпора на первом плавнике, в то время как у остальных видов такой вещи нет". "И он говорит, что в этих рыбах нет жира или сала, потому что они хрящевые".

Акантий, или колючая акула, обладает той особенностью, что сердце его пятиугольное. У галея бывает не более трех детенышей; он принимает их в пасть и тут же выпускает обратно; особенно любит делать это пестрый галей, а также лисья акула. Другие же виды так не поступают из-за шероховатости кожи у детенышей.

44. Архестрат же, человек, живший жизнью Сарданапала, говоря о галее, как он водится на Родосе, утверждает, что это та самая рыба, которую у римлян подают к столу под звуки флейт и в сопровождении венков, причем даже рабы, несущие ее, увенчаны, и что римляне называют ее accipesius. Но accipesius, то же самое, что acipenser, или осетр, — рыба лишь небольшая по сравнению с ним, имеет более длинный нос и по форме более треугольная, чем галей. И даже самый маленький и дешевый галей продается не дешевле тысячи аттических драхм. Аппиан, грамматик, в своем сочинении «О роскоши Апиция» говорит, что accipesius — это рыба, называемая греками эллоп. Архестрат же, говоря о родосском галее и по-отечески наставляя своих спутников, пишет:

Are you at Rhodes? e'en if about to die,

Still, if a man would sell you a fox shark,

The fish the Syracusans call the dog,

Seize on it eagerly; at least, if fat:

And then compose yourself to meet your fate

With brow serene and mind well satisfied.

Линкей Самосский также приводит эти стихи в своем письме к Диагору и говорит, что поэт совершенно прав, советуя тому, кто не может позволить себе купить одну, удовлетворить свой аппетит кражей, нежели остаться без нее. Ибо он говорит, что Тесей, который, как я полагаю, был весьма пригожим мужчиной, предлагал Тлеполему исполнить любое его желание, если тот даст ему одну из этих рыб. А Тимокл в своей пьесе под названием «Кольцо» говорит:

Galei and rays, and all the fish besides

Which cooks do dress with sauce and vinegar.

45. Существует также морской горбыль. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

There is the variegated scorpion,

The lizard, and the fat sea-grayling too.

А Нумений в своем трактате «О рыбной ловле» говорит:

The hycca, the callicthys, and the chromis,

The orphus, the sea-grayling too, who haunts

The places where seaweed and moss abound.

А Архестрат, восхваляя голову главка, говорит:

If you're at Megara or at Olynthus,

Dress me a grayling's head. For in the shallows

Around those towns he's taken in perfection.

А Антифан в «Пастухе» говорит:

Bœotian eels, and mussels too from Pontus,

Graylings from Megara, from Carystus shrimps,

Eretrian phagri, and the Scyrian crabs.

FISH.

И тот же автор в «Филотиде» говорит так:

A. What shall be done with the grayling?

B. Why

Now, as at other times, boil him in brine.

A. What with the pike?

B. Why roast him whole, and dish him.

A. What with the galeus?

B. Do him up with stuffing,

And serve him hot.

A. How will you have the eels?

B. Cook them with salt, and marjoram, and water.

A. The conger?

B. Do the same.

A. The ray?

B. Take herbs

And season him with them.

A. There is besides

Half a large tunny.

B. Roast it.

A. Some goat's venison.

B. Roast that.

A. How will you have the rest o' the meat?

B. All boil'd.

A. The spleen?

B. Stuff that.

A. The paunch and trail?

46. А Эвбул говорит в «Кампилионе»:

There was a beautiful dish of the sea-grayling,

And a boil'd pike served up i' savoury pickle.

А Анаксандрид в «Нерее» говорит:

The man who first discover'd all the good

Of the most precious head of a large grayling,

And then how dainty was the tunny's meat,

Caught where the waves are by no tempests tost,

How good in short is the whole race of fish,

Nereus his name, dwells in this place for ever.

А Амфид в «Семеро против Фив» говорит:

Whole graylings, and large slices of the head.

А в «Филетере» он говорит:

Take a small eel, and a fine grayling's head,

And slices of a pike fresh from the sea.

А Антифан в «Циклопе», превосходя даже эпикурейца Архестрата, говорит:

Give me an Hymettian mullet,

And a ray just caught, a perch

Split open, and a cuttle-fish,

And a well-roasted synodon;

A slice of grayling, and a head

Of mighty conger, luscious food;

A frog's inside, a tunny's flank,

A ray's sharp back, a cestra's loin,

Sea-sparrows, and sea-thrushes too,

Sprats, and anchovies, let me not

Complain of any want.

47. А Навсикрат говорит в «Капитанах кораблей»:

A. They say there are two kinds of fish most tender

And beautiful to see, which oft appear

To sailors wandering o'er the spacious plains

Of ocean. And they say that one foretells

To mortals all the evils which hang o'er them.

B. You mean the grayling.

A. You are right, I do.

А Феолит Метимнейский в «Вакхических одах» говорит, что Главк, божество моря, воспылал страстью к Ариадне, когда она была похищена Вакхом на острове Дия; и что он, пытаясь применить к ней силу, был связан Вакхом путами из виноградных лоз; но когда он молил о пощаде, его освободили, и он сказал:

There is a place, Anthedon is its name,

On the sea-side, against th' Eubœan isle,

Near to the stream of the still vext Euripus—

Thence is my race; and Copeus was my sire.

GLAUCUS.

А Проматид Гераклейский в «Полуямбах» прослеживает родословную Главка как сына Полиба, сына Меркурия, и Эвбеи, дочери Ларимна. Но Мнесей в третьей книге своей истории «Дела Европы» называет его сыном Антедона и Алкионы; и говорит, что он был моряком и отличным ныряльщиком, и что его прозвали Понтием; и что, обесчестив Симу, дочь Иалема и Дотиды, он отплыл в Азию и основал колонию на пустынном острове близ Карии, назвав его Сима по имени своей жены. Но Эвант, поэт-эпик, в своем «Гимне Главку» говорит, что он был сыном Нептуна и нимфы Наис; и что он был влюблен в Ариадну на острове Дия и был ею обласкан после того, как ее оставил там Тесей. Но Аристотель в «Государственном устройстве делийцев» говорит, что он поселился на Делосе с нереидами и давал прорицания всем, кто их желал. Но Поссид Магнесийский в третьей книге своей «Амазониды» говорит, что Главк был строителем «Арго» и что он был ее кормчим, когда Ясон сражался с этрусками, и был единственным, кто не получил ран в той морской битве; и что по воле Юпитера он явился в морских глубинах и так стал морским божеством, но видел его один лишь Ясон. Но Никанор Киренский в «Перемене имен» говорит, что Меликерт сменил свое имя и принял имя Главк.

48. Александр Этолийский также упоминает его в своей поэме под названием «Рыбак», говоря, что он

First tasted grass,

(а затем был погружен в море и утонул,)

The herb which in the islands of the blest,

When first the spring doth beam upon the earth,

The untill'd land shows to the genial sun.

And the sun gives it to his weary steeds,

A most refreshing food, raised in the shade.

So that they come in vigour back renew'd

Unto their daily task, and no fatigue

Or pain can stop their course.

Но Эсхрион Самосский в одном из своих ямбических стихотворений говорит, что Главк, морское божество, был влюблен в Гидну, дочь Сцилла, ныряльщика из Скионы. И он особо упоминает эту траву, а именно, что всякий, кто ее съест, становится бессмертным, говоря:

And you found too th' agrostis of the gods,

The sacred plant which ancient Saturn sow'd.

А Никандр в третьей книге своей «Европы» говорит, что Главк был любимцем Нерея. И тот же Никандр в первой книге своей истории «Дела Этолии» говорит, что Аполлон научился искусству прорицания у Главка; и что Главк, охотясь близ Ореи (а это высокая гора в Этолии), преследовал зайца, который выбился из сил от долгой погони и забился под некий источник, и, будучи уже на грани смерти, покатался по траве, растущей вокруг; и, поскольку он восстановил свои силы с помощью этой травы, Главк также осознал свойства этого растения и сам съел немного. И став вследствие этого богом, когда разразилась буря, он, согласно воле Юпитера, бросился в море. Но Гедил, был ли он самосцем или афинянином, я не знаю, говорит, что Главк был влюблен в Меликерта и бросился в море вслед за ним. А Гедила, мать этого поэта и дочь Мосхины из Аттики, поэтесса, сочинявшая ямбы, в своей поэме под названием «Сцилла» рассказывает, что Главк, будучи влюблен в Сциллу, пришел в ее пещеру —

Bearing a gift of love, a mazy shell,

Fresh from the Erythrean rock, and with it too

The offspring, yet unfledged, of Alcyon,

To win th' obdurate maid. He gave in vain.

Even the lone Siren on the neighbouring isle

Pitied the lover's tears. For as it chanced,

He swam towards the shore which she did haunt,

Nigh to th' unquiet caves of Ætna.

49. Существует также рыба, называемая фуллер. Дорион в своем трактате «О рыбах» говорит, что сок, получаемый при варке фуллера, выводит любого рода пятна; Эпенет также упоминает его в своей «Поваренной книге».

50. Угорь хорошо известен: и Эпихарм упоминает морских угрей в своих «Музах»; но Дорион в своем трактате «О рыбах», упоминая тех, что происходят из Копаидского озера, весьма превозносит копаидских угрей; и они вырастают до огромных размеров. Во всяком случае, Агатархид в шестой книге своей истории «Дела Европы» говорит, что самых крупных угрей из Копаидского озера беотийцы приносят в жертву богам, увенчивая их, как жертвенных животных, и вознося над ними молитвы, посыпая их мукой; и что однажды, когда иностранец удивился столь необычному виду жертвы и жертвоприношения и спросил беотийца, откуда это пошло, беотиец ответил, что знает лишь одно: что должно соблюдать обычаи предков и что не следует оправдываться за них перед иностранцами. Но нам не стоит удивляться, если угрей приносят в жертву как жертвенных животных, поскольку Антигон Каристский в своем трактате «О языке» говорит, что рыбаки празднуют праздник в честь Нептуна, когда наступает сезон тунцов и они преуспевают в их ловле; и что они приносят в жертву богу первого пойманного тунца; и что этот жертвенный праздник называется Туннеем.

EELS.

51. Но у жителей Фаселиды даже соленая рыба приносится в жертву. Во всяком случае, Геропиф в своих «Анналах колофонцев», говоря об основании Фаселиды, говорит, что «Лаций, возглавив колонию, отдал в качестве платы за землю Килабрасу, пастуху, который пас там овец, немного соленой рыбы, так как именно ее он и попросил. Ибо когда Лаций предложил ему взять в качестве платы за землю либо ячменные лепешки, либо пшеничные лепешки, либо соленую рыбу, Килабрас выбрал соленую рыбу. И по этой причине жители Фаселиды каждый год, вплоть до сегодняшнего дня, приносят в жертву соленую рыбу Килабрасу». Но Филостефан в первой книге своего трактата «О городах Азии» пишет так: «Что Лаций Аргосский, будучи одним из людей, пришедших с Мопсом, которого некоторые называют линдицем и братом Антифема, основавшего Гелу, был послан Мопсом в Фаселиду с некоторыми людьми в соответствии с указаниями Манто, матери Мопса, когда кормы их кораблей столкнулись у Хелидоний и были сильно повреждены, так как Лаций и суда с ним врезались в них ночью из-за того, что прибыли позже. И говорят, что он купил землю, где сейчас стоит город, повинуясь пророческим указаниям Манто, у человека по имени Килабрас, отдав за нее немного соленой рыбы; ибо это было то, что он выбрал из всего, что было на кораблях. По этой причине жители Фаселиды каждый год приносят в жертву соленую рыбу Килабрасу, почитая его как своего героя».

52. Но что касается угрей, Икесий в своем трактате «О продуктах» говорит, что угри обладают лучшим соком, чем любая другая рыба; и по качеству полезности для желудка они превосходят большинство, ибо они очень сытны и очень питательны: хотя он относит македонских угрей к соленой рыбе. Но Аристотель говорит, что угри любят самую чистую воду; по этой причине люди, разводящие угрей, поливают их чистой водой; ибо они задыхаются в мутной воде. По этой причине те, кто охотится на них, мутят воду, чтобы угри задохнулись; ибо, имея очень маленькие жабры, их поры почти немедленно забиваются любой грязью или возмущением в воде: по этой причине они также часто задыхаются во время штормов, когда вода взбаламучена сильными ветрами. Но они размножаются, переплетаясь друг с другом, а затем выделяют из своих тел своего рода вязкую жидкость, которая лежит в иле и порождает живых существ. И люди, разводящие угрей, говорят, что они кормятся ночью, а днем остаются неподвижными в иле; и живут они около восьми лет самое большее. Но в других местах, говорит нам Аристотель, они производятся на свет без того, чтобы их родители откладывали яйца или приносили живое потомство, а также что они не рождаются от какого-либо совокупления, но что они размножаются путем гниения, которое происходит в иле и тине — как говорят о тех вещах, которые называют внутренностями земли. Из этого обстоятельства, говорит он, Гомер отличает их природу от природы других рыб; и говорит:

The eels and fish within the briny deep,

Were startled at the blaze.

53. Но некий эпикуреец, который был в нашей компании, когда подали угря, сказал: «Вот Елена пира; поэтому я буду Парисом!» И прежде чем кто-либо другой успел протянуть к нему руку, он схватил его и разорвал, оторвав одну сторону до самого хребта. И тот же человек, когда вскоре перед ним поставили горячий сырный пирог и все отказались от него, закричал:

I will attack it were it hot as fire;

а затем, жадно набросившись на него и проглотив, был вынесен вон, сильно обжегшись. И Цинульк сказал: «Баклан вынесен из своей битвы горла!»

Более того, Архестрат так говорит об угре:

I praise all kinds of eels; but far the best

Is that which fishermen do take in the sea

Opposite to the strait of Rhegium.

Where you, Messenius, who daily put

This food within your mouth, surpass all mortals

In real pleasure. Though none can deny

That great the virtue and the glory is

Of the Strymonian and Copaic eels.

For they are large, and wonderfully fat;

And I do think in short that of all fish

The best in flavour is the noble eel,

Although he cannot propagate his species.

54. Но, как сказал Гомер,

The eels and fish were startled,

Архилох также сказал, образом, не противоречащим этому:

And you received full many sightless eels.

EELS.

Но афиняне, как говорит Трифон, образуют все падежи в единственном числе с буквой υ, но не образуют падежи во множественном числе подобным образом. Соответственно, Аристофан в своих «Ахарнянах» говорит:

Behold, O boys, the noble eel (ἔγχελυν);

а в «Лемниянках» он говорит:

Ἔγχελυν Βοιωτίαν:

но он использует именительный падеж в своих «Даиталеях»:

And smooth too ὥσπερ ἔγχελυς.

А Кратин в «Плутосах» говорит:

The tunny, orphus, grayling, eel, and sea-dog.

Но аттические писатели не образуют падежи во множественном числе так, как Гомер. Аристофан говорит в «Всадниках»:

For you have fared like men who're hunting eels (ἐγχέλεις);

а во второй редакции «Облаков» он говорит:

Imitating my images of the eels (ἐγχελέων);

а в «Осах» мы находим дательный падеж:

I don't delight in rays nor in ἐγχέλεσιν

А Страттид в «Потамиях» сказал:

A cousin of the eels (ἐγχελέων).

Симонид также в своих ямбах пишет:

Like an eel (ἔγχελυς) complaining of being slippery.

Он также использует его в винительном падеже:

A kite was eating a Mæandrian eel (ἔγχελυν),

But a heron saw him and deprived him of it.

Но Аристотель в своем трактате «О животных» пишет это слово с буквой ι, ἔγχελις. Но когда Аристофан в «Всадниках» говорит:

Your fate resembles that of those who hunt

For mud-fed eels. For when the lake is still

Their labour is in vain. But if they stir

The mud all up and down, they catch much fish.

And so you gain by stirring up the city;

он достаточно ясно показывает, что угорь ловится в иле (ἐκ τῆς ἴλυος), и именно от этого слова ἴλυς название ἔγχελυς заканчивается на υς. Поэт, следовательно, желая показать, что яростное действие огня достигло даже дна реки, сказал так: «Угри и рыбы были встревожены»; говоря об угрях отдельно и особо, чтобы показать, на какую огромную глубину вода была затронута огнем.

55. Но Антифан в «Ликоне», насмехаясь над египтянами на манер комических поэтов, говорит:

They say in other things the Egyptian race

Is clever also, since they think the eel

On a level with the gods; or I may say

By far more valuable. For, as to the gods,—

Those we gain over by our prayers alone;

But as for eels, without you spend at least

Twelve drachmas you can scarce get leave to smell them.

So it is altogether a holy beast.

А Анаксандрид в «Городах», обращая свои слова к египтянам, говорит следующее:

I never could myself your comrade be,

For neither do our manners nor our laws

Agree with yours, but they are wholly different.

You do adore an ox; I sacrifice him

To the great Gods of heaven. You do think

An eel the mightiest of deities;

But we do eat him as the best of fish.

You eat no pork; I like it above all things.

You do adore a dog; but I do beat him

If e'er I catch him stealing any meat.

Then our laws enjoin the priests to be

Most perfect men; but yours are mutilated.

If you do see a cat in any grief

You weep; but I first kill him and then skin him.

You have a great opinion of the shrew-mouse;

But I have none at all.

А Тимокл в «Египтянах» говорит:

How can an ibis or a dog be able

To save a man? For where with impious hearts

Men sin against the all-acknowledged Gods,

And yet escape unpunish'd, who can think

The altar of a cat will be more holy,

Or prompter to avenge itself, than they?

56. Но то, что люди имели обыкновение заворачивать угрей в свеклу, а затем есть их, — факт, постоянно упоминаемый у поэтов старой комедии; и Эвбул говорит в «Эхо»:

The nymph who never knew the joys of marriage,

Clothed with rosy beet will now appear,

The white-flesh'd eel. Hail, brilliant luminary,

Great in my taste, and in your own good qualities.

А в «Ионийце» он говорит:

And after this were served up the rich

Entrails of roasted tunnies; then there came

Those natives of the lake, the holy eels,

Bœotian goddesses; all clothed in beet.

А в «Медее» он говорит:

EELS.

The sweet Bœotian Copaic virgin;

For I do fear to name the Goddess.

А что угри из реки Стримон также были знамениты, Антифан сообщает нам в «Фамире», говоря:

And then your namesake river, far renown'd

In all the mouths of men, the mighty Strymon,

Who waters the rich warlike plains of Thrace,

Breeds mighty eels.

А Деметрий Скепсийский в шестнадцатой книге своего «Троянского строя» говорит, что в окрестностях реки Эвлей водились угри превосходного качества (и эта река упоминается Антимахом в его работе под названием «Таблички», где он говорит:

Arriving at the springs

Where Euleus with his rapid eddies rises).

57. Что касается эллопа, о нем уже было упомянуто. Но Архестрат также говорит о нем так:

The best of ellopes which you can eat

Come from the bay of famous Syracuse.

Those eat whene'er you can. For that's the place

Whence this great fish originally came.

But those which are around the islands caught,

Or any other land, or nigh to Crete,

Too long have battled with the eddying currents,

And so are thin and harder to the taste.

58. Об эритрине, или красной кефали, также было упомянуто. Аристотель в своей книге «О животных» и Спевсипп оба говорят, что рыбы, называемые эритрин, фагр и гепат, все очень похожи. И Дорион сказал почти то же самое в своем трактате «О рыбах». Но киренцы дают название эритрин рыбе hyca; как сообщает нам Клитарх в своих «Диалектах».

59. Энкрасихолы также упоминаются Аристотелем как рыбы небольшого размера в его трактате «О том, что касается животных». Но Дорион в своей книге «О рыбах» говорит об энкрасихолах среди тех, которые лучше всего варить, высказываясь в следующих выражениях: «Следует варить энкрасихолов, и иопов, и атерин, и линя, и мелкую кефаль, и каракатицу, и кальмара, и различные виды крабов или раков».

60. Гепсет, или вареная рыба, — это название, данное нескольким мелким рыбам. Аристофан в «Анагире» говорит:

There is not one dish of hepseti.

А Архипп говорит в «Рыбах»:

An hepsetus fell in with an anchovy

And quick devour'd him.

А Эвполид в «Козах» говорит:

Ye graces who do love the hepseti.

А Эвбул в «Просусии» или «Лебеде» говорит:

Contented if just once in each twelve days

He sees an hepsetus well boil'd in beet.

А Алексид в «Апеглаукоменосе» говорит:

There were some hepseti besides served up

In a dædalean manner. For they call

All clever works by the name of Dædalus;

и вскоре после этого он продолжает:

Will you not now then try the coracini?

Nor trichides, nor any hepseti?

Но это слово всегда используется во множественном числе, ἑψητοὶ, потому что их подают только в большом количестве. Аристофан в «Драмах» или «Ниобе» говорит:

I will say nothing of a dish of hepseti.

А Менандр в «Перинфянке» говорит:

The boy came in bringing some hepseti.

Но Никострат использует это слово в единственном числе в своем «Гесиоде»:

A bembras, an anchovy, and a hepsetus.

А Посидипп в «Запертой женщине» говорит:

She's gone to buy a hepsetus.

Но в моей родной Навкратиде то, что называют гепсети, — это маленькие рыбки, остающиеся в стоках или канавах, когда Нил перестает разливаться.

61. Гепат, или лебиас, — следующая рыба, которую следует отметить. Диокл утверждает, что это одна из тех рыб, которые прилипают к скалам; но Спевсипп говорит, что гепат — это то же самое, что фагр. Но это рыба-одиночка, как заявляет Аристотель, плотоядная, с зазубренными зубами; черная по цвету мяса и имеющая глаза, непропорционально большие по сравнению с остальным размером; и сердце ее треугольное и белое. Но Архестрат, распорядитель пиров, говорит:

Remember that the lebias is best,

As also is the hepatus, in the waves

Which wash the Delian and the Tenian shores.

THE TUNNY-FISH.

62. Затем идут элакатены, или рыбы-веретена. Мнесимах в «Коневоде» объединяет в одной строке:

The turbot, tunny, tench, elacatene.

Но это китообразная рыба, очень хорошая для вяления. Менандр в «Колонах» говорит:

The tench, th' elacatene, and the tail-fin of

The sea-dog are the best for pickling.

А Мнесей Патрский говорит: «От Ихтиса и Гесихии, его сестры, родились галена, минога и элакатена».

63. Нельзя забывать и о тунце. Аристотель говорит, что эта рыба заплывает в Черное море, всегда держась земли справа; но что он выплывает обратно, держась земли слева. Ибо он гораздо лучше видит правым глазом, но довольно слеп на левый глаз. И под плавниками у него есть своего рода овод; он любит тепло, по этой причине он приходит туда, где есть песок; и он наиболее съедобен в тот сезон, когда избавляется от этого овода. Но он размножается после того, как заканчивается время его оцепенения, как нам говорит Теофраст; и пока его потомство маленькое, его очень трудно поймать, но когда они становятся крупнее, тогда его легко поймать из-за овода. Но тунец лежит в норах, хотя это рыба с большим количеством крови. И Архестрат говорит:

Around the sacred and the spacious isle

Of Samos you may see large tunnies caught.

The Samians call them horcyes, and others

Do name them cetus. These 'tis well to buy,

Fit offering for the Gods; and do it quickly,

Nor stop to haggle or bargain for the price.

Good too are those which fair Byzantium,

Or the Carystian marble rocks do breed.

And in the famous isle of Sicily,

The Cephalœdian and Tyndarian shores

Send forth fish richer still. And if you come

To sacred Italy, where Hipponium's cape

Frowns on the waves which lave the Bruttian coast,

Those are the best of all. The tunnies there

Have gain'd the height of fame and palm of victory.

Still those which there you find have wander'd far,

Cross'd many seas, and many a roaring strait,

So that we often catch them out of season.

64. Но эта рыба была названа тунцом (θύννος) от «бросаться» (ἀπὸ τοῦ θύειν) и быстро двигаться. Ибо это стремительная рыба, потому что в определенный сезон у него в голове овод; из-за чего, как говорит Аристотель, он приходит в неистовство, записывая следующее: «Но тунец и рыба-меч приходят в неистовство около времени восхода Сириуса; ибо оба они в этот сезон имеют под плавниками нечто вроде маленького червя, который называется эстр, напоминающий скорпиона, и по размеру нечто похожее на паука, и это заставляет их прыгать прыжками, такими же большими, как у дельфина». И Феодорид говорит:

The tunnies bend their furious course to Gades.

Но Полибий Мегалопольский в тридцать четвертой книге своей «Истории», говоря о лузитанском округе в Иберии, говорит: «Что в море, в этих краях, растут желуденосные дубы, плодами которых питаются тунцы и жиреют; так что человек, назвавший тунца морской свиньей, не ошибся бы, ибо тунцы, подобно свиньям, вырастают до огромных размеров на этих желудях».

65. И внутренности этой рыбы весьма превозносятся, как говорит нам Эвбул в «Ионийце»:

And after this the luscious intestines

Of roasted tunnies sail'd upon the table.

А Аристофан в «Лемниянке» говорит:

Despise not thou the fat Bœotian eel,

Nor grayling, nor the entrails of the tunny.

А Страттид в «Аталанте» говорит:

Next buy the entrails of a tunny, and

Some pettitoes of pigs, to cost a drachma.

И тот же поэт говорит в «Македонянах»:

And the sweet entrails of the tunny-fish.

А Эриф говорит в «Мелибее»:

These things poor men cannot afford to buy,

The entrails of the tunny or the head

Of greedy pike, or conger, or cuttle-fish,

Which I don't think the gods above despise.

Но когда Феопомп в «Каллехре» говорит:

The ὑπογάστριον of fish, O Ceres,

мы должны заметить, что писатели его времени применяют термин ὑπογάστριον к рыбам, но очень редко к свиньям или другим животным; но неясно, о каких животных говорит Антифан, когда использует термин ὑπογάστριον в своем «Понтийце», где он говорит:

THE TUNNY-FISH.

Whoever has by chance bought dainty food

For these accursed and abandon'd women,

Such as ὑπογάστρια, which may Neptune

Confound for ever; and who seeks to place

Beside them now a dainty loin of meat . . . .

А Алексид в «Улиссе, ткущем ткань» восхваляет голову тунца; и говорит:

A. And I will throw the fishers headlong down

Into the pit. They only catch for me

Food fit for freed men; trichides and squids,

And partly fried fish.

B. But not long ago,

This man, if he could get a tunny's head,

Thought he was eating tunnies whole, and eels.

Они также восхваляли ту часть тунца, которую называли «ключом», как Аристофон в «Пирифое»:

A. But now the dinner is all spoilt entirely.

B. Here are two roasted keys quite fit to eat.

A. What, keys to open doors?

B. No, tunny keys;

A dainty dish.

A. There is the Spartan key too.

66. Но Антигон Каристский в своем трактате «О языке» говорит, что тунец приносится в жертву Нептуну, как мы уже упоминали. Но Гераклеон Эфесский говорит, что аттические писатели называют тунца орцином. А Сострат во второй книге своего трактата «О животных» говорит, что пеламида называется thunnis, или самка тунца; но когда она становится крупнее, она называется thunnus; а когда она достигает еще больших размеров, она называется orcynus; и что когда она вырастает до размеров, которые совершенно огромны, тогда она называется cetus. И Эсхил также упоминает тунца, говоря:

I bid you take up hammers now, and beat

The fiery mass of iron, which will utter

No groan, but bear in silence like the tunny.

А в другом месте он говорит:

Turning his eye aside, just like the tunny;

потому что тунец не может хорошо видеть левым глазом, как сказал Аристотель. Менандр в «Рыбаках» говорит:

And the disturbed and muddy sea which breeds

The largest tunnies.

А у Софрона мы находим слово θυννοθήρας (охотник на тунцов); но ту же самую рыбу, которую обычно называют θύννος, аттические писатели называют θυννίς.

67. Но что касается thunnis, Аристотель говорит, что это самка, отличающаяся от самца thunnus наличием плавника под брюхом, название которого — «атер». Но в своем трактате «О частях животных» он снова отличает thunnis от thunnus; говоря, что «летом, около месяца гекатомбеона, она сбрасывает нечто вроде мешка, в котором находится большое количество мелких яиц». А Спевсипп во второй книге своих «Подобий» отличает thunnis от thunnus; так же делает и Эпихарм в своих «Музах». Но Кратин в «Плутосах» говорит:

For I'm a thunnis, a melænas, or

A thunnus, orphos, grayling, eel, or sea-dog.

А Аристотель в своем трактате «О рыбах» говорит, что thunnis — рыба стайная, а также мигрирующая. Но Архестрат, который так любит мелкие детали, говорит:

And then the thunna's tail, which I call thunnis,

That mighty fish, whose home's Byzantium.

Cut it in slices, and then roast it all

With accurate care, strewing on nought but salt,

Most thinly spread; then sprinkle a little oil;

Then eat it hot, first dipping it in brine.

Or if you like to eat them dry they're good;

Like the immortal gods in character,

And figure too; but if you once forget,

And vinegar add to them, then you spoil them.

А Антифан в «Педерасте» говорит:

And the middle slices take

Of the choice Byzantian tunny,

And let them be neatly hidden

Under leaves from beet-root torn.

Антифан также восхваляет хвост thunnis в «Куриде», где он говорит:

A. The man who's country bred likes not to eat

Food from the sea extracted; unless indeed

It comes quite close in shore. Such as some conger,

Some ray, or tunny's . . .

B. Which part of the tunny?

A. The lower part.

B. Well, you may eat that safely.

A. All other fish I reckon cannibals.

B. Do not you eat those fish with the ugly backs?

A. Which?

B. The fat eels which haunt Copais' lake.

FISH.

A. Aye, like a ploughman. For indeed I have

A farm not far from that most dainty lake.

But I impeach the eels now of desertion,

For none at all were there the other day.

И некоторые из этих ямбов можно найти в «Акестрии», а также в «Селянине» или «Буталионе». А Гиппонакт, как цитирует его Лисаний в своем трактате о ямбических поэтах, говорит:

For one of them with rapid extravagance

Feasting each day on tunnies and on cheesecakes,

Like any eunuch of rich Lampsacus,

Ate up his whole estate. So that he now

Is forced to work and dig among the rocks,

Eating poor figs, and small stale loaves of barley,

Food fit for slaves.

А Страттид также упоминает thunnis в «Каллипиде».

68. Существует также рыба, называемая гиппур, или конский хвост. Аристотель в пятой книге своего трактата «О частях животных» говорит, что гиппуры откладывают яйца, и что они сначала маленькие, но достигают больших размеров, как у миноги; и что они приносят потомство весной. Но Дорион в своей книге о рыбах говорит, что гиппур также называется корифеной. Но Икесий называет его гиппуридой; и Эпихарм также упоминает их в своей «Свадьбе Гебы», говоря:

The sharp-nosed needle-fish,

And the hippurus, and bright chrysophrys.

Но Нумений в своем трактате «Об искусстве рыбной ловли», говоря о природе этой рыбы, говорит, что она постоянно выпрыгивает из воды; по этой причине ее также называют «акробатом». И он использует следующие выражения по этому поводу:

Or the great synodons, or tumbler hippurus.

А Архестрат говорит:

Th' hippurus of Carystus is the best,

And indeed all Carystian fish are good.

А Эпенет в своей «Поваренной книге» говорит, что она называется также корифеной.

69. Существует другая рыба, называемая лошадью; и, возможно, это та же самая, которую Эпихарм называет гиппидионом, или маленькой лошадкой, когда говорит:

The coracinus colour'd like a crow,

Fat, well-fed fish; the smooth hippidion,

The phycæ, and the tender squill . . .

А Нумений в «Искусстве рыбной ловли» говорит:

The char, the mighty tench of size enormous,

The channus, and the eel; and he who roves

By night, the wary pitynus; the mussel,

The horse-fish, or the sea-green corydulis.

А Антимах Колофонский упоминает ее в своей «Фиваиде», где он говорит:

The hyca, or the horse-fish, or the one

Which they do call the thrush.

70. Существует рыба, также называемая иулида, о которой Дорион говорит в своем трактате «О рыбах»: «Помни, что если ты варишь иулиду, ты должен делать это в рассоле; а если ты жаришь их, ты должен жарить их с майораном». А Нумений говорит:

And ne'er neglect the medicine which keeps off

To a great degree the greedy fish ioulis,

And scolopendrus that doth poison dart.

Но тот же автор называет их иулами и внутренностями земли в следующих строках:

Moreover do not then the bait forget,

Which on the highest hills that fringe the shore

Shall soon be found. And they are called iouli,

Black, eating earth—the entrails of the earth;

Or the long-footed grasshopper, what time

The sandy rocks are sprinkled with the foam

Of the high-rising tide. Then dig them up,

And stow them carefully within your bag.

71. Существуют также рыбы, называемые κίχλη, морской дрозд, и κόσσυφος, морской черный дрозд. Аттические писатели называют первую κίχλη, с буквой η; и причина тому следующая: — Все женские существительные, которые заканчиваются на λα, имеют другую λ перед λα; как Σκύλλα, σκίλλα, κόλλα, βδέλλα, ἅμιλλα, ἅμαλλα: но те, которые заканчиваются на λη, не требуют λ перед λη; как ὁμίχλη, φύτλη, γενέθλη, αἴγλη, τρώγλη, и, таким же образом, τρίγλη. Кратин говорит:

Suppose a man had eaten a red mullet (τρίγλην),

Would that alone prove him an epicure?

А Диокл в первой книге своего трактата «О полезном» говорит: «Те рыбы, которые называются скальными, имеют нежное мясо; такие как морской черный дрозд, морской дрозд, окунь, линь, фика, альфестик». Но Нумений говорит в своем трактате «О рыбной ловле»:

FISH.

The sea-born race of grayling or of orphus,

The black-flesh'd blackbird, or the dainty sea-thrush

Sporting beneath the waves.

А Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

Bambradones, sea-thrushes, and sea-hares;

And the bold dragon-fish.

А Аристотель в своем трактате «О том, что касается животных» говорит: «И рыбы с черными пятнами, как морской черный дрозд; и рыбы с пестрыми пятнами, как морской дрозд». Но Панкрат Аркадский в «Делах моря» говорит, что морской дрозд называется многими именами:

Add now to these the sea-thrush red, which they

Who seek to snare the wary fish with bait

Do call the saurus, and th' æolias,

Add too th' orphiscus with his large fat head.

А Никандр в четвертой книге своих «Превращенных людей» говорит:

The scarus or the thrush with many names.

72. Существует также морской кабан и кремида. Аристотель в своем трактате «О животных» говорит: «Но некоторые рыбы не имеют зубов и имеют гладкую кожу, как рыба-игла; и некоторые имеют каменные головы, как кремида; и некоторые более жесткие, с грубой кожей, как морской кабан; и некоторые отмечены вдоль спины двумя линиями, как сезерин; и некоторые отмечены многими линиями и красными пятнами, как сальпа». И Дорион, и Эпенет упоминают морского кабана; и Архестрат говорит:

But when you go to Acta's favour'd land,

If you by chance should see a rich sea-boar,

Buy it at once, and let it not escape you,

Not if you buy it at its weight in gold;

Else will the indignation of the gods

O'erpower you; for 'tis the flower of nectar.

But 'tis not all men who can be allow'd

To eat this dainty, no, nor e'en to see it;

Unless they take a strongly-woven mesh

Of marsh-bred rush, and hold it in their hands,

Well used to ply the floats with rapid mind.

And with these dainties you must offer up,

Thrown on the ground, some gifts of lamb and mutton.

73. Существует также рыба-арфа. Аристотель в своем трактате «О животных» или «О рыбах» говорит: «Рыба-арфа имеет зазубренные зубы, это рыба одинокого образа жизни, она живет на морских водорослях; у нее очень свободный язык и белое и широкое сердце». Ферекрат в «Наставнике рабов» говорит:

The harp-fish is a good fish; be you sure

To buy him when you can. He really is good;

But, I by Phœbus swear, this does perplex me

Exceedingly which men do say, my friend,

That there is secret harm within this harp-fish.

Эпихарм говорит в «Свадьбе Гебы»:

There were hyænides,

And fine buglossi, and the harp-fish too.

А Аполлодор сказал, что из-за своего имени она считалась священной для Аполлона. А Каллий или Диокл, кто бы ни был автором пьесы, говорит в «Циклопе»:

A roasted harp-fish, and a ray,

And the head of a well-fed tunny.

А Архестрат в «Роскошном образе жизни» говорит:

I counsel you always to boil a harp-fish

If he is white and full of firmish meat;

But if he's red and also no great size,

Then it were best, when you have prick'd him o'er

With a new-sharpen'd knife, to roast him gently.

Sprinkle him then with oil and plenteous cheese,

For he does like to see men liberal,

And is himself intemperate.

74. Существует также кордил. Аристотель называет эту рыбу земноводным животным и говорит, что она умирает, если ее высушит солнце. Но Нумений в своей книге «Об искусстве рыбной ловли» называет ее курилом:

All things are ready. First I strip the thighs

Of courylus, or pirene, and treat too

In the same way the marine grasshopper.

Он также говорит о рыбе, называемой кордилида, в этих строках:

Mussels, sea-horses, or the sea-green cordylis.

75. Существует также рыба, называемая каммор. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

Then after this there are boaces and

Smarides, anchovies, also cammori.

А Софрон в «Женских фарсах» упоминает их. Но они являются разновидностью креветки, и это название было дано им римлянами.

76. Существует также рыба, называемая кархарием. Нумений Гераклейский в «Искусстве рыбной ловли» говорит:

FISH.

At times you may too a carcharias catch,

At times a psamathis who loves the surf.

А Софрон в «Охотнике на тунцов» говорит: «Но если ваш желудок случайно проглотил кархария». Но Никандр Колофонский в своем эссе о диалектах говорит, что кархарий также называется ламией и креветкой.

77. Существует также кестрей. Икесий говорит: «Из рыб, которые называются общим именем лейциски, есть много видов; ибо некоторые называются кефалами, некоторые — кестрами, некоторые — хеллонами, а некоторые — миксинами. Но кефалы — лучшие как по вкусу, так и по сочности; следующие за ними — те, что называются кестрами; миксины уступают и тем, и другим. Но хуже всех — хеллоны, которые называются бакхи; и все они полны полезного сока, не очень питательны, но очень легко усваиваются». А Дорион в своем эссе о рыбах упоминает морского кестрея, но не одобряет речного. А морского кестрея он подразделяет на два вида — кефал и нестис. А кестрея, который похож на морского ежа головой, он называет сфондилом. И он говорит, «что кефалин отличается от кефала, и что этот последний также называется блепсием». Но Аристотель говорит в пятой книге своего трактата «О частях животных»: «Но из различных видов кестрея хеллоны начинают быть беременными в месяце посейдоне; так же как сарг и рыба, называемая микс; и так же кефал: и они ходят с потомством тридцать дней. Но некоторые из кестров рождаются не от совокупления, а производятся из ила и песка».

А в других местах Аристотель говорит: «Кестрей — это рыба с зазубренными зубами, но он не ест других рыб; и, действительно, он ни в каком отношении не является плотоядным. Но из этих рыб есть несколько видов — кефал, хеллон и ферей. И хеллон кормится близ земли, а ферей — нет; и они используют следующую пищу — ферей использует слизь, которая исходит от него самого, а хеллон ест ил и песок. Говорят также, что икра кестрея не поедается никакой другой рыбой, так же как и кестрей не ест никакой другой рыбы». Но Эвтидем Афинянин в своем трактате «О вяленой рыбе» говорит, что сфеней и дактилей — оба являются разными видами кестров; а также что есть вид, который называется кефалы, потому что у них очень большие головы. И те, которые называются сфенеи, называются так потому, что они тонкие и четырехгранные; а дактилеи не толще двух пальцев. Но самые превосходные из кестров — те, что пойманы близ Абдер, как сказал нам Архестрат; и вторые по качеству — те, что приходят из Синопа.

78. Но кестры называются некоторыми писателями плотами, как говорит Полемон в своем трактате «О реках Сицилии». И Эпихарм в «Музах» дает им это имя:

Æolians, and plotes, and cynoglossi.

There also were sciathides.

А Аристотель в своем трактате «О нравах и образе жизни животных» говорит, что «кестры живут, даже если их лишить хвостов. Но кестрей поедается щукой, а угорь поедается тюрбо». И есть часто цитируемая пословица: «Кестрей постится», которая применяется к людям, живущим со строгим соблюдением справедливости, потому что кестрей никогда не бывает плотоядным. Анаксилай в «Угрюмом человеке», нападая на Матона Софиста за его обжорство, говорит:

Maton seized hold of a large cestreus' head,

And ate it all. But I am quite undone.

А тот прекрасный писатель, Архестрат, говорит:

Buy if you can a cestreus which has come

From the sea-girt Ægina; then you shall

For well-bred men be fitting company.

Диокл в «Море» говорит:

The cestreus leaps for joy.

79. Но что нестисы — это вид кестрея, Архипп говорит нам в «Женитьбе Геракла»:

Nestes cestres, cephali.

А Антифан в «Лампоне» говорит:

But all the other soldiers which you have

Are hungry (νήστεις) cestres.

А Алексид во «Фригийце» говорит:

So I a nestis cestreus now run home.

Амейпсий говорит в «Люди, играющие в коттаб»:

A. And I will seek the forum, there to find

Some one to take my work.

B. I wish you would,

You would all have less time to follow me,

Like any hungry (νῆστις) cestreus.

А Эвфрон говорит в «Уродливой женщине»:

Midas then is a cestreus—see, he walks

Along the city fasting (νῆστις).

FISH.

А Филимон говорит в «Люди, умирающие вместе»:

I bought me now a nestis cestreus roasted

Of no great size.

Аристофан в «Геритадах» говорит:

Is there within a colony of man cestres?

For that they all are νήστιδες you know.

Анаксандрид говорит в «Улиссе»:

He usually goes supperless about,

Like a cestrinus nestis.

А Эвбул в «Навсикае» говорит:

Who has been drown'd 'tis now four days ago,

Leading the life of a sad nestis cestreus.

80. Когда все это было сказано об этом прекрасном рыбном блюде, один из киников, придя поздно вечером, сказал: «Друзья мои, неужели и мы соблюдаем пост, как если бы это был средний день Фесмофорий, раз мы сейчас постимся, как кестры? Ибо, как говорит Дифил в «Лемниянках»:

These men have supp'd, but I, wretch that I am,

Shall be a cestreus through th' extreme of fasting.

А Миртил, отвечая, сказал:

But stand in order—

как говорит «Хедихар» Феопомпа:

hungry band of cestres,

You who are fed, like geese, on vegetables.

Ибо вы не получите доли ни в чем из этого, прежде чем либо вы, либо ваш соученик Ульпиан не скажете мне, почему кестрей — единственная рыба, которую называют постящейся. И Ульпиан сказал: — Это потому, что он никогда не берет никакой живой наживки; и когда его ловят, это не достигается ни мясом, ни живым животным; как говорит нам Аристотель, когда он говорит: «возможно, его голод делает его ленивым»; а также что «когда он напуган, он прячет голову, как будто этим он скрывает все свое тело». Но Платон в «Праздниках» говорит:

As I was going out I met a fisherman,

And he was bringing me some cestres, and

He brought me all those worthless starving fish.

Но скажите мне, о фессалийский борец, Миртил! почему рыбы называются поэтами ἔλλοπες? И он сказал: — Это потому, что они безгласны; но некоторые настаивают на том, что по строгой аналогии слово должно быть ἴλλοπες, потому что они лишены голоса: ибо глагол ἴλλεσθαι означает быть лишенным, а ὄψ означает голос. И вы невежественны в этом, будучи сами ἔλλοψ? Но я, как говорит мудрый Эпихарм, когда этот пес не дает мне ответа:

Am by myself enough well to reply

To what two men have lately said before me.

А я говорю, что они называются ἔλλοπες от того, что покрыты чешуей [слово происходит от того же корня и эквивалентно λεπιδωτός]. Но я скажу вам (хотя это не тот вопрос, который был задан), почему пифагорейцы, которые касаются других живых существ, хотя и скупо, и которые позволяют себе даже приносить некоторых в жертву, абсолютно воздерживаются только от рыбы. Это из-за их молчания? Ибо они считают молчание очень божественным качеством. Поскольку, следовательно, вы, о молосские псы, всегда молчите, но все же не являетесь пифагорейцами, мы теперь перейдем к остальной части дискуссии о рыбах.

81. Существует рыба, называемая корацином. Корацины, которые ловятся в море, говорит Икесий, содержат мало питательных веществ; но они легко усваиваются и имеют умеренный запас хорошего сока. Но Аристотель в пятой книге «О частях животных» говорит, что «почти всем рыбам свойственен быстрый рост, и это в немалой степени относится к корацину; и он откладывает яйца близ земли, в местах, полных водорослей и мха». Но Спевсипп во второй книге своего трактата «О подобиях» говорит, что черный хвост и корацин очень похожи. Но Нумений в «Трактате об искусстве рыбной ловли» говорит:

It easily would attract the spotted coracinus.

И, возможно, эолии, упомянутые Эпихармом в «Музах», могут быть теми же, что и корацины. Ибо Эпихарм говорит:

Æoliæ, plotes, cynoglossi too.

Но в «Свадьбе Гебы» он говорит об эолиях как о другой рыбе; ибо он говорит:

There there were mussels, and the alphastic fish,

And coracini like to coriander seed,

Æoliæ, plotes too, and the cynoglossi.

FISH.

Но Эвтидем в эссе «О вяленой рыбе» говорит, что корацин многими людьми называется сапердой. И Гераклеон Эфесский сказал почти то же самое; так же как и Филотимос в «Поваренной книге». Но то, что саперда и корацин оба называются платистаком, утверждает Пармен Родосский в первой книге своей «Кулинарной доктрины». Но Аристофан в «Телмессянах» использует выражение «черноплавниковые корацины».

Ферекрат также использует это слово в его уменьшительной форме в «Забывчивом человеке», где он говорит:

Being with your κορακινίδια and μαινίδια.

А Амфид говорит в «Иалеме»:

Whoever eats a sea-born coracinus

When he may have a grayling, is a fool.

Но корацины Нила очень сладкие и вкусные по своему мясу, как знают те, кто их пробовал; и они получили свое название от постоянного движения глазами (διὰ τὸ τὰς κόρας κινεῖν) и никогда не прекращающегося. Но александрийцы называют их платаками, что, говоря более правильно, является названием всего рода.

82. Существует также рыба, называемая циприном, или карпом. Он также, как говорит нам Аристотель, является плотоядной и стайной рыбой; и язык у него не в нижней части рта, а в верхней. Но Дорион, упоминая его в своем списке среди озерных и речных рыб, пишет так: «Чешуйчатая рыба, которую некоторые люди называют циприном».

83. Существует также линь. «Линь очень сочный», как говорит Икесий, «чрезвычайно привлекательный для вкуса, очень легко усваивается, не очень питателен, и сок, который они дают, не очень полезен. Но по деликатности вкуса белый вид превосходит черный. Но мясо зеленого линя более сухое и лишено жира; и они дают гораздо меньшее количество сока, и тот, который они дают, более жидкий. Тем не менее они более питательны из-за своего размера». Диокл говорит, что те, которые найдены в скалистых местах, очень нежные. Но Нумений в своем трактате «О рыбной ловле» называет их не κωβιοι, а κωθοι.

A char or tench (κωθος) of mighty size and bold.

А Софрон в «Селянине» говорит о «Котонах, которые купаются в иле»; и, возможно, именно от названия этой рыбы он назвал сына своего «Охотника на тунцов» в пьесе Котониасом. Но именно сицилийцы называют линя κώθων, как говорит нам Никандр Колофонский в своей книге о диалектах; и Аполлодор подтверждает это утверждение в своем трактате «О скромном и умеренном человеке». Но Эпихарм в «Свадьбе Гебы» называет линя, называя его κώβιος:

The turtle with their sting behind, and then the tender tench.

Антифан в «Тимоне», восхваляя линя, сообщает нам, в каких местах они встречаются в наилучшем виде, в следующих строках:

I come, but I have been to great expense

In buying viands for this marriage feast.

I've bought a pennyworth of frankincense

To offer to the gods and all the goddesses;

And to the heroes I will offer cakes.

But when I bid that rascally house-breaking

Seller of fish to add a dainty dish,

"I'll throw you in," says he, "the borough itself,

For they are all Phalericans." The rest

I do believe were selling our Otrynicans.[6]

Менандр в «Эфесянах» говорит:

A. There was a fishmonger not long ago,

Who asked four whole drachmas for his tench.

B. A mighty price indeed.

Дорион также упоминает речного линя в своей книге «О рыбах».

84. Существует также рыба, называемая «кукушкой». Эпихарм говорит:

And the beauteous cuckoos

Which we split in twain,

Then we roast and season them,

And then with pleasure eat them.

Дорион говорит, что их следует жарить, предварительно разрезав вдоль спины; приправив травами, сыром, пряностями, асафетидой и маслом, их нужно перевернуть, смазать маслом с другой стороны, а затем посыпать небольшим количеством соли; сняв с огня, сбрызнуть уксусом. Нумений же дает ей эпитет «красная», исходя из фактов, говоря:

Eating sometimes the cuckoo red, sometimes

A few pempherides, or else a lizard.

FISH.

85. Существует также рыба, называемая кархарий (или острозубая акула). Архестрат, которого мы можем назвать Гесиодом или Феогнидом среди эпикурейцев, говорит об этой рыбе; ибо сам Феогнид не был равнодушен к роскоши, как он признает, говоря о себе такими словами:

But when the sun, driving his coursers fleet

With solid hoofs along the heavenly road,

Guides them at mid-day in the centre path,

Then let us eat whate'er our heart may prompt,

And gratify our appetite with dainties.

Then let a Spartan maid with rosy hands,

Bring water, and fresh garlands for our brows.

Да и тот мудрец не был равнодушен к прелестям мальчиков; во всяком случае, он говорит об этом так:

O Academus, would you now but sing

A tuneful hymn, while in the midst should stand

A beauteous boy, in flower of his youth,

A prize for you and me to combat for,

Then you should know how far the mule excels the ass.

А Архестрат в своих прекрасных наставлениях увещевает друзей так:

In fair Torone's town 'tis best to cook

The hollow entrails of the sharp-tooth'd dog.

Then strew the fish with cummin, sparing be

Of salt, then roast him, and add nothing else

Saving some sea-green oil. Then when 'tis done,

Serve him up with some little seasoning.

And if you boil a part of it within

The hollow of some flat dish, then add

No water, add no wine-made vinegar,

But pour on oil alone, and cummin dry,

And add what fragrant herbs the garden gives.

Then put the saucepan on the ashes hot,

And boil it; let no flame too quickly burn,

And stir it often lest the meat should catch,

And spoil your dinner so, before you know it.

'Tis but few mortals know this wondrous food;

And those who have thick stupid heavy souls,

Refuse to taste it, but are all alarm'd,

Because they say this dog's a cannibal,

And feeds on human flesh. But there is not

A fish that swims which does not like man's flesh

If he can only chance to come across it.

Существует часть этой рыбы, которую римляне называют «турсио» и которая очень вкусна и высоко ценится как предмет роскоши.

86. Существует также лабракс (морской окунь). Это, как сообщает Аристотель, одиночная и плотоядная рыба; у них костистый язык, приросший ко рту, и треугольное сердце. Но в пятой книге «О частях животных» он говорит, что они мечут икру, подобно кефалям и золотистым спарам, главным образом в тех местах, где реки впадают в море; мечут они зимой, причем дважды в сезон. Икесий же говорит, что лабракс очень сочен, но не слишком питателен; и что он не очень легко усваивается; однако по нежности вкуса он считается первой из рыб. И эта рыба получила свое название, λάβραξ, от своей прожорливости, λαβρότης. Говорят также, что по сообразительности он превосходит других рыб, будучи весьма изобретательным в поиске способов спасения; по этой причине комический поэт Аристофан говорит:

The pike, the wisest of all fish that swim.

А лирический поэт Алкей говорит, что он плавает очень высоко в воде. Но мудрый Архестрат говорит:

Take the large cestris cephalus from Gæson,

When you do come to fair Miletus' city.

Take too the pike, the offspring of the gods.

For in those waters both these fish are best.

Such is the natural character of the place.

But there are many places where they grow

More fat and large; in famous Calydon,

And in the opulent Ambracia,

And at the Bolbe lake; but there they want

The fragrant fat which here surrounds their belly;

Nor have they such a pungent taste, my friend.

Those which I speak of are most admirable.

Take them and roast them without scaling them,

Soften with salt, and serve them up with brine.

And let no Syracusan, no Italian

Break in upon you while you dress this dish:

For they have no idea of dressing fish,

But spoil them all by seasoning them with cheese,

By sprinkling them with too much vinegar,

And strongly scented assafœtida.

They are good cooks enough to dress the vile

Fish which they take while clinging to the rocks;

And there are many kinds of season'd dishes

Which they can dress quite well enough; but they

Have no idea of dressing good fish plain.

87. Аристофан в «Всадниках» говорит о лабраксе, пойманном в окрестностях Милета, как о превосходном, когда говорит так:

But you shall not disturb me thus

Feasting on Milesian pike.

PIKE.

А в «Лемниянках» он говорит:

He would not buy a pike's head, nor a locust:

говоря так, потому что мозг лабракса — большое лакомство, как и мозг морского карася. А Эвбул в «Музах» говорит:

Do not be too expensive, still not mean,

Whate'er you do; not for decency's sake.

Get some small cuttle-fish, or squids, some nestis,

Some small fry of the polypus, some tripe,

And beestings and black-puddings; get besides

A noble head of the Milesian pike.

Но Гесон, о котором упоминает Архестрат, означает озеро Гесонида, которое находится между Приеной и Милетом и соединяется с морем, как сообщает нам Неанф из Кизика в шестой книге своих «Эллиник». Эфор же в пятой книге говорит, что Гесон — это река близ Приены, которая впадает в озеро Гесонида. А Архипп в «Рыбах», упоминая лабракса, говорит:

Hermes th' Egyptian is the greatest rogue

Of all the fishmongers; he skins by force

The sharks and rhinès, and takes out the entrails

Of the Milesian pikes, before he sells them.

88. Существует также рыба, называемая лат; и Архестрат говорит, что лучшая рыба этого вида — та, что выловлена у берегов Италии, и он говорит о них так:

Near the well-treed Italia's verdant shores,

Fierce Scylla's strait the famous latus breeds,

Most marvellous of dainties.

Но латы, которые водятся в реке Нил, вырастают до таких размеров, что весят более двухсот фунтов; эта рыба необычайно белая и очень вкусная, как бы вы ее ни приготовили. И она похожа на рыбу, называемую гланис, которая водится в Дунае. Нил производит также много других видов рыб, и все они очень вкусны; но особенно он богат всеми видами коракинов (ибо существует много различных видов этой рыбы). Он также производит рыбу, называемую мэотом, о которой упоминает Архипп в своих «Рыбах» такими словами:

Mæotæ, and saperdæ, likewise glanides.

И эта рыба в большом количестве водится в Понте; и свое название они получили от Меотийского болота. Но вот, насколько я могу припомнить, будучи долгое время вдали от страны, названия основных рыб, обитающих в Ниле. Самая сладкая из всех — скат; затем морская свинья, курносая рыба, фагр, оксиринх, аллабес, силур, синодонтис, элекорис, угорь, трисса, абрамис, слепая рыба, чешуйчатая рыба, рыба-кузнечные мехи и кефаль. И существует еще огромное множество других.

89. Существует также вид акулы, называемый лейобат, другое название которого — рина; это рыба с белым мясом, как сообщает нам Эпенет в своей «Поваренной книге». Платон говорит в «Софистах»:

The galeus, the leiobatus, the eel.

90. Существует также минога. Теофраст в пятой книге своего трактата «О животных, способных жить на суше» говорит, что угорь и минога могут долгое время существовать вне воды, потому что у них очень маленькие жабры, и поэтому они получают лишь очень мало влаги в свой организм. Икесий же утверждает, что они не менее питательны, чем угорь, и, возможно, даже чем морской угорь. А Аристотель в своем трактате «О частях животных» говорит, что с тех пор, как они маленькие, они растут очень быстро, и что у них острые зазубренные зубы; и что они продолжают откладывать мелкие яйца в любое время года. Но Эпихарм в «Музах» называет их не σμύραινα, а μύραινα, без σ, говоря о них так:

No congers fat were wanting, and no lampreys (μύραιναι).

И Софрон также пишет это слово таким же образом. Но Платон или Кафар в «Союзе» пишет это слово с σ, говоря:

The ray, the lamprey (σμύραινα) too, is here.

Дорион в своем трактате «О рыбах» говорит, что у речных миног только один хребет, как у вида трески, называемого галлариас. Но Андрей в своем трактате «О ядовитых животных» говорит, что те миноги, которые произошли от скрещивания с гадюкой, имеют ядовитый укус, и что этот вид менее круглый, чем другой, и пестрый. Но Никандр в своих «Териаках» говорит:

FISH.

That is a terrible deed the lamprey does,

When oft its teeth it gnashes and pursues

Th' unhappy fishermen, and drives them headlong

Out of their boats in haste, when issuing forth

From the deep hole in which it long has lain:

If that the tale is true that it admits

The poisonous viper's love, when it deserts

Its pastures 'neath the sea, for food on land.

Но Андрей в своем трактате «О вещах, в которые верят ошибочно» говорит, что совершенно ошибочно полагать, будто минога когда-либо размножается с гадюкой, когда выходит на болотистую почву; ибо гадюки сами не питаются на болотах, так как предпочитают песчаные и пустынные места. Но Сострат в своих книгах «О животных» (а его книг на эту тему и с таким названием две) соглашается с теми, кто утверждает, что минога и гадюка действительно размножаются вместе.

91. Существует также другой вид угря, называемый миром. Но мир, как говорит Аристотель в пятой книге своего трактата «О частях животных», отличается от миноги; последняя — рыба пестрая и менее сильная, чем первая; в то время как мир — рыба однотонного цвета, сильная, и весь ее цвет похож на цвет вертишейки, и у нее есть зубы как внутри, так и снаружи. И Дорион говорит, что у мира нет мелких костей, проходящих через мясо, но что он съедобен во всех частях и необычайно мягкий; и что существует два его вида, ибо одни черные, а другие скорее огненного цвета, но те, что темнее, — лучше. А Архестрат, философ-сластолюбец, говорит:

Between th' Italian and Sicilian shore,

Where the strait parts them with its narrow waves,

Whenever that most dainty fish is caught

Which men the lamprey call, be sure to buy it;

For in those waters 'tis the best of food.

92. Существует также рыба, называемая мэнида, или шпрот; и Икесий говорит, что они сочнее линя, но уступают ему по нежности вкуса, а также по способности облегчать секрецию желудка. Но Спевсипп во второй книге своего трактата «О вещах, подобных друг другу» говорит, что и боакс, и смарида похожи на шпрота; и эти две рыбы упоминаются Эпихармом в «Земле и море» следующим образом:

When you see many boaces and smarides.

А Эпенет в своей «Поваренной книге» говорит: «Смарида, которую некоторые люди называют киносеуна». Но Антифан в «Селянине», или «Буталионе», называет шпротов пищей Гекаты из-за их крошечного размера; и вот этот отрывок:

A. Why, I did think that all these monstrous fish

Were cannibals.

B. What can you mean, my friend?

A. Why, cannibals: so how would any man eat them?

B. That's true. But these are food of Hecate,

Which he is speaking of, just sprats and mullets.

Существует также один вид, который называется леукомэнида, или белый шпрот, который некоторые люди называют боаксом. Полиох в своем «Коринфиасте» говорит:

Let no man, in God's name I beg, persuade you,

Come when he will or whence, so to mistake

As to call leucomænides boaces.

93. Существует также меланур, или чернохвост; и об этой рыбе Нумений говорит в своем «Искусстве рыбной ловли»:

The scorpion or melanurus black,

The guide and leader of the perch.

Но Икесий говорит, что он очень похож на сарга, но уступает последнему по количеству и качеству сока, а также по нежности вкуса; но что он довольно возбуждающая пища и очень питателен. И Эпихарм упоминает его в «Свадьбе Гебы»:

There were sargini, there were melanuri.

Аристотель также в своем трактате «О животных» пишет так: «Есть некоторые рыбы, у которых хвосты с полосками или пятнами, среди них мелануры и сарги или сардины; и у них на коже много линий, темных линий». Но Спевсипп утверждает во второй книге своего трактата «О вещах, подобных друг другу», что рыба, называемая псир, похожа на меланура; но Нумений называет псира псором, через ο, говоря:

The psorus, or the salpe, or the dragon-fish

Which haunts the shore.

94. Существует также рыба, называемая мормир, самая питательная рыба, как говорит Икесий. Но Эпихарм в «Свадьбе Гебы» называет ее мирмес, если только он не имеет в виду под этим именем другую рыбу. Но его выражение таково:

The sea-swallow, the myrmes too,

And they are larger than the colias tunny.

FISH.

Но Дорион в своей книге «О рыбах» называет их мормил, через λ. А Линкей Самосский в своем трактате «Об искусстве покупки рыбы», который он адресовал какому-то своему другу, который был очень привередлив при совершении покупок, говорит: «Но не бесполезно, в отношении людей упрямых, которые не хотят сбавлять цену, когда вы стоите рядом, критиковать их рыбу, цитируя Архестрата (который написал книгу под названием «Сладострастная жизнь») или какого-нибудь другого поэта, и повторяя этот стих:

The mormyrus that haunts the pebbly shore,

Is a bad, good-for-nothing, worthless fish.

И снова вы можете процитировать:

Buy an amia in the autumn . . . .

«Но теперь весна». И снова вы можете продолжить, если наступил подходящий сезон:

How good the cestreus is when winter comes.

«Но теперь, — скажете вы, — лето». И вы будете продолжать в том же духе некоторое время; и таким образом вы отгоните многих из тех, кто стоит рядом и мог бы стать покупателем. Итак, когда вы это сделаете, вы этим средством заставите человека принять любую цену, которую вы пожелаете дать».

95. Существует также электрический скат. Платон или Кафар говорит в «Союзе»:

A boil'd torpedo is delicious food.

Но философ Платон говорит в «Меноне»: «Ты, кажется, очень похож на морского ската; ибо эта рыба заставляет любого, кто приближается к ней, оцепенеть». И намек на это название встречается также у Гомера, где он говорит:

His hand was torpid (νάρκησε) at the wrist.

Но Менандр в своем «Фане» использует окончание α и говорит:

A certain torpor (νάρκα) creeps o'er all my skin;

хотя никто из древних авторов никогда не использовал эту форму слова. Но Икесий говорит, что это рыба, в которой мало питательных веществ или сока, но что в ней по всему телу распределено некое хрящеподобное вещество, очень полезное для желудка. А Теофраст в своей книге «О животных, живущих в норах» говорит, что скат зарывается под землю из-за холода. Но в своем трактате «О ядовитых животных» и «Об ужаливающих животных» он говорит, что скат может посылать исходящую от него силу через дерево и через гарпуны, вызывая оцепенение у тех, кто держит их в руках. Но Клеарх Солийский объяснил причину этого в своем трактате «Об оцепенении»; но, поскольку его объяснение довольно длинное, я не помню его точных слов, а отсылаю вас к самому трактату.

Но скат, говорит Аристотель, — одна из хрящевых и живородящих рыб; и, чтобы обеспечить себя пищей, он охотится за маленькими рыбками, прикасаясь к ним и заставляя их всех стать оцепенелыми и неподвижными. А Дифил Лаодикийский в своем эссе о «Териаках» Никандра говорит, что не вся часть животного вызывает это оцепенение, а только некоторые его части; и он говорит, что пришел к этому факту путем долгой серии экспериментов. Но Архестрат говорит о...

A boil'd torpedo done in oil and wine,

And fragrant herbs, and some thin grated cheese.

Алексид в «Галатее» говорит:

I counsel you to season well and stuff

Torpedos whole, and then to roast them thoroughly.

А в «Деметрии» он говорит:

Then I took a torpedo, calculating

If my wife touch'd it with her tender fingers

That they would get no hurt from its backbone.

96. Существует также рыба-меч. Аристотель говорит, что у этой рыбы нижняя челюсть короткая, а верхняя — костистая, длинная и, по сути, такая же большая, как и все остальное тело рыбы; и эта верхняя челюсть — то, что называется мечом; но что у этой рыбы нет зубов. И Архестрат говорит:

But take a slice of sword-fish when you go

To fair Byzantium, and take the vertebræ

Which bend his tail. He's a delicious fish,

Both there and where the sharp Pelorian cape

Juts out towards the sea.

Кто же тогда такой великий полководец или такой великий критик блюд и пиров, как этот поэт из Гелы (или, я бы скорее сказал, из Катагелы), который ради своего эпикурейства проплыл через те проливы; и который также ради того же эпикурейства исследовал различные качества и соки каждой отдельной части каждой рыбы, как если бы он закладывал фундамент какой-то науки, полезной для человеческой жизни?

FISH.

97. Существует также рыба, называемая орфос (ὄρφως); но слово также пишется через ο (ὄρφος), как сообщает нам Памфил. Но Аристотель в пятой книге «О частях животных», где он говорит, что рост большинства рыб очень быстрый, говорит: «Орфос также вырастает в большую рыбу из маленькой с большой скоростью; но он плотоядная рыба, с зазубренными зубами и одиночного нрава. И есть в нем такая особенность, что невозможно установить, какими средствами он размножается, и что он может жить долгое время после того, как его разрезали на куски. Он также является одной из тех рыб, которые зарываются в норы в зимний сезон, и он любит держаться ближе к берегу, а не уходить в глубокое море; но он не живет более двух лет». И Нумений, говоря об этой рыбе, говорит:

Now with such baits as these it is not hard

To draw the lengthy scorpion from his bed,

Or the rough orphus: for they're easily caught.

А в другом месте он говорит:

The grayling, or the sea-born race of orphi,

Or the dark flesh'd sea-blackbird.

Но Дорион говорит, что молодого орфа некоторые называют орфацином. А Архипп говорит в своих «Рыбах»:

The orphus came to them, the priest o' the god.

А Кратин говорит в своем «Одиссее»:

A hot slice of the newly taken orphus.

А Платон в «Клеофоне» говорит:

For he has brought you here, old dame, to dwell,

A rotten food for orphi and for phagri,

And other gristly boneless fish around.

А Аристофан в «Осах» говорит:

If a man be inclined to purchase orphi,

And likes to leave alone the membrades.

Теперь это слово ὀρφὼς в именительном падеже единственного числа имеет острое ударение на последнем слоге у аттических писателей; так Архипп пишет это слово в своих «Рыбах» в строках, которые я уже процитировал; и Кратин также в своем «Одиссее», как я процитировал выше, пишет:

τέμαχος ὀρφὼ χλιαρόν.

98. Существует также рыба, называемая оркин. Дорион в своем трактате «О рыбах» говорит, что оркины приходят из моря близ Геркулесовых столпов к водам наших берегов; по этой причине большое их количество вылавливается в Иберийском и Тирренском морях; и что оттуда они рассеиваются по остальной части моря. Но Икесий говорит, что те, что пойманы близ Кадиса, — самые жирные, а следом за ними те, что пойманы близ Сицилии. Но что те, что пойманы на любом большом расстоянии от Геркулесовых столпов, имеют очень мало жира, потому что проплыли очень большое расстояние. Соответственно, в Кадисе только плечи сами по себе сушат и вялят; так же как только челюсти и небо осетра, и та часть, которая называется меландриас, вялятся. Но Икесий говорит, что внутренности очень богаты и сильно отличаются по вкусу от других частей; и что части вокруг плеч превосходят даже их.

99. Существует также треска и хек. Треска, говорит Аристотель в своей работе «О живых существах», имеет большой широкий рот, как у акулы, и это не стайная рыба; и это единственная рыба, у которой сердце в желудке, а в мозгу у нее камни, похожие на жернова. И это единственная рыба, которая зарывается в нору в жаркую погоду, когда свирепствует Сириус; ибо все остальные уходят в свои норы в зимний сезон. И эти рыбы упоминаются Эпихармом в «Свадьбе Гебы»:

And there are channæ with their large wide mouths,

And cod with their huge bellies.

Но треска отличается от хека, как говорит нам Дорион в своей работе «О рыбах», где он пишет так: «ὄνος (треска), которую некоторые называют γάδος». Существует также галлерид, которого некоторые называют хеком, а некоторые — максином. Но Евтидем в своей работе «О вяленой рыбе» говорит: «Некоторые называют эту рыбу бакхом, некоторые называют ее геларией, а некоторые называют ее хеком». Но Архестрат говорит:

Anthedon's famous for its cod, which some

Do call gallerias; there its size is great,

But the flesh spongy, and in many respects

I do not think it good, though others praise it.

But this man likes one thing, and that another.

100. Существует полип, склоняется πολύπους, πολύποδος; по крайней мере, так это слово используют аттические писатели, и так же делает Гомер:

As when a polypus (πουλύποδος in the genitive) is dragged from out his lair:

FISH.

сохраняя аналогию с существительным ποὺς, от которого оно происходит. Но в винительном падеже мы находим форму πολύπουν, точно так же, как мы находим Ἀλκίνουν и Οἰδίπουν. Эсхил также имеет форму τρίπουν как эпитет котла в своем «Атаманте», от ποὺς, как если бы это было простое существительное, подобное νοῦς. Но форма πώλυπος — эолийская. Ибо аттики всегда говорят πολύπους. Аристофан в своем «Дедале» говорит:

When then I had this polypus (πουλύπους) and cuttle-fish.

А в другом месте он говорит:

He put before me a polypus (πουλύπουν).

А в другом месте у него есть:

They are the blows of a polypus press'd tight.

А Алкей говорит в «Сестрах-прелюбодейках»:

The man's a fool and has the mind of a polypus (πουλύποδος).

Но Амейпсий в «Обжоре» говорит:

I want, it seems, a heap of polypi (πουλύπων).

А Платон в «Мальчике» пишет:

First of all you like the polypodes (τοὺς πουλύποδας).

Алкей в другом отрывке говорит:

I myself eat like any polypus (πουλύπους).

Но другие используют винительный падеж πολύποδα, в строгой аналогии с ποὺς, ποδὸς, ποδὶ, πόδα. Эвпол в «Демах» имеет:

The man's a fellow-citizen of mine,

A very polypus in disposition.

101. Диокл в первой книге своего трактата «О полезных вещах» говорит: «Моллюски рассчитаны на то, чтобы доставлять удовольствие и возбуждать любовные наклонности; особенно полипы (ὁι πολυποδες)». А Аристотель сообщает, что у полипа восемь ног, из которых две самые верхние и две самые нижние — самые маленькие, а те, что посередине, — самые большие; и у них также есть два щупальца, которыми они подносят пищу ко рту. И глаза у них расположены над двумя верхними ногами; а рот и зубы — между ног. И когда полипа вскрывают, у него мозг, разделенный на две части; и то, что называется его чернилами, не черное, как у каракатицы, а красноватого цвета, в той его части, которая называется «мак»; но «мак» лежит над желудком, как пузырь: и у него нет кишечника, как у других рыб. Но в пищу он временами использует мясо мелких моллюсков, а раковины выбрасывает за пределы своего тела; по чему охотники знают, где его найти. И он размножается, переплетаясь с самкой, и это занимает много времени, потому что он лишен крови: и он выбрасывает свое потомство через отверстие, которое называется дыхальцем, которое является единственным проходом для его тела; и он откладывает яйца гроздьями, как виноградные кисти.

102. Говорят также, что полип, когда он нуждается в пище, ест даже самого себя. И среди тех, кто рассказывает об этом факте, — комический поэт Ферекрат; ибо он в пьесе под названием «Селянин» говорит:

They live on green anthrysca, and on bracana,

And snails and slugs. And when they're very hungry,

Then, like the polypus, they e'en at night

Nibble their fingers.

А Дифил в «Купце» говорит:

A polypus with all his feelers

And limbs unhurt; whose wicked tooth

Has not devour'd himself, my friend,

Is ready for our supper.

Но все это ошибка; ибо факт в том, что его преследуют морские угри, и он получает повреждения ног таким образом. И говорят, что если кто-нибудь посыплет солью его нору, он немедленно выйдет. Также утверждается, что когда он спасается бегством в испуге, он меняет свой цвет и становится похожим на те места, в которых скрывается. Как также говорит Феогнид Мегарский в своих элегиях:

Remark the tricks of that most wary polypus,

Who always seems of the same colour and hue

As is the rock near which he lies.

И Клеарх делает подобное заявление во второй книге своего трактата «О пословицах», где он цитирует следующие строки, не говоря, из чьих сочинений они взяты:

My son, my excellent Amphilochus,

Copy the shrewd device o' the polypus,

And make yourself as like as possible

To those whose land you chance to visit.

THE POLYPUS.

103. И тот же Клеарх говорит, что в старые времена около Трезены считалось нечестивым пытаться поймать либо полипа, которого называли священным, либо того, которого называли гребцом. И было против закона есть либо его, либо морскую черепаху. Но полип — рыба, очень склонная к разложению, а также очень глупая; ибо он идет навстречу руке людей, которые его преследуют: и иногда даже когда его преследуют, он не пытается уйти с дороги. Их самки чахнут после откладывания яиц и становятся бессильными; по причине чего их легко поймать. И иногда их видели покидающими море и выходящими на сушу, особенно по направлению к любой неровной или скалистой местности; ибо они избегают гладких мест: и из всех растений они особенно любят оливу, и их часто находят обнимающими ствол оливы своими щупальцами. Их также обнаруживали цепляющимися за такие фиговые деревья, которые растут близ морского берега, и поедающими инжир, как сообщает нам Клеарх в своем трактате «О тех животных, которые живут в воде». И это также доказательство того, что они любят оливу, — что если кто-нибудь опустит ветку этого дерева в море, в месте, где есть полипы, и подержит ее там немного времени, он без всякого труда вытащит столько полипов, сколько пожелает, цепляющихся за ветку. И все остальные их части необычайно сильны, но шея у них слабая.

104. Также говорят, что у самца есть нечто соответствующее органам размножения в одной из его рук, в которой находятся его два больших щупальца; и что это конечность, полная нервов, прилипающая к руке на всем протяжении до середины. Но в пятой книге своего трактата «О частях животных» Аристотель говорит: «Полип размножается зимой и приносит потомство весной; и он лежит в своей норе около двух месяцев: и это очень плодовитое животное. Но самец отличается от самки как более длинной головой, так и тем, что рыбаки называют его органами размножения в одном из его щупалец. И когда он приносит потомство, он сидит на своих яйцах, по причине чего его хуже есть в этот сезон; и полип откладывает свои яйца либо в своем логове, либо в каком-нибудь черепке, или полом месте, или сосуде такого рода. И через пятьдесят дней маленькие полипы выходят из яйца в огромном количестве, как молодые пауки. Но самка полипа иногда сидит на яйцах, а иногда цепляется за вход в логово, держась одним из своих щупалец». Теофраст в своем трактате «О тех животных, которые меняют свой цвет» говорит, что полип обычно становится похожим только на те места, которые скалисты, делая это как из страха, так и ради самозащиты. Но в своей книге «О тех животных, которые живут на суше» он говорит, что полипы не любят морскую воду. Но в своем трактате «О тех вещах, которые различны в зависимости от различий в их положении» Теофраст говорит, что вокруг Геллеспонта нет полипов; ибо это море холодное и не очень соленое, и что оба эти обстоятельства неблагоприятны для полипа.

105. «Но рыба, называемая наутилус, — говорит Аристотель, — не полип, хотя она похожа на полипа своими щупальцами. И спина наутилуса покрыта раковиной; и он поднимается со дна моря, имея свою раковину на спине, чтобы не нахватать воды. Но когда он повернулся, тогда он плывет дальше, поднимая два своих щупальца, между которыми растет тонкая перепонка, точно так же, как лапы у некоторых птиц, у которых есть перепонка из кожи между пальцами. А два других своих щупальца они опускают в море вместо рулей; но когда они видят что-то, приближающееся к ним, тогда от страха они втягивают эти ноги, наполняются соленой водой и таким образом опускаются на дно как можно быстрее». Но в своем трактате «О животных и рыбах» он говорит: «Из полипов есть два вида; один — тот, который меняет свой цвет, другой — наутилус».

106. Теперь об этом наутилусе цитируется эпиграмма Каллимаха из Кирены, которая гласит так:

I was a shell, O Venus Zephyritis,[8]

Now I'm the pious offering of Selena,

The gentle nautilus. When balmy winds

Breathe soft along the sea, I hold my course,

Stretching my sails on their congenial yards.

Should calm, the placid goddess, still the waves,

I row myself along with nimble feet,

So that my name suits rightly with my acts.

Now have I fallen on the Iulian shore,

To be a pleasant sport to Arsinoe.

No more shall Halcyons' dew-besprinkled eggs,

My dainty meal, lie thick within my bed

As formerly they did, since here I lie.

But give to Cleinias's daughter worthy thanks;

For she does shape her conduct honestly,

And from Æolian Smyrna doth she come.

Посидипп также написал эту эпиграмму на ту же Венеру, которой поклоняются в Зефирии:

Oh, all ye men who traffic on the streams,

Or on the land who hold a safer way,

THE POLYPUS.

Worship this shrine of Philadelphus' wife,

Venus Arsinoe, whom Callicrates,

The naval leader, first did firmly place

On this most beautiful Zephyrian shore.

And she will on your pious voyage smile,

And amid storms will for her votaries

Smooth the vex'd surface of the wide-spread sea.

Ион-трагик также упоминает полипа в своем «Фениксе», говоря:

I hate the colour-changing polypus,

Clinging with bloodless feelers to the rocks.

107. Теперь различные виды полипа таковы: эледона, полиподина, болботина, осмил; как учат нас Аристотель и Спевсипп. Но в своей книге «Об животных и их свойствах» Аристотель говорит, что полип, осмил, эледона, каракатица и кальмар — все они моллюски. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

A polypus, a cuttle-fish, and quickly-moving squid,

A foul-smelling bolbitine, and chattering old woman.

А Архестрат говорит:

The Carian and the Thasian polypi

Are far the best; Corcyra too can breed

Fish of large size and very numerous.

Но дорийцы пишут это слово через ω, πωλύπους; как, например, Эпихарм. Симонид также имеет выражение πώλυπον διζήμενος. Но аттики пишут слово πολύπους, через ο: и это хрящевая рыба; ибо χονδρώδης и σελαχώδης имеют одно и то же значение;—

The polypodes and the dog-shark.

Более того, все рыбы, принадлежащие к виду каракатиц, называются моллюсками. Но все племя . . . . . — хрящевое.

108. Существует также рыба, называемая пагур; и она упоминается Тимоклом или Ксенархом в его «Пурпуре» так:

But I, as being a skilful fisherman,

Have carefully devised all sorts of arts

To catch those vile paguri, enemies

To all the gods and all the little fishes.

And shall I not without delay beguile

An old buglossus? That would be well done.

109. Существует также пеламида. Фриних упоминает ее в своих «Музах»; а Аристотель в пятой книге своего трактата «О частях животных» говорит, что пеламиды и тунцы размножаются в Черном море, но больше нигде. Софокл также упоминает их в своих «Пастухах»:

There, too, the foreign pelamys does winter,

The stranger from the Hellespont. For she

Doth come with many of her kind in summer

To these cool waters of the Bosphorus.

110. Затем есть окунь. Он также упоминается Диоклом; а Спевсипп во второй книге своего трактата «О вещах, подобных друг другу» говорит, что окунь, канна и фицида почти одинаковы. И Эпихарм говорит:

The comaris, the sea-dog, and the cestra

And variegated perch.

А Нумений в своем трактате «Об искусстве рыбной ловли» говорит:

At one time perch, and at another strophades,

Which keep around the rocks. The phycis too,

Th' alphestes, and the red-flesh'd scorpion.

Существует также фицида. Она также упоминается Эпихармом в «Свадьбе Гебы»; и Спевсиппом во второй книге его трактата «О вещах, подобных друг другу»; и Нумением: все чьи свидетельства под рукой. Аристотель в своей книге «Об животных и их свойствах» говорит, что фицида окружена колючками и пятнистая. Но окунь отмечен линиями и полосами, идущими в косом направлении. И есть также пословица: «Окунь следует за чернохвостом».

111. У нас также есть рыба-игла. Она также упоминается Эпихармом, который говорит:

The oxyrhynchi, and the needle-fish,

And the hippuri.

Но Дорион в своей работе «О рыбах» говорит: «Белона, которую они также называют рыбой-иглой». Аристотель также в пятой книге «О частях животных» называет эту рыбу белоной. Но в своей книге «Об животных и их свойствах», или же в своей работе «О рыбах», он называет ее рыбой-иглой; и говорит, что у нее нет зубов. А Спевсипп называет ее белоной.

112. Существует также рина. Дорион в своей книге «О рыбах» говорит, что рины лучше всего в Смирне; и что все хрящевые рыбы особенно хороши в заливе Смирны. И Архестрат говорит:

And the far-famed Miletus does produce

All cartilaginous fish in high perfection,

FISH.

But first of all one ought to take account

Both of the rhina and leiobatus,

Known for his spacious back. Still before all

Give me a roasted crocodile to eat,

Fresh from the oven, a most dainty dish

For all the children of Ionia.

113. Далее идет скар, или голец. Аристотель говорит, что у этой рыбы зазубренные зубы, и это одиночная рыба, плотоядная; и что у нее маленький рот, и язык, который не прилегает плотно ко рту, и треугольное сердце беловатого цвета с тремя долями; и что ее желчь и селезенка черные, и что из ее жабр одна двойная, а другая одинарная; и что она единственная из всех рыб жует жвачку. И что она любит морские водоросли в качестве пищи, по причине чего рыбаки используют морские водоросли как наживку, чтобы поймать ее. И она в сезоне летом. И Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

We fish for spari, and for scari too,

Whose very dung may not be thrown away.

Но Селевк Тарсийский в своем трактате «О рыбной ловле» говорит, что скар — единственная рыба, которая никогда не спит; по причине чего ее нелегко поймать даже ночью. Но это может быть из-за ее пугливой натуры. И Архестрат говорит в своей «Гастрономии»:

Seek now a scarus, fresh from Ephesus,

And in the winter season eat a mullet

Caught in the waves of sandy Teichioussa,

A village of Miletus, near the Carians,

The crooked-footed Carians.

А в другой части он говорит:

Wash and then roast the mighty scarus which

Comes from the sea that laves Chalcedon's walls:

That too is good which near Byzantium swims,

With back as broad as a large oval shield.

Take him and cook him whole as I shall tell you.

Sprinkle him o'er with oil and grated cheese,

Then place him in the oven hanging up,

So as to escape the bottom, and then roast him,

And sprinkle him with salt and cummin seed

Well mix'd together; and again with oil,

Pouring out of your hand the holy stream.

Никандр из Фиатиры говорит, что существует два вида скаров; и что один называется ониас, а другой — эол.

114. Затем есть спар. Икесий говорит, что это более сочная рыба, чем шпрот, и более питательная, чем большинство других рыб. И Эпихарм говорит в «Свадьбе Гебы»:

Neptune then arrives himself

Laden with most beauteous nets

In the boats of fair Phœnicia,

Then we all do spari catch,

And scari too, that sacred fish,

Whose very dung may not be thrown away.

А Нумений говорит в своем трактате «О рыбной ловле»:

The sparus or the hycas fond of company.

И Дорион упоминает эту рыбу в своем трактате «О рыбах».

115. Существует также скорпион. Диокл в первой книге своего трактата «О полезных вещах», адресованного Плистарху, говорит: «Из свежей рыбы следующие имеют более сухое мясо: скорпионы, морская кукушка, морской воробей, сарги и грубохвост. Но кефаль не такая сухая, как они; ибо все рыбы, которые держатся близ скал, имеют более мягкое мясо». И Икесий говорит: «Существует два вида скорпиона; один из которых живет в море, а другой — на болотах. И тот, который живет в море, красный, а другой скорее черный. Но морская кефаль превосходит другую как по вкусу, так и по питательным качествам. Но скорпионы обладают очищающими свойствами, легко усваиваются, очень сочные и очень питательные; ибо они хрящевая рыба». Скорпион приносит потомство дважды в год, как сообщает нам Аристотель в пятой книге «О частях животных». Но Нумений говорит в своем трактате «О рыбной ловле»:

The phycides, the alphestes, and besides

The red-flesh'd scorpion, and the blacktail quick,

Which guides the perch all through the stormy sea.

Но что это рыба, обладающая способностью жалить, сообщает нам Аристотель в своей книге «О рыбах» или «О животных». И Эпихарм в «Музах» говорит, что скорпион — пестрая рыба:

The variegated scorpion, the grayling,

The fat and well-fed lizards.

FISH.

Скорпион — одиночная рыба, питается морскими водорослями. Но в пятой книге «О частях животных» Аристотель говорит о скорпионах и скорпидах в разных местах; но неясно, имеет ли он в виду одну и ту же рыбу; потому что мы сами часто ели скорпену и скорпиона, и нет никого, кто не знал бы, что и их сок, и их мясо совершенно разные. Но Архестрат, этот искусный повар, в своих «Золотых словах» говорит нам:

When you're at Thasos buy a scorpion,

But let him not be longer than one cubit;

Avoid the larger sizes.

116. Затем есть скомбр, или тунец, который упоминается под этим именем Аристофаном в «Геритадах». Икесий говорит, что тот вид тунца, который называется скомбр, меньше по размеру, но более питателен, чем вид, называемый колиас; а также более сочный, хотя и не легче усваиваемый. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» упоминает их так:

Sea-swallows, and mormyri, both of which

Are larger than the coliæ and the scombri,

But less than those whose name is thynnides.

117. Сарг — другая рыба. Он (как сообщает нам Икесий) — рыба с очень возбуждающими и вяжущими свойствами, и более питательная, чем меланур, или чернохвост. Но Нумений в своем трактате «О рыбной ловле» говорит, что сарг — очень хитрая рыба в том, что касается его поимки:

The rich sea-blackbird, or the thrush who sports

Beneath the waves; the sargus too who rushes

Now here with sudden movement, and now there,

The greatest enemy to the fisher's nets.

А Аристотель в пятой книге своего трактата «О частях животных» говорит, что сарг приносит потомство дважды в год; один раз весной и один раз осенью. И Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

The sargus, and the chalcis, and the . . .

Но он говорит о саргине, или сарге, как об отличной рыбе в следующих строках:

There the sarginus was, the melanurus,

And the dear tænia, thin but delicious.

И подобным образом Дорион в своем трактате «О рыбах» говорит, называя их саргинами и халкидами, именно по этой причине. Но мудрый Архестрат говорит:

Now when the bright Orion's star doth set,

And the fair mother of the vinous grape

Doth shed her hair, then take a roasted sargus,

Well sprinkled o'er with cheese, of mighty size,

Smoking, and soften'd with sharp vinegar.

For he is hard by nature. And remember

This is the way all hard fish should be cook'd.

But those whose meat is good and soft by nature,

It is enough to sprinkle well with salt,

And lightly to anoint with oil. For they

Have virtue and delights within themselves.

118. Есть также сальпа. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

The aon, and the phagrus, and the pike,

And the dung-eating, bloated, dirty salpe,

Which still have a sweet flavour in the summer.

А Аристотель в пятой книге «О частях животных» говорит, что сальпа приносит потомство только один раз в год, осенью; и что его кожа покрыта многочисленными красными линиями. Более того, у него зазубренные зубы, и это одиночная рыба. И он говорит, что рыбаки утверждают, что его можно поймать на огурец, так как он очень любит этот вид пищи. И Архестрат говорит:

I always do account the fish call'd salpe

A worthless fish. But it is least tasteless

When the wheat ripens. And the choicest kinds

Are caught at Mitylene.

А Панкрат в «Делах моря» говорит:

There is the salpe too, of the same size,

Which the seafaring fishermen do call

The ox, because he grinds within his teeth

The stout seaweed with which he fills his belly.

Он также пятнистая или пестрая рыба; по этой причине его друзья имели обыкновение называть Мнасея Локрийского (или, как некоторые называют его, Колофонского) — человека, который написал поэму под названием «Игры», — Сальпой, из-за разнообразия вещей в его коллекции. Но Нимфодор Сиракузский в своем «Путешествии вокруг Азии» говорит, что это была лесбийская женщина по имени Сальпа, которая написала книгу под названием «Игры». Но Алким в «Делах Сицилии» говорит, что в Мессене, на Сицилии, был человек по имени Ботрис, который был автором некоторых «Игр», очень похожих на те, что приписываются Сальпе. Но Архипп использует это слово в мужском роде, Salpes, говоря:

The ceryx shouted out,

The salpes trumpeted and fetch'd seven obols.

И в Красном море водится похожая рыба, которая называется строматей; и у нее золотистые линии, идущие вдоль всего тела, как сообщает нам Филон в своей книге «О рудниках».

FISH.

119. Существует также синодон и синагрида. Они также упоминаются Эпихармом, когда он говорит:

Synagrides, and mazi, and the synodons,

With red spots variegated.

А Нумений в своем трактате «О рыбной ловле» пишет это слово через υ, συνόδους; и говорит:

Then the white synodon, and boax, and triccus.

А в другом месте он говорит:

Fish with these baits then, if you wish to eat

The mighty synodon, or diving horsetail.

Но Дорион пишет слово σινόδους, через ι; и так же делает Архестрат в следующих строках:

But try to catch a well-fed sinodon,

And you will find the best in narrow straits.

All this advice to Cyrus I have given,

And now to you, Cleænus, I impart it.

А Антифан говорит в «Архистрате»:

But who would eat an eel, or sinodon's head.

120. Существует также савр, или ящерица. Алексид упоминает эту рыбу в «Левке». Это говорит повар:

A. Do you know how you ought to dress a lizard?

B. I shall, when you have taught me.

A. First of all

Take off the gills, then wash him, then cut off

The spines all round, and split him open neatly;

Then when you've laid him flat, anoint him well

And thoroughly with assafœtida;

Sprinkle him then with cheese, and salt, and marjoram.

А Эфипп в «Кидоне» дает список многих других рыб, и среди них он упоминает ящерицу в следующих строках:

Slices of tunny, and of glanis,

Of shark, and rhinè, and of conger,

Cephalus, perch, and lizard too,

And phycis, brinchus, also mullet,

Sea-cuckoo, phagrus, myllus, sparus,

Lebias, æolias, and sea-swallow,

Thritta, and squid, and cuttle-fish,

Sea-sparrow, and dracænides.

The polypus, the squid, and orphus,

The tench, th' anchovy, and the cestres,

And last of all the needle-fish.

А Иннесимах в «Коневоде» говорит:

Of fish with teeth serrated, you may eat

The grim torpedo, the sea-frog, the perch,

The lizard, and the trichias, and the phycis,

The brinchus, and the mullet, and sea-cuckoo.

Существует также сцепин; и эта рыба упоминается Дорионом в его трактате «О рыбах»; и он говорит, что ее также называют аттагеин, или морской вальдшнеп.

121. Существует также сциэна. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

Æoliæ were there, and plotes too,

And cynoglossi and sciathides.

Но Нумений называет эту рыбу Сциадеем, говоря:

Use then this bait, and you perhaps may catch,

If such your wish, a mighty synodon,

Or the quick leaping hippurus, or the phagrus

Proud with his high-raised crest, or in a shoal

Of trusty comrades, the fresh sciadeus.

Существует также сиагрида; и эта рыба упоминается Эпихармом в «Свадьбе Гебы», а также в «Земле и море».

122. Затем есть сфурена, или рыба-молот; и эти рыбы, говорит Икесий, более питательны, чем морские угри, но очень неприятны и неаппетитны на вкус; и, что касается их сочных качеств, они сносны. Но Дорион говорит: «Сфурена, которую они называют кестрой». И Эпихарм в «Музах», назвав кестру, после этого не упоминает сфурену, считая их одной и той же рыбой:

The chalcides, the sea-dog, and the cestra,

And perch with variegated back.

А Софрон в своих «Мужских фарсах» говорит: «Кестры, которые едят ботиса». Но Спевсипп во второй книге своего трактата «О вещах, которые похожи друг на друга» ставит кестру, рыбу-иглу и морскую ящерицу как очень похожие друг на друга. И аттические писатели в целом называют сфурену кестрой и не так часто используют название сфурена. Соответственно, Страттид в «Македонянах», когда какой-то афинянин задает вопрос, будучи незнакомым с названием, и говоря:

But what is the sphuræna?

Другой отвечает:

You, O Athenians, do call it the cestra.

А Антифан в «Эвтидике» говорит:

A. The sphuræna is a common fish.

B. You should say cestra, in strict Attic Greek.

А Никофон в «Пандоре» говорит:

The cestra and the pike.

FISH.

А Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

The cestra and the variegated perch.

124. Каракатица часто упоминается. Аристофан говорит в «Данаидах»:

And when I have the cuttle-fish and polypus.

И предпоследний слог этого слова имеет острое ударение, как в слове αἰτία, как сообщает нам Филимон; как эти слова, παιδία, ταινία, οἰκία. Но Аристотель говорит, что у каракатицы восемь ног, из которых две самые нижние — самые большие; и что у нее два хоботка, а между ними расположены глаза и рот. И у нее два зуба, один сверху и один снизу; и то, что называется раковиной на спине. И чернила содержатся в том, что называется мутис, которое соответствует печени; и оно лежит близ ее рта, будучи чем-то вроде пузыря. Ее брюхо широкое и гладкое, как рубец вола. И маленькие каракатицы питаются мелкой рыбой, вытягивая свои хоботки, как рыбачьи лески, и ловя ими свою добычу. Говорят также, что когда наступает шторм, они хватаются за скалы своими хоботками, как если бы они были якорями, и так закрепляются. И когда каракатицу преследуют, она выпускает свои чернила и прячется в них, создавая видимость, будто она летит вперед. И также говорят, что когда самку поражают гарпуном, самцы приходят ей на помощь, таща ее; но если пойман самец, самка убегает. Но каракатица не живет более года, как и полип. Но в пятой книге «О частях животных» Аристотель говорит: «Каракатицы и кальмары плавают вместе, будучи соединенными ртами, а также касаясь друг друга щупальцами, чтобы соединиться таким образом; и они также соединяют хоботок с хоботком. Но из всех моллюсков каракатица раньше всех весной приносит потомство; и они не приносят потомство в каждый сезон. Но они ходят с потомством пятнадцать дней; и когда они откладывают яйца, самец следует за самкой и дышит на яйца, делая их твердыми. И они передвигаются парами; и самец более пестрый, чем самка, и чернее на спине».

124. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

The polypus, likewise the cuttle-fish,

And the swift-moving squid.

Следует также отметить, в связи со Спевсиппом, который утверждает, что каракатица и кальмар — это одна и та же рыба, что когда Гиппонакт в своих ямбах использует слова σηπίης ὑπόσφαγμα, толкователи объясняли это выражение как «чернила каракатицы». Однако слово ὑπόσφαγμα, собственно говоря, равнозначно ὑπότριμμα — блюду, состоящему из различных ингредиентов, как сообщает нам Эразистрат в своей «Кулинарной книге». Он пишет следующее: «ὑπόσφαγμα готовится из жареного мяса и крови, смешанных с сыром, солью, тмином и асафетидой; но мясо можно также и отварить». А Главк Локрийский в своей «Кулинарной книге» пишет так: «ὑπόσφαγμα — это отваренная кровь, асафетида и отваренный винный осадок; иногда же в него нарезают и смешивают мед, уксус, молоко, сыр и душистые травы». А Архестрат, человек самого разностороннего образования, говорит:

The cuttle-fish of Abdera and the middle of Maronea.

А Аристофан в «Женщинах на празднике Фесмофорий» говорит:

Has any fish or cuttle-fish been bought?

А в «Данаидах» он говорит:

Osmulia, mœnidea, and cuttle-fish.

Феопомп в «Афродите» говорит:

. . . But eat, my friend,

This cuttle-fish, and this small polypus.

Что же касается варки мелкого осьминога, то Алексид в «Злой женщине» выводит повара, который говорит следующее:

Now these three cuttle-fish I have just bought

For one small drachma. And when I've cut off

Their feelers and their fins, I then shall boil them.

And cutting up the main part of their meat

Into small dice, and rubbing in some salt,

After the guests already are sat down,

I then shall put them in the frying-pan,

And serve up hot towards the end of supper.

FISH.

125. Следующая рыба — султанка (тригла); и слово τρίγλη похоже на κίχλη, оканчиваясь на η. Ибо женские существительные, оканчивающиеся на λα, требуют еще одну λ перед λα; например, σκύλλα, Τελέσιλλα. Но все слова, в которых γ соединяется с λ, оканчиваются на η; например, τρώγλη, αἴγλη, ζεύγλη. Однако Аристотель в пятой книге «О частях животных» говорит, что султанка мечет икру трижды в год; и утверждает, что рыбаки приняли это мнение, поскольку в некоторых местах икру видят трижды в год. И, возможно, именно от слова τρίς (трижды) она получила свое название; так же как рыба, называемая ἀμία, получила свое имя оттого, что она не плавает в одиночку, а косяками (ἅμα). А σκάρος назван так от σκαίρω (прыгать); как и καρίς. А ἀφύη названа так, будучи ἀφυής, что равнозначно δυσφυής, то есть медленно размножающаяся. Затем θύννος получил свое имя от θύω (бросаться), потому что это стремительная рыба, которую гоняет «муха» в голове во время восхода Сириуса. Но это рыба с зазубренными зубами, стайная, вся в пятнах, а также плотоядная: когда она мечет икру трижды, она становится бесплодной; ибо в ее утробе зарождаются маленькие черви, которые пожирают потомство, как только оно зачато. И, исходя из реальных фактов, Эпихарм называет их горбатыми в своей «Свадьбе Гебы», где говорит:

He brought the hump-back'd mullet too,

And the ungrateful bæones.

Но Софрон в своих «Мужских мимах» говорит о рыбе, которую называет τρίγολη, говоря:

The trigola which cuts the navel string.

А в другом месте он говорит:

The trigola which loves calm weather.

А в своей пьесе под названием «Педика» он говорит:

. . . . . trigola . . . .

А в «Женских мимах» он говорит:

The bearded mullet (τρίγλη).

Но Диокл в своих книгах, адресованных Плистарху, говорит, что султанка — это рыба с жестким мясом; а Спевсипп говорит, что морская кукушка, морская ласточка и султанка — все они похожи; по этой причине Трифон говорит в своем трактате «О животных», что некоторые люди считают, что тригола — это морская кукушка, из-за ее сходства с ней и из-за сухости ее задней части; на что указывает Софрон, когда говорит:

The fat mullets and the hinder parts of the trigola.

126. Но Платон в «Фаоне» говорит:

The mullet is not wholesome for the nerves,

For it is sacred to the chaste Diana,

And all excitement hates.

Султанка же приписывается Гекате как ее рыба из-за общего происхождения их названий; ибо Гекату называют τριοδῖτις, как покровительницу мест, где сходятся три дороги, и τρίγληνος, как имеющую три глаза; также ей устраивают пир в тридцатый день каждого месяца (ταῖς τριακάσι). И на тех же основаниях они приписывают Аполлону рыбу κίθaros, от κιθάρα (кифара); а βόαξ — Меркурию, от βοάω (кричать); и κιττὸς — Вакху, от κισσός (плющ); и φάλαρις — Венере, как говорит Аристофан в «Птицах», из-за сходства ее названия со словом φαλλός. И так птицу, называемую νῆσσα (или утка), они называют птицей Нептуна; и морское произведение, которое мы называем ἀφυά, а другие ἀφρύα, и которое чаще называют ἀφρός (пена), они также отдают ему; хотя говорят, что это также очень дорого Венере, потому что она сама родилась из пены. Но Аполлодор в своих книгах о богах говорит, что султанку приносят в жертву Гекате из-за сходства их названий; ибо богиня τριμόρφος, трехформная. Но Мелант в своем трактате об Элевсинских мистериях говорит, что и τρίγλη, и μαινίς (или шпрот) священны для Гекаты, потому что Геката — также богиня моря. Но Гегесандр Дельфийский говорит, что султанку принято носить на Артемисиях, потому что она привыкла усердно выслеживать и уничтожать морских зайцев, которые являются ядовитыми животными; по этой причине, поскольку она делает это к великой пользе человечества, султанка как охотница считается священной для богини, которая также является охотницей. А Софрон назвал султанку «бородатой», потому что те, у кого есть борода, вкуснее тех, у кого ее нет. И есть место в Афинах под названием Τρίγλα, и там есть святилище Ἑκάτη Τριγλανθίνη; по этой причине Хариклид в «Цепи» говорит:

O mistress Hecate, Trioditis,

With three forms (τρίμορφε) and three faces (τριπρόσωπε),

Propitiated with mullets (τρίγλαις).

127. А если султанку, пока она жива, задушить в вине, а затем человек выпьет это вино, он больше не сможет предаваться удовольствиям Венеры, как сообщает нам Терпсиклей в своей книге «Об амурных удовольствиях». А если женщина выпьет это же вино, она никогда не забеременеет. Птицы тоже подвержены такому же воздействию. Но Архестрат, этот весьма ученый муж, после того как похвалил милетскую султанку, которую находят у Тейхиунта, продолжает говорить:

If you at Thasos are, then buy a mullet;

You ne'er will get a worse, unless indeed

You go to Tius; but even those are fair:

But at Erythræ they are caught in shore

And are most excellent.

FISH.

А Кратин в «Трофонии» говорит:

And do not eat a red-flesh'd mullet hard,

Brought from Æxona; nor of any turtle,

Or mighty melanurus from those seas.

Но Навсикрат, комический поэт, хвалит султанок из Эксоны в своих «Капитанах кораблей», говоря:

A. Those yellow-fleshed fish, which the high wave

That beats Æxona brings towards the shore,

The best of fish; with which we venerate

The light-bestowing daughter of great Jove;

When sailors offer gifts of feasts to heaven.

B. You mean the mullet.

128. Существует также тения; и она упоминается Эпихармом:

The most belovèd tænia, which are thin,

But highly flavour'd, and need little fire.

А Митек в своей «Кулинарной книге» говорит: «Выпотрошив тению, отрезав ей голову и вымыв ее, нарежьте ее ломтиками, посыпьте сыром и полейте маслом». Но эта рыба встречается в наибольшем количестве и в лучшем состоянии у Канопа, который находится недалеко от Александрии; а также у Селевкии, которая близка к Антиохии. Но когда Эвполид в «Проспалтиях» говорит:

His mother was a Thracian woman,

A seller of tæniæ;

он имеет в виду под словом ταινία не рыбу, а те плетеные изделия и пояса, которыми женщины перевязывают свои талии.

129. Другая рыба — трахур, или ставрида. Диокл упоминает ее как сухую рыбу. А Нумений в своем «Искусстве рыбной ловли» говорит:

The aconia and the wagtail too,

And the . . . . trachurus.

Существует также таулопий. Об этой рыбе Архестрат говорит:

When it is summer buy a good-sized head

Of fresh taulopias, just when Phaethon

Is driving his last course. Dress it with speed,

Serve it up hot, and some good seasoning with it,

Then take its entrails, spit and roast them too.

130. Существует также τευθίς, [которая является разновидностью каракатицы, отличной от σηπίς.] Аристотель говорит, что это тоже стайная рыба и что у нее много общего с сепией; например, такое же количество ног и два щупальца: но у этого вида нижние ноги меньше, а верхние — больше; а из щупалец то, что с правой стороны, — самое толстое: и все тело нежное и более продолговатой формы, чем у сепии. И у тевтиды также есть чернила в ее мутисе, которые, однако, не черные, а бледного цвета. И ее раковина очень мала и хрящевата.

Существует также тевт; и единственная разница между тевтом и тевтидой — в размере: тевт размером в три пяди; и он красноватого цвета. И из двух его зубов нижний — самый маленький, а верхний — самый большой; и оба они черные, как клюв ястреба. И когда его разрезают, у него внутри желудок, как свиной. Аристотель в пятой книге «О частях животных» говорит, что и тевт, и сепия — недолговечные рыбы. А Архестрат, который путешествовал и объездил всю землю ради удовлетворения своего алчного аппетита, говорит:

The best of all the teuthides are those

Caught near Pierian Dium, near the stream

Of Baphyras. And in Ambracia's port

You will see mighty shoals of this same fish.

А Алексид в «Эретрийце» вводит повара, говорящего таким образом:

Teuthides, thornbacks, rays, and fat

Anchovies, lumps of meat, and paunches too.

I took the teuthides, cut off their fins,

Adding a little fat; I then did sprinkle

Some thin shred herbs o'er all for seasoning.

Существует также своего рода пирог или кондитерское изделие под названием τευθίς, которое упоминается Ятроклом в его книге «Об искусстве приготовления хлеба», как цитирует Памфил.

131. Затем есть морская свинья. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

There were hyænides, buglossi,

There was the harp-fish too in numbers.

И он называет их не только ὑαινίδες, но и ὔες в следующих строках:

There were too chalcides and sea-pigs (ὔες),

And sea-hawks, and the fat sea-dog.

FISH.

Если только, используя здесь слово ὗς, он не имеет в виду то же самое животное, которое также называют κάπρος, морской вепрь. Но Нумений в своем «Искусстве рыбной ловли» довольно ясно перечисляет некую разновидность ὕαινα или камбалы, когда говорит:

The cantharis, hyæna, and the mullet.

И Дионисий в своей «Кулинарной книге» также говорит о гиене или камбале. А Архестрат, этот принц поваров и эпикурейцев, говорит:

At Ænus or at Potus buy the sea-pig,

Which some men call the digger of the sand,

Then boil his head, adding no seasoning,

But only water, stirring it full often,

And add some pounded hyssop; if you want

Anything more, pour on some pungent vinegar;

Steep it in that, then eat it with such haste

As if your object were to choke yourself.

But roast its neck, and all its other parts.

И, возможно, это морская свинья, которую Нумений в своем «Искусстве рыбной ловли» называет псамафидой, или песчаной рыбой, когда говорит:

Sometimes the fierce carcharias, and sometimes

The psamathis, delighting in the surf.

132. Затем есть хикес. Каллимах в своих эпиграммах называет хикеса священной рыбой в этих строках:

And he does deem the sacred hyces god.

А Нумений в своем «Искусстве рыбной ловли» говорит:

The spar, or the gregarious hyces;

Or phagrus, ever wand'ring near the rocks.

А Тимей в тринадцатой книге своих «Историй», говоря о городе на Сицилии (я имею в виду город Гиккары), говорит, что этот город получил свое название от того обстоятельства, что первый человек, прибывший на это место, нашел там изобилие рыбы, называемой хикес, причем в состоянии размножения; и они, приняв это за доброе знамение, назвали место Гиккаром. Но Зенодот говорит, что киренцы называют хикеса эритрином. А Гермипп Смирнский в своем эссе о Гиппонакте, когда говорит о хикесе, имеет в виду юлиса; и говорит, что его очень трудно поймать; по этой причине Филет говорит:

Nor was the hyces the last fish who fled.

133. Существует также фагр. Спевсипп во второй книге своих «Вещей, похожих друг на друга» говорит, что фагр, эритрин и гепат очень похожи. И Нумений также упоминал его в строках, которые были процитированы не так давно. Но Аристотель говорит, что это плотоядная и одиночная рыба; и что у нее сердце треугольной формы, и что она в сезоне весной. А Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит о:

Aones, and the phagri, and the pikes.

И Метаген также упоминает их в своих «Фурио-персах». А Амейпсий говорит в своем «Конне»:

A food for orphi and selachia,

And for the greedy phagri.

А Икесий говорит: «Фагр, хромис, анфий, ахарнан, орф, синодон и синагрида — все они очень близки друг другу; ибо они сладкие, вяжущие и питательные, но в той же пропорции они трудно перевариваются. И те из них, которые мясистые и которые выловлены ближе к берегу, наиболее питательны, а также те, у которых меньше всего жира». Но Архестрат говорит:

'Tis when the dogstar rises in the sky

That you should eat the phagrus; specially

If you in Delos or Eretria are,

Or other favouring harbours of the sea;

But, if you can, purchase his head alone,

And tail; and bring no more within your doors.

Страттид также упоминает фагра в своей «Лемномеде»:

Eating a number of large phagri.

А в своем «Филоктете» он говорит:

Then, going to the market, they will buy

A great abundance of large phagri, and

Slices of tender round Copaic eel.

Существует также разновидность камня, называемая фагр. Ибо точильный камень так называют у критян, как свидетельствует Симмий.

134. Существует также ханна. Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

The channa, with large mouth, and then the cod,

With deep and spacious belly.

Нумений в своем «Искусстве рыбной ловли» говорит:

The channas and the eel, and pitinus,

Who only roams by night.

FISH.

Дорион также упоминает его в своем трактате «О рыбах». Но Аристотель в своей книге «О животных» называет ханну рыбой, пестрой от красного и черного; и он называет ее также ποικιλόγραμμος, потому что она отмечена черными линиями.

135. Есть хромис; о нем также говорит Эпихарм, который говорит:

There is the sword-fish and the chromias,

Who, in the spring, as Ananius says,

Is of all fish the daintiest.

А Нумений в своем «Искусстве рыбной ловли» говорит:

The hyces, or the beautiful callicthys,

Or else the chromis, and sometimes the orphus.

А Архестрат говорит:

You may catch noble chromises in Pella,

And they are fat when it is midsummer;

And in Ambracia likewise they abound.

136. Существует также хрисофрида (золотобров). Архипп говорит в своих «Рыбах»:

The chrysophrys, sacred to Cytherean Venus.

А Икесий говорит, что эти рыбы — лучшие из всех рыб по сладости, а также по нежности вкуса в других отношениях. Они также наиболее питательны. Они мечут икру, как говорит Аристотель, способом, похожим на кефаль, везде, где есть текучие реки. Эпихарм упоминает их в своих «Музах»; и Дорион также в своей книге «О рыбах». А Эвполид в «Льстецах» говорит:

I spent a hundred drachmas upon fish,

And only got eight pike, and twelve chrysophryes.

Но мудрый Архестрат в своих «Предложениях» говорит:

Pass not the chrysophrys from Ephesus

Unheeded by; which the Ephesians call

The ioniscus. Take him eagerly,

The produce of the venerable Selinus;

Wash him, and roast him whole, and serve him up,

Though he be ten full cubits long.

137. Есть также рыба под названием халкида; и другие, которые напоминают ее, а именно: трисса, трихида и эритима. Икесий говорит: рыба, называемая халкидой, морской козел, рыба-игла и трисса подобны мякине, лишены как жира, так и сока. А Эпихарм в «Свадьбе Гебы» говорит:

The chalcides, the sea-pig too,

The sea-hawk, and the fat sea-dog.

Но Дорион называет ее халкидикой. А Нумений говорит:

But you would thus harpoon, in the same way,

That chalcis and the little tiny sprat.

Но χαλκεύς отличается от χαλκίς; и χαλκεύς упоминается Гераклидом в его «Кулинарной книге»; и Эвтидемом в его книге «О соленой рыбе», который говорит, что они разводятся в стране кизикинцев, будучи круглой и округлой рыбой.

Но трисса упоминается Аристотелем в его книге «О животных и рыбах» в следующих словах: «Следующие рыбы являются оседлыми: трисса, энкрасихол, мембрада-анчоус, корацин, эритрин и трихида». И Эвполид упоминает трихиду в своих «Льстецах»:

He was a stingy man, who once in his life

Before the war did buy some trichides;

But in the Samian war, a ha'p'orth of meat.

А Аристофан в «Всадниках» говорит:

If trichides were to be a penny a hundred.

Но Дорион в своем трактате «О рыбах» говорит также о речной триссе; и называет трихиду трихией. Никохар в «Лемниянках» говорит:

The trichias, and the premas tunny too,

Placed in enormous quantities for supper.

(Но был вид тунца, который они называли премнадой. Платон в «Европе» имеет такие строки:

He once, when fishing, saw one of such size

A man could scarcely carry it, in a shoal

Of premnades, and then he let it go,

Because it was a boax.)

А Аристотель в пятой книге «О частях животных» называет ее также трихией, но в книге, которая озаглавлена Ζωϊκὸν, он называет ее трихидой. И говорят, что эта рыба любит танцы и пение, и что, когда она слышит музыку, она выпрыгивает из моря.

Дорион также упоминает эритимов, говоря, что они почти такие же, как халкиды, и что они очень хороши в фарше. А Эпенет в своей книге «О рыбах» говорит: «Морская ласка; смарида, которую некоторые называют собачьей постелью; халкиды, которые они также называют сардинами; эритимы, морской ястреб и морская ласточка». А Аристотель в пятой книге «О частях животных» называет их сардинами. А Каллимах в «Названиях, используемых разными народами» пишет так: «Энкрасихол, эритимус — названия, используемые халкедонцами; трихидия, халкида, иктар, атерина». И в другой части, давая список названий рыб, он говорит: «Озена, осмилнион — названия, используемые фурийцами; иопы, эритимы — названия, используемые афинянами». И Никандр упоминает иопов в своем «Беотийце»:

FISH.

But as when round a shoal of newly born

Iopes, phagri, or fierce scopes roam,

Or the large orphus.

А Аристофан в «Грузовых судах» говорит:

O wretched fish, the first of trichides

To be immersed in pickle.

Ибо они привыкли вымачивать в рассоле всю рыбу, которую полагалось готовить на углях. И они называли рассол фасийским рассолом; как и тот же поэт говорит в своих «Осах»:

For before that it twice drank in the brine.

138. Существует также рыба под названием тратта. И поскольку мы довели дискуссию до этого момента, а также обсудили триссу, давайте теперь рассмотрим, что такое тратты, которые упоминаются Архиппом в его пьесе под названием «Рыбы». Ибо в этой пьесе, в договоре между Рыбами и Афинянами, он вводит следующие предложения:

And it is agreed on further

That both the high contracting parties

Shall restore all they now do hold

Of each other's property.

We shall give up thus the Thrattæ,

And the flute-playing Atherina,

And Thyrsus's daughter Sepia,

And the mullet, and Euclides,

Who was archon t'other day,

And the coraciontes too,

Who from Anagyrus come;

And the offspring of the tench,

Who swims round sacred Salamis;

And the frog who's seated near,

From the marshes of Oreum.

Теперь в этих строках, возможно, кто-то спросит, что за тратты среди рыб здесь имеются в виду, которых рыбы соглашаются отдать людям. И поскольку у меня есть кое-какие личные записи на эту тему, я сейчас процитирую вам ту их часть, которая наиболее относится к предмету.

Тратта, таким образом, — это действительно настоящая морская рыба; и Мнесимах в своем «Коневоде» упоминает ее; а Мнесимах — поэт средней комедии. И он говорит так:

The mullet, and the lebias, and the sparus,

The bright æolias, and the thratta too,

The sea-swallow, the caris, and the cuttle-fish.

Но Дорофей Аскалонский в сто восьмой книге своего «Собрания слов» пишет это название θέττα, либо потому, что ему попался экземпляр драмы с неверным текстом, либо потому, что, будучи непривычным к этому слову, он изменил его, прежде чем опубликовать. Но название «тетта» абсолютно никогда не встречается ни у одного аттического писателя. Но то, что они привыкли называть морскую рыбу названием «тратта», это устанавливает Анаксандрид, говоря таким образом в своей пьесе под названием «Ликург»:

And sporting with the little coracini,

With little perches, and the little thrattæ.

А Антифан говорит в своем «Этрурийце»:

A. He is of the Halæa borough. This is all

That now is left me, to be abused unjustly.

B. Why so?

A. He will (you'll see) bestow on me

Some thratta, or sea-sparrow, or some lamprey,

Or some enormous other marine evil.

139. Мы переходим теперь к морскому воробью. Диокл причисляет эту рыбу к более сухим видам. Но Спевсипп во второй книге своих «Вещей, похожих друг на друга» говорит, что морской воробей, буглосс и тения очень похожи. Но Аристотель в пятой книге «О частях животных» пишет: «И таким же образом большинство мелких рыб мечут икру раз в год; например, те, которые называются хиты, которых окружают сетью, а именно: хромис, морской воробей, тунец, пеламида, кефаль, халкида и другие того же рода». А в своем трактате «О животных» он говорит: «Эти рыбы хрящевые: морская корова, черепаха, торпеда, скат, морская лягушка, буглосса, морской воробей, мидия». Но Дорион в своей книге «О рыбах» говорит: «Но из плоских рыб есть буглосс, морской воробей, эсхар, который они также называют корисом». Буглоссы упоминаются также Эпихармом в его «Свадьбе Гебы»:

Hyænides, buglossi, and a citharus.

А Линкей Самосский в своих «Письмах» говорит, что лучшие морские воробьи добываются близ Элевсина, в Аттике. А Архестрат говорит:

FISH.

Remember then to get a fine sea-sparrow,

And a rough-skinn'd buglossus, near the port

Of sacred Chalcis

Но римляне называют морского воробья ромбом; что, однако, является греческим названием. И Навсикрат в «Морских капитанах», упомянув сначала морского горбыля, продолжает таким образом:

A. Those yellow-fleshed fish, which the high wave

That beats Æxona brings towards the shore,

The best of fish; with which we venerate

The light-bestowing daughter of great Jove;

When sailors offer gifts of feasts to heaven.

B. You mean the mullet, with its milky colour,

Which the Sicilian multitude calls rhombus.

140. Итак, теперь, когда я передал тебе, о Тимократ, весь разговор, который состоялся среди Пирующих мудрецов на тему рыбы, мы можем закончить нашу книгу здесь; и если только ты не хочешь какого-то другого вида пищи, мы закончим, представив тебе то, что Эвбул сказал в своих «Лакедемонянах» или «Леде»:

Besides all this you now shall have

A slice of tunny, a slice of pork,

Some paunch of kid, some liver of goat,

Some ram, the entrails of an ox,

A lamb's head, and a kid's intestines;

The belly of a hare, a pudding,

Some tripe, black-puddings, and a sausage.

Будучи сытыми, таким образом, всем этим, давайте теперь должным образом позаботимся о наших телах, чтобы иметь возможность с комфортом питаться тем, что будет дальше.

Сноски

[1] От ἀφρός, пена.

[2] Аттическая драхма была почти равна 9–3/4 пенсам. Так что тысяча составит немного более 40 фунтов.

[3] По-гречески Ἐπικούρειος εἰκαδιστής, последнее слово было эпитетом эпикурейцев, потому что они праздновали смерть своего основателя в двадцатый день месяца Гамелиона. См. L. & S. в voc.

[4] От σφήν, клин.

[5] Швейгхойзер полагает, что что-то выпало из текста здесь; и предлагает вставить: «И Ульпиан сказал».

[6] Бург Отрина был одним из самых малоизвестных, в то время как Фалерский бург был одним из тех, что пользовались самой высокой репутацией.

[7] Это каламбур на сходстве названия Гела с γέλως, смех, составное слово κατάγελως означает насмешку. И, вероятно, оно заимствовано у Аристофана, который говорит, «Ахарняне», 606:

τοὺς δ᾽ ἐν καμαρίνῃ κᾀν γέλᾳ κᾀν καταγέλᾳ.

[8] Венера Зефиритида была именем, под которым почиталась Арсиноя, и следующая строка относится к обычаю девиц по случаю их замужества делать шутливое подношение своих игрушек Венере. Арсиноя была женой и сестрой Птолемея Филадельфа.

КНИГА VIII.

1. Полибий Мегалопольский, говоря о великом счастье, которое существует в Лузитании (а это район Иберии, который римляне теперь называют Испанией), о превосходнейший Тимократ, в тридцать четвертой книге своих «Историй» говорит, что в той стране из-за превосходной температуры воздуха и животные, и люди чрезвычайно плодовиты; и плоды в той стране тоже никогда не вырождаются. «Ибо там есть розы, и белые фиалки, и спаржа, и другие цветы и плоды, подобные им, которые держатся девять месяцев в году; а что касается морской рыбы, то и по изобилию, и по превосходству, и по красоте она намного превосходит ту, что производится в наших морях. И сикл (это равно медимну) ячменя стоит всего драхму; а один медимн пшеницы стоит девять александрийских оболов; и мера вина стоит драхму; и козленок среднего размера стоит обол, так же как и заяц. А цена ягнят — три или четыре обола; и жирная свинья весом в сто мин стоит пять драхм; а овца стоит две. И талант веса инжира стоит три обола; а теленок стоит пять драхм; а рабочий вол — десять. А мясо диких животных почти никогда не ценится вообще; но люди отдают это покупателям в придачу или в качестве подарка». Но для нас, всякий раз, когда мы ужинаем с нашим превосходным другом Лаврентием, он делает Рим другой Лузитанией — наполняя нас всякими благами каждый день, принимая нас по-царски с величайшей щедростью, в то время как мы не приносим из дома ничего в качестве нашего вклада, кроме наших аргументов.

2. Теперь, поскольку велась долгая дискуссия о рыбе, было ясно, что Цинульк раздражен этим; и поэтому превосходный Демокрит, опережая его, сказал: «Но, о вы, люди-рыбы, как говорит Архипп, вы упустили (ибо я тоже должен внести свой небольшой вклад) тех, которые называются ископаемыми рыбами, которые производятся в Гераклее и близ Тия, в Понте, который является колонией милетян, хотя Теофраст дает нам отчет о них. И этот же самый философ также рассказал нам о тех, которые замерзают во льду всю зиму, так что они не имеют никакого чувства вообще и не делают ни малейшего движения, пока их не положат в кастрюли и не сварят. И эти рыбы имеют эту особую черту, которая также в некоторой степени принадлежит рыбе, называемой ископаемой рыбой в Пафлагонии. Ибо говорят, что в тех местах вырыты рвы чрезвычайной глубины, куда никогда не доходит разлив рек, ни каких-либо других вод вообще; и все же в этих рвах находят живых рыб».

3. Но Мнесей из Патр в своем «Перипле» говорит, что рыбы в реке Клитор не немые; хотя Аристотель письменно заявил, что единственные рыбы, которые имеют голос, — это скар и речной кабан. А Филостефан, который был киренцем по рождению и другом Каллимаха, в своем трактате «О необычайных реках» говорит, что в реке Ароаний, которая течет через Феней, есть рыбы, которые поют как дрозды, и что их называют пойкилиями. А Нимфодор Сиракузский в своих «Путешествиях» говорит, что в реке Гелор есть щуки и крупные угри, настолько ручные, что они берут хлеб из рук любого, кто его им приносит. И я сам, и, весьма вероятно, многие из вас тоже, видели кефалей, прирученных к руке в источнике Аретусы, близ Халкиды; и угрей, имеющих серебряные и золотые серьги, принимающих пищу от любого, кто ее предлагал, а также внутренности жертвенных животных и свежий сыр. А Сем говорит в шестой книге своей «Делиады»: «Говорят, что мальчик однажды окунул кувшин в колодец и принес воды некоторым афинянам, которые приносили жертву на Делосе, чтобы они помыли руки; и он вытащил, как случилось, несколько рыб в кувшине вместе с водой: и что на это прорицатели делийцев сказали им, что они станут владыками моря».

AQUATIC ANIMALS.

4. А Полибий в тридцать четвертой книге своих «Историй» говорит, что за Пиренеями, вплоть до реки Нарбо, вся страна представляет собой равнину, через которую проходят реки Иллиберис и Роскин, протекающие через города с тем же названием, что и они сами, которые населены некоторыми кельтами; и на этой равнине, говорит он, также встречаются вышеупомянутые ископаемые рыбы. И он говорит, что почва той равнины легкая и что на ней растет большое количество травы агростис; и что под ней, поскольку почва песчаная на глубину двух или трех локтей, течет вода, которая блуждает вдали от этих рек; и поэтому рыбы тоже, покидая реки и продвигаясь под землей в ходе этих беспорядочных подтоков в поисках пищи (ибо они чрезвычайно любят корень агростиса), сделали всю равнину полной подземных рыб, которых люди ловят, когда копают равнину. «А среди индийцев, — говорит Теофраст, — есть рыбы, которые выходят из рек на сушу, а затем, прыгая обратно, возвращаются снова в воду, точно так же, как лягушки; будучи по виду очень похожими на рыб, которые называются максини».

5. Но я не не знаю того, что Клеарх, философ-перипатетик, сказал о том, что он называет рыбой эксоцет, или рыбой, которая выходит из воды поспать, о чем он упоминает в своей работе под названием «Трактат о водных животных». Ибо он сказал (и я думаю, что припоминаю его точные слова, которые таковы): «Рыба эксоцет, которую некоторые люди называют Адонисом, получила свое название от постоянного отдыха вне воды. Он скорее красного цвета, и от жабр до хвоста у него с каждой стороны тела есть одна белая полоса, достигающая всей длины его тела. И он круглый, но не будучи широким, он равен по размеру кефалям, которые встречаются у берега; и они, насколько можно судить, около восьми пальцев в длину. В целом он очень похож на рыбу, называемую морским козлом, за исключением того, что у последнего есть черное место под желудком, которое они называют бородой козла. И эксоцет — одна из тех рыб, которые держатся ближе к скалам и проводят свою жизнь в скалистых местах. Когда погода спокойная, он выпрыгивает с волнами и лежит на скалах значительное время, спит на суше и поворачивается так, чтобы греться на солнце: а затем, когда он достаточно отдохнул, он катится к воде снова, пока волна, подхватив его снова, не несет его с отливом обратно в море. И когда он бодрствует на суше, то остерегается тех птиц, которые называются паревдисты, таких как зимородок, кулик и гелорий, который является птицей, похожей на коростеля. Ибо эти птицы в спокойную погоду кормятся на суше и часто нападают на эксоцета; но когда он видит их на расстоянии, он улетает, прыгая и тяжело дыша, пока не нырнет под воду».

6. Более того, Клеарх говорит это также яснее, чем Филостефан Киренский, о котором я упоминал ранее. «Есть некоторые рыбы, которые, хотя у них нет горла, могут издавать звук. Таковы те, которые встречаются близ Клитора, в Аркадии, в реке под названием Ладон. Ибо они имеют голос и издают очень слышимый звук». А Николай Дамасский в сто четвертой книге своей «Истории» говорит: «В стране вокруг Апамеи, во Фригии, во время Митридатовых войн были некоторые землетрясения, после которых в том районе появились некоторые озера, которых ранее не существовало, и реки, и другие источники, которые были открыты землетрясением. Многие также, которые существовали ранее, исчезли. И такое количество дополнительной воды, которая была солоноватой и морского цвета, вырвалось в том районе, хотя он находится на очень большом расстоянии от моря, что вся соседняя страна была заполнена устрицами и рыбой, и всеми другими произведениями моря». Я знаю также, что очень часто шли дожди из рыб. Во всяком случае, Фений во второй книге «Эрезийских магистратов» говорит, что в Херсонесе однажды шел дождь из рыб непрерывно в течение трех дней; а Филарх в своей четвертой книге говорит, что люди часто видели, как идет дождь из рыб, и часто также дождь из пшеницы, и что то же самое случалось в отношении лягушек. Во всяком случае, Гераклид Лемб в двадцать первой книге своей «Истории» говорит: «В Пеонии и Дардании, говорят, бывало и раньше, что шел дождь из лягушек; и так велико было число этих лягушек, что дома и дороги были полны ими; и сначала, в течение нескольких дней, жители, пытаясь убить их и запирая свои дома, терпели бедствие; но когда это не принесло пользы, а обнаружилось, что все их сосуды были наполнены ими, и лягушки оказывались сваренными и зажаренными со всем, что они ели, и когда, кроме всего этого, они не могли использовать никакой воды, ни поставить ноги на землю из-за куч лягушек, которые были повсюду, и страдали также от запаха тех, что умирали, они бежали из страны».

FISH.

7. Я знаю также, что Посидоний Стоик делает это утверждение об изобилии рыбы: «Когда Трифон Апамейский, захвативший царство Сирии, был атакован Сарпедоном, генералом Деметрия, близ города Птолемаиды, и когда Сарпедон, будучи побежденным, отступил во внутренние части страны со своими собственными войсками, но армия Трифона, победившая в битве, маршировала вдоль берега, внезапно морская волна, поднявшись на большую высоту, нахлынула на сушу и поглотила их всех, и уничтожила их под водами, и отступающая волна также оставила огромную кучу рыбы вместе с трупами. И Сарпедон и его армия, услышав о том, что произошло, подошли и были восхищены видом трупов своих врагов, и унесли огромное количество рыбы, и принесли жертву Нептуну, который обращает армии в бегство, близ пригородов города».

8. Не оставлю я в молчании и людей, которые прорицают по рыбе в Ликии, о которых говорит Полихарм во второй книге своих «Дел Ликии», написав таким образом: «Ибо когда они приходят к морю, в место, где на берегу есть роща, священная для Аполлону, и где есть водоворот на песке, люди, которые консультируются с оракулом, приходят, принося с собой два деревянных вертела, имея на каждом из них по десять кусков жареного мяса. И жрец садится рядом с рощей в молчании; но тот, кто консультируется с оракулом, бросает вертела в водоворот и смотрит, что происходит. И после того, как он положил вертела, тогда водоворот становится полным соленой воды, и появляется такое огромное количество рыбы такого описания, что он поражен видом и даже, как бы, встревожен величиной его. И когда пророк перечисляет различные виды рыб, человек, который консультируется с оракулом таким образом, получает пророчество от жреца относительно дел, о которых он молился о получении информации. И появляются в водовороте орфы, морские горбыли, а иногда некоторые виды китов, такие как фалена или пристис, и очень много других рыб, которые редко видны и странны на вид».

А Артемидор в десятой книге своей «Географии» говорит, что: «Местные жители говорят, что в том месте бьет источник пресной воды, благодаря которому существуют эти водовороты; и что в этом водоворотном месте производятся очень крупные рыбы. И те, кто приносит жертву, бросают этим рыбам первые плоды того, что они предлагают, пронзая их деревянными вертелами, будучи кусками мяса, жареного и вареного, и ячменными лепешками и хлебами. И как гавань, так и место называется Динус».

9. Я знаю также, что Филарх говорил где-то о крупных рыбах и о свежем инжире, который был послан с ними; говоря, что Патрокл, генерал Птолемея, послал такой подарок Антигону царю в виде загадки, как скифы послали загадочный подарок Дарию, когда он вторгался в их страну. Ибо они послали (как рассказывает Геродот) птицу, стрелу и лягушку. Но Патрокл (как говорит нам Филарх в третьей книге своих «Историй») послал вышеупомянутых рыб и инжир; и царь, в то время, когда они прибыли, как раз пил со своими друзьями, и когда вся компания была в недоумении относительно значения даров, Антигон рассмеялся и сказал своим друзьям, что он знает, в чем смысл подарка; «ибо, — говорит он, — Патрокл имеет в виду, что мы должны либо быть хозяевами моря, либо довольствоваться поеданием инжира».

10. Не не знаю я и того, что все рыбы называются одним родовым именем, камасены, Эмпедоклом, философом-натуралистом, когда он говорит:

How could the mighty trees and sea-born camasenes . . .

И поэт, который написал Кипрские поэмы (был ли он киприотом или человеком по имени Стасин, или как бы его ни звали), представляет Немезиду преследуемой Юпитером и превращенной в рыбу в следующих строках:

And after them she brought forth Helen third,

A marvel to all mortal men to see;

Her then the fair-hair'd Nemesis did bear,

Compell'd by Jove, the sovereign of the gods.

She indeed fled, nor sought to share the love

Of that great father, son of Saturn, Jove;

For too great awe did overpower her mind:

So Nemesis did flee o'er distant lands,

And o'er the black and barren waves o' the sea;

FISH.

But Jove pursued her (and with eagerness

His soul desired her). In vain she took

The form of some large fish who bounds along,

Borne on the vast high-crested roaring wave;

Sometimes she fled along the ocean, where

The earth's most distant boundaries extend;

Sometimes she fled along the fertile land;

And took all shapes of every animal

Which the land bears, to flee from amorous Jove.

11. Я знаю также, что рассказывается о рыбе под названием апопирида, которая встречается в озере Больба; о которой Гегесандр в своих «Комментариях» говорит так: «Вокруг Аполлонии Халкидской текут две реки, Аммит и Олинфиак, и обе они впадают в озеро Больба. И на реке Олинфиак есть памятник Олинфу, сыну Геркулеса и Больбы. И в месяцы антестерион и элафеболион, местные жители говорят, что Больба посылает Апопириду к Олинфу; и что около этого времени огромное количество рыбы поднимается из озера в реку Олинфиак: и это мелкая река, едва ли достаточно глубокая, чтобы намочить лодыжки человека; но, несмотря на это, не меньше приходит большое количество рыбы, так что все люди района получают достаточно соленой рыбы для своего использования на год. И удивительный факт, что они никогда не проходят выше памятника Олинфу. Они говорят в объяснение этого, что жители Аполлонии раньше, в месяц элафеболион, совершали жертвоприношения мертвым, но что они делают это теперь в месяц антестерион; и что по этой причине это восхождение совершается рыбой в те месяцы, в которые местные жители привыкли воздавать почести своим национальным героям».

12. И таково положение дел, о люди-рыбы; ибо вы, собрав вместе всякого рода вещи, выбросили нас на съедение рыбам, вместо того чтобы дать их в пищу нам, — произнося такие длинные речи, каких даже Ихтис, философ из Мегары, или Ихтион (а это тоже собственное имя), который упоминается Телеклидом в его «Амфиктионах», не произнес бы нам. И из-за вас я дам этот совет слуге, как сказано в «Муравьях» Ферекрата:

Mind that you never, O Deucalion,

(Even if I bid you,) set a fish before me.

Ибо на Делосе, как нам рассказывает Сем Делийский во второй книге «Делиады», когда они приносят жертву Бризо, — а она божество, которое пророчествует людям во сне (ибо древние использовали βριόζω как синоним καθεύδω, спать, говоря:

Then sleeping (ἀποβρίξαντες) there we waited for the dawn)—

так, когда делийские женщины приносят жертву этому божеству, они приносят ей в качестве своего подношения лодки, полные всякого рода благ, кроме рыбы; потому что они обращаются к ней с молитвами по любому вопросу, и особенно за безопасность своих судов.

13. Но, друзья мои, хотя я восхищаюсь Хрисиппом, главой школы стоиков, по многим причинам, я также хвалю его особенно за то, что он всегда ставил Архестрата, того человека, который так знаменит своим трактатом «О кулинарии», в один ряд с Филанидой, которой приписывается то непристойное сочинение «Об амурных удовольствиях»; которое, однако, Эсхрион, ямбический поэт с Самоса, говорит, было написано Поликратом-софистом и приписано Филаниде ради клеветы на нее, когда она была весьма почтенной женщиной. И ямбы, в которых это утверждается, звучат следующим образом:

I am Philænis, famous among men;

And here I lie, o'erwhelm'd by long old age.

Do not, O foolish sailor, pass this cape

Laughing and scorning and reproaching me.

For now I swear by Jove, and by the gods

Who reign below, I never lustful was,

I never made myself a sport to man.

But one Polycrates, of Attic race,

A trashy chatterer, and a false accuser,

Wrote what he wrote; I know not what it was.

Поэтому тот достойный восхищения Хрисипп в пятой книге своего трактата «О чести и удовольствии» говорит: «Книги также Филаниды, и «Гастрономия» Архестрата, и все лекарства, рассчитанные на возбуждение аппетита или чувственных желаний, а также все слуги, которые искусны в таких движениях и таких фигурах, и чье занятие — заботиться об этих вещах». И снова он говорит: «Что они изучают такие вещи и получают книги, написанные на такие темы Филанидой и Архестратом, и теми, кто написал подобные работы». И в своей седьмой книге он говорит: «Точно так же, как не было бы целесообразно изучать сочинения Филаниды или «Гастрономию» Архестрата, поскольку они склонны заставлять человека жить лучше».

RECOMMENDATIONS TO PRESENT ENJOYMENT.

14. Но ты, постоянно поминающий этого Архестрата, превратил это угощение в сплошное невоздержание; ибо что из того, что могло бы чрезмерно возбуждать людей, упустил этот изящный поэт-эпик? Он, единственный подражатель жизни Сарданапала, сына Анациндаракса, который, по словам Аристотеля, стал еще более неясным из-за добавления имени отца; на гробнице которого, как говорит Хрисипп, была высечена следующая надпись:—

Knowing that you are mortal, feed your soul

On banquets and delights; for in the grave

There's no enjoyment left. I now am dust

Who once was king of mighty Nineveh;

The things which I did eat, the joys of love,

The insolent thoughts with which my wealth did fill me,

Are all I now have left; for all my power

And all my happiness is gone for ever.

This is the only prudent rule of life,

I never shall forget it, let who will

Hoard boundless treasures of uncounted gold.

И великий поэт сказал о феаках—

To dress, to dance, to sing, our sole delight,

The feast or bath by day, and love by night.

А другой человек, не столь уж непохожий по нраву на Сарданапала, дает такой совет и такие правила тем, кому недостает мудрости:—

I to all mortals now give this advice:

Live for the day with pleasure; he who dies

Is nought; an empty shade beneath the earth:

Man lives but a short space, and therefore should,

While life remains, enjoy himself.

А комический поэт Амфис в своем «Ялеме» говорит—

The man who knows that he is but a mortal,

And yet seeks not enjoyment while alive,

Leaving all other cares, is but a fool

In mine and all wise men's opinion,

And most unhappy in his destiny.

А в своей пьесе под названием «Гинекократия» он говорит почти то же самое—

Drink and play, our mortal life

On earth can but a brief space last;

Death alone will last for ever.

When once our too brief term is past.

А некий Бакхид, живший по тем же принципам, что и Сарданапал, после смерти удостоился следующей надписи на своей гробнице:—

Eat, drink, indulge thy soul with all delights,

This stone is all that now remains for Bacchides.

15. Алексид в своем «Наставнике невоздержанных» — (как говорит Сотион Александрийский в своем «Комментарии к силлам Тимона»; ибо я сам никогда не встречал этой пьесы, хотя прочел более восьмисот пьес так называемой Средней комедии и сделал из них выписки, но все же мне не попадался «Наставник невоздержанных», и я не припомню, чтобы видел упоминание о нем в каком-либо регулярном списке таких пьес; ибо Каллимах не включил ее в свой каталог, как не включили ни Аристофан, ни даже те пергамские ученые, которые передали нам списки пьес), — однако Сотион говорит, что в этой пьесе раб по имени Ксанфий был представлен призывающим всех своих товарищей-рабов к роскошной жизни и говорящим—

Why do you talk such stuff, why run about

To the Lyceum and the Academy,

To the Odeum's gates, hunting in vain

For all the sophists' nonsense? there's no good in it;

Let us drink, drink, I say. O Sicon, Sicon!

Let us amuse ourselves; while time allows us

To gratify our souls.—Enjoy yourself,

My good friend Manes! nothing is worth more

To you than your own stomach. That's your father;

That only is your mother;—as for virtues,

And embassies, and military commands,

They are but noisy boasts, vain empty dreams.

Fate at its destined hour will come to chill you;

Take all that you can get to eat and drink;

Pericles, Codrus, Cimon, are but dust.

16. Но было бы лучше, говорит Хрисипп, если бы строки, начертанные на гробнице Сарданапала, были изменены так—

Knowing that thou art mortal, feed thy soul

On wise discourse. There is no good in eating.

For I am now no good, who once did eat

All that I could, and sought all kinds of pleasure.

Now what I thought and learnt and heard of wisdom

Is all I now have left; my luxuries

And all my joys have long deserted me.

А Тимон говорит весьма прекрасно:—

Of all bad things the chief is appetite.

17. Но Клеарх в своем сочинении о пословицах говорит, что Терпсион был наставником Архестрата, который также первым написал книгу о гастрономии; и он говорит, что тот давал наставления своим ученикам относительно того, от чего им следует воздерживаться; и что Терпсион однажды экспромтом сочинил следующую строку о черепахе:—

FISH.

Eat now a turtle, or else leave it alone;

которую, впрочем, другие читают так—

Eat now a turtle's flesh, or leave it alone.

18. Но откуда же, о мудрейшие из мужей, Дорион, составивший список рыб, упоминается так, словно он был автором какой-то ценной истории? — малый, который, как я знаю, слыл музыкантом и рыбоедом, но уж точно не историком. Соответственно, комический поэт Махон говорит о нем как о музыканте, заявляя—

Dorion the musician once did come

To Mylon, all in vain; for he could find

No resting-place which he could hire at all;

So on some sacred ground he sat him down,

Which was by chance before the city gates,

And there he saw the keeper of the temple

Prepare a sacrifice.—"I pray thee, tell me,

In chaste Minerva's name, and all the gods',

What deity is it that owns this temple?"

The keeper thus replied: "This is, O stranger,

Of Jupiter-Neptune the sacred shrine."

"How then," said Dorion, "could any man

Expect to find a lodging in a place

Which in one temple crowds a pair of gods?"

А Линкей Самосский, ученик Теофраста и брат Дурида, написавшего «Истории» и ставшего тираном своей страны, пишет в своих «Апофтегмах» следующее: «Когда кто-то однажды сказал Дориону-флейтисту, что скат — хорошая рыба, тот ответил: „Да, примерно так же, как если бы кто-то съел вареный плащ“. А когда кто-то другой похвалил внутренности тунца, он сказал: „Вы совершенно правы, но тогда человек должен есть их так, как ем их я“; и когда тот спросил его, как же это, он ответил: „Как? Да охотно“. И он говорил, что у раков есть три хороших качества: упражнение, хорошая пища и созерцание. А однажды на Кипре, ужиная с Никокреонтом, он похвалил кубок, который там был; и Никокреонт сказал: „Что бы здесь ни было, что тебе приглянулось, мастер сделает тебе другой такой же“. „Пусть он сделает тот, — ответил он, — для тебя, а ты подари мне этот“. И это было остроумное замечание флейтиста; ибо есть старая поговорка, что—

'Tis not that God denies a flutist sense,

But when he comes to blow it flies away.

19. А Гегесандр в своих «Комментариях» говорит о нем так: „Дорион, великий рыбоед, однажды, когда его раб забыл купить рыбу, высек его и приказал назвать ему имена лучших рыб; и когда мальчик перечислил орфа, морского карася, угря и других подобных, он сказал: „Я просил тебя назвать имена рыб, а не богов““. Тот же Дорион, высмеивая описание бури в «Наутилусе» Тимофея, сказал, что видел более грозную бурю в кипящей кастрюле. А Аристодем во второй книге своих «Записок о смешных обстоятельствах и изречениях» говорит: „Дорион-музыкант был хромым; и однажды на каком-то пиру он потерял сандалию со своей больной ноги; на что сказал: „Не пожелаю вору ничего большего, чем чтобы сандалия пришлась ему впору““. Но что этот Дорион был известен своим эпикурейством в отношении рыбы, ясно из того, что говорит комический поэт Мнесимах в своей драме под названием „Филипп“—

No, but all night Dorion the dish-piper

Does stay indoors with us.

20. Я знаю также шутливые изречения, которые Лас Гермионский произносил о рыбах; их записал Хамелеон Гераклейский в своей книге об этом самом Ласе, где он говорит: „Говорят, что Лас называл сырую рыбу ὀπτὸς (что означает жареный или видимый); и когда многие удивлялись, почему он так делает, он начал доказывать сказанное им, рассуждая так: „Поскольку все, что человек может услышать (ἀκοῦσαι), правильно называется ἀκουστὸν, и поскольку все, что человек может понять своим разумом (νοῆσαι), правильно называется νοητὸν, так и все, что кто-либо может увидеть (ὄπτεσθαι), ясно есть ὀπτόν; поскольку, следовательно, рыбу можно было увидеть, она, очевидно, была ὀπτός“. И однажды в шутку он украл рыбу у рыбака и, взяв ее, отдал одному из прохожих; и когда рыбак заставил его поклясться, он поклялся, что не брал ее сам и не видел, чтобы кто-то другой ее брал; ибо, по сути, он сам ее взял, но кто-то другой ее получил. А затем он подсказал другому человеку, в свою очередь, поклясться, что тот не брал ее сам и не знаком ни с кем другим, у кого она есть; ибо, по сути, Лас ее взял, а у него самого она была“. И Эпихарм шутит точно так же; как в своих „Логе“ и „Логине“—

FISH.

A. Jupiter 'tis who did invite me, giving

A feast (γ̓ ἔρανον) to Pelops.

B. 'Tis a sorry food,

That crane (γέρανος), to my mind.

A. But I did not say

A crane (γέρανον), but a feast (ἔρανόν γε), as you might well have heard.

21. А Алексид в своем «Деметрии» высмеивает в своей комической манере некоего Фаилла как большого любителя рыбы в этих строках:—

First of all, whether the wind blew north or south,

As long as it blew hard, it was not possible

For anybody to get fish to eat.

But now, besides that pair of stormy winds,

We've a third tempest risen in Phayllus;

For when this last storm bursts upon the market,

He buys up all the fish at all the stalls,

And bears it off; so that we are reduced

To squabble for the vegetables remaining.

А Антифан в своей «Рыбачке», перечисляя некоторых людей как чрезмерных любителей рыбы, говорит—

Give me some cuttle-fish first. O Hercules!

They've dirtied every place with ink; here, take them

And throw them back again into the sea,

To wash them clean: or else they'll say, O Dorion,

That you have caught some rotten cuttle-fish:

And put this crawfish back beside the sprats.

He's a fine fish, by Jove. O mighty Jove,

O you Callimedon, who now will eat you?

No one who's not prepared to pay his share.

I've giv'n you your place here on the right,

You mullets, food of great Callisthenes;

Who eats his patrimony in one dish;

Next comes the mighty conger from Sinope,

With his stout spines; the first who comes shall have him;

For Misgolas has no great love for such.

But here's a citharus, and if he sees him

He never will keep off his hands from him;

For he, indeed, does secretly adhere

As close as wax to all the harp-players (κιθαρῳδοῖς).

I ought to send this best of fish, this tench,

Still all alive, and leaping in his dish,

To the fair Pythionica, he's so fine:

But still she will not taste him, as her heart

Is wholly set on cured fish.—Here I place

These thin anchovies and this dainty turtle

Apart for Theano, to counterbalance her.

22. И весьма остроумно Антифан так подшутил над Мисголом, как над человеком, посвящающим все свое внимание прекрасным кифаристам и лирикам; ибо Эсхин-оратор в своей речи против Тимарха говорит о нем так: „Мисгол, сын Навкрата из Колита, о мужи афинские, человек в остальном храбрый и добродетельный, и никто не может найти в нем никакого изъяна; но он известен тем, что чрезмерно предан этому роду занятий и всегда имеет при себе кифаристов и людей, поющих под аккомпанемент кифары. И я говорю это не для того, чтобы принизить его, а чтобы вы знали, что это за человек“. А Тимокл в своей «Сапфо» говорит—

Misgolas is not seen to enter in,

Excited as he is by blooming youth.

А Алексид в своем «Агонисе», или «Маленькой лошадке», говорит—

O mother, do not threaten me, I pray,

With Misgolas, for I am not a harp-player.

23. Но Антифан говорит, что Питионика любит вяленую рыбу, поскольку у нее были любовниками сыновья Херефила, торговца соленой рыбой; как говорит Тимокл в своих «Икарийцах»—

When that stout Anytus to Pythionica

Does come, to eat with her; for she invites him,

As people say, whenever she does get

Two noble tunnies from Chærephilus;

So fond is she of all things that are large.

И снова он говорит—

And Pythionica will receive you gladly,

And very likely will devour the gifts

Which you have lately here received from us,

For she's insatiable. Still do you

Bid her give you a basket of cured fish;

For she has plenty; and she has indeed

A couple of saperdæ; ugly fish,

Ill salted, and broad nosed.

А до этого у нее был любовник по имени Кобий.

24. Но что касается Каллимедона, сына Караба, Тимокл в своем «Любопытном» говорит нам, что он был любителем рыбы, а также что он косил:—

Then up came Carabus Callimedon,

And looking on me, as it seem'd to me,

He kept on speaking to some other man.

And I, as it was likely, understanding

No word of what they said, did only nod.

But all the girls do keep on looking at him,

While they pretend to turn their eyes away.

FISH.

А Алексид в своей «Кратее», или «Аптекаре», говорит—

A. I am now, these last four days, taking care of

These κόραι for Callimedon.

B. Had he then

Any κόραι (damsels) for daughters?

A. I mean κόραι,

The pupils of the eyes; which e'en Melampus,

Who could alone appease the raging Proetides,

Would e'er be able to keep looking straight.

И он высмеивает его подобным же образом в пьесе под названием «Сбегающиеся». Но он также шутит над его эпикурейством в отношении рыбы в «Федоне», или «Федрии», где говорит—

A. You shall be ædile if the gods approve,

That you may stop Callimedon descending

Like any storm all day upon the fish.

B. You speak of work for tyrants, not for ædiles;

For the man's brave, and useful to the city.

И те же самые ямбы повторяются в пьесе под названием «В колодец»; но в своей «Женщине, принявшей мандрагору» он говорит—

If I love any strangers more than you,

I'll willingly be turn'd into an eel,

That Carabus Callimedon may buy me.

А в своей «Кратее» он говорит—

And Carabus Callimedon with Orpheus.

А Антифан говорит в своем «Горгифе»—

'Twould harder be to make me change my mind

Than to induce Callimedon to pass

The head of a sea-grayling.

А Эвбул в своих «Спасенных» говорит—

Others prostrating them before the gods,

Are found with Carabus, who alone of men

Can eat whole salt-fish out of boiling dishes

So wholly as to leave no single mouthful.

А Теофил в своем «Враче», высмеивая его холодность выражения, говорит: „И раб с большим рвением поставил перед самим юношей маленького угря: у его отца перед ним была прекрасная каракатица. „Отец, — говорит он, — что ты думаешь о своем раке?“ „Он холодный, — говорит он, — убери его — я не хочу есть никаких ораторов““.

И когда Филимон говорит в своем «Зазывале»—

Agyrrius, when a crawfish was before him,

On seeing him exclaim'd, Hail, dear papa!

Still what did he do? He ate his dear papa!

А Иродий Кратетец, комментируя это в своих «Разных комментариях», говорит, что Агиррий было именем сына Каллимедона.

25. Следующие люди также были большими эпикуреями в отношении рыбы. Поэт Антагор не позволял своему рабу касаться рыбы маслом, а заставлял его мыть ее; как рассказывает нам Гегесандр. И когда он был в армии, он однажды варил блюдо из угрей, подпоясавшись своей одеждой, и царь Антигон, стоявший рядом, сказал: „Скажи мне, Антагор, думаешь ли ты, что Гомер, воспевший подвиги Агамемнона, когда-нибудь варил угрей?“ И говорят, что он ответил не без остроумия: „А думаешь ли ты, что Агамемнон, совершивший эти подвиги, когда-нибудь утруждал себя вопросами о том, кто варит угрей в его армии?“ И однажды, когда Антагор готовил какую-то птицу, он сказал, что не пойдет в баню, потому что боится, что рабы могут прийти и выпить подливку. И когда Филокид сказал, что его мать позаботится об этом, „Неужели, — сказал он, — я доверю подливку от дичи своей матери?“ А Андрокид Кизикский, художник, будучи большим любителем рыбы, как рассказывает Полемон, довел свою роскошь до такой степени, что даже с большой тщательностью рисовал рыб, которые находятся вокруг Сциллы.

26. Но о Филоксене Киферском, дифирамбическом поэте, комический поэт Махон пишет так:—

They say Philoxenus, the ancient poet

Of dithyrambics, was so wonderfully

Attach'd to fish, that once at Syracuse

He bought a polypus two cubits long,

Then dress'd it, and then ate it up himself,

All but the head—and afterwards fell sick,

Seized with a sharp attack of indigestion.

Then when some doctor came to him to see him,

Who saw that he was greatly out of order;

"If," said the doctor, "you have any business

Not well arranged, do not delay to settle it,

For you will die before six hours are over."

Philoxenus replied, "All my affairs,

O doctor, are well ended and arranged,

Long, long ago. By favour of the gods,

I leave my dithyrambics all full-grown,

And crown'd with many a prize of victory;

HYPERIDES.

And I commit them to the guardianship

Of my dear foster-sisters, the Nine Muses,

And join to them both Bacchus and fair Venus.

This is my will. But now, since Charon gives

No time, but, as in the Niobe of Timotheus,

Keeps crying out, 'Now cross;' and deadly fate

Calls me away, who can't be disobey'd,

That I may go below with all my goods,

Bring me the relics of that polypus."

А в другой части он говорит—

Philoxenus of Cythera, as men say,

Wished that he had a throat three cubits long;

"That I might drink," said he, "as long as possible,

And that my food may all at once delight me."

А Диоген Киник, съев сырого осьминога, умер от вздутия живота. Но о Филоксене говорит также пародист Сопатр, заявляя—

For, between two rich courses of fine fish,

He pleased himself by looking down the centre

Of Ætna's crater.

27. И оратор Гиперид был эпикуреем в отношении рыбы; как говорит нам комический писатель Тимокл в своем «Делосе», где он перечисляет всех людей, бравших взятки у Гарпала: и он пишет так—

A. Demosthenes has half-a-hundred talents.

B. A lucky man, if no one shares with him.

A. And Moerocles has got a mighty sum.

B. He was a fool who gave them; lucky he

Who got them.

A. Demon and Callisthenes

Have also got large sums.

B. Well, they were poor,

So that we well may pardon them for taking them.

A. And that great orator Hyperides.

B. Why, he will all our fishmongers enrich;

An epicure! Gulls are mere Syrians,

Compared to him.

А в «Икарийцах» тот же поэт говорит—

Then cross Hyperides, that fishy river,

Which with a gentle sound, bubbling with boasts

Of prudent speeches, with mild repetitions

*               
*               
*               
*               
*

And hired, bedews the plain of him who gave it.

А Филетер в своем «Эскулапе» говорит, что Гиперид, помимо того, что был обжорой, был еще и игроком. Как и Аксионик в своем «Любителе Еврипида» говорит, что был оратор Каллиас; и его слова таковы: „Человек по имени Главк пришел в это место, принеся из Понта некую акулу, рыбу необычайной величины — большое лакомство для эпикуреев в рыбе и, по сути, для всех людей, преданных удовольствиям стола. И он принес ее на плечах и сказал: „Кого мне научить, как ее приготовить, и как ее следует готовить? Хотите, чтобы ее вымочили в соусе из зеленых трав, или мне полить ее тело поливкой из теплого рассола, а затем приготовить на сильном огне?“ И человек по имени Мосхион, великий флейтист, закричал, что хотел бы съесть ее вареной в теплом рассоле. И это было сказано в упрек тебе, о Калаид! ибо ты очень любишь инжир и вяленую рыбу; и все же ты не хочешь отведать изысканнейшую рыбу, которую тебе подали в рассоле“. Упрекая его инжиром, словно он сикофант; и, возможно, скрывая под упоминанием вяленой рыбы намек на то, что он был замешан в постыдном поведении. А Гермипп говорит в третьей книге своего трактата об учениках Исократа, что Гиперид имел обыкновение прогуливаться первым делом поутру по рыбному рынку.

28. А Тимей Тавроменийский говорит, что философ Аристотель был большим эпикуреем в отношении рыбы. Матрон-софист также был большим рыбоедом: и Антифан в своем «Кифаристе» намекает на это; ибо эта пьеса начинается так—

He tells no lie . . . .

A man dug out his eye, as Matron does

The eyes of fish when he comes near to them.

А Анаксилай говорит в своем «Угрюмом человеке»—

Matron has carried off and eaten up

A cestris' head; and I am quite undone.

Это верх обжорства — уносить вещь, поедая ее, да еще такую, как голова цестриды; если только вы не предположите, что те, кто искушен в таких вещах, знают о каких-то особых достоинствах головы цестриды; и если так, то дело Архестрата — объяснить нам это.

29. Но Антифан в своем «Богаче» дает нам каталог эпикуреев в следующих строках:—

Euthymus too was there, with sandals on,

A ring upon his finger, well perfumed,

Silently pondering on I know not what.

EPICURES.

Phœnicides too, and my friend Taureas,

Such great inveterate epicures that they

Would swallow all the remnants in the market;

They at this sight seem'd almost like to die.

And bore the scarcity with small good-humour;

But gather'd crowds and made this speech to them:—

"What an intolerable thing it is

That any of you men should claim the sea,

And spend much money in marine pursuits,

While not one fin of fish comes to this market!

What is the use of all our governors

Who sway the islands? We must make a law

That there should be copious importation

Of every kind of fish. But Matron now

Has carried off the fishermen; and then

There's Diogeiton, who, by Jove, has brought

The hucksters over to keep back for him

All the best fish; and he's not popular

For doing this, for there is mighty waste

In marriage-feasts and youthful luxury."

А Евфрон в своих «Музах» говорит—

But when at some fine banquet of young men

Phœnicides perceived a smoking dish

Full of the sons of Nereus, he held back

His hands, with rage excited. Thus he spoke:—

"Who boasts himself a clever parasite

At eating at the public cost? who thinks

To filch the dainty dishes from the middle?

Where's Corydus, or Phyromachus, or Nillus?

Let them come here, they shall get nought of this."

30. Но трагический поэт Меланфий был человеком того же сорта; и он также писал элегии. Но Левкон в своих «Соплеменниках» подшучивает над ним на манер комических писателей из-за его обжорства; так же поступает и Аристофан в «Мире», и Ферекрат в своей «Петале». А Архипп в своей пьесе под названием «Рыбы», заковав его в цепи как эпикурея, отдает его рыбам, чтобы они съели его в отместку. И, действительно, даже Аристипп, ученик Сократа, был большим эпикуреем — человек, которого Платон однажды упрекнул в обжорстве, как рассказывают Сотион и Гегесандр. И дельфиец пишет так: „Аристипп, когда Платон упрекнул его за то, что он купил много рыбы, сказал, что купил ее за два обола; и когда Платон сказал: „Я бы сам купил ее по такой цене“, — „Видишь, значит, — сказал он, — о Платон, что не я эпикурей, а ты скряга““. А Антифан в своей «Флейтистке», или «Близнецах», высмеивая человека по имени Феникид за его обжорство, говорит—

Menelaus warr'd for ten whole years against

The Trojan nation for one lovely woman.

Phœnicides, too, attacks Taureas

For one fine eel.

31. Но оратор Демосфен упрекает Ферекрата за то, что на золото, полученное за предательство, он купил себе куртизанок и рыбу, и обвиняет его в распутстве и обжорстве. Но Диокл-эпикурей, как говорит Гегесандр, когда кто-то однажды спросил его, какая из двух рыб лучше, угорь или щука, сказал: „Одна, когда она вареная, а другая, когда она жареная“. И Леонтей Аргосский также был эпикуреем: он был трагиком, учеником Атениона и рабом Юбы, царя Мавритании; как рассказывает Амарант в своем трактате о сцене, говоря, что Юба написал эту эпиграмму на него, потому что он очень плохо сыграл роль Гипсипилы:—

If you should wish to see the genius

Of that devoted artichoke-devourer

Leonteus the tragedian, don't regard

The sorrow-stricken heart of Hypsipyle.

I once was dear to Bacchus, and his taste

Is ne'er perverted by base bribes t'approve

Untuneful sounds. But now the pots and pans,

And well-fill'd dishes have destroyed my voice,

While I've been anxious to indulge my stomach.

32. И Гегесандр рассказывает нам, что Фориск, рыбоед, однажды, когда не смог взять ровно столько рыбы, сколько хотел, но когда большая часть ее последовала за его рукой, когда он помогал себе, сказал—

But what resists is utterly destroy'd,

и так съел всю рыбу. А Бион, когда кто-то опередил его и уже взял верхнюю часть рыбы, повернув ее сам и обильно поедая, сказал, закончив—

But Ino finish'd all the rest o' the business.

EPICURES.

А Феокрит Хиосский, когда умерла жена Диокла-эпикурея и когда овдовевший муж, устраивая поминальный пир по ней, все время ел деликатесы и плакал, сказал: „Перестань плакать, несчастный человек; ибо ты не исправишь свое горе, съев всю эту рыбу“. И когда тот же Диокл проел свое состояние из-за обжорства и однажды, проглатывая горячую рыбу, жаловался, что его небо (οὐρανὸς) обожжено, Феокрит, который был рядом, сказал ему: „Тогда тебе остается только выпить море, и тогда ты избавишься от трех величайших вещей в мире — земли, моря и неба (οὐρανός)“. А Клеарх в своих «Жизнеописаниях», описывая какого-то человека, любившего рыбу, говорит: „Технон, один из старых флейтистов, когда умер Харм-флейтист (а он тоже очень любил рыбу), принес в жертву покойнику на его гробнице большое блюдо всякой рыбы“. Поэт Алексид также был большим эпикуреем в отношении рыбы, как рассказывает нам Линкей Самосский; и будучи однажды высмеянным какими-то болтунами из-за своего эпикурейства, когда они спросили его, что он больше всего любит есть, Алексид сказал: „Жареных болтунов“.

33. Гермипп упоминает также трагического поэта Нотиппа в своих «Сказаниях» так—

But if such a race of men

Were to wage a present war

With those who now exist on earth,

And if a roast ray led them on,

Or a fine side of well-fed pork,

The rest might safely stay at home,

And trust Nothippus by himself,

For he alone would swallow up

The whole Peloponnesus:—

и что человек, имевшийся здесь в виду, был поэтом, ясно показывает Телеклид в своих «Гесиодах».

Миниск, трагический актер, высмеивается Платоном, комическим писателем, в его «Сирфаксе» как эпикурей в отношении рыбы; где он говорит—

A. Here is an Anagyrasian orphus for you,

Which e'en my friend Myniscus the Chalcidean

Could hardly finish.

B. Much obliged to you.

И по той же причине Каллиас в своих «Педетах» и Лисипп в своих «Вакханках» высмеивают прорицателя Лампона. Но Кратин в своих «Беглянках», говоря о нем, пишет: „Лампон, которого ничто из того, что люди говорили о нем, не могло удержать от любого пира его друзей“; и добавляет: „Но теперь он снова отрыгивает; ибо он пожирает все, что видит, и он стал бы драться даже за кефаль“.

34. А Хедил в своих «Эпиграммах», составляя список эпикуреев в рыбе, упоминает человека по имени Федон в этих строках:—

But Phædo, that great harpist, praises phyces,

And sausages, he's such an epicure.

И он упоминает Агисото в этих строках:—

The fish is boil'd, now firmly bar the doors,

Lest Agis, Proteus of the dishes, enter;

For he'll be fire, water,—what he likes;

But bar the door . . . . . .

For he, transform'd, like Jupiter, to gold

Will hasten to this rich Acrisian dish.

Он также говорит о женщине по имени Клио по той же причине, заявляя—

Clio's an epicure. Let's shut our eyes.

I beg you, Clio, by yourself to feed.

This conger costs a drachma; leave a pledge,

A band, an earring, or some ornament.

But we cannot endure the sight of you;

You're our Medusa; and we're turn'd to stone,

Not by the Gorgon, but by that whole conger.

35. А Аристодем в своем «Каталоге смешных изречений» говорит, что Эвфранор-эпикурей, услышав, что другой эпикурей в рыбе умер, съев горячий кусок рыбы, закричал: „Какая святотатственная смерть!“ А Синдон-рыбоед и Демил (а он тоже был эпикуреем в рыбе), когда перед ними поставили морского карася и больше ничего, первый взял один глаз рыбы, а затем Демил схватил Синдона за глаз, крича: „Отпусти его глаз, и я отпущу твой“. И однажды на пиру, когда подали прекрасное блюдо с рыбой, Демил, не сумев придумать способа, как получить его целиком для себя, плюнул на него. А Зенон Китийский, основатель школы стоиков, когда долго жил с большим эпикуреем в рыбе (как рассказывает нам Антигон Каристский в своей жизни Зенона), однажды, когда случайно подали очень большую рыбу и никакой другой еды не было, взял всю рыбу с блюда, притворяясь, что собирается съесть ее всю сам; и, когда другой посмотрел на него, сказал: „Что же ты думаешь, должны терпеть те, кто живет с тобой каждый день, если ты не можешь вынести того, что я обжора хотя бы один день?“ А Истр говорит, что поэт Херил получал по четыре мины каждый день от Архелая и что он тратил их все на рыбу, которую так чрезмерно любил.

EPICURES.

Я знаю также, что были мальчики, которые были большими рыбоедами, о которых упоминает Клеарх в своей книге о песках; в ней говорится, что Псамметих, царь Египта, воспитал нескольких мальчиков, чтобы они не ели ничего, кроме рыбы, когда он стремился обнаружить исток Нила; и что он приучил других переносить сильную жажду, которые должны были быть заняты исследованием песков в Ливии; из которых, однако, очень немногие спаслись. Я знаю также, что волы вокруг Мосина во Фракии едят рыбу, которую им дают в кормушках. А Феникид, поставив рыбу перед людьми, которые принесли свой вклад на пир, сказал, что море общее, но что рыба в нем принадлежит тем, кто ее купил.

36. И, друзья мои, существительное ὀψοφάγος (едок рыбы) и глагол ὀψοφάγω (есть рыбу) используются оба. Аристофан во втором издании «Облаков» говорит—

Not to eat fish (ὀψοφάγειν) nor to giggle.

А Кефисодор в своей «Свинье» говорит—

Not a fish-eater (οψοφαγος) nor a chatterer.

Махон в своем «Письме» говорит—

I am a fish-eater (ὀψοφάγος), and this is now

The whole foundation of the art we practise.

And he who wishes not to spoil the dishes

Served up to others, should be pleased himself.

For he who rightly cares for his own eating

Will not be a bad cook. And if you keep

Your organs, sense and taste, in proper order,

You will not err. But often taste your dishes

While you are boiling them. Do they want salt?

Add some;—is any other seasoning needed?

Add it, and taste again—till you've arrived

At harmony of flavour; like a man

Who tunes a lyre till it rightly sounds.

And then, when everything is well in tune,

Bring in a troop of willing damsels fair,

Equal in number to the banqueters.

В дополнение к этим эпикуреям в рыбе, друзья мои, я знаю также, что Аполлон почитается среди элейцев под титулом Рыбоеда: и Полемон упоминает это его имя в своем письме к Атталу. Я знаю также, что в Пизе есть картина, освященная в храме Дианы Алфеосы (и это работа Клеанта Коринфского), на которой Нептун изображен приносящим тунца Юпитеру в родах; как рассказывает нам Деметрий в восьмой книге своего «Троянского строя».

37. Это, тогда, вещи, сказал Демокрит, которые я сам принес в качестве своего вклада, не собираясь сам есть рыбу, ради моего превосходного друга Ульпиана; который из-за национальных обычаев сирийцев лишил нас нашей рыбы, постоянно выдвигая одно за другим. А Антипатр Тарсийский, философ-стоик, в четвертой книге своего трактата о суевериях говорит нам, что некоторые люди говорят, что Гатис, царица сирийцев, была так чрезмерно увлечена рыбой, что издала прокламацию, чтобы никто не ел рыбу без приглашения Гатис (ἄτερ γάτιδος); и что простой народ по невежеству думал, что ее зовут Атергатис, и полностью воздерживался от рыбы. А Мнасей во второй книге своей «Истории Азии» говорит так: „Но я думаю, что Атергатис была очень плохой царицей и что она правила народом с большой суровостью, так что она даже запретила им законом есть рыбу и приказала им приносить всю рыбу ей, потому что она так любила эту пищу; и из-за этого ее приказа до сих пор существует обычай, когда сирийцы молятся богине, предлагать ей золотых или серебряных рыб; и чтобы жрецы каждый день клали на стол перед богом также настоящую рыбу, тщательно приготовленную, как вареную, так и жареную, которую сами жрецы богини и съедают“. А немного далее он говорит снова: „Но Атергатис (как говорит Ксанф Лидийский), будучи взятой в плен Мопсом, царем Лидии, была утоплена вместе со своим сыном в озере близ Аскалона из-за своей дерзости и была съедена рыбами“.

38. А вы, возможно, друзья мои, добровольно обошли (как если бы это была какая-то священная рыба) рыбу, упомянутую комическим поэтом Эфиппом, которую, по его словам, приготовили для Гериона в его пьесе под названием «Герион». Строки таковы:—

A. When the natives of the land

Catch a fish which is not common,

But fine, as large as the whole isle

Of Crete, he furnishes a dish

Able to hold a hundred such;

And orders all who live around,

Sindi, and Lycians, and Paphians,

Cranai, and Mygdoniotæ,

To cut down wood, because the king

Is boiling this enormous fish.

So then they bring a load of wood,

Enough to go all round the city,

EPICURES.

And light the fire. Then they bring

A lake of water to make brine,

And for eight months a hundred carts

Are hard at work to carry salt.

And around the dish's edge

Five five-oar'd boats keep always rowing;

And bid the slaves take care the fire

Burns not the Lycian magistrates.

B. Cease to blow this cold air on us,

King of Macedon, extinguish

The Celts, and do not burn them more.

Но я не не знаю, что Эфипп сказал то же самое в своей пьесе под названием «Пельтаст»; в которой следующие строки также добавлены к тем, которые я только что процитировал:—

Talking all this nonsense, he

Raises the wonder of the youths

With whom he feasts, though knowing not

The simplest sums and plainest figures;

But drags his cloak along the ground

With a most lordly, pompous air.

Но относительно того, о ком Эфипп сказал это, теперь подобает спросить вам, мой добрый друг Ульпиан, а затем рассказать нам; и в этом вопросе—

If you find aught hard and inexplicable,

Repeat it over, understand it clearly,—

For I have much more leisure than I like;

как говорит Прометей у Эсхила.

39. И на это Цинульк воскликнул: — И какой великий предмет исследования — я не говорю великую рыбу — может этот малый допустить в свой ум? — человек, который всегда выбирает кости хепсет и атерин, и даже худших рыб, чем эти, если таковые есть, пропуская всю более изысканную рыбу.

Ибо, как говорит Эвбул в «Иксионе»—

As if a man at a luxurious feast,

When cheese cakes are before him, chooses nought

But anise, parsley, and such silly fare,

And ill-dress'd cardamums . . . .

так и этот Друг-похлебки, Ульпиан, — если использовать слово моего соплеменника-мегалополита, Керкида, — кажется мне не едящим ничего, что человек должен есть, но наблюдающим за теми, кто ест, чтобы увидеть, не пропустили ли они какую-нибудь кость или какой-нибудь мозолистый или хрящеватый кусочек мяса, поставленного перед ними; ни разу не подумав о том, что сказал достойный восхищения и блестящий Эсхил, который называл свои трагедии «остатками благородных пиров Гомера». Но Эсхил был одним из величайших философов — человек, который, будучи однажды незаслуженно побежденным, как рассказал Теофраст или Хамелеон (кто бы ни был на самом деле автором книги) в своем трактате об удовольствии, сказал, что он вверяет свои трагедии времени, хорошо зная, что впоследствии получит честь, причитающуюся ему.

40. Но откуда Ульпиан мог знать, что сказал кифарист Стратоник о родосском кифаристе Прописе? Ибо Клеарх в своей книге о пословицах говорит, что Стратоник, увидев Прописа, который был человеком огромного роста, но очень посредственным артистом, с умом гораздо меньшим, чем его тело, сказал кому-то, кто спросил его, какой он игрок,—

οὐδεὶς κακὸς μέγας ἰχθῖς;

говоря загадочно и заявляя, во-первых, что он οὐδεὶς, никто, или никчемный; во-вторых, что он κακὸς, плохой; и в дополнение к этому, что он μέγας, великий; и, наконец, ἰχθὺς, рыба, как не имеющий голоса. Но Теофраст в своей книге о смешном говорит, что это была пословица, возникшая от Стратоника, но примененная к актеру Симмиху; ибо он произнес пословицу, четко разделяя слова—

μέγας οὐδεὶς σαπρὸς ἰχθῦς.

А Аристотель в своем «Государственном устройстве наксийцев» говорит так об этой пословице: „Из богатых людей среди наксийцев большая часть жила в городе, но остальные жили разбросанно по деревням. Соответственно, в одной из этих деревень, название которой было Лестады, жил Телестагор, человек огромного богатства и очень высокой репутации, и весьма почитаемый народом в других отношениях, а также ежедневными подарками, которые они имели обыкновение посылать ему. И всякий раз, когда люди из города, спускаясь на рынок, хотели поторговаться за что-либо, что они хотели купить, продавцы говорили, что они предпочли бы отдать это Телестагору, чем продать за такую цену, какая была предложена. Поэтому некоторые молодые люди, купив большую рыбу, когда рыбак произнес эту речь, будучи раздражены тем, что слышат это так часто, уже выпив изрядно, пошли к его дому ужинать; и Телестагор принял их весьма дружелюбно и гостеприимно, но молодые люди оскорбили его и двух его дочерей на выданье. На что наксийцы были весьма возмущены, взялись за оружие и напали на молодых людей; и произошел великий мятеж, Лигдамид был предводителем наксийцев, который, получив главное командование в этом мятеже, стал тираном своей страны“.

STRATONICUS.

41. И я сам не считаю неуместным, раз уж я упомянул кифариста Стратоника, сказать что-то также относительно его быстроты в ответах. Ибо когда он учил людей играть на кифаре, а так как у него в школе было девять статуй девяти Муз и одна Аполлона, и было также два ученика, когда кто-то спросил его, сколько у него учеников, он сказал: „Боги и все, двенадцать“. И однажды, когда он отправился в Милассу и увидел там большое количество храмов, но очень мало граждан, стоя посреди форума, он закричал—

᾿ακούετε ναοί.[11]

А Махон записал некоторые воспоминания о нем в этих строках:—

Once Stratonicus travell'd down to Pella,

And having heard from many men before

That the baths of that city were accustom'd

To give the bathers spleen; and finding, too,

That many of the youths did exercise

Before the fire, who preserved their colour

And vigour of their body unimpair'd;

He said that those who told him so were wrong.

But finding afterwards, when he left the bath,

A man whose spleen was twice his belly's size,—

"This man," said he, "appears to me here now

To sit and keep the garments of the men

Who go to bathe, and all their spleens beside,

That all the people may have room enough."

A miserable singer once did give

A feast to Stratonicus and his friends,

And, while the cup was freely going round,

Exhibited his art to all the company.

And as the feast was rich and liberal,

Poor Stratonicus, wearied with the song,

And having no one near him he could speak to,

Knock'd down his cup, and asked for a larger.

And when he'd drunk full many a draught, he made

A last libation to the glorious sun,

And then composed himself to sleep, and left

The rest to fortune. Presently more guests

Came, as good luck would have it, to the singer,

To feast with him; still Stratonicus slept,

Heavy with wine; and when they ask'd him why

A man so much accustom'd to drink wine

Had been so soon o'ercome by drink this day,

"This treacherous, cursed singing man," said he,

"Treated me like a bullock in a stall;

For first he fed me up, and then he kill'd me."

Once Stratonicus to Abdera went,

To see some games which there were celebrated;

And seeing every separate citizen

Having a private crier to himself,

And each of them proclaiming a new moon

Whene'er he pleased, so that the criers were

Quite out of all proportion to the citizens,

He walk'd about on tiptoes through the city,

Looking intently on the ground beneath.

And when some stranger ask'd him what had happen'd

To his feet, to make him look so gravely at them:—

He said, "I'm very well all over, friend,

And can run faster to an entertainment

Than any parasite; but I'm in fear

Lest I should tread by hazard on some κῆρυξ,[12]

And pierce my foot with its spikes and lame myself."

Once, when a wretched flute-player was preparing

To play the flute at a sacred festival,

"Let us have only sounds of omen good,"

Said Stratonicus; "let us pour libations

And pray devoutly to the mighty gods."

There was a harper, and his name was Cleon,

But he was nicknamed Ox; he sang most vilely

Without th' accompaniment of the lyre.

When Stratonicus heard him, then he said,

"I've often heard of asses at the lyre,

But now I see an ox in the same case."

The harper Stratonicus once had sail'd

To Pontus, to see king Berisades.

And when he'd staid in Pontus long enough,

He thought he would return again to Greece.

But when the king refused to let him go,

They say that Stratonicus said to him—

"Why, do you mean to stay here long yourself?"

The harper Stratonicus once was staying

Some time at Corinth; when an aged woman

One day stood looking at him a long time,

And would not take her eyes off: then said he,

"Tell me, I pray you, in God's name, good mother,

What is't you wish, and why you look thus on me?"

"I marvell'd," said she, "how 'twas your mother

Held you nine months, without her belly bursting,

While this town can't endure you one whole day."

Fair Biothea, Nicotheon's wife,

Once at a party with a handmaid fair

Made some strange noise; and after that, by chance,

She trod upon a Sicyonian almond.

Then Stratonicus said, "The noise is different."

But when night came, for this heedless word,

He wash'd out his free-speaking in the sea.

STRATONICUS.

Once, when at Ephesus, as rumour goes,

A stupid harper was exhibiting

One of his pupils to a band of friends;

Stratonicus, who by chance was present, said,

"He cannot make himself a harp-player,

And yet he tries to teach the art to others."

42. А Клеарх во второй книге своего трактата о дружбе говорит: „Кифарист Стратоник, всякий раз, когда хотел лечь спать, имел обыкновение приказывать рабу принести ему что-нибудь выпить; „не потому, — говорит он, — что я сейчас хочу пить, а чтобы не захотеть вскоре““. И однажды в Византии, когда кифарист хорошо сыграл прелюдию, но провалил остальное исполнение, он встал и провозгласил: „Что тот, кто укажет кифариста, который сыграл прелюдию, получит тысячу драхм“. И когда его однажды спросил кто-то, кто самые злые люди, он сказал: „Что в Памфилии жители Фаселиды были худшими; но что сидеты были худшими во всем мире“. И когда его спросили снова, согласно рассказу Гегесандра, кто самые большие варвары, беотийцы или фессалийцы, он сказал: „Элейцы“. И однажды он воздвиг трофей в своей школе и сделал на нем надпись: „Над плохими кифаристами“. И однажды, будучи спрошен кем-то, какой вид судна безопаснее, длинное или круглое, — „Те, — сказал он, — безопаснее всего, которые в доке“. И однажды он показал свое искусство на Родосе, и никто не аплодировал; на что он покинул театр, и когда вышел на воздух, сказал: „Когда вы не даете того, что ничего вам не стоит, как я могу ожидать какой-либо твердой платы от вас?“ „Пусть элейцы, — сказал он, — празднуют гимнастические состязания, а коринфяне учреждают хоровые, а афиняне театральные представления; и если кто-либо из них сделает что-то не так, пусть лакедемоняне будут высечены“, — шутя над публичными порками, демонстрируемыми в этом городе, как рассказывает Харикл в первой книге своего трактата о городских состязаниях. И когда царь Птолемей разговаривал с ним в амбициозном роде о кифаре, „Скипетр, — сказал он, — о царь, это одно, а плектр — другое“; как говорит поэт-эпик Капитон в четвертой книге своих «Комментариев», адресованных Филопаппу. И однажды, будучи приглашенным послушать флейтиста, после того как он послушал его, он сказал—

The father granted half his prayer,

The other half denied.

И когда кто-то спросил его, какую половину он даровал, он сказал: „Он даровал ему играть очень плохо и отказал ему в способности петь хорошо“. И однажды, когда балка упала и убила какого-то злого человека, „О люди, — сказал он, — я думаю (δοκῶ), что есть боги; а если нет, то есть балки (δόκοι)“.

43. Также, после вышеупомянутых острот Стратоника, он добавил еще список следующих вещей.

Стратоник сказал однажды отцу Хрисогона, когда тот говорил, что у него дома всего в большом изобилии, ибо он сам взялся за работы, и что из его сыновей один может учить, а другой играть на флейте: „Вам все еще, — сказал Стратоник, — не хватает одного“. И когда другой спросил его, что это, „Вам не хватает, — сказал он, — театра в вашем доме“. И когда кто-то спросил его, почему он постоянно путешествует по всей Греции и не остается в одном городе, он сказал: „Что он получил от Муз всех греков в качестве своей платы, с которых он должен взимать налог, чтобы искупить их невежество“. И он сказал, что Фаон не играл гармонию, а Кадм. И когда Фаон притворялся великим мастерством на флейте и говорил, что у него есть хор в Мегаре, „Вы шутите, — сказал он; — ибо вы не владеете там ничем, но вы сами находитесь во владении“. И он сказал: „Что он удивлялся больше всего матери Сатира-софиста, потому что она выносила девять месяцев человека, которого ни один город во всей Греции не мог вынести девять дней“. И однажды, услышав, что он прибыл в Илион во время Илианских игр, „Всегда, — сказал он, — в Илионе беды“. И когда Миннак спорил с ним о музыке, он сказал: „Что он не обращает внимания на то, что он говорит, потому что он зашел выше своих лодыжек“. В другой раз он сказал о плохом враче: „Что он заставляет тех, кого он лечит, отправиться в тени в тот самый день, когда они пришли к нему“. И встретив одного из своих знакомых, когда он увидел его сандалии тщательно вычищенными, он пожалел его как плохо живущего, притворяясь, что думает, что он никогда не имел бы свои сандалии так хорошо вычищенными, если бы не вычистил их сам. И так как это была очень смешанная раса людей, живших в Тейхии, городе на милетской территории, когда он увидел, что все гробницы вокруг были гробницами иностранцев, „Уйдем, о мальчик, — сказал он; — ибо все чужестранцы, как кажется, умирают здесь, а никто из граждан“. И когда Зет-кифарист читал лекцию о музыке, он сказал, что он единственный человек, который совершенно не пригоден обсуждать предмет музыки, поскольку он выбрал самое немузыкальное из всех имен и назвал себя Зетом вместо Амфиона. И однажды, когда он учил какого-то македонянина играть на кифаре, будучи сердитым, что тот не делает ничего как должно, он сказал: „Иди в Македонию“.

STRATONICUS.

44. И когда он увидел святилище какого-то героя, великолепно украшенное, рядом с холодной и никчемной баней, когда он вышел, приняв очень плохую ванну, „Я не удивляюсь, — сказал он, — что здесь посвящено много табличек; ибо каждый купальщик естественно предлагает одну, как спасшийся от утопления“. И в другой раз он сказал: „В Эносе восемь месяцев холода и четыре зимы“. В другой раз он сказал, „что жители Понта вышли из великого моря“ — как если бы он сказал (великая) беда. И он называл родосцев Белыми киренцами, а город он называл Городом Женихов; и Гераклею он называл Человеко-Коринфом; и Византию он называл Подмышкой Греции; и левкадцы были Заплесневелыми коринфянами; а амбракиотов он называл Мембракиотами. И когда он вышел из ворот Гераклеи и оглядывался вокруг, когда кто-то спросил его, на что он смотрит, он сказал, что „он стыдится того, что его видят, как если бы он выходил из борделя“. И однажды, увидев двух людей, закованных в колодки, он сказал: „Это подходит к нраву очень незначительного города, не быть в состоянии заполнить такое место, как это“. И однажды он сказал человеку, который выдавал себя за музыканта, но который был садовником раньше, и который спорил с ним о гармонии,—

Let each man sing the art in which he's skill'd.

И однажды в Маронеи, когда он пил с какими-то людьми, он сказал: „Что он мог бы сказать, в какой части города он находится, если бы люди вели его через него с завязанными глазами“; и затем, когда они действительно вели его так и спрашивали, где он, „Возле закусочной“, — сказал он, потому что вся Маронея казалась простой закусочной. И однажды, когда он сидел рядом с Телефаном, и тот начинал дуть в флейту, он сказал: „Выше, как люди, которые отрыгивают“. И когда банщик в Кардии принес ему немного плохой земли и соленой воды, чтобы очиститься, он сказал, что его осаждают и с суши, и с моря.

45. И когда он победил своих конкурентов в Сикионе, он воздвиг трофей в храме Эскулапа и написал на нем: „Стратоник, победитель тех, кто плохо играл на кифаре“. И когда кто-то спел, он спросил, какую мелодию он пел; и когда тот сказал, что это ария Каркина, „Больше похоже на это, — сказал он, — чем на арию человека“. Он также сказал в другой раз, что в Маронеи нет источника, только жара. И однажды в Фаселиде, когда банщик ссорился с его мальчиком из-за денег (ибо закон был таков, что иностранцы должны платить больше за купание, чем местные), „О, ты несчастный мальчик! — сказал он, — ты почти сделал меня гражданином Фаселиды, чтобы сэкономить полпенни“. И однажды, когда человек хвалил его в надежде получить что-то от этого, он сказал, „что он сам был большим попрошайкой“. И однажды, когда он учил в маленьком городе, он сказал: „Это не город (πόλις), а едва один (πόλις)“. И однажды, когда он был в Пелле, он подошел к колодцу и спросил, пригоден ли он для питья; и когда те, кто черпал из него воду, сказали: „Во всяком случае, мы пьем ее“, — „Тогда, — сказал он, — я уверен, что она не пригодна для питья“: ибо люди оказались очень желтолицыми. И когда он услышал поэму Тимофея на тему Семелы в родах, он сказал: „Но если бы она родила ремесленника, а не бога, какие звуки она бы издала!“

И когда Полиид важничал, потому что его ученик Филота победил Тимофея, он сказал: „Что он удивляется его невежеству, что он не знает, что он издает указы, а Тимофей — законы“. И он сказал Арею-кифаристу, который раздражал его: „Играй воронам“. И однажды он был в Сикионе, когда кожевник оскорблял его, и он сказал кожевнику (νακοδέψης): „О ты κακόδαιμον νακόδαιμον“. И сам Стратоник, видя родосцев, растворенных в роскоши и пьющих только теплые напитки, сказал, „что были белые киренцы“. И он называл сам Родос Городом Женихов, думая, что они ни в чем не отличаются от киренцев в распутстве, а только в цвете лица; а также из-за преданности удовольствиям жителей он сравнил сам Родос с городом Женихов.

ARISTOTLE.

46. И Стратоник был во всех этих изощренных остротах подражателем поэта Симонида, как рассказывает нам Эфор во второй книге своего трактата об изобретениях; который говорит, что Филоксен Киферский был также большим исследователем того же занятия. А Фений Перипатетик во второй книге своего трактата о поэтах говорит: „Стратоник Афинский, кажется, был первым человеком, который ввел систему игры аккордов в простую игру на кифаре; и он был первым человеком, который когда-либо брал учеников в музыке и который когда-либо составлял таблицы музыки. И он был также человеком немалого блеска как остроумец“. Он говорит также, что он был в конечном итоге казнен Никоклом, царем киприотов, из-за свободы своих острот, будучи принужденным выпить яд, потому что он высмеял сыновей царя.

47. Но я удивляюсь Аристотелю, о котором эти мудрецы, мой превосходный Демокрит, так непрестанно говорят и которого хвалят (и чьи труды вы также высоко цените, как и труды других философов и ораторов), из-за его великой точности: и я хотел бы знать, когда он узнал или от какого Протея или Нерея, вышедшего из глубин, он узнал, что делают рыбы, или как они спят, или как они живут: ибо обо всем этом он рассказал нам в своих трудах, так что он стал, по словам комических поэтов, „чудом для дураков“; ибо он говорит, что керикс, и действительно, что весь род моллюсков, размножается без совокупления; и что пурпурная рыба и керикс долгоживущие. Ибо как он мог знать, что пурпурная рыба живет шесть лет? и как он мог знать, что гадюка тратит много времени на размножение своего вида? или что из всего его племени дольше всех занят этим голубь, затем œnas, а быстрее всех — горлица? И откуда он узнал, что лошадь живет тридцать пять лет, а кобыла более сорока? говоря также, что некоторые жили даже семьдесят пять лет. И он также утверждает, что от совокупления вшей рождаются гниды; и что из червя, после его изменения, производится гусеница, из которой происходит шмель, а из него — личинка шелкопряда. И он также говорит, что пчелы живут до шести лет, а некоторые живут даже семь лет; и он говорит, что ни пчела, ни оса никогда не были замечены в акте совокупления, из-за чего никто никогда не может сказать, самец это или самка. И из чего он узнал, что люди уступают пчелам? ибо последние всегда сохраняют равное состояние жизни, не подвергаясь никаким изменениям, но занимаясь без устали сбором меда, и делая это, не будучи наученными никем делать это: но люди уступают пчелам и так же полны фантазии, как пчелы меда: как же тогда Аристотель наблюдал все эти вещи? И в своем трактате о долголетии он говорит, что видели муху, которая прожила шесть или семь лет. Но какое есть доказательство этого?

48. И где это он видел, чтобы плющ рос из головы оленя? И далее, он говорит, что совы и козодои не видят днем, по каковой причине они ищут пищу ночью, причем делают это не в течение всей ночи, а лишь в начале вечера. Он также утверждает, что существуют различные виды глаз: одни — голубые, другие — черные, третьи — ореховые. Он говорит также, что глаза людей различаются по характеру и что по глазам можно судить о различиях в нраве; ибо те люди, у которых козьи глаза, обладают необычайно острым зрением и лучшим нравом. О других же он говорит, что у одних людей глаза выпуклые, у других — глубоко посаженные, а у третьих — нечто среднее между тем и другим; и те, у кого глаза глубоко посажены, по его словам, обладают самым острым зрением, а те, у кого глаза выпуклые, должны иметь худший нрав; те же, у кого в этом отношении соблюдена умеренность, — люди, говорит он, умеренного нрава. Есть также люди, которые постоянно моргают, и те, кто не моргает вовсе, и те, кто моргает в умеренной степени: и те, кто постоянно моргает, — люди бесстыдные, а те, кто не моргает вовсе, — непостоянные и ветреные, а те, кто моргает в умеренной степени, обладают лучшим нравом.

ARISTOTLE'S NATURAL HISTORY.

Он говорит также, что человек — единственное животное, у которого сердце находится с левой стороны, а у всех остальных животных оно расположено в середине тела. И он говорит, что у самцов зубов больше, чем у самок; и он утверждает, что это было замечено у овец, свиней и коз. Он говорит также, что нет рыбы, у которой были бы яички, и нет рыбы, у которой была бы грудь, как нет ее и у птиц; но единственная рыба, у которой нет желчи, — это дельфин. Однако есть некоторые, говорит он, у которых нет желчи в печени, но она есть возле кишок; например, осетр, синагрида, минога, рыба-меч и морская ласточка. Но у амии желчь разлита по всем внутренностям; а у ястреба и коршуна она разлита как по печени, так и по внутренностям; у эгоцефала же желчь находится и в печени, и в желудке; а у голубя, перепела и ласточки она находится у одних во внутренностях, а у других — в желудке.

49. Более того, он говорит, что все моллюски, ракообразные, хрящевые рыбы и все насекомые долго совокупляются; но дельфин и некоторые другие рыбы совокупляются, лежа рядом с самкой. И он говорит, что дельфины очень медлительны, а рыбы в целом очень быстры. Далее он говорит, что у льва очень твердые кости и что если по ним ударить, из них высекается огонь, как из кремня. И что у дельфина есть кости, но нет хребта; а у хрящевых рыб есть и хрящ, и хребет. И из животных, говорит он, одни — земные, другие — водные; и есть даже такие, которые живут в огне; и есть некоторые, которых он называет эфемерными, живущие всего один день; и есть такие, которые земноводны, как гиппопотам, крокодил и выдра. И что все животные в целом имеют две передние ноги, а краб — четыре; и что все животные, имеющие кровь, либо вовсе безногие, либо двуногие, либо четвероногие; и что все животные, имеющие более четырех ног, лишены крови: по каковой причине каждое животное, которое движется, движется с помощью того, что он называет четырьмя признаками, — человек с помощью двух рук и двух ног, птица с помощью двух ног и двух крыльев, угорь и морской угорь с помощью двух плавников и двух суставов. Более того, некоторые животные имеют руки, как человек, а некоторые, по-видимому, имеют руки, как обезьяна; ибо нет такого неразумного зверя, который мог бы по-настоящему давать и брать, и именно для этих целей руки даны людям как инструменты. Далее, некоторые животные имеют конечности, как человек, бык, осел; а некоторые не имеют конечностей, как змея, устрица, морское легкое. Есть также много животных, которые не всегда видны, например те, что прячутся в норах; а те, что не прячутся в норах, все равно не всегда видны, как ласточки и журавли.

50. И хотя я мог бы сейчас повторить вам массу чепухи, которую нес этот торговец лекарствами, я воздержусь от этого, хотя и знаю, что Эпикур, этот правдивейший из людей, писал о нем в своем письме об институтах, что он посвятил себя военной жизни, промотав отцовское наследство на чревоугодие; и, оказавшись никудышным солдатом, он затем занялся продажей лекарств. Затем, когда открылась школа Платона, говорит он, он снова переменился и посвятил себя философским дискуссиям, и, будучи человеком не лишенным способностей, мало-помалу стал философом-спекулятивом. Я знаю также, что Эпикур — единственный человек, который когда-либо говорил это о нем; ибо ни Эвбулид, ни Кефисодор не осмелились сказать ничего подобного против Стагирита, и это при том, что они писали книги против него. Но в том же письме Эпикур говорит, что Протагор, ставший философом после того, как был носильщиком и дровосеком, был сначала повышен до секретаря Демокрита; который, удивляясь тому, как удивительно тот складывал дрова, взял его под свое крыло вследствие этого начала; и тогда он начал обучать основам грамоты в какой-то деревне, а после этого перешел к изучению философии. А я теперь, о сотрапезники, после всех этих разговоров чувствую огромное желание поесть. И когда кто-то сказал, что повара уже что-то готовят и следят за тем, чтобы блюда не подавались холодными из-за чрезмерной длины, до которой затянулся «пир слов», ибо никто не может есть холодные блюда, Цинульк сказал: — А я, подобно Милкону из комедии Алексида, могу есть их, даже если они поданы не горячими —

For Plato teaches us that what is good,

Is everywhere on all occasions good;

Can you deny this? and that what is sweet

Is always sweet, here, there, and ev'rywhere.

FISH.

И не без некоторой изобретательности Сфер, который был соучеником Хрисиппа в школе Клеанфа, когда его вызвал в Александрию царь Птолемей, когда однажды на пиру подали птиц, сделанных из воска, и он протянул руку, чтобы взять одну, но был остановлен царем, который сказал ему, что он соглашается с обманом, очень уместно ответил: — «Что он вовсе не соглашается с тем, что это птицы, а лишь с тем, что вероятно, что они могут быть птицами; и что мнение, которое может быть подтверждено восприятием, выше того, которое лишь вероятно; ибо первое не может быть неверным, а то, что вероятно, может оказаться вопреки ожиданиям». И поэтому было бы неплохо, если бы нам тоже поднесли восковые блюда в соответствии с нашими перцептивными мнениями, чтобы мы могли хотя бы обмануться при виде их и таким образом избежать бесконечных разговоров.

51. И когда они уже собирались снова сесть за еду, Дафн велел им остановиться, процитировав этот ямб из «Маммакита» или «Золота» Метагена —

As when we're feasting anywhere,

Then we all talk and argue faster.

И действительно, сказал он, я говорю, что дискуссия о рыбе все еще во многих отношениях неполна, поскольку сыновья Эскулапа (я имею в виду Филотима в его эссе о пище, и Мнесифея Афинского, и Дифила Сифнийского) сказали много такого о рыбах, на что мы до сих пор не обратили внимания. Ибо Дифил в своем труде под названием «Трактат о пище, пригодной для здоровых и больных» говорит: — «Из морских рыб те, что держатся у скал, легко усваиваются, сочны, слабительны и легки, но не очень питательны; те же, что держатся в глубокой воде, гораздо хуже усваиваются, очень питательны, но могут вызвать расстройство. Так вот, из рыб, которые держатся у скал, фикен и фикис — очень нежные маленькие рыбки, очень легко усваиваемые; но окунь, который похож на них, немного различается в зависимости от мест, где он обитается. И линь напоминает окуня; но мелкий линь и белые лини нежны, сочны и легко усваиваются; зеленые же (их также называют каулинами) сухие и лишены сока. У хан также нежное мясо, но все же они тверже окуня. Затем идет скар, у которого нежное мясо, не очень плотное, сладкое, легкое, легко усваиваемое, не склонное вызывать расстройство и полезное для желудка. Но свежие менее популярны, чем другие, потому что они охотятся на морских зайцев и питаются ими, из-за чего их внутренности могут вызвать холеру. И рыба, называемая церидой, нежна, полезна для кишечника и полезна для желудка; но ее сок обладает откармливающими и слабительными свойствами. Орф, которого некоторые пишут ὀρφὸς, а некоторые ὀρφὼς, очень полон приятного сока, клейкий, трудноусвояемый, очень питательный, мочегонный. Но части возле его головы клейкие и легко усваиваемые; более же мясистые части трудноусвояемы и тяжелы, а часть ближе к хвосту — самая нежная; и это рыба, склонная к образованию слизи, и трудноусвояемая. Сфирены более питательны, чем морские угри; а угорь, пойманный в озерах, не так хорош, как морской угорь, но он более питателен. Хризофрис очень похож на меланура; а морские скорпионы, которые водятся в глубоком море и имеют рыжеватый цвет, более питательны, чем те, что водятся в болотах, или чем крупные, которых ловят у берегов».

52. «Но спар имеет резкий вкус, нежен, без неприятного запаха, полезен для желудка, мочегонен и не является трудноусвояемым; но когда он жареный, он трудноусвояем. Барабулька полезна для желудка, очень вяжущая, с очень плотным мясом, не очень легко усваиваемая, склонна крепить кишечник, особенно когда она жареная на решетке; но когда она жарится на сковороде, то она тяжела и трудноусвояема; и, как общее правило, все семейство барабулек обладает свойством вызывать выделение крови. Синодон и харакс одного рода, но харакс лучше этих двух. Фагр водится как в реке, так и в море; но тот, что водится в море, — лучший. Каприска называют также мидией; но у него сильный запах и очень жесткое мясо, и он более трудноусвояем, чем кифар; но его кожа очень приятна на вкус. Рыба-игла, или белон, которую также называют аблен, трудноусвояема и влажна, но полезна для кишечника. Трисса и подобные ей, такие как халкида и эретимида, очень легко усваиваются. Кестрей водится в море, в реках и в озерах. И эта рыба, говорит он, также называется оксиринхом; но ту, что ловят в Ниле, называют корацином. И черный вид меньше белого, и в вареном виде он не так хорош, как в жареном; ибо в жареном виде он полезен для желудка и полезен для кишечника. Сальпа имеет жесткое мясо и неприятна на вкус, но лучшие — те, что пойманы в Александрии, и те, что пойманы осенью. Ибо она белая, полна влаги и свободна от какого-либо неприятного запаха. Грил похож на угря по внешнему виду, но он не приятен на вкус. Морской ястреб тверже морской кукушки, но в остальном они очень похожи. Ураноскоп, а также рыба, называемая агнцем, которую также называют каллионимом, — тяжелые рыбы. Боак в вареном виде очень легко усваивается, выделяя очень полезный сок, и полезен для желудка; а тот, что жарится на углях, слаще и нежнее. Бакх полон обильного, приятного и полезного сока и очень питателен. Морской козел не очень приятен по своему соку, не очень легко усваивается и имеет неприятный запах. Морской воробей и буглосс оба питательны и вкусны, и тюрбо похож на них. Морской таймень, кефал, кестрей, миксин и колон — все очень похожи по своим съедобным свойствам; но кестрей уступает кефалу, миксин хуже, а колон — наименее хорош из всех».

FISH.

53. «Тиннида и тинн оба тяжелы и питательны; но рыба, называемая акарнанской, сладкая, очень возбуждающая, очень питательная и легко выделяемая. Анчоус тяжел и трудноусвояем, а белый вид называется кобитидой; и гепсет, маленькая рыбка, того же рода».

«Из хрящевых рыб морская корова мясиста, но акула превосходит ее, — тот вид, я имею в виду, который называется астерией. Но алопеция, или морская лисица, по вкусу очень похожа на сухопутное животное, от которого, собственно, и получила свое название. Скат — очень деликатная на вкус рыба; но звездчатый скат еще нежнее и полон превосходного сока; но гладкий скат менее полезен для желудка и имеет неприятный запах. Но электрический скат, который трудно переваривается, в частях ниже головы очень нежен, полезен для желудка и, более того, очень легко усваивается, но другие его части не таковы; и маленькие — лучшие, особенно когда они просто вареные. Рина, которая относится к хрящевому классу, очень легко усваивается и легка; но самые крупные из них наиболее питательны; и, как общее правило, все хрящевые рыбы склонны вызывать метеоризм, они мясисты и трудны для пищеварения, и если их есть в каком-либо количестве, они вредны для глаз. Каракатица в вареном виде нежна, вкусна и легко усваивается, а также полезна для желудка; но сок, который из нее выходит, обладает свойством разжижать кровь и может вызывать выделения при геморрое. Кальмар более легко усваивается и питателен, особенно мелкого размера; но в вареном виде они тверже и не вкусны. Полип способствует любовным делам, но он тверд и трудноусвояем; и самые крупные из них наиболее питательны, а когда их долго варят, они имеют тенденцию наполнять желудок жидкостью и крепят кишечник. И Алексид в своей «Памфиле» указывает на полезные свойства полипа, говоря следующее —»

But if you are in love, O Cteson,

What is more useful than these fish I bring?

Ceryces, cockles, (onions too, are here,)

The mighty polypus, and good-sized turbot.

«Пеламида также очень питательна и тяжела, она также мочегонна и очень трудноусвояема; но когда она приготовлена как каллубий, она вполне полезна для желудка и имеет тенденцию разжижать кровь; а крупный вид называется синодонтидой. Морская ласточка, или хелидония, также чем-то похожа на пеламиду, но тверже; а хелидон похож на полипа и выделяет сок, который очищает цвет лица и возбуждает кровь. Оркин — рыба, которая любит ил; и более крупный вид похож на хелидонию по твердости, но нижняя часть его брюшка и ключица вкусны и нежны; но те, что называются костами, в вяленом и соленом виде — средняя рыба. Ксантия имеет довольно сильный запах и нежнее оркина». Таковы утверждения Дифила.

FISH.

54. Но Мнесифей Афинский в своем трактате о съедобном говорит: — «Более крупную породу рыб некоторые называют сектильными, а другие — морскими; как, например, хризофрис, морской таймень и фагр. И все они трудны для пищеварения, но когда они перевариваются, они дают много питания. И весь класс чешуйчатых рыб, таких как тинны, скумбрии, тунцы, морские угри и все подобные виды, также стайные. Но те, которые не встречаются ни сами по себе, ни большими косяками, наиболее легко усваиваются, такие как морские угри, кархарии и рыбы этого рода. Но стайные виды рыб такого рода очень приятны на вкус, ибо они жирные; но они тяжелы и трудны для пищеварения, по каковой причине они очень хороши для вяления; и, действительно, эти виды делают лучшую вяленую рыбу из всех; они также очень хороши жареными, ибо в процессе этого их жирные части удаляются. Но те виды, которые очищают от кожи перед приготовлением, как общее правило, — это те рыбы, которые имеют грубую внешнюю поверхность кожи, не из чешуи, а такую, как у скатов и рин. И все эти виды легко делятся на мелкие кусочки, но они не имеют сладкого запаха. И они снабжают тело большим количеством влажного питания, и из всей вареной рыбы они оказывают наибольшее воздействие на кишечник; но когда они жареные, они не так хороши. И весь класс моллюсков, таких как полипы и каракатицы, и другие подобные им, очень трудноусвояемы, по каковой причине они очень полезны для возбуждения любовных страстей. Они также рассчитаны на то, чтобы вызывать метеоризм; а время предавания любовным удовольствиям требует метеорического состояния тела. Все эти рыбы лучше в вареном виде. Ибо их соки вредны, и вы можете видеть, какие соки они выделяют, когда их моют; и варка извлекает все эти соки из их мяса. Ибо поскольку тепло, которое применяется при варке, является постепенным и соединено с влагой, происходит, как бы, своего рода их промывание. Но когда они жарятся, это высушивает влагу, и, более того, поскольку их мясо твердо по природе, естественно, что оно становится еще более таковым таким образом».

55. «Но анчоусы всех видов, мембрады, трихиды и все другие мелкие рыбки, которые мы едим вместе с хребтами, делают пищеварение метеорическим и дают много влажного питания. И так, поскольку пищеварение неравномерно, мясо переваривается с большой быстротой, а кости растворяются медленно, ибо анчоусы сами по себе очень костлявы, пищеварение одной части препятствует пищеварению другой, и так возникает метеоризм от пищеварения, а влага происходит от количества питания. Они лучше, когда они вареные, но все же они оказывают очень неравномерное воздействие на кишечник. Рыбы, которые держатся близко к скалам, такие как линь, скорпионы, морские воробьи и другие того же рода, поставляют сухой вид питания нашим телам, но они легки и питательны, легко усваиваются, ничего не оставляют после себя и не склонны вызывать метеоризм. И каждый вид рыбы легче усваивается, когда приготовлен просто, и особенно те, что держатся возле скал, имеют лучший вкус, когда приготовлены просто. И вид, который называется мягкомясым, похож на них, а именно морской дрозд, морской черный дрозд и другие, которые напоминают их. И они содержат больше влаги, чем другие, и в отношении освежения сил тех, кто их ест, они имеют большую эффективность. И если кто-то желает произвести воздействие на свой кишечник, он должен есть их вареными; но если он в добром здравии, то он найдет их питательными жареными. И как мочегонная пища они одинаково полезны, приготовленные любым способом».

56. «Но места моря, куда впадают реки и озера, а также те, где есть большие бухты и заливы моря, — это те, где вся рыба более сочная и более полная жира. Они также более вкусны, когда пойманы в этих местах, но менее питательны и менее легко усваиваются. А на берегу, где он открыт для открытого моря и где он не защищен, рыбы, найденные там, по большей части твердые и худые, побитые постоянным действием волн. Но там, где море глубокое у самого берега и менее подвержено сильным ветрам, особенно если поблизости есть какие-либо города, тогда там наибольшее количество рыбы, и они одинаково превосходны в отношении приятности вкуса и легкости пищеварения, а также в питании, которое они дают телу. Но из морских рыб наиболее трудноусвояемыми и тяжелыми являются те, которые мигрируют в определенные сезоны из моря в озера и реки; такие как кестрей; и как общее правило, таков характер каждой рыбы, которая может жить как в соленой, так и в пресной воде. Но из тех, которые живут целиком в реках и озерах, речные рыбы — лучшие; ибо вода озер более склонна к гниению. И, опять же, из речных рыб лучшие те, которые найдены в наиболее быстрых реках; и особенно форель; ибо те никогда не встречаются, кроме как там, где река быстрая и холодная, и они намного превосходят всех других речных рыб по своим усвояемым свойствам».

57. Это теперь, друзья мои, мой вклад, и я принес вам самую полезную пищу, которой я был в состоянии вас обеспечить. Ибо, как вы можете прочитать в «Паразите» Антифана —

FISH.

For I have never taken any great trouble

In buying fish; * *

*               
*               
*               
*               
*

* * So that others from rich banquets coming

Should blame the gluttonous surfeits of their friends.

И, действительно, я сам не так сильно люблю рыбу, как человек в «Буталионе» того же поэта. (И эта пьеса — исправленное издание одного из характеров «Селянина».) И он говорит —

A. And I to-day will give a feast to all of you;

And take you money now, and buy the supper.

B. Yes; for unless I've money I should hardly

Know how to buy discreetly. But i' the first place,

Tell me what food, what dishes you prefer.

A. All kinds of food.

B. But tell me separately.

First now, should you approve of any fish?

A. A fishmonger came once into the country

With a good basketfull of sprats and triglides,

And, by Jove, greatly he pleased all of us.

B. Well, tell me then, should you now like some fish?

A. Indeed I should, if they were very little.

For all large fish I always fancy cannibals.

B. What can you mean, my friend?

A. Why, cannibals;—

How can a man eat fish which eat up men?

B. 'Tis plain enough that it is Helen's food
This fellow means, just sprats and triglides.

А в своем «Селянине» он также называет кильку и триглид пищей Гекаты. И Эфипп тоже, пренебрежительно отзываясь о мелкой рыбе, в своей «Филире» говорит следующее —

A. My father, would you like to go to market

And buy some fish for me?

B. What shall I buy?

A. Some grown up fish, my father, no small babies.

B. Do not you yet know all the worth of money?

58. И у того же поэта, в его «Вертелах», есть очень остроумный молодой человек, который пренебрежительно отзывается обо всем, что связано с покупкой рыбы. И он говорит так —

A. But while you buy, don't disregard economy,

For anything will do.

B. Just tell me how.

A. Don't be expensive, though not mean or stingy;

Whatever you may buy will be enough;

Some squids and cuttle-fish; and should there be

Some lobsters in the market, let's have one—

Some eels will look nice too upon the table—

Especially if from the Theban lake:

Then let us have a cock, a tender pigeon,

A partridge, and a few such other things;

And if a hare should offer, then secure it.

B. Why how precise you are in your directions!

A. I'd need be, you are so extravagant;

And we are certain to have meat enough.

B. Has anybody sent you any present?

A. No, but my wife has sacrificed the calf

Which from Corone came, and we to-morrow

Shall surely sup on it.

А у Мнесимаха «Угрюмый человек» в одноименной пьесе, будучи большим скрягой, говорит расточительному молодому человеку в пьесе —

A. I do entreat you, do not lecture me

So very fiercely; do not say so much

About the money; recollect I'm your uncle;

Be moderate, I beg.

B. How can I be

More moderate than I am?

A. At least be briefer,

And don't deceive me; use diminutives;

For fish say fishlings; if you want aught more,

Speak of your bits of dishes; and at least

I shall be ruin'd with a better grace.

59. Но поскольку, как того хотела судьба, в вышепроцитированных строках — мой превосходный Ульпиан, или вы тоже, о сыновья грамматиков, просто скажите мне, что имел в виду Эфипп в том, что я только что повторил, когда он сказал —

The calf

Which from Corone[20]
came, and we to-morrow

Shall surely sup on it.

Ибо я думаю, что здесь есть намек на какой-то исторический факт, и я хотел бы его понять. И Плутарх сказал: — Есть родосская сказка, которую, однако, я вряд ли могу повторить в данный момент, потому что прошло очень много времени с тех пор, как я держал в руках книгу, в которой она встречается. Но я знаю, что Феникс Колофонский, ямбический поэт, упоминая некоторых людей как собирающих деньги для Галки, говорит следующее —

THE SWALLOW.

My friends, I pray you give a handful now

Of barley to the jackdaw, Phoebus' daughter;

Or else a plate of wheat; or else a loaf,

A halfpenny, or whatsoe'er you please;

Give, my good friends, whatever you can spare

To the poor jackdaw; e'en a grain of salt;

For willingly she feeds on anything;

And he who salt bestows to-day, to-morrow

May give some honey. Open, boy, the door;

Plutus has heard, and straight a serving maid

Brings out some figs. Gods, let that maiden be

For ever free from harm, and may she find

A wealthy husband of distinguish'd name:

And may she show unto her aged father

A lusty boy, and on her mother's lap

Place a fair girl, her daughter, to bring up

A happy helpmate for some lucky cousin.

But I, where'er my feet conduct my eyes,

Sing with alternate melody at the gates

Of him who gives, and him who rude denies.

At present I'll leave off, and say no more.

И в конце этого набора ямбов он говорит —

But you, my friends, who have good store at home,

Give something. Give, O king; give you too, housewife.

It is the law that all should give their hand

When the crow begs. And you who know this law,

Give what you please, and it shall be sufficient.

А тех людей, которые ходили и собирали для галки (κορώνη), называли коронистами, как говорит нам Памфил Александрийский в своем трактате об именах. И песни, которые ими поются, называются коронизмами, как говорит нам Агнокл Родосский в своих «Коронистах».

60. Существует также другой сбор, совершаемый среди родосцев, совершение которого называется χελιδονίζειν; и он упоминается Феогнидом во второй книге его трактата о жертвоприношениях на Родосе, где он пишет так: — «Существует вид сбора, который родосцы называют χελιδονίζειν, который происходит в месяце Боэдромион. И он получил свое название χελιδονίζειν, потому что люди привыкли произносить следующую песню: —

The swallow, the swallow (χελιδών) is come,

Bringing good seasons and a joyful time.

Her belly is white, her back is black.

Bring, oh bring, a cake of figs

Out of your luxurious house,

Bring a cup of wine,

And a dish of cheese,

And a bag of wheat.

Those the good swallow will not despise,

Nor a cake of eggs.

Shall we now go, or shall we get something?

Give something, and we'll go; if you give nothing

We will not cease to pester you; we'll force the door

And carry it away, or th' upper lintel,

Or e'en your wife who sits within the house.

She is but little, we shall find her light.

If you give something, let it be worth having.

Open, then, open the door to the swallow,

For we are not old men, but only boys.

И Клеобул Линдский был первым человеком, который ввел обычай этого сбора в то время, когда в Линде была большая нужда в сборе денег.

EPHESUS.

61. Но, поскольку мы упомянули родосские истории, я сам теперь собираюсь рассказать вам кое-что о рыбе из рассказа о прекрасном Родосе, который, как говорит этот восхитительный писатель Линкей, полон превосходной рыбы. Эргий Родосский, затем, в своем «Рассказе о своей стране», сначала упомянув финикийцев, которые населяли остров, говорит: — «Что Фалант и его друзья, имея очень сильный город в Ялисе под названием Ахея и очень экономно расходуя свои запасы, долго держались против Ификла, который осаждал их. Ибо им также было дано пророчество каким-то оракулом, что они должны удерживать место, пока вороны не станут белыми и пока рыбы не будут увидены в их кубках. Они поэтому, ожидая, что эти вещи никогда не произойдут, вели войну с меньшей энергией. Но Ификл, услышав от кого-то из оракулов финикийцев и устроив засаду на высокопоставленного сторонника Фаланта, чье имя было Ларкас, когда тот шел за водой, и заключив с ним договор, поймал несколько рыб у источника и, положив их в кувшин, дал их Ларкасу и велел ему нести воду обратно и вылить ее в кубок, из которого он привык наливать вино для Фаланта: и он сделал так. И Ификл также поймал несколько ворон, и обмазал их гипсом, и снова отпустил их летать. Но когда Фалант увидел ворон, он пошел к своему кубку; и когда он увидел там рыбу, он посчитал, что место больше не принадлежит ему и его партии, и поэтому он послал глашатая к Ификлу, требуя разрешения удалиться со всеми своими войсками под защитой договора. И когда Ификл согласился на это, Фалант придумал следующую уловку. Заколов несколько жертв и вынув внутренности, он попытался положить туда немного серебра и золота и таким образом унести это. Но когда Ификл заметил это, он предотвратил это. И когда Фалант выдвинул против него клятву, которую он дал, когда поклялся позволить им унести все, что у них было в животах, он встретил их контруловкой, дав им суда, чтобы уйти, но забрав рули, весла и паруса, говоря, что он поклялся дать им лодки, и ничего более. И поскольку финикийцы были в большом недоумении, они закопали много своих богатств под землей, отметив места, где они закопали их, чтобы в какое-то будущее время они могли прийти и забрать их снова; но они оставили много Ификлу. И так, когда финикийцы покинули место таким образом, греки стали хозяевами его». И Полизел дал тот же рассказ в своей «Истории родосских дел»; и говорит: — «Что единственными людьми, которые знали секрет о рыбах и воронах, были Фак и его дочь Доркия; и она, будучи любимой Ификлом и договорившись выйти за него замуж через вмешательство своей кормилицы, убедила человека, который принес воду, принести рыбу и положить ее в кубок; и она сама побелила ворон и отпустила их».

62. И Креофил в своих «Анналах эфесцев» говорит: — «Те, кто колонизировал Эфес, будучи очень озадачены нехваткой места, где они могли бы поселиться, послали наконец к оракулу и спросили, где им построить себе город; и он сказал им построить город в том месте, которое покажет им рыба и к которому направит их дикий кабан. Соответственно, говорят, что некоторые рыбаки завтракали на том месте, где сейчас находится фонтан под названием Гипелей и где находится гавань, которая называется священной гаванью; и что одна из рыб выпрыгнула с горящим угольком, прилипшим к ней, и упала на какой-то мусор; и что этим способом кустарник был подожжен, в котором случайно оказался дикий кабан; и он, будучи потревожен огнем, побежал на некоторое расстояние вверх по горе, которая называется Грубой горой, и наконец был пронзен копьями и упал там, где сейчас стоит храм Минервы. И эфесцы, переправившись с острова, занимали это место в течение двадцати одного года, а на двадцать второй год они основали Трахею и города вокруг Коресса и воздвигли храм Диане на рыночной площади, а один — Пифийскому Аполлону, выходящий на гавань».

63. Теперь после этого долгого разговора внезапно по всему городу была услышана музыка флейт и шум кимвалов, а также большой грохот барабанов, с пением в то же время. И случилось так, что это было время фестиваля, который раньше назывался Парилия, но который теперь называется Романа, в честь храма, построенного Фортуне Города тем самым превосходным и искусным правителем Адрианом. И все жители Рима (и все иностранцы, пребывающие в городе) каждый год отмечают этот день как примечательный. Соответственно, Ульпиан сказал: — Друзья мои, что это? —

Is it a supper or a marriage feast?

For certainly there is no picnic held now.

И когда кто-то ответил, что все в городе танцуют (используя глагол βαλλίζω) в честь богини, — Мой любезный, сказал Ульпиан, смеясь, какой грек в мире когда-либо называл это танцем βαλλισμός? Вам следовало сказать κωμάζουσιν или χορεύουσιν, или, во всяком случае, какое-то слово, находящееся в общем употреблении; но вы купили нам имя из Субуры, —

And spoilt the wine by pouring in this water.'

И Миртил сказал: — Но я докажу вам, мой дорогой Эпитимей, что это слово — подлинное греческое слово; ибо вы, который хотите закрыть рот каждому, не преуспели в том, чтобы уличить кого-либо в невежестве, но доказали, что сами вы пустее, чем сброшенная змеиная кожа. Эпихарм, мои превосходнейшие господа, в своих «Теориях» говорит о βαλλισμὸς, а Италия не так уж далеко от Сицилии. Соответственно, в этой пьесе общественные послы, осматривая подношения в Пифо и упоминая каждое отдельно, говорят следующее: —

Here there are brazen caldrons, brazen goblets,

And spits. And then to see the men with spits

And flutes, too, dancing (βαλλίζοντες),
what a sight it was!

И Софрон в своей пьесе, которая озаглавлена «Нимфопон», говорит —

Then he did take it, and proceeded onwards;

The rest did follow dancing (ἐβάλλιζον).

И снова он говорит —

Dancing (βαλλίζοντες) they filled the entrance room with dung.

NAMES OF FEASTS.

И Алексид в своем «Курисе» говорит —

And now I see a multitude of men

Hastening to a feast, as if a goodly company

Were here invited. May it be my luck

To keep out of your way, my revellers,

After your dancing (βαλλισμὸς) and your feasting both

Have gone off well and are quite finish'd.

For I should never bear my robe off safely,

Unless my wings had grown.

Я знаю также, что это слово встречается в других местах, и когда я вспомню точный отрывок, я приведу его.

64. Но мы имеем право спросить вас, кто процитировал нам эти строки из Гомера —

But say, you joyful troop so gaily drest,

Is this a bridal or a friendly feast?—

в чем различные виды пиров, которые он называет εἰλαπίνη и ἔρανος, отличаются друг от друга? Но, поскольку вы молчите, я скажу вам; ибо, как говорит поэт из Сиракуз —

I by myself am equal to the task

Which formerly it took two men to answer.

Древние называли жертвоприношения и более великолепный вид приготовлений εἰλάπιναι; и тех, кто принимал в них участие, они называли εἰλαπινασταί. Но те пиры они называли ἔρανοι, материалы для которых вносились всеми, кто присоединялся к ним; и это название происходило от того, что все гости были дружелюбны друг к другу (ἀπὸ τοῦ συνερᾷν) и вносили вклад. И этот самый ἔρανος также называется θίασος, и те, кто принимает в нем участие, называются ἐρανισταὶ и συνθιαῶται. Толпа также, которая следует за Вакхом в его фестивалях, называется θίασος, как говорит Еврипид —

I see three thiasi of women coming.

И они дали им название θίασος от слова θεός; — и, действительно, лакедемонская форма слова θεὸς — σιός. И слово εἰλαπίνη происходит от приготовления и расходов, идущих на такие цели; ибо быть разрушительным и расточительным называется λαφύττειν καὶ λαπάζειν, от которых слов поэты использовали слово ἀλαπάζω для «разрушать». И добычу, которую уносят после разграбления города, они называют λάφυρα. И соответственно Эсхил и Еврипид дали более роскошным банкетам название εἰλάπιναι от глагола λαπάζω. Существует также глагол λάπτω, который означает «переваривать свою пищу» и «становиться расслабленным (λαγαρὸς) от того, что становишься пустым». И от этого слова λαγαρὸς мы получаем слово λαγὼν (фланг), а также λάγανον (тонкий, широкий пирог); и от слова λαπάττω мы получаем λαπάρα (поясница). И глагол λαφύττω означает «с большой свободой и изобилием опорожняться и извергать себя». И слово δαπανάω (тратить) происходит от δάπτω; и δάπτω сродни δαψιλής; по каковой причине мы находим глаголы δάπτω и δαρδάπτω, применяемые к тем, кто ест в прожорливой и дикой манере. Гомер говорит —

Him the fierce dogs and hungry vultures tore (κατέδαψαν).

Но слово εὐωχία (роскошный пир) происходит не от ὀχὴ, что означает питание, а от того, что все идет хорошо (ἀπὸ τοῦ εὖ ἔχειν) на таком банкете, на котором те, кто собирается, чтят божество и предаются веселью и расслаблению; и от этого расслабления (ἀπὸ τοῦ μεθιέναι) они называют вино μέθυ, и бога, который дал им вино, они называют Метимнеем, и Лиэем, и Эвием, и Ицием; так же, как они называют человека, который не угрюм и не угрюм, ἱλαρός; по каковой причине они также молят божество быть благосклонным (ἵλεως), произнося восклицание ἰὴ, ἰή. И от этого снова они называют место, где они делают это, ἱερόν. И что они имели в виду почти одно и то же под ἵλεως и ἱλαρός, ясно из языка, используемого Эфиппом в его пьесе под названием «Торговля»; ибо он говорит о куртизанке, и он говорит —

Then too, when any one is out of humour,

When he comes in she flatters him discreetly,

And kisses him, not pressing his mouth hard

Like some fierce enemy; but just billing towards him

Like some fond sparrow; then she sings and comforts him,

And makes him cheerful (ἱλαρὸς) and dispels all clouds

From off his face, and renders him propitious (ἵλεως).

65. Но древние, которые представляли богов в форме людей, устраивали все свои фестивали по аналогичному принципу; ибо, видя, что невозможно отвлечь людей от жажды удовольствий, но что полезно и целесообразно приучать их наслаждаться собой с умеренностью и в упорядоченной манере, они отводили определенные времена и, принося сначала жертвы богам, они таким образом позволяли им расслабление и наслаждение, чтобы каждый, думая, что боги пришли среди них и присутствуют при первых плодах и возлияниях, мог наслаждаться собой с порядком и приличием. Соответственно Гомер говорит —

FEASTS.

There, too, was Pallas to partake the feast:

и Нептун также представлен так —

The monarch of the main, a heavenly guest,

In Ethiopia graced the genial feast,

There on the world's extremest verge, revered

With hecatombs and prayer in pomp preferr'd,

Distant he lay:[22]—

и о Юпитере он говорит —

The sire of gods and all the ethereal train

On the warm limits of the furthest main

Now mix with mortals, nor disdain to grace

The feast of Ethiopia's blameless race.[23]

И если человек более зрелого возраста, преданный мудрым и добродетельным занятиям, присутствует, они стыдятся говорить или делать что-либо непристойное; как также Эпихарм говорит где-то: —

But when their aged superiors are present,

Young men should silent be.

Поэтому, считая, что боги были близки к ним, они праздновали свои фестивали в упорядоченной и умеренной манере; по каковой причине у древних не было моды лежать во время еды, но, как говорит Гомер —

Feasting they sate;

и они не были приучены пить до степени опьянения —

But when they'd eaten thus, and drank their fill,

Each to his room retired, not dreaming ill.

66. Но люди современных времен, притворяясь, что приносят жертвы богам, и приглашая своих друзей и ближайших родственников на жертвоприношение, извергают проклятия на своих детей, и оскорбляют своих жен, и обращаются со своими рабами с унижением, и угрожают толпе, почти подтверждая строку Гомера: —

But now with speed let's take a short repast,

And well refresh'd to bloody conflict haste.

И они никогда не задумываются о том, что было сказано поэтом, который написал поэму под названием «Хирон», будь то Ферекрат, или Никомах, учитель ритма, или как бы еще ни было его имя: —

When you have ask'd a friend to come to supper,

Do not be angry when you see him come;

That is the part of an unworthy man;

But give yourself to happy thoughts of joy,

And study to amuse your friend and guest.

Но теперь люди совершенно забывают все эти правила, и они вспоминают только строки, которые следуют за ними, которые все написаны в подражание «Великим Эоям», которые приписываются Гесиоду, и которые также предназначены как пародия на его великий труд «Труды и дни»: —

When any of us does celebrate

A sacrifice, and bids his friends to th' feast,

Still, if he come, we're vex'd and look askance,

And wish him to depart without delay.

And he his want of welcome soon perceives

And reassumes his shoes; when some one rises

Of the surrounding revellers, and says,

"Here, my friend, do not go; why won't you drink?

Take off your shoes." And then the host again

Is angry with the guest who calls him back,

And quotes some scraps of poetry against him,—

"Remember, always speed the parting guest,

And when a man is sleeping let him rest."

Do not we in this manner oft behave

When feasting those we choose to call our friends?

И, более того, мы добавляем это: —

Let not a numerous party vex your mind,

For more are pleased, and the cost's near the same.

67. И когда мы приносим жертвы богам, мы тратим как можно меньше на наши жертвоприношения и даем им самые обычные подарки; как говорит нам восхитительный Менандр в своем «Пьянстве»: —

We don't do other things as we perform

Our duties to the gods. We sacrifice

One sheep scarce worth ten or a dozen drachmæ;

But for our flute-women, our perfumes rich,

Our harpers, Thasian and Mendæan wine,

Eels, cheese, and honey to regale ourselves,

We do not a whole talent think too much.

'Tis very well to spend a dozen drachmæ

When we are sacrificing to the gods,

But if you much curtail that slight expense,

Are you not thus dishonouring the gods?

I, if I were a god, would ne'er allow

A scanty loin of beef to load my altars,

Unless an eel were also sacrificed,

So that Callimedon might die of rage.

THE DOLE-BASKET.

68. И древние называют некоторые пиры ἐπιδόσιμα, то есть сказать, данные в придачу, — те же, которые александрийцы называют ἐξ ἐπιδομάτων. Алексид, во всяком случае, в своей «Женщине у колодца» говорит —

A. And now the master here has sent a slave

To bring to me a jar of his own wine.

B. I understand; this is ἐπιδόσιμος,

A gift into the bargain, as a makeweight;

I praise the wise old woman.

И Кробил в своем «Подложном сыне» говорит —

A. Laches, I come to you; proceed.

B. Which way?

A. How can you ask? Why, to my mistress, who

Has a feast ἐπιδόσιμος prepared;

And in her honour only yesterday

You made the guests drink down twelve glasses each.

Древние также были знакомы с банкетами, которые сейчас называются банкетами с корзиной подаяний; и Ферекрат упоминает их в своем «Забывчивом человеке», или «Море», говоря —

Having prepared a small dole-basket supper

He went away to Ophela.

И это ясно указывает на ужин с корзиной подаяний, когда человек готовит ужин для себя, а затем кладет его в корзину и уходит ужинать с кем-то. И Лисий использовал слово σύνδειπνον для банкета в своей речи против Мицина на его суде за убийство; ибо он говорит, что он был приглашен на σύνδειπνον: и Платон говорит — «Те, кто сделал σύνδειπνον:» и Аристофан в своих «Геритадах» говорит —

Praising great Æschylus in his σύνδειπνα,

по каковой причине некоторые люди хотят писать название пьесы Софокла в среднем роде, σύνδειπνον. Некоторые люди также используют выражение συναγώγιμα δεῖπνα, пикниковые пиры; как делает Алексид в своем «Человеке, любящем красоту», или «Нимфах», где он говорит —

Come, sit you down, and call those damsels in;

We've got a picnic here, but well I know

That your's is but a skin-flint disposition.

И Эфипп говорит в своих «Герионах» —

They also celebrate a picnic feast.

Они также используют глагол συνάγω для «пить вместе с другим» и существительное συναγώγιον для попойки. Менандр в своей «Сердитой женщине» говорит —

And for this reason now they drink (συνάγουσι) alone:

и вскоре после этого он говорит —

And so they ended the entertainment (συναγώγιον).

И вероятно, συναγώγιον — то же самое, что также называлось τὸ ἀπὸ συμβολων δεῖπνον. Но что такое συμβολαὶ, или вклады, мы узнаем от Алексида в его «Женщине, принявшей мандрагору», где он говорит —

A. I'll come and bring my contributions now.

B. How, contributions?

A. The Chalcidians

Call fringes, alabaster, scent boxes,

And other things of that kind, contributions.

Но аргивяне, как говорит нам Гегесандр в своих «Комментариях» (следующие слова — его точные слова): — «Аргивяне называют вклады на развлечение, которые приносятся гуляками, χῶν; и долю каждого человека они называют αἶσα».

69. И теперь, поскольку эта книга также подошла к не неподходящему концу, мой добрый друг Тимократ, давайте остановим нашу дискуссию на этом моменте, чтобы кто-нибудь не подумал, что мы сами были раньше рыбами, как Эмпедокл говорит, что он был; ибо тот великий философ-натуралист говорит —

For I myself have been a boy, a girl,

A bush, a bird, and fish which roams the sea.

Сноски

[9] От δίνη, водоворот.

[10] Здесь есть каламбурный намек на κάραβος, рак, и на прозвище Каллимедона, Караб.

[11] Это была пародия на первые слова обычного провозглашения глашатая — Ἀκούετε λαοὶ, — Слушайте, о люди. Ναοὶ означает храмы.

[12] Κῆρυξ означает не только глашатая, но также колючий инструмент пытки.

[13] Здесь имеется в виду каламбур на διδάσκω, что означает «учить», а также «ставить пьесу».

[14] Здесь есть намек на Гармонию, жену Кадма.

[15] Зет был именем брата Амфиона.

[16] καρκῖνος — это также по-гречески краб.

[17] Ψάλλ᾽ ἐς κόρακας, пародируя обычное проклятие, Βάλλ᾽ ἐς κόρακας.

[18] Намек на невоздержанность женихов Пенелопы, как описано в «Одиссее».

[19] Швейг, ссылаясь на отрывок, на который здесь намекают (Hist. An. i. 10), предлагает переставить эти характеристики, чтобы приписать бесстыдство тем, кто не моргает, а ветреность — тем, кто моргает.

[20] Корона — это не женское имя, как некоторые воображали; здесь содержится намек на обычай некоторых нищих, которые, притворяясь, будто им стыдно просить милостыню для себя, носили с собой говорящую галку (κορώνη) и уверяли, что просят только ради птицы.

[21] От ἐπιτιμάω — упрекать.

[22] Гомер, «Одиссея», I, 22.

[23] Гомер, «Илиада», I, 424.

КНИГА IX.

1.

But now let each becalm his troubled breast,

Wash, and partake serene the friendly feast;

While to renew these topics we delay

Till Heaven's revolving lamp restores the day,

и вам, и мне, о Тимократ. Ибо когда подали окорока и кто-то спросил, нежные ли они, употребив слово τακερὸς, Ульпиан сказал: «У какого автора встречается τακερὸς? И есть ли какое-либо основание называть горчицу σίναπι, а не νᾶπυ? Ибо я вижу, что эта приправа подается в блюдах вместе с окороками. И я вижу, что слово κωλεὸς, окорок, теперь употребляется в мужском роде, а не только в женском, как у наших аттических писателей». Во всяком случае, Эпихарм в «Мегарянке» говорит —

Sausages, cheese, and hams χορδὴ, and artichokes,
But not a single thing that's eatable:

THE WORDS ΤΑΚΕΡΟΣ AND ΣΙΝΑΠΙ.

а в «Циклопе» он говорит —

Pig's tripe is good, by Jove, and so is ham (κωλεός).

А теперь узнай от меня, о мудрейший, что Эпихарм употребляет χορδὴ для того, что во всех остальных местах называет ὀρύα, потроха. И я вижу также, что соль используется для приправы в других блюдах; но солью, которая не приправлена, полны киники, среди которых мы находим в «Корике» Антифана другого киника, говорящего —

Of delicacies which the sea produces,

We have but one, but that is constant, salt;

And then[24] . . . . . .

Я вижу также, что рассол смешивают с уксусом; и я знаю, что теперь некоторые жители Понта готовят рассол, который они называют оксигаром, или уксусным рассолом, отдельно.

2. Зоил ответил на это и сказал: «Аристофан, мой добрый друг, в «Лемнянках» употребил слово τακερὸς в значении «нежный», сказав —

Lemnus producing good and delicate (τακεροὺς) beans:

а Ферекрат в «Крапаталлах» говорит —

To make the vetches delicate (τακερούς):

а Никандр Колофонский употребил слово σιόνηπυ в своих «Териаках», где сказал —

A brazen cucumber and mustard too (σίνηπυ);

а в своих «Георгиках» он пишет —

The biting pungent seed of mustard (σινήπυος);

и снова он говорит —

Cardamum and the plant which stings the nose,

The black-leav'd mustard (σίνηπυ).

А Кратет в своем трактате об аттическом диалекте представляет Аристофана говорящим —

He looked mustard (σίναπυ) and drew down his brows,

как цитирует Селевк в своих книгах об эллинизме. Но это строка из «Всадников», и ее следует читать так —

κἄβλεψε νάπυ, not καὶ βλέπε σινάπυ:

ибо ни один аттический писатель никогда не употреблял форму σίναπυ, хотя для каждой формы есть причина. Ибо можно сказать νάπυ, как если бы это было νάφυ, потому что у него нет φύσις, или роста. Ибо оно ἀφυὲς и мало, как хамса, которую называют ἀφύη, и его называют σίναπυ, потому что оно раздражает глаза (σίνεται τοὺς ὦπας) своим запахом, подобно тому как лук получил название κρόμμυον, потому что заставляет нас жмурить глаза (ὅτι τὰς κόρας μύομεν). И Ксенарх, комический поэт, говорит в своих «Скифах» —

This evil is no longer evil; so

My daughter is corrupted by the stranger.

А этот изысканный писатель Аристофан упоминает соль и уксус, говоря там, где он упоминает трагика Сфенела —

A. How can I swallow Sthenelus's words?

B. By soaking them in vinegar or white salt.

3. Мы, мой добрый друг, следовали за тобой в этих изысканиях. Но мы вправе ожидать от тебя ответа, у какого автора слово παροψὶς употребляется для обозначения сосуда. Ибо, говоря о некоторых кушаньях разного рода, которые были тщательно приготовлены, и о некоторых других вещах подобного рода, я знаю, что Платон в «Праздниках» употребил следующие выражения —

Whence barley-cakes might be got, and παροψίδες.

И снова в «Европе», подробно рассказывая о каком-то изысканном блюде, он употребил среди прочих следующие выражения —

A. The woman is asleep;

B. I am aware

That she is doing nothing.

A. The παροψίδες

Are all awake; and there is not a thing

More calculated to give pleasure always.

B. But where are these παροψίδες, I pray you?

А в следующем далее отрывке он употребляет слово παροψὶς, как если бы оно было равнозначно παροψώνημα, лакомству; а в своем «Фаоне» он говорит —

Other men's things are like παροψίδες,

They please a short time, and are quickly spent.

А Аристофан в своем «Дедале» говорит —

All women have one set of principles,

And have a lover, like a παροψὶς, ready.

4. Когда Ульпиан не ответил, Леонид сказал: «Я вправе говорить, так как долго молчал. Но, как говорит Эвен Паросский —

Many men make a point of contradicting

On every subject equally; but care not

Whether they rightly contradict or not.

THE WORD ΠΑΡΟΨΙΣ.

But for such men there's an old answer fitting,

"That may be your opinion, this is mine."

But with good arguments one may persuade

The wise with ease: for always men of sense

Do prove the easiest pupils.

5. А мой превосходный друг Миртил — ибо я снял слова с твоего языка, Антифан — в своем «Беотийце» употребил это слово παροψὶς для обозначения сосуда, где он говорит —

After she has invited you to supper,

She sets before you a παροψὶς full of . . . .

А Алексид в своей «Гесионе» говорит —

But when he saw two men well loaded with

The table and conveying it indoors,

Groaning beneath a number of παροψίδες,

Looking no more at me, he said . . . .

А человек, который был автором пьес, приписываемых Магнету, говорит в своем первом «Дионисе» —

These things are now παροψίδες of ill to me.

А Ахей в «Эфноне», сатировской драме, говорит —

And let these savoury boil'd and roasted meats

On the παροψιόδες be carved in pieces.

А Сотад, комический поэт, говорит в своем «Несправедливо выкупленном» —

I a παροψὶς seem to Crobylus.

Him he devours alone, but me he takes

But as a seasoning to something else.

Но это слово употребляется в двусмысленном значении Ксенофонтом в первой книге его «Киропедии». Ибо философ говорит: «Ему принесли παροψίδας, и всякого рода приправы, и всякую еду». А в произведениях автора «Хирона», который обычно приписывается Ферекрату, слово παροψὶς употребляется для обозначения приправы, а не, как утверждает Дидим в своем трактате о словах, употребляемых в искаженном смысле, для обозначения сосуда. Ибо он говорит —

By Jove, as παροψιόδες are praised or blamed

Because of the way in which they flavour meat,

So Caletas esteems these people nothing.

А Никофон в своих «Сиренах» говорит —

Others may fight the παροψὶς for their seat.

А Аристофан говорит в своем «Дедале» —

All women have one set of principles,

And have a lover, like a παροψὶς, ready.

А Платон говорит в «Праздниках» —

Whence barley-cakes may be got, and παροψίδες.

Но здесь он говорит о приготовлении и приправлении лука. Но аттические писатели, о мой сиро-аттический друг Ульпиан, употребляют ἔμβαμμα также в этом значении; как говорит Феопомп в «Мире» —

Bread's a good thing; but flattery and tricks,

When added as a seasoning (ἔμβαμμα) to bread,

Are odious as can be.

6. Говоря об окороках, они употребляют две формы: κωλῆ и κωλήν. Эвполид в своем «Автолике» говорит —

The legs and hams (κῳλῆες) out of the soup.

А Еврипид в своем «Скироне» говорит —

Nor hams (κωλῆνες) of kids.

Но слово κωλῆ образовано сокращением от κωλέα, как συκῆ от συκέα, λεοντῆ от λεοντέα; так и κωλῆ от κωλέα. Аристофан во втором «Плутосе» говорит —

Alas the ham (κωλῆς) which I have just devour'd!

А в «Дайталеях» он говорит —

And the fat hams (κωλαὶ) of tender little pigs

And dainty tit-bits swift to fly.

А в «Аистах» он говорит —

The heads of lambs, the hams (κωλὰς) of kids.

А Платон в «Грифах» говорит —

Fish, and hams (κωλὰς), and sausages.

А Амейпсий в своем «Конне» говорит —

The ham (κωλῆ) from off the victim, and the ribs,

And the left side o' th' head are usually given.

А Ксенофонт в своей книге об охоте говорит: «Окорок (κωλῆ) мясист, а поясница влажна». А Ксенофан Колофонский в своих элегиях говорит —

For having sent a ham (κωλῆ) of kid, you won

A mighty leg of carefully fatted bull,

An honourable present for a man,

Whose glory shall pervade all Greece, and never

Cease while the poets and the songs of Greece

Survive in memory and the mouths of men.

TURNIPS.

7. И так как сразу после этого принесли большое количество всякой еды, мы упомянем только те блюда, которые кажутся наиболее достойными того, чтобы их запомнить; ибо было много птицы, и гусей, а также молодых птиц (которых некоторые называют πίποι), и поросят, и тех высоко ценимых птиц — фазанов. А после того, как я расскажу вам об овощах, я перечислю вам и другие блюда.

8. Прежде всего, была репа; и Апеллас в своем трактате о городах Пелопоннеса говорит, что лакедемоняне называют репу γαστέρες: а Никандр Колофонский в своих «Диалектах» говорит, что у беотийцев γαστέρες называют капусту, а репу в Беотии называют ζεκελτίδες. Но Америй и Тимахид утверждают, что ζακελτίδες называют тыквы. А Спевсипп во второй книге своего трактата о вещах, похожих друг на друга, говорит: «Редис, репа, брюква и кресс-салат — все они похожи друг на друга». Но Главк в своей «Поваренной книге» пишет слово ῥάφυς (брюква) с простой π — ῥάπυς. Но эти овощи не имеют ничего другого, похожего на них, если только это не растение, которое мы называем bounias: но Теофраст не употребляет название bounias, а называет его разновидностью мужской репы; и, возможно, растение, которое он имеет в виду, — это bounias. А Никандр в своих «Георгиках» упоминает bounias —

Sow turnips on a well-roll'd field, that they

May grow as large as the flat dish that holds them.

*                     
*                     
*                     
*

. . . . . For there are two kinds

Which from the radish spring: one long, one firm,

Both seen in well-till'd beds in kitchen gardens.

А репа, которая растет на берегах Кефиса, упоминается Кратисом в «Ораторах» так —

And wholly like the turnips of Cephisus.

Но Теофраст говорит, что существует два вида репы, мужская и женская, и что обе они происходят из одного и того же семени; но Посидоний, философ-стоик, в двадцать седьмой книге своих «Историй» о Далмации говорит, что есть некоторая репа, которая растет без всякого возделывания, а также дикая морковь. Но Дифил, врач из Сифноса, говорит: «Репа обладает разжижающими свойствами, она жесткая и трудноперевариваемая, а кроме того, склонна вызывать метеоризм: но овощ, называемый bounias, превосходит ее; ибо он слаще на вкус и легче усваивается, к тому же полезен для желудка и питателен. Но репа, — говорит он, — в жареном виде легче переваривается, но в этом состоянии она еще больше разжижает кровь». Этот овощ упоминается Эвбулом в его «Анкилионе», где он говорит —

I bring this turnip to be roasted now.

А Алексид в «Энтузиасте» говорит —

I speak to Ptolemy, roasting slices of turnip.

Но репа в маринованном виде действует более разжижающе, чем в вареном, особенно когда она замаринована с горчицей, как говорит Дифил.

9. Затем была капуста. Эвдем Афинский в своем трактате об овощах говорит, что существует три вида капусты — вид, называемый соленой капустой, гладколистная капуста и петрушечная капуста: и что соленая капуста считается самой лучшей из всех по своей нежности вкуса; и она растет в Эретрии, Киме, на Родосе, а также в Книде и Эфесе: но гладколистный вид встречается в каждой стране; а петрушечная капуста получила свое название из-за курчавости своих листьев, ибо она похожа на петрушку как в этом отношении, так и в своей общей густоте. Но Теофраст пишет так: «Но из ῥάφανος — я имею в виду капусту — есть один вид с курчавыми листьями, другой с гладкими листьями, и третий, который является диким». А Дифил Сифнийский говорит: «Самая лучшая и самая вкусная капуста растет в Киме: в Александрии она горькая; а семена, которые привозят с Родоса в Александрию, дают сладкую капусту в течение одного года, после чего она снова вырождается из-за природы почвы». А Никандр в своих «Георгиках» говорит —

The smooth-leaved cabbage sometimes wild is found,

And then the curly many-leaved plants

Are often sown in beds; . . . . . . . .

There is another kind, of reddish colour,

Like frogs in drought; some of bad colour too

Do come from Cyme, like the dingy soles

Which cobblers often sew on worn-out boots;

And these the ancients do the Prophets call.

Но, возможно, Никандр называет капусту «Пророком», как священную; поскольку у Гиппонакта в его ямбах мы находим нечто подобное этим строкам —

He falling down worshipp'd the seven-leaved cabbage,

To which, before she drank the poison'd draught,

Pandora brought a cake at the Thargelia.

CABBAGE.

А Ананий говорит —

And, by the cabbage do I swear, I love thee

By far the most of mortal men . . . .

А Телеклид в своих «Пританах» использует клятву: «Да, клянусь капустой!», и Эпихарм имеет такое же восклицание в своей «Земле и море»; так же как и Эвполид в «Красильщиках»; и это, по-видимому, была ионийская клятва: и нет ничего очень странного в том, что некоторые люди клялись капустой, поскольку Зенон Китийский, основатель школы стоиков, подражая клятве Сократа «клянусь собакой», сам имел обыкновение клясться «клянусь каперсом», как сообщает Эмпод в своих «Записках».

10. А в Афинах капусту давали женщинам, которые только что родили, как своего рода лекарство, имеющее свойство способствовать их питанию. Соответственно, Эфипп в своих «Герионах» говорит —

What shall next be done?

There is no garland now before the doors,

No savoury smell strikes on my nostril's edge

From Amphidromian festival, in which

The custom is to roast large bits of cheese,

Such as the Chersonesus furnishes,

And then to boil a radish bright with oil,

And fry the breasts of well-fed household lamb,

And to pluck pigeons, thrushes too, and finches,

And to eat squids and cuttle-fish together,

And many polypi with wondrous curls,

And to quaff many goblets of pure wine.

А Антифан в «Паразите» говорит о капусте как об экономной пище в следующих строках, где он говорит —

And what these things are, you, my wife, know well;

Garlic, and cheese, and cheesecakes, dainty dishes

Fit for a gentleman; no fish cured and salted,

No joints of lamb well stuff'd with seasoning,

No forced meat of all kinds of ingredients;

No high made dishes, fit to kill a man;

But they will boil some cabbage sweet, ye gods!

And in the dish with it some pulse of pease.

А Дифил говорит в «Ненасытном» —

All sorts of dainties now come round us here,

All of their own accord. There's cabbage fresh,

Well boil'd in oil; and many paunches, and

Dishes of tender meat. No . . . . by Jove,

Nor are they like my platters of bruised olives.

А Алкей в «Палестре» говорит —

And now she's roasted a large dish of cabbage.

А Полизел в «Рождении Муз» называет капусту; и говорит —

The close-grown cabbage with its lofty leaves.

11. Следующее, что нужно упомянуть, — это свекла. Из свеклы (по мнению Теофраста) белая более сочная, чем черная, и в ней меньше семян, и это тот вид, который называют сицилийской свеклой. Но, говорит он, свекла, называемая σευτλὶς, — это другой вид, отличный от τεῦτλον. По этой причине Дифил, комический поэт, в своей драме под названием «Герой» упрекает кого-то за неправильную речь и за то, что он называет τεῦτλα — τευτλίδας. А Эвдем в своем трактате об овощах говорит, что существует четыре вида τεὖτλα: есть вид, который можно выдергивать, вид со стеблем, белый вид и обычный вид; и этот последний коричневого цвета. Но Дифил Сифнийский говорит, что свекла, которую он называет σεύτλιον, более сочная, чем капуста, а также в умеренной степени более питательна; и ее следует варить и есть с горчицей, и тогда она имеет свойство разжижать кровь и уничтожать глистов; но белый вид лучше для желудка, в то время как черный более мочегонный. Он говорит также, что их корни более приятны на вкус и более питательны.

12. Затем есть морковь. «Этот овощ, — говорит Дифил, — жесткий, но довольно питательный и умеренно полезный для желудка; но он быстро проходит через кишечник и вызывает метеоризм: он трудноперевариваемый, мочегонный и не лишен некоторого влияния на возбуждение в людях любовных чувств; по этой причине некоторые люди называют его приворотным средством». А Нумений в своем «Любителе рыбной ловли» говорит —

Of all the plants which grow in fields unsown,

Or which take root in fertile plough'd-up lands

In winter, or when flowering spring arrives,

Such as the thistle dry, or the wild carrot,

Or the firm rape, or lastly, the wild cabbage.

А Никандр во второй книге своих «Георгик» говорит —

Then there is also the deep root of fennel,

And of rock-parsley, and the carrot too,

Which loves dry soils, the sow-thistle, the myrrh plant,

The dog-tongue and the chicory. And with them bruise

The tough hard-tasted leaves of arum, and

The plant which farmers do entitle bird's-milk.

LEEKS.

Теофраст также упоминает морковь; а Фений в пятой книге своего трактата о растениях говорит следующее: «Но что касается природы семени, то растение, которое называют σὴψ, и семя моркови очень похожи». А в своей первой книге он говорит: «Следующие растения имеют семена в стручках зонтичной формы: анис, фенхель, морковь, бутень, болиголов, кориандр и аконит (который некоторые называют мышеубийцей)». Но, поскольку Никандр упомянул арум, я должен также добавить, что Фений в книге, которую я только что упомянул, пишет так: «Драконтиум, который некоторые называют арумом или аронией». Но Диокл в первой книге своего трактата о полезных вещах называет морковь не σταφυλῖνος, а ἀσταφύλινος. Есть также другой вид, который называется καρωτὸν, это большая и хорошо выросшая морковь, более сочная, чем σταφυλῖνος, и более согревающая — более мочегонная, очень полезная для желудка и очень легко усваиваемая, как уверяет нас Дифил.

13. Затем есть κεφαλωτὸν, или лук-порей, который, как говорит тот же Дифил, также называется πράσιον; и он говорит, что он превосходит вид, называемый нарезанным луком-пореем, и что он обладает некоторым эффектом разжижения крови, питателен и склонен вызывать метеоризм. Но Эпенет в своей «Поваренной книге» говорит, что лук-порей также называют γηθυλλίδες; и я нахожу это название у Эвбула в его «Порнобоске», где он говорит —

I cannot now eat any other loaf,

For I've just had one at Gnathænius',

Whom I found boiling up γηθυλλίδες.

Но некоторые говорят, что γηθυλλὶς — это то же самое, что особый вид лука-порея, называемый γήθυον, который упоминает Фриних в своем «Сатурне». А Дидим, интерпретируя эту пьесу, говорит, что γήθυον напоминает лук-порей, называемый виноградным луком, или ἀμπελόπρασον; и он говорит, что их также называют ἐπιθυλλίδες. И Эпихарм также упоминает gethyllides в своем «Филоктете», где он говорит —

Two heads of garlic, two gethyllides.

А Аристофан во втором «Эолосиконе» говорит —

Some roots of leeks (γηθύων), which taste almost like garlic.

А Полемон географ в своей книге о Самофракии говорит, что Латона тосковала по gethyllis, написав следующее: «Среди дельфийцев, на празднике, который они называют Феоксении, существует правило, что тот, кто принесет самую большую gethyllis Латоне, получит порцию еды с ее стола; и я сам видел gethyllis размером с репу или круглую брюкву. И люди говорят, что Латона, когда была беременна Аполлоном, тосковала по gethyllis; по этой причине к нему относятся с таким уважением».

14. Далее идет тыква. Но так как тыквы подавали нам в зимнее время, все удивлялись, думая, что это свежие тыквы; и мы вспомнили, что прекрасный Аристофан сказал в своих «Временах года», восхваляя славные Афины в этих строках —

A. There you shall at mid-winter see

Cucumbers, gourds, and grapes, and apples,

And wreaths of fragrant violets

Cover'd with dust, as if in summer.

And the same man will sell you thrushes,

And pears, and honey-comb, and olives,

Beestings, and tripe, and summer swallows,

And grasshoppers, and bullock's paunches.

There you may see full baskets pack'd

With figs and myrtle, crown'd with snow;

There you may see fine pumpkins join'd

To the round rape and mighty turnip;

So that a stranger well may fear

To name the season of the year.

B. That's a fine thing if all the year

A man can have whate'er he pleases.

A. Say rather, it's the worst of evils;

For if the case were different,

Men would not cherish foolish fancies

Nor rush into insane expenses.

But after some short breathing time

I might myself bear off these things;

As indeed in other cities,

Athens excepted, oft I do:

However, as I tell you now,

The Athenians have all these things.

Because, as we may well believe,

They pay due honour to the gods.

B. 'Tis well for them they honour you,

Which brings them this enjoyment, since

You seek to make their city Egypt,

Instead of the immortal Athens.

POULTRY.

Во всяком случае, мы были поражены, поедая огурцы в январе; ибо они были зелеными и полными своего собственного особого вкуса, и случилось так, что они были приготовлены поварами, которые лучше всех людей знали, как готовить и приправлять такие вещи. Лаврентий, следовательно, спросил, были ли древние знакомы с этим овощем или с этим способом его приготовления. И Ульпиан сказал: «Никандр Колофонский во второй книге своих «Георгик» упоминает этот способ приготовления овоща, называя тыквы не κολόκυνται, а σίκυαι; ибо, действительно, это было одно из их названий, как мы говорили ранее». И его слова таковы —

First cut the gourds in slices, and then run

Threads through their breadth, and dry them in the air;

Then smoke them hanging them above the fire;

So that the slaves may in the winter season

Take a large dish and fill it with the slices,

And feast on them on holidays: meanwhile

Let the cook add all sorts of vegetables,

And throw them seed and all into the dish;

Let them take strings of gherkins fairly wash'd,

And mushrooms, and all sorts of herbs in bunches,

And curly cabbages, and add them too.

15. Следующее, что нужно упомянуть, — это домашняя птица. И так как домашняя птица была помещена на тыквы и на другие натертые (κνιστὰ) овощи (и это то, что Аристофан в своей «Делийке» говорит о нарезанных овощах: «κνιστὰ, или выжатый виноград»), Миртил сказал: «Но теперь, в наше время, мы привыкли называть ὄρνιθας или ὀρνίθια только цыплят, которых я вижу сейчас в большом количестве, когда их подают». (А Хрисипп философ в пятой книге своего трактата о том, что почетно и приятно, пишет так: «Поскольку некоторые люди настаивают на том, что белые цыплята вкуснее черных»). И названия, данные самцу птицы, — ἀλεκτρυόνες и ἀλεκτορίδες. Но в древности люди привыкли употреблять слово ὄρνις как в мужском, так и в женском роде и применять его к другим птицам, а не к этому виду в частности, исключая другие, как это делается сейчас, когда мы говорим о покупке птиц и имеем в виду только домашнюю птицу. Соответственно, Гомер говорит —

And many birds (ὄρνιθες πολλοὶ)
beneath the sun's bright rays.

А в другом месте он употребляет это слово в женском роде и говорит —

A tuneful bird (ὄρνιθι λιγυρῇ).

А в другом месте он говорит —

As the bold bird her helpless young attends,

From danger guards them, and from want defends;

In search of prey she wings the spacious air,

And with untasted food supplies her care,[25]—

снова употребляя ὄρνις в женском роде. Но Менандр в своем первом издании «Наследницы» употребляет это слово прямо в том смысле, в котором оно употребляется в наши дни, говоря —

A cock had loudly crow'd—"Will no one now,"

He cried out, “drive this poultry (τὰς ὄρνιθας) from our doors”

И снова он пишет —

She scarcely could the poultry (τὰς ὄρνεις) drive away.

Но Кратин в своей «Немезиде» употребил форму ὀρνίθιον, сказав —

And all the other birds (ὀρνίθια).

И они употребляют не только форму ὄρνιν, но также форму ὄρνιθα в мужском роде. Тот же Кратин говорит в той же пьесе —

A scarlet winged bird (ὄρνιθα φοινικόπτερον).

И снова он говорит —

You, then, must now become a large bird (ὄρνιθα μέγαν).

А Софокл в своих «Антеноридах» говорит —

A bird (ὄρνιθα), and a crier, and a servant.

А Эсхил в своих «Кабирах» говорит —

I make you not a bird (ὄρνιθα) of this my journey.

А Ксенофонт во второй книге своей «Киропедии» говорит: «Охотясь за птицами (τοὺς ὄρνιθας) в самую суровую зиму». А Менандр в своих «Сестрах-близнецах» говорит —

I came laden with birds (ὄρνεις).

И сразу после этого у него —

He sends off birds (ὄρνιθας ἀποστέλλει).

И что они часто употребляли ὄρνεις как форму множественного числа, у нас есть свидетельство Менандра, чтобы доказать нам это: а также Алкман говорит где-то —

The damsels all with unaccomplish'd ends

Departed; just as frighten'd birds (ὄρνεις) who see

A hostile kite which hovers o'er their heads.

А Эвполид в своих «Народах» говорит —

Is it not hard that I should have such sons,

When every bird (ὄρνεις) has offspring like its sire?

ANAXANDRIDES.

16. Но, с другой стороны, древние иногда также употребляли слово ἀλεκτρυὼν в женском роде для обозначения курицы. Кратин в своей «Немезиде» говорит —

This is your work, O Leda. Take you care

To imitate the manners of a hen (ἀλεκτρυόνος)

And sit upon this egg, that so you may

Show us from out this shell a noble bird.

А Страттид в своих «Любителях холода» говорит —

And all the hens (αἱ δ᾽ ἀλεκτρυόνες ἅπασαι),

And all the pigs are also dead,

And all the little birds around.

А Анаксандрид говорит в своем «Терее» —

They saw the boars their species propagate

With joy, and likewise all the hens (τὰς ἀλεμτρυόνας).

И так как я упомянул этого комического поэта, и так как я знаю также, что эта его пьеса, а именно «Терей», не считается одной из его лучших, я также представлю, мои друзья, на ваш суд то, что Хамелеон из Гераклеи сказал о нем в шестой книге своего трактата о комедии; где он употребляет следующий язык: «Анаксандрид однажды, публикуя дифирамбическую поэму в Афинах, въехал в город на лошади и продекламировал несколько строк своей оды. И он был очень красивым, статным мужчиной на вид; и он отрастил волосы и носил пурпурную мантию с золотой бахромой, но, будучи человеком желчного нрава, он имел обыкновение вести себя подобным образом в отношении своих комедий. Всякий раз, когда он не одерживал победу, он брал свою пьесу и отправлял ее на рынок ладана, чтобы ее разорвали на упаковку для пучков ладана, и не пересматривал ее, как делали большинство людей. И таким образом он уничтожил много умных и элегантных пьес; будучи из-за своей старости очень угрюмым по отношению к зрителям. И говорят, что он был родосцем по рождению, из города Камира: и я удивляюсь поэтому, как это его «Терей» сохранился, поскольку он не одержал победу; и я чувствую то же самое удивление в случае с другими пьесами того же автора». А Феопомп в «Мире» также употребляет слово ἀλεκτρύων для обозначения кур, говоря так —

I am so vex'd at having lost the hen (ἀλεκτρυόνα)

Which laid the finest eggs in all the yard.

А Аристофан в своем «Дедале» говорит —

She laid a noble egg, like any hen (ἀλεκτρυών).

А в другом месте он говорит —

Sometimes we find that hens (ἀλεκτρυόνες) when driven about,

And frighten'd, lay wind eggs.

А в «Облаках», где он объясняет старику разницу между названиями, он говорит —

A. Tell me then, now, what name I ought to give them.

B. Call this, the hen, ἀλεκτρύαιναν, thus,

And call her mate, the cock, ἀλέκτορα.

И мы находим петуха, называемого ἀλεκτορὶς и ἀλέκτωρ. А Симонид пишет —

O tuneful voiced ἀλέκτωπ.

А Кратин в своих «Временах года» говорит —

Like the Persian loud-voiced cock (ἀλέκτωρ),

Who every hour sings his song.

И это имя он получил от того, что будит нас с наших постелей (λέκτρον). Но дорийцы, которые пишут ὄρνις через ξ, ὄρνιξ, образуют родительный падеж через χ, ὄρνιχος. Но Алкман пишет именительный падеж через ς, говоря —

The purple bird (ὄρνις) of spring.

Хотя я знаю, что он тоже образует родительный падеж через χ, говоря —

But yet by all the birds (ὀρνίχων).

17. Следующее, что нужно упомянуть, — это поросенок под названием δέλφαξ. Эпихарм называет поросенка мужского пола δέλφαξ в своем «Одиссее-дезертире», говоря —

I lost by an unhappy chance

A pig (δέλφακα) belonging to the neighbours,

Which I was keeping for Eleusis

And Ceres's mysterious feast.

Much was I grieved; and now he says

That I did give it to th' Achæans,

Some kind of pledge; and swears that I

Betray'd the pig (τὸν δέλφακα) designedly.

А Анаксил также в своей «Цирцее» употребил слово δέλφαξ в мужском роде; и, более того, употребил его по отношению к взрослому поросенку, сказав —

Some of you that dread goddess will transform

To pigs (δέλφακας), who range the mountains and the woods.

Some she will panthers make; some savage wolves,

And terrible lions.

Но Аристофан в своих «Жарщиках» применяет это слово к поросятам женского пола и говорит —

PIGS.

The paunch, too, of a sow in autumn born (δέλφακος ὀπωρίνης).

А в своих «Ахарнянах» он говорит —

For she is young (νέα), but when she is a sow (δελφακουμένα),

You'll see she'll have a large, fat, ruddy tail;

And if you keep her she'll be a noble pig (χοῖρος καλά).

А Эвполид в своем «Золотом веке» употребляет его как женский род; и Гиппонакт писал —

Ώς Έφεσίη δέλφαξ.

И, действительно, именно поросенка женского пола более правильно называют этим именем, так как у него есть δελφύας, ибо это слово δελφὺς означает утробу. И это слово, от которого происходит ἀδελφὸς. Но относительно возраста этих животных Кратин говорит в своих «Архилохах», говоря —

These men have δέλφακες, the others χοῖροι.

А Аристофан грамматик в своем трактате о возрастах говорит: «Тех поросят, которые теперь достигли компактной формы, называют δέλφακες; но тех, которые нежные и полны сока, называют χοῖροι»; и это делает понятной ту строку Гомера —

The servants all have little pigs (χοίρεα) to eat,

But on fat hogs (σύες) the dainty suitors feast.[26]

А Платон комический поэт в своем «Поэте» употребляет это слово в мужском роде и говорит —

He led away the pig (τόν δέλφακα) in silence.

Но существовал древний обычай, как говорит нам Андротион, ради приплода стад никогда не убивать овцу, которая не была острижена или у которой никогда не было детенышей, по этой причине они всегда ели взрослых животных:

But on fat hogs the dainty suitors feast.

И даже по сей день жрец Минервы никогда не приносит в жертву ягненка и никогда не пробует сыр. И когда однажды возникла нехватка волов, Филохор говорит, что был принят закон, чтобы они воздерживались от их убоя из-за их редкости, желая получить большее количество и увеличить поголовье, не убивая их. Но ионийцы употребляют слово χοιρος также по отношению к поросенку женского пола, как Гиппонакт, где он говорит —

With pure libations and the offer'd paunch

Of a wild sow (ἀγρίας χοίρου).

А Софокл в своем «Тенаре», сатировской драме, говорит —

Should you then guard her, like a chain'd-up sow (χοῖρον δεσμίαν)?

А Птолемей, царь Египта, в девятой книге своих «Комментариев» говорит: «Когда я был в Ассе, ассийцы принесли мне поросенка (χοῖρον) высотой в два с половиной локтя, и все его тело соответствовало этой высоте; и цвета он был белого, как снег: и они сказали, что царь Эвмен был очень усерден в покупке у них всех таких животных, и что он давал до четырех тысяч драхм за штуку». А Эсхил говорит —

But I will place this carefully fed pig

Within the crackling oven; and, I pray,

What nicer dish can e'er be given to man?

А в другом месте он говорит —

A. Is he a white one?

B. Aye, indeed he is

A snow-white pig (χοῖρος), and singed most carefully.

A. Now boil him, and take care he is not burnt.

А снова в другом месте он говорит —

But having kill'd this pig (χοῖρον τόνδε), of the same litter

Which has wrought so much mischief in the house,

Pushing and turning ev'rything upside down.

И все эти строки были процитированы Хамелеоном в его комментарии к Эсхилу.

18. Но относительно поросенка, что он считается священным животным среди критян, Агафокл Вавилонский в первой книге своего описания Кизика говорит следующее: «Говорят, что Юпитер родился на Крите, на горе Дикта; на которой горе совершалось таинственное жертвоприношение. Ибо сказано, что свинья позволила Юпитеру сосать свое вымя. И что она, ходя вокруг со своим постоянным хрюканьем, делала скулеж младенца неслышным для тех, кто его искал. По этой причине все критяне думают, что это животное нужно почитать; и ничто, говорят, не может заставить их есть его мясо. И прасийцы также приносят в жертву свинью; и это обычное жертвоприношение среди этого народа перед браком». И Неанф из Кизика дает похожее описание во второй книге своего трактата о мистериях.

Ахей Эретрийский упоминает взрослых свиней под названием πεταλίδες ὕες в «Эфоне», сатировской драме, где он говорит —

And I have often heard of full-grown sows

Under this shape and form.

PIGS.

Но он дал название πεταλίδες по метафоре от телок. Ибо их называют πέτηλοι, или раскидистые, из-за их рогов, когда у них раскидистые рога. И Эратосфен говорил о свиньях так же, как Ахей в своих «Антеринниях», и назвал их λαρινοὶ, употребляя это слово метафорически, которое правильно принадлежит откормленным волам, которые назывались так от глагола λαπινεύομαι, что является словом того же значения, что и σιτίζομαι, быть откормленным. А Софрон употребляет это слово —

βόες δὲ λαρινεύονται;

или, возможно, оно происходит от Ларины, небольшого города в Эпире, или от имени пастуха, которое могло быть Ларин.

19. И однажды, когда перед нами подали поросенка, половина которого была тщательно зажарена, а другая половина слегка отварена, как если бы она была приготовлена на пару, и когда все удивлялись мастерству повара, он, очень гордясь своим искусством, сказал: «И, действительно, нет ни одного из вас, кто мог бы указать место, где он получил смертельную рану; или где его живот был разрезан, чтобы его набили всякими лакомствами. Ибо в нем есть дрозды и другие птицы; и в нем также есть части брюшной полости поросят, и ломтики свиной утробы, и яичные желтки, и, более того, внутренности птиц с их яичниками, те также полны нежной приправы, а также кусочки мяса, нарезанные тонкими стружками и приправленные перцем. Ибо я боюсь употреблять слово ἰσίκια перед Ульпианом, хотя я знаю, что он сам очень любит эту вещь. И, действительно, мой любимый автор Паксам говорит о ней под этим названием, и я сам не очень забочусь о том, чтобы не употреблять никаких слов, кроме тех, что строго аттические. Вы, поэтому, покажите мне сейчас, как этот поросенок был убит и как я ухитрился зажарить половину его и отварить другую сторону». И пока мы продолжали его рассматривать, повар сказал: «Но вы думаете, что я знаю меньше о своем деле, чем древние повара, о которых говорят комические поэты? Ибо Посидипп в своих «Танцовщицах» говорит следующее — и это повар, который представлен произносящим следующую речь своим ученикам —

20.

My pupil Leucon, and the rest of you,

You fellow servants—for there is no place

Unfit to lecture upon science in;

Know that in the cookery no seasoning

Is equal to the sauce of impudence.

And, if I must confess the whole o' the truth,

You'll find this quality of great use everywhere.

See now, this tribune, who displays a breastplate

All over scales, or dragon wrought in steel,

Appears some Briareus; but when th' occasion

Calls for his might, he proves a very hare.

So when a cook with helpers and attendants

Comes to some stranger, and his pupils brings,

Calling the servants of the house mere humbugs,

Mere cummin splitters, famine personified;

They all crouch down before him: but if you bear

Yourself with honesty and spirit towards him,

He'll fly half flay'd with fear. Do you remember,

And, as I bade you, give fair room for boasting,

And take you care to know the taste of the guests;

For as in any other market, so

This is the goal which all your art should seek,

To run straight into all the feasters' mouths

As into harbour. At the present moment

We're busied about a marriage feast—

An ox is offer'd as the choicest victim;

The father-in-law is an illustrious man,

The son-in-law a person of like honour;

Their wives are priestesses to the good goddess.

Corybantes, flutes, a crowd of revellers

Are all assisting at the festival.

Here's an arena for our noble art.

Always remember this.

И относительно другого повара (чье имя Севт) тот же поэт говорит следующим образом —

Seuthes, in the opinion of those men,

Is a great bungler. But I'd have you know,

My excellent friend, the case of a good cook

Is not unlike that of a general.

The enemy are present,—the commander,

A chief of lofty genius, stands against them,

And fears not to support the weight of war:—

Here the whole band of revellers is the enemy,

It marches on in close array, it comes

Keen with a fortnight's calculation

Of all the feast: excitement fires their breasts,

They're ready for the fray, and watch with zeal

To see what will be served up now before them.

Think now, that such a crowd collected sits

To judge of your performance.

COOKS.

21. Затем вы знаете, есть повар в «Синефебах» Евфрона; просто послушайте, какую лекцию он читает —

When, Carion, you a supper do prepare,

For those who their own contributions bring,

You have no time to play, nor how to practise

For the first time the lessons you've received.

And you were yesterday in danger too;

For not one single one of all your tenches

Had any liver, but they all were empty.

The brain was decomposed too.—But you must,

O Carion, when at any future time

You chance a band like this to thus encounter,

As Dromon, Cerdon, and Soterides,

Giving you all the wages that you ask'd,

Deal with them fairly. Where we now are going

To a marriage feast, there try experiments.

And if you well remember all my rules,

You are my real pupil; and a cook

By no means common: 'tis an opportunity

A man should pray for. Make the best of it,

The old man is a miser, and his pay

Is little. If I do not find you eating up

The very coals, you're done for. Now go in;

For here the old man comes himself, behold

How like a skin-flint usurer he looks!

22. Но повар в «Лжеце» Сосипатра — великий софист и ни в чем не уступает врачам в наглости. И он говорит следующее —

A. My art, if you now rightly do consider it,

Is not, O Demylus, at all an art

To be consider'd lightly;—but alas,

'Tis too much prostituted; and you'll find

That nearly all men fear not to profess

That they are cooks, though the first principles

Of the great art are wholly strange to them;

And so the whole art is discredited.

But when you meet an honest, genuine cook,

Who from his childhood long has learnt the art,

And knows its great effects, and has its rules

Deep buried in his mind; then, take my word,

You'll find the business quite a different thing.

There are but three of us now left in Greece;

Boidion, and Chariades, and I;

The rest are all the vilest of the vile.

B. Indeed?

A. I mean it. We alone preserve

The school of Sicon: he was the great teacher

Of all our art: he was the first who taught us

To scan the stars with judgment: the great Sicon!

Then, next to this he made us architects:

He open'd too the paths of physical knowledge;

And after this he taught us all the rules

Of military science; for all these

Were but preliminaries accessory

To the preeminent, godlike art of cooking.

B. I think you mean to choke me, my good friend.

A. Not I; but till the boy comes back from market

I'll stir you up a little with some rules

About your art, since we can never have

A more convenient time for talking of it.

B. Oh, by Apollo, you're a zealous man.

A. Listen, my friend. In the first place, a cook

Must the sublimer sciences have learnt:

He must know when the stars do set and rise,

And why. Moreover, when the sun returns,

Causing the long and short days on the earth;

And in what figures of the zodiac

He is from time to time. For, men do say

All fish, and every meat and herb we eat,

Have different qualities at different seasons

Of the revolving year; and he who knows

The principles and reasons of these things

Will use each meat when it is most in season;

And he who knows them not, but acts at random,

Is always laugh'd at most deservedly.

Perhaps, too, you don't know wherein the science

Of th' architect can bear on this our art.

B. Indeed I wonder'd what it had to do with it.

A. I'll tell you:—rightly to arrange the kitchen,

To let in just the light that's requisite,

To know the quarter whence the winds blow most,

Are all of great importance in this business—

For smoke, according to which way it goes,

Makes a great difference when you dress a dinner.

B. That may be; but what need is there, I pray,

For cooks to have the science of generals?

A. Order is a prevailing principle

In every art; and most of all in ours:

For to serve up and take away each dish

In regular order, and to know the time

When quick t' advance them, and when slowly bring,

And how each guest may feel towards the supper,

And when hot dishes should be set before him,

When warm ones, and when regular cold meat

Should be served up, depends on various branches

Of strategetic knowledge, like a general's.

B. Since then you've shown me what I wish'd to know,

May you, departing now, enjoy yourself.

COOKS.

23. И повар в «Милесянах» Алексида не очень отличается от этого, ибо он говорит следующее —

A. Do you not know, that in most arts and trades

'Tis not th' artificer who alone has pow'r

O'er their enjoyment? Those who use them too

Contribute all their part, if well they use them.

B. How so? Let me, O stranger, understand.

A. The duty of the cook is but to dress

And rightly season meat; and nothing more.

If, then, the man who is to eat his meat,

And judge of it, comes in proper time,

He aids the cook in that his business.

But if he come too late, so that the joint

Already roasted must be warm'd again,

Or if he come too soon, so that the cook

Is forced to roast the meat with undue haste,

He spoils the pleasure which he might have had

From the cook's skill by his unpunctuality.

I class a cook among philosophers;

You're standing round; my fire is alight;

See how the numerous dogs of Vulcan's pack

Leap to the roof; . . . . .

. . . . . . You know what happens next:

And so some unforeseen necessity

Has brought on us alone this end of life.

24. Но Евфрон, которого я упоминал немного ранее, о судьи (ибо я не колеблюсь называть вас судьями, ожидая решения вашего чувства), в своей пьесе под названием «Братья», представив некоего повара как хорошо образованного человека с обширными знаниями и перечислив всех художников до него, и какое особое превосходство каждый из них имел, и в чем он превосходил остальных, все же никогда не упоминал ничего такого, что я часто готовил для вас. Соответственно, он говорит следующее —

I have, ere this, had many pupils, Lycus,

Because I've always had both wit and knowledge;

But you, the youngest of them all, are now

Leaving my house an all-accomplish'd cook

In less than forty weeks. There was the Rhodian

Agis, the best of cooks to roast a fish;

Nereus, the Chian, could a conger boil

Fit for the gods: Charides, of Athens,

Black broth was first devised by Lamprias;

Sausages rich we owe to Aphthonetus;

Euthunus taught us to make lentil soup;

Aristion made out whole bills of fare

For those who like a picnic entertainment.

So, like those grave philosophers of old,

These are our seven wisest of all cooks.

But I, for all the other ground I saw

Had been pre-occupied by former artists,

First found out how to steal, in such a way

That no one blamed me, but all sought at once

T' engage my aid. And you, perceiving too

This ground already occupied by me,

Invented something new yourself—'tis this:—

Five days ago the Tenians, grey old men,

After a tedious voyage o'er the sea,

Did hold a sacrifice: a small thin kid:

Lycus could crib no portion of that meat,

Nor could his master. You compell'd the men

To furnish two more kids. For as they long

And oft survey'd the liver of the victims,

You, letting down one unperceived hand,

Were impudent enough to throw the kidneys

Into the ditch: you raised a mighty tumult:

"The victim has no kidneys," they exclaim'd,

And all look'd downcast at th' unusual want.

They slew another, and again I saw

You eat the heart from out this second victim.

You surely are a mighty man; you know it—

For you alone have found a way to hinder

A wolf (λύκον) from opening his mouth in vain.

And[27]
yesterday you threw some strings of sausages

(Which you had sought all day) into the fire,

And sang to the dichordon. And I witness'd

That play of yours; but this is merely sport.

25. Интересно, был ли кто-нибудь из этих вторых семи мудрецов, кто придумал это устройство насчет поросенка, чтобы набить его внутренности, не перерезая ему горло, и чтобы зажарить одну его сторону и отварить другую в то же время. И когда мы теперь убеждали и умоляли его объяснить нам это хитрое устройство, он сказал: «Я не скажу вам в этом году, клянусь теми, кто столкнулся с опасностью при Марафоне, а также теми, кто сражался при Саламине». Итак, когда он дал такую клятву, мы все подумали, что не должны давить на человека; но все начали протягивать руки к различным блюдам, которые были поданы перед нами. И Ульпиан сказал: «Клянусь теми, кто столкнулся с опасностью при Артемисии, никто не попробует ничего, прежде чем нам скажут, у какого древнего автора слово παραφέρω употребляется в значении подачи на стол. Ибо что касается слова γεύματα, я думаю, я единственный человек, который знает что-либо об этом». И Магнус сказал: «Аристофан в своем «Проагоне» говорит —

THE USE OF PARTICULAR WORDS.

Why did you not desire him to place

The goblets on the board (παραφέρειν)?

А Софрон в своих «Женщинах-актрисах» употребляет это слово в более общем смысле, где он говорит —

O Cocoas, bring (παράφερε) me now a goblet full.

А Платон в своих «Лакедемонянах» говорит —

Let him bring forward (παραφερέτω).

А Алексид в своей «Памфиле» говорит —

He laid the table, then he placed on it (παραφέρων)

Good things in wagon loads.

Но относительно слова γεύματα, означающего все, что пробуют, еду, исключительное знание о которой вы присвоили себе, пришло время вам теперь рассказать нам, о Ульпиан, что вы знаете. Ибо что касается глагола γεῦσαι, у нас есть это у Эвполида в его «Козлах», где он говорит —

Take now of this, and taste (γεῦσαι) it.

И Ульпиан сказал: «Эфипп в своих «Пельтастах» говорит —

There there were stations for the horses and asses,

And wine to drink (γεύματα οἴνων).

А Антифан в своих «Близнецах» говорит —

Now he drinks wine (οἰνογευστεῖ) and walks about in splendour,

Wreathed with flowery garlands.

26. На это повар сказал: «Я, тогда, расскажу вам сейчас не древнее приспособление, а устройство собственного изобретения, чтобы флейтист избежал избиения; (ибо Эвбул в своих «Лакедемонянах» или «Леде» говорит —

But I have heard of this, I swear by Vesta,

That when the cook at home makes any blunder,

The flute-player is always beaten for it.

А Филиллий, или кто бы ни был тот поэт, который написал пьесу «Города», говорит —

Whatever blunders now the cook may make,

The flute-player receives the stripes for them.)

И я имею в виду устройство насчет поросенка, наполовину зажаренного, наполовину отваренного и набитого, без каких-либо видимых разрезов, сделанных на нем. Дело в том, что поросенок был проткнут очень короткой раной под плечом; (и он показал рану). Затем, когда большая часть крови вытекла из нее, все внутренности, вместе с кишками, я промыл (и слово ἐξαίρεσις, о вы, гуляки, которые так много думаете о словах, означает не только вынимание, но также и сами внутренности) тщательно в вине несколько раз и повесил поросенка за ноги. Затем снова я промыл его в вине; и, вскипятив заранее все приправы, о которых я говорил, с большим количеством перца, я протолкнул их ему в рот, влив после этого количество бульона, очень тщательно приготовленного. И после этого я залепил одну половину поросенка, как вы видите, большим количеством ячменной муки, размочив ее в вине и масле. И затем я поставил его в печь, поместив под него медный стол, и я жарил его на слабом огне, чтобы не сжечь его, и, с другой стороны, не убирать его, прежде чем он будет совсем готов. И когда кожа начала становиться жареной и коричневой, я предположил, что другая сторона достаточно отварилась. И так тогда я снял ячменную муку и принес его в таком состоянии и поставил перед вами».

27. Но что касается слова ἐξαίρεσις, мой превосходный друг Ульпиан, Дионисий, комический поэт, в своей драме под названием «Вещи, имеющие одно и то же имя», говорит так, представляя повара, говорящего своим ученикам —

Come now, O Dromon, if you aught do know,

Wise or accomplish'd in your business,

Or fit to charm the eyes, reveal it straight

To me your master. For I ask you now

For a brief exhibition of your skill.

I'm leading you into an enemy's country;

Come gaily to the charge. They'll weigh the meat

And count the joints they give you, and they'll watch you:

But you, by boiling them to pieces, will

Not only make them tender, but confuse

The number of the pieces, so as quite

To upset all their calculations.

They bring you a fine fish;—his tail is yours.

And if you filch a slice, that, too, is yours.

While we are in the house: when we've got out

It then belongs to me. Th' ἐξαιρέσεις,

And all the other parts, which can't be counted,

In which you cannot easily be found out,

Which may be class'd as parings and as scrapings,

Shall make a feast for you and me to-morrow.

And let the porter share in all your spoils,

That you may pass his gate with his good-will.

Why need I say much to a prudent man?

You are my pupil, I am your preceptor,

Remember this, and come along with me.

LEARNED COOKS.

28. И так, когда мы все похвалили повара за готовность его речи и за исключительное совершенство его мастерства, наш превосходный хозяин Лаврентий сказал: «И насколько лучше для поваров учиться таким вещам, чем как они делают с одним, о ком я мог бы упомянуть из наших сограждан, который, имея голову, вскруженную богатством и роскошью, заставлял своих поваров учить диалоги несравненного Платона, и когда они приносили блюда, говорить: «Один, два, три, но где же четвертый, о самый превосходный Тимей, из тех, кто был гостем вчера, но кто является хозяином сегодня?» Затем другой отвечал: «Болезнь настигла его, о Сократ», — и так они проходили весь диалог таким образом, так что те, кто был на пиру, были очень возмущены, и так что этот всесторонне образованный человек был высмеян и оскорблен каждый день, и что по этой причине многие весьма уважаемые люди отказывались от всех приглашений на его развлечения. Но эти наши повара, которые, возможно, так же хорошо обучены этим вещам, как и он, доставляют нам немалое удовольствие». И затем раб, которого хвалили за его мастерство как повара, сказал: «Теперь, что мои предшественники когда-либо придумывали или рассказывали нам подобного рода, и не является ли мое поведение достаточно умеренным, поскольку я не хвастаюсь? И все же Кореб Элейский, который был первым человеком, когда-либо коронованным как победитель на Олимпийских играх, был поваром; и все же он не был так горд своим мастерством и своим искусством, как повар у Стратона в «Финикийцах», относительно которого человек, нанявший его, говорит так —

29.

'Tis a male sphinx, and not a cook, that I

Seem to have introduced into my house.

For by the gods I swear there's not one thing

Of all he says that I can understand,

So full is he of fine new-fangled words.

For when he first came in, he, looking big,

Ask'd me this question—"How many μέροπες[28] now

Have you invited here to dinner? Tell me."—

"How many μέροπες have I ask'd to dinner?"—

"You're angry."—"Do you think that I'm a man

To have acquaintance with your μέροπες̣?

It is a fine idea, to make a banquet

And ask a lot of μέροπες to eat it."

"Then do you mean there'll be no δαιτύμων (guest)?"

"No Dætymon that I know of."—Then I counted—

There'll be Philinus, and Niceratus,

And Moschion, and this man too, and that—

And so I counted them all name by name;

But there was not a Dætymon among them.

"No Dætymon will come," said I. "What! no one?"

Replied he in a rage, as though insulted

That not a Dætymon had been invited.

"Do you not slay that tearer up of th' earth,"

Said he, "the broad-brow'd ox?" "In truth, not I;

I've got no ox to kill, you stupid fellow."

"Then you will immolate some sheep?" "Not I,

By Jove; nor ox, nor sheep, but there's a lamb."

"What! don't you know, said he, that lambs are sheep?"

"Indeed," said I, "I neither know nor care

For all this nonsense. I'm but country bred;

So speak more plainly, if you speak at all."

"Why, don't you know that this is Homer's language?"

"My good cook, Homer was a man who had

A right to call things any names he pleased;

But what, in Vesta's name, is that to us?"

"At least you can't object when I quote him."

"Why, do you mean to kill me with your Homer?"

"No, but it is my usual way of talking."

"Then get another way, while here with me."

"Shall I," says he, "for your four dirty drachmas,

Give up my eloquence and usual habits?

Well, bring me here the οὐλόχυται." "Oh me!

What are οὐλόχυται̣?" "Those barley-cakes."

"You madman, why such roundabout expressions?"

"Is there no sediment of the sea at hand?"

"Sediment? Speak plain; do tell me what you want

In words I understand." "Old man," says he,

"You are most wondrous dull; have you no salt?

That's sediment, and that you ought to know;

Bring me the basin."—So they brought it. He

Then slew the animals, adding heaps of words

Which not a soul of us could understand,

μίστυλλα, μοίρας,
σίπτυχ᾽, ὀβελούς[29]—

So that I took Philetas' Lexicon down,

To see what each of all these words did mean.

And then once more I pray'd of him to change,

And speak like other men; by earth I swear,

Persuasion's self could not have work'd on him.

COOKS.

30. Но раса поваров действительно очень любопытна по большей части относительно историй и названий вещей. Соответственно, самые ученые из них говорят: «Колено ближе, чем нога», — и, — «Я путешествовал по Азии и Европе»: и когда они находят ошибку в ком-то, они говорят: «Невозможно сделать Пелея из Энея». — И я однажды удивлялся одному из старых поваров, после того как я насладился его мастерством и образцами его искусства, которые он изобрел. А Алексид в «Котле» представляет одного говорящего следующим образом —

A. He boil'd, it seem'd to me, some pork, from off

A pig who died by suffocation.

B. That's nice.

A. And then he scorch'd it at the fire.

B. Never mind that; that can be remedied.

A. How so?

B. Take some cold vinegar, and pour it

Into a plate. Dost heed me? Then take up

The dish while hot and put it in the vinegar;

For while 'tis hot 'twill draw the moisture up

Through its material, which is porous all;

And so fermenting, like a pumice-stone,

'Twill open all its spongy passages,

Through which it will imbibe new moisture thoroughly.

And so the meat will cease to seem dried up,

But will be moist and succulent again.

A. O Phoebus, what a great physician's here!

O Glaucias!—I will do all you tell me.

B. And serve them, when you do serve them up,

(Dost mark me?) cold; for so no smell too strong

Will strike the nostrils; but rise high above them.

A. It seems to me you're fitter to write books

Than to cook dinners; since you quibble much

In all your speeches, jesting on your art.

31. И теперь с нас достаточно поваров, мои пирующие; чтобы, возможно, кто-то из них, кичась и цитируя «Угрюмого» Менандра, не выпалил такие строки —

No one who does a cook an injury

Ever escapes unpunish'd; for our art

Is a divine and noble one.

Но я говорю вам, словами мелодичного Дифила —

I place before you now a lamb entire,

Well skewer'd, and well cook'd and season'd;

Some porkers in their skins, and roasted whole;

And a fine goose stuff'd full, like Dureus.

32. Мы должны теперь поговорить о гусе. Ибо так как много гусей было подано очень превосходно приготовленными, кто-то сказал: «Посмотрите на жирных гусей (σιτευτοὶ χῆνες)». И Ульпиан сказал: «Где вы когда-либо находите выражение σιτευτὸς χήν̣?» И Плутарх ответил ему: «Феопомп Хиосский в своей «Истории Греции» и в тринадцатой книге своей «Истории дел и подвигов Филиппа» говорит, что египтяне прислали Агесилаю Лакедемонскому, когда он прибыл в Египет, несколько откормленных (σιτευτοὺς) телят и гусей (χῆνας)». А Эпиген, комический поэт, говорит в своих «Вакханках» —

But if a person were to take me like

A fatted goose (χῆνα σιτευτόν).

А Архестрат в той своей знаменитой поэме говорит —

And at the same time dress the young of one

Fat goose (σιτευτοῦ χῆνος), and let him too be roasted

thoroughly.

Но мы вправе теперь, о Ульпиан, ожидать от вас, что вы расскажете нам, вы, кто расспрашивает всех обо всем, где это очень дорогое блюдо из печени гусей было упомянуто каким-либо древним писателем. Ибо Кратин свидетельствует, что они были знакомы с людьми, чьим делом было кормить гусей, в своем «Дионисалександре», где он говорит —

Geese-feeders, cow-herds . . . .

А Гомер употребляет слово χὴν как в мужском, так и в женском роде; ибо он говорит —

Αἰετὸς ἀργὴν χῆνα φέρων—An eagle carrying off a lazy goose.

И снова он говорит —

And as he seized a fine home-fatten'd goose (χῆνα ἀτιταλλομένην).

И в другом месте он говорит —

I've twenty geese, fond of the lucid stream,

Who in my house eat wheat, and fatten fast.

А Эвполид упоминает печень гусей (и они считаются чрезмерным лакомством в Риме) в своих «Женщинах, продающих гирлянды», где он говорит —

If you have not a goose's liver or heart.

33. Подавали также свиные головы, разрезанные пополам. Об этом блюде упоминает Кробил в своей комедии «Сын, ложно считающийся подкидышем» —

There came in half a head of a young pig,

A tender dish; and I did stick to it

So close, by Jove, that I left none of it.

THE USE OF PARTICULAR WORDS.

После этого подали похлебку, называемую κρεωκάκκαβος. Это блюдо состоит из мяса, нарубленного с кровью и жиром, в густом сладком соусе; Аристофан Грамматик говорит, что это название дали блюду ахейцы. Но Антиклид в семьдесят восьмом книге своих «Возвращений» пишет: «Однажды, когда эритрейцы замыслили коварно умертвить хиосцев на пиру, один из них, узнав о готовящемся, сказал —

O Chians, wondrous is the insolence

Which now has seized the Erythreans' hearts.

Flee when you've done your pork—don't wait for beef.

А Аристомен в своих «Фокусниках» упоминает вареное мясо, которое называет ἀναβραστὰ κρέα —

*                   
*                   
*                   
*                   
*

Ели они также яички животных, которые называли νέφροι. Филиппид в своей «Реновации», говоря о прожорливости куртизанки Гнатэны, говорит —

Then, after all these things, a slave came in,

Bearing a large dish full of testicles;

And all the rest of the girls made prudish faces,

But fair Gnathæna, that undoer of men,

Laughed, and said, "Capital things are testicles,

I swear by Ceres." So she took a pair

And ate them up: so that the guests around

Fell back upon their chairs from laughing greatly.

34. И когда кто-то сказал, что петух, приготовленный в соусе из масла и уксуса (ὀξυλίπαρον), — это очень хорошая птица, Ульпиан, любивший придираться и возлежавший на ложе один, мало евший, но наблюдавший за остальными гостями, сказал: «Что это за ὀξυλίπαρον, о котором вы говорите? Разве что вы даете это название мелким смоквам, называемым κόττανα, и лепидию, которые оба являются моей национальной пищей». Но Тимокл, ответил он, комический поэт, в своей пьесе под названием «Кольцо» упоминает ὀξυλίπαρον, говоря —

And sharks and rays and all the other fish,

Which may be dressed in sauce of ὀξυλίπαρον.

А Алексид назвал некоторых людей ἀκρολίπαροι, «жирные снаружи», в своей «Злой женщине», говоря —

Fat on the surface, but the rest of their body

Is all as dry as wood.

И однажды, когда подали большую рыбу в кислом рассоле (ὀξάλμη) и кто-то сказал, что любая рыба (ὀψάριον) лучше всего, когда приготовлена в таком рассоле, Ульпиан, выбирая мелкие кости и хмуря брови, сказал: «Где вы находите слово ὀξάλμη? А что касается ὀψάριον, то я уверен, что это слово не используется ни одним из ныне живущих авторов». Однако в тот момент все гости попросили его решить это так, как ему угодно, и предпочли сами поесть, в то время как Цинульк процитировал эти строки из «Ветров» Метагена —

But, my friend, now let us dine,

After that ask what you choose;

For at present I'm so hungry,

I can't recollect a thing.

Но Миртил в приятной манере заявил, что разделяет мнение Ульпиана, будучи готовым ничего не есть, лишь бы говорить, и сказал: «Кратин в своих «Одиссеях» упоминает ὀξάλμη в следующих строках —

And in return for this I now will take

All you my brave companions; and will pound,

And boil, and broil, and roast you thoroughly,

n pickle, sour pickle (ὀξάλμη), garlic pickle,

Soaking you thoroughly in each by turns.

And that one which does seem most fairly roasted

I'll do the honour to devour myself.

А Аристофан в «Осах» —

Breathe on me, and then put me in hot pickle (ὀξάλμη).

35. А из ныне живущих мы сами используем слово ὀψάριον. Платон делает так же; говоря о рыбе в своем «Писандре», он говорит —

A. Now eating . . . .

B. What on earth? . . .

A. Why, all there is;

Fish (ὀψάριον).

B. You were sick, and did they give you this?

A. But I, the other day, eating a crab . . . .

А Ферекрат в своих «Дезертирах» говорит —

Some one has served us up this dish of fish (τ᾽ ὀψάριον).

А Филимон в своем «Сокровище» говорит —

It is not right to cheat us in this way,

Nor to have worthless fish (ὀψάρια).

А Менандр в своем «Карфагенянине» говорит —

I offered Boreas much frankincense,

And yet I did not catch one single fish (ὀψάριον),

So I must now cook lentils for my supper.

А в своем «Эфесянине» он говорит —

Having some fish (ὀψάριον) for breakfast.

И затем он продолжает говорить —

Some fishmonger

Sold me some tench for four drachmas a-piece.

MADE DISHES.

А Анаксилай в своем «Гиацинте-своднике» говорит —

I now, O Dion, will buy you some fish (ὀψάριον).

И несколько строк спустя он пишет —

Now dress, O boy, the fish (τοὐψάριον) for us.

А в «Анагире» Аристофана мы читаем —

Unless on all occasions you do soothe me

With dainty dishes of fish (ὀψαρίου).

Где, однако, возможно, мы должны принимать ὀψάρια как синоним προσψωήματα, для обозначения кушаний в целом. Ибо Алексид в своей «Женщине, бодрствующей всю ночь» представляет повара, говорящего в следующих выражениях —

A. Do you prefer your high made dishes hot,

Or cold, or something just between the two?

B. Cold.

A. Are you sure, my master? only think;

The man has not one notion how to live?

Am I to serve you everything up cold?

B. By no means.

A. Will you, then, have all things hot?

B. O Phoebus!

A. Then, if neither hot nor cold,

They surely must be just between the two;

And none of all my fellows can do this.

B. I dare say not, nor many other things

Which you can do.

A. I'll tell you now, for I

Give all the guests an opportunity

To practise a wise mixture of their food.

Have you not, I adjure you by the gods,

Just slain a kid?

B. Don't cut me, cut the meat:—

Boys, bring the kid.

A. Is there a kitchen near?

B. There is.

A. And has it got a chimney too?

For this you do not say.

B. It has a chimney.

A. But if it smokes, it will be worse than none.

B. The man will kill me with his endless questions.

36. Эти отрывки я процитировал вам от лица нас, еще живущих, мой сытый друг Ульпиан. Ибо вы тоже, как мне кажется, согласны с Алексидом настолько, что не едите живых существ. А Алексид в своей «Аттической женщине» говорит следующим образом —

The man who first did say that no philosopher

Would eat of living things, was truly wise.

For I am just come home, and have not bought

A living thing of any kind. I've bought

Some fish, but they were dead, and splendid fish.

Then here are joints of well-fed household lamb,

But he was kill'd last week. What else have I?

Oh, here's some roasted liver. If there be

A man who can this liver prove to have

Or soul or voice or animation,

I will confess I've err'd and broken the law.

Так что теперь, после всего этого, давайте поужинаем. Ибо посмотрите, пока я разговариваю с вами, все фазаны пролетели мимо меня и оказались вне досягаемости, не обращая на меня внимания из-за вашей неуместной болтовни. Но я хотел бы, чтобы вы сказали мне, мой господин Миртил, — сказал Ульпиан, — где вы взяли это слово ὀλβιογάστωρ, а также упоминает ли какой-нибудь древний автор фазана, и я —

Rising at early morn to sail . . . .

не через Геллеспонт, а на рынок, куплю фазана, которого мы с вами сможем съесть вместе.

37. И Миртил сказал: — На этом условии я расскажу вам. Амфис использует слово ὀλβιογάστωρ в своей «Гинекомании», где он говорит следующее —

Eurybates, you hunter of rich smells,

You surely are the most well-fed (ὀλβιογάστωρ) of men.

А что касается птицы, называемой фазаном, то этот восхитительный писатель Аристофан упоминает ее в своей пьесе под названием «Птицы». В этой пьесе есть два старых афинянина, которые из любви к праздности ищут город, где нечего делать, чтобы жить там; и поэтому им нравится жизнь среди птиц. И соответственно они приходят к птицам: и когда внезапно какая-то дикая птица летит к ним, они, встревоженные этим зрелищем, утешают друг друга и говорят много вещей, и среди них они говорят это —

A. What now is this bird which we here behold?

Will you not say?

B. I think it is a pheasant.

И я также понимаю отрывок в «Облаках» как относящийся к птицам, а не к лошадям, как многие полагают —

The Phasian flocks, bred by Leogoras.

Ибо вполне возможно, что Леогор мог разводить лошадей, а также фазанов. И Леогор также высмеивается как гурман Платоном в его «Очень несчастном человеке».

PHEASANTS.

А Мнесимах в своей пьесе под названием «Филипп» (а Мнесимах — один из поэтов Средней комедии) говорит —

And as the proverb runs, it is more rare

Than milk of birds, or than a splendid pheasant

Artistically pluck'd.

А Феофраст Эресийский, ученик Аристотеля, упоминает их в третьей книге своего «Трактата о животных», говоря почти следующее: «Существует также некоторое различие в птицах. Ибо тяжелые птицы, которые не так хорошо приспособлены для полета, такие как вальдшнеп, куропатка, петух и фазан, очень хорошо приспособлены для ходьбы и имеют густое оперение». А Аристотель в восьмой книге своей «Истории животных» пишет так: «Из птиц есть такие, которые любят купаться в пыли, и такие, которые любят мыться, и такие, которые ни пылятся, ни моются. И те, которые плохо летают, но держатся преимущественно на земле, любят купаться в пыли; такие как обыкновенная курица, куропатка, вальдшнеп, фазан, жаворонок». Спевсипп также упоминает их во второй книге своего трактата «О вещах, подобных друг другу». И имя, которое эти люди дают фазану, — φασιανὸς, а не φασιανικός.

38. Но Агатархид Книдский в тридцать четвертой книге своей «Истории дел Европы», говоря о реке Фасис, пишет следующее: «Но великое множество птиц, называемых фазанами (φασιανοι), прилетает ради пищи в места, где устья рек впадают в море». А Калликсен Родосский в четвертой книге своего «Описания Александрии», описывая процессию, которая имела место в Александрии, когда царем был Птолемей, прозванный Филадельфом, упоминает как очень необычное обстоятельство, связанное с этими птицами: «Затем были принесены в клетках попугаи, павлины, цесарки, фазаны и огромное количество эфиопских птиц». А Артемидор, ученик Аристофана, в своей книге под названием «Кулинарный глоссарий» и Памфил Александрийский в своем трактате «О названиях и словах» представляют Эпенета, говорящего в своей «Кулинарной книге», что фазан также называется τατύρας. Но Птолемей Эвергет во второй книге своих «Комментариев» говорит, что фазан называется τατύρας. Вот что я могу рассказать вам о фазане, которого я видел принесенным ради вас, как будто у нас у всех лихорадка. Но вы, если не выполните согласно вашему соглашению то, что обещали мне завтра, я не говорю, что привлеку вас к суду за обман, но я отправлю вас жить возле Фасиса, как Полемон, «Описатель мира», желал утопить Истра, ученика Каллимаха, историка, в реке того же имени.

39. Следующее, что нужно упомянуть, — это вальдшнеп. Аристофан в «Аистах» говорит —

The woodcock, most delicious meat to boil,

Fit dish for conqueror's triumphal feast.

А Александр Миндский говорит, что это птица немного крупнее куропатки и вся в пятнах на спине, цвета глиняной посуды, но немного более красноватая. И ее ловят охотники, потому что она тяжело летает из-за коротких крыльев; и это птица, любящая купаться в пыли, очень плодовитая, и питается семенами. Но Сократ в своем трактате «О границах, местах, огне и камнях» говорит: «Вальдшнеп, будучи перевезенным в Египет из Лидии и выпущенным там в лесах, некоторое время издавал звук, похожий на перепелиный: но после того, как река обмелела и возник большой дефицит, от которого умерло много местных жителей, они не переставали издавать, как делают это по сей день, голос, более отчетливый, чем у самых ясно говорящих детей: «Тройные беды злодеям». Но когда их ловят, их не только невозможно приручить, но они даже перестают издавать какой-либо звук; но если их снова отпустить, они обретают голос». И Гиппонакт упоминает их так —

Not eating woodcocks or the timid hare.

А Аристофан в «Птицах» также упоминает их. А в «Ахарнянах» он говорит о них как об очень распространенных в округе Мегары. И аттические писатели ставят облеченный знак на существительное способом, совершенно противоречащим аналогии. Ибо слова более чем из двух слогов, оканчивающиеся на ας, когда конечная α долгая, являются баритонами; как, например, ἀκάμας, Σακάδας, ἀδάμας. И мы должны также читать во множественном числе ἀττάγαι, а не ἀτταγῆνες.

THE PORPHYRION.

40. Есть также птица, называемая порфирион. И хорошо известно, что эта птица упоминается Аристофаном. А Полемон в пятой книге своего трактата, адресованного Антигону и Адею, говорит, что птица, называемая порфирионом, когда ее держат в доме, очень внимательно следит за теми женщинами, у которых есть мужья; и обладает таким мгновенным восприятием любого, кто совершает прелюбодеяние, что, когда она замечает это, она сообщает об этом хозяину дома, прерывая свое собственное существование, повесившись. И, говорит он, она никогда не принимает пищу, прежде чем не обойдет все место, ища какое-нибудь пятно, которое может ей подойти; и затем она купается в пыли там, и моется, и после этого питается. А Аристотель говорит, что у нее раздвоенные лапы, и что она темно-синего цвета, с длинными ногами, с клювом алого цвета, начинающимся от самой головы; размером примерно с петуха обычной породы; и у нее маленькая глотка, из-за чего она хватает пищу лапой и делит ее на крошечные кусочки. И она пьет жадно; и у нее по пять пальцев на каждой лапе, из которых средний — самый большой. Но Александр Миндский во второй книге своего трактата «Об истории птиц» говорит, что птица происходит родом из Ливии и что она священна для богов Ливии.

Есть также другая птица, называемая порфирида. Каллимах в своем трактате «О птицах» говорит, что порфирида отличается от порфириона, и перечисляет этих двух птиц отдельно. И он говорит, что порфирион принимает пищу, прячась в темноте, чтобы никто не видел ее; ибо она ненавидит тех, кто приближается к ее пище. И Аристофан также упоминает порфириду в своей драме под названием «Птицы». И Ивик говорит о некоторых птицах, которых он называет латипорфиридами, и говорит: «Есть некоторые пестрые утки с пурпурными шеями, которые часто посещают самые высокие ветви деревьев; и птицы, называемые латипорфиридами с пестрыми шеями, и зимородки с распростертыми крыльями». И в другом месте он говорит —

You're always bearing me aloft, my mind,

Like some bold porphyris, with out-stretch'd wings.

41. Следующая птица — куропатка. Очень многие авторы упоминают эту птицу, как и Аристофан. И некоторые из них в косвенных падежах сокращают предпоследний слог существительного; как Архилох, где он пишет —

πτώσσουσαν ὥς τε πέρδῖκα,

так же, как ὄρτῦγα и χοίνῖκα имеют короткий предпоследний слог. Но обычно он делается долгим аттическими писателями. Софокл в «Камиках» говорит —

A man arrived, who in the famous hills

Of Attica is a namesake of the partridge (πέρδι:κος).

А Ферекрат, или кто бы ни написал «Хирона», говорит —

He goes against his will, like any partridge (πέρδικος τρόπον).

А Фриних в своих «Трагиках» говорит —

And Cleombrotus the son of Perdix (Πέρδικος),

(ибо птица иногда приводится как образец распутства).

Никофон в своих «Ремесленниках» говорит —

The hepseti, and all those partridges (περδι:κας).

Но Эпихарм в своих «Пирующих» использует слово с коротким предпоследним слогом, где он говорит —

They brought in cuttle-fish, who swim the deep,

And partridges (πέρδικας) who fly in lofty air.

А Аристотель дает следующий отчет об этой птице: «Куропатка — это наземная птица с раздвоенными лапами; и она живет пятнадцать лет: но самка живет даже больше. Ибо среди всех птиц самка живет дольше самца. Она откладывает яйца и высиживает своих птенцов сама, как это делает обычная курица. И когда она осознает, что ее преследуют, она отходит от своего гнезда и катится возле ног охотника, давая ему надежду, что он может поймать ее; и так она обманывает его, пока ее птенцы не улетят, а затем она улетает сама».

PARTRIDGES.

42. «Но это очень злобное и хитрое животное; и, более того, оно очень предано любовным утехам; из-за чего оно разбивает яйца своей курицы, чтобы не быть лишенным ее, пока она их высиживает; и поэтому курица, зная это, убегает и прячет свои яйца». И Каллимах дает тот же отчет в своем трактате «О птицах». И одиночные птицы сражаются друг с другом, и та, которая побеждена, становится парой победителя. Но Аристотель говорит, что они все по очереди используют птицу, которая была побеждена, как свою пару, и что прирученные птицы также берут диких в качестве своих пар. И птица, которая побеждена другой, терпеливо позволяет обращаться с собой как с парой. И это происходит в определенное время года, как также утверждает Александр Миндский. И они откладывают свои яйца на землю, причем как петухи, так и курицы делают себе отдельные гнезда. И вожак диких птиц нападает на приманку-куропатку, и когда он пойман, другой выходит сражаться с приманкой; и это делается всякий раз, когда птица, используемая для приманки, — петух; но когда для этой цели используется курица, тогда она кукарекает, пока вожак диких птиц не встретит ее, и остальные дикие птицы собираются и отгоняют его от курицы, потому что он уделяет внимание ей, а не им; из-за чего иногда он приближается, не издавая никакого шума, чтобы никакая другая птица не услышала его голос и не пришла сразиться с ним. И иногда курица также сдерживает кукареканье петуха, когда он приближается: и очень часто, когда она сидит на своем гнезде, она сходит с него, заметив петуха, приближающегося к приманке, и остается там, чтобы принять его объятия, чтобы отвлечь его от приманки. И так сильно стремятся к размножению своего вида как перепела, так и куропатки, что они попадают в руки охотников из-за этого, сидя на черепице. Говорят также, что когда куриц-куропаток берут на охоту, даже когда они видят или чувствуют запах петуха, стоящего или летящего по ветру, они беременеют, а некоторые говорят, что они немедленно начинают откладывать яйца. И во время размножения они летают с открытыми ртами, высовывая языки, как курицы, так и петухи. А Клеарх говорит в своем трактате «О паническом страхе»: «Воробьи и куропатки, а также обычная домашняя курица и перепел стремятся к размножению своего вида не только в тот момент, когда они видят курицу, но даже как только слышат ее голос. И причина этого — чрезмерное впечатление, произведенное на их умы любовными удовольствиями и близостью. И вы можете легче увидеть все, что происходит в отношении размножения их вида, если поставите зеркало напротив них. Ибо они бегут вперед, обманутые видимостью, и ведут себя так, как будто видят курицу, и так попадаются. Только обычный домашний петух так не делает. Но восприятие отраженного изображения действует на них лишь настолько, чтобы заставить их желать сражаться». И это утверждение Клеарха.

43. Куропаток некоторые люди называют κάκκαβαι, как, например, Алкман, который говорит следующее —

Alcman, too, began the strain;

And he introduced into the language

The compound name of κακκαβίδες:

показывая достаточно ясно, что он научился составлять это слово из шума, издаваемого куропатками. Из-за чего также Хамелеон Понтийский сказал, что открытие музыки было первоначально сделано древними от птиц, поющих в пустынных местах; подражая которым, они пришли к искусству музыки; но не все куропатки издают шум, называемый κακκαβίζειν, или кудахтанье. Во всяком случае, Феофраст в своем трактате «О различных шумах, издаваемых животными одного вида» говорит: «Куропатки в Аттике, возле Коридаллоса, со стороны города, кудахчут; но те, что на другой стороне, чирикают». А Басилид во второй книге своей «Истории Индии» говорит: «Миниатюрные люди в тех странах, которые сражаются с журавлями, часто переносятся куропатками». А Менекл в первой книге своих «Сборников» говорит: «Пигмеи сражаются как с куропатками, так и с журавлями». Но существует другой вид куропатки, найденный в Италии, темного цвета на крыльях, и меньшего размера, с клювом, склоняющимся в малейшей возможной степени к красному цвету. Но куропатки возле Кирры совсем не приятны на вкус из-за природы их пищи. Но куропатки в Беотии либо вообще не перелетают в Аттику, либо, когда они это делают, их легко узнать по их голосам, как мы упоминали ранее. Но куропатки, которые найдены в Пафлагонии, говорит Феофраст, имеют два сердца. А те, что на острове Скиатос, питаются моллюсками. И иногда у них бывает до пятнадцати или шестнадцати птенцов за раз; и они могут летать только на короткие расстояния, как говорит нам Ксенофонт в первой книге своего «Анабасиса», где он пишет: «Но если кто-то внезапно вспугнет дрофу, ее легко поймать; ибо они могут летать только на короткое расстояние, как куропатки, и они очень быстро устают; но их мясо очень вкусное».

THE BUSTARD.

44. А Плутарх говорит, что Ксенофонт совершенно прав насчет дрофы; ибо огромное количество этих птиц привозится в Александрию из прилегающих частей Ливии; будучи выслеженными и пойманными таким образом. Животное очень подражательное, дрофа; будучи особенно склонной подражать всему, что она видит, делает человек; и соответственно она делает все, что видит, делают охотники. И они, стоя напротив нее, мажут себя под глазами какой-то мазью, приготовив другие различные мази, рассчитанные на то, чтобы закрыть глаза и веки; и эти другие мази они помещают в неглубокие блюда возле дроф. И так дрофы, видя, что люди мажут себя под глазами, делают то же самое сами, беря мази из этих блюд; и этим способом они быстро попадаются. А Аристотель пишет следующий отчет о них: «Это перелетная птица с раздвоенными лапами и тремя пальцами; размером примерно с большого петуха, цвета перепела, с длинной головой, острым клювом, тонкой шеей, большими глазами, костяным языком, и у нее нет зоба». Но Александр Миндский говорит, что она также называется λαγωδίας. И он говорит также, что она жует жвачку и что она очень любит лошадь; и что если кто-то наденет лошадиную шкуру, он может поймать столько, сколько захочет; ибо они подходят к нему тогда по своей собственной воле. И вскоре, в другом отрывке, Аристотель говорит нам: «Дрофа чем-то похожа на сову, но это не птица, которая летает ночью; и у нее большие перья возле ушей, из-за чего она называется ὦτος, от ὦτα; и она размером примерно с голубя, и великий подражатель человечеству; и соответственно ее ловят, танцуя напротив них». И она по форме чем-то похожа на человека, и она подражатель всему, что делает человек. Из-за чего комические поэты называют тех людей, которые легко обманываются любым, кого они случайно встречают, дрофой. Соответственно, при охоте на них человек, который наиболее искусен в этом, стоит напротив них и танцует; и птицы, глядя на танцующего человека, двигаются, как марионетки, дергаемые за ниточки; и затем кто-то подходит сзади них и, не будучи замеченным, хватает их, пока они полностью поглощены удовольствием, которое они получают от подражания.

45. Говорят также, что сплюшка делает то же самое: ибо сказано, что их также ловят, танцуя. И Гомер упоминает их. И есть вид танца, который называется σκὼψ, или сплюшка, от них; получая свое название от разнообразия движений, демонстрируемых этим животным. И сплюшки также наслаждаются подражанием, и именно от их имени мы говорим, что те люди σκώπτουσι, которые продолжают смотреть на человека, которого они хотят высмеять, и копируют все его поведение точным подражанием, копируя поведение этих птиц. Но все птицы, чьи языки правильно сформированы и которые способны издавать членораздельные звуки, подражают голосам людей и других птиц; как попугай и сойка. Сплюшка, как говорит Александр Миндский, меньше обычной совы, и у нее беловатые пятна на оперении свинцового цвета; и она выставляет два пучка перьев из своих бровей на каждом виске. Теперь Каллимах говорит, что есть два вида сплюшек и что один вид кричит, а другой нет — из-за чего один вид называется σκῶπες, а другой вид называется ἀείσκωπες, и эти последние серого цвета.

Но Александр Миндский говорит, что имя написано у Гомера κῶπες без σ, и что это было имя, которое Аристотель дал им; и что их постоянно видят, и что они несъедобны; но что те, которые видны только в конце осени в течение дня или двух, съедобны. И они отличаются от ἀείσκωπες своей скоростью, и они чем-то похожи на горлицу и голубя в темпе. А Спевсипп во второй книге своего трактата «О вещах, подобных друг другу» также называет их κῶπες без σ. Но Эпихарм пишет σκῶπας, эпопсов и сов. А Метродор в своем трактате «Об обычае и привычке» говорит, что сплюшку ловят, танцуя напротив нее.

SPARROWS.

46. Но поскольку, когда мы говорили о куропатках, мы упомянули, что они чрезвычайно влюбчивые птицы, мы должны также добавить, что петух обычной домашней курицы — тоже очень влюбчивая птица; во всяком случае, Аристотель говорит, что когда петухов держат в храмах как посвященных богам, петухи, которые были там раньше, обращаются с любым новичком как с курицей, пока другой не будет посвящен подобным образом. И если никто не посвящен, тогда они сражаются друг с другом, и тот, который победил другого, совершает свою волю над тем, которого он победил. Рассказывают также, что петух, всякий раз, когда он входит в любую дверь, всегда опускает свой гребень, и что один петух никогда не уступает другому без битвы; но Феофраст говорит, что дикие петухи еще более влюбчивы, чем прирученные, он говорит также, что петухи наиболее склонны преследовать куриц в тот момент, когда они покидают свой насест утром, но курицы предпочитают это, когда день продвигается.

Воробьи также очень влюбчивые птицы; из-за чего Терпсиклей говорит, что те, кто ест воробьев, становятся чрезвычайно склонными к любовным утехам; и, возможно, именно из-за такой идеи Сапфо представляет Венеру влекомой воробьями, запряженными в ее колесницу; ибо они очень влюбчивые птицы и очень плодовитые. У воробья около восьми птенцов за один вывод, согласно утверждению Аристотеля. А Александр Миндский говорит, что есть два вида воробьев, один — прирученный вид, а другой — дикий; и он добавляет, что самка воробья слабее в других отношениях, а также что их клювы более рогового цвета, и что их лица не очень белые и не очень черные; но Аристотель говорит, что самец воробья никогда не появляется зимой, но что самки воробьев остаются, делая свои выводы о том, что он считает вероятным, исходя из их цвета; ибо их цвет меняется, как меняется цвет черных дроздов и лысух, которые становятся белее в определенные сезоны. Но жители Элиды называют воробьев δείρηται, как говорит нам Никандр Колофонский в третьей книге своего трактата «О различных диалектах».

47. Мы должны также поговорить о перепеле; они называются ὄρτυγες. И здесь возникает общий вопрос о словах, оканчивающихся на υξ, почему слова с этим окончанием не все имеют одну и ту же букву в качестве характеристики родительного падежа. Я имею в виду ὄρτυξ и ὄνυξ. Ибо мужские простые существительные, оканчивающиеся на ξ, когда гласная υ предшествует ξ, и когда последний слог начинается с любого из неизменяемых согласных или тех, которые являются характеристиками первого спряжения баритонных глаголов, образуют родительный падеж с κ; как κῆρυξ κήρυκος, πέλυξ πέλυκος, Ἔρυξ ἔρυκος, Βέβρυξ, Βέβρυκος; но те, которые не имеют этой характеристики, образуют родительный падеж с γ, как ὄρτυξ ὄρτυγος, κόκκυξ κόκκυγος, ὄρυξ ὄρυγος; и есть одно слово с особым склонением, ὄνυξ ὄνυχος; и как общее правило, в именительном падеже множественного числа они следуют родительному падежу единственного числа, имея ту же характеристику последнего слога. И случай тот же, если последний слог вообще не начинается с согласной.

Но в отношении перепела Аристотель говорит: «Перепел — это перелетная птица с раздвоенными лапами, и он не делает гнезда, а лежит в пыли; и он покрывает свою нору палками из страха перед ястребами; и затем курица откладывает свои яйца в нору». Но Александр Миндский говорит во второй книге своего трактата «О животных»: «Самка перепела имеет тонкую шею, не имея под подбородком тех же черных перьев, которые есть у самца. И когда ее вскрывают, обнаруживается, что у нее нет большого зоба, но у нее большое сердце с тремя долями; у нее также печень и желчный пузырь соединены в ее кишечнике, но у нее маленькая селезенка, и такая, которую нелегко заметить; и ее яички находятся под печенью, как у обычной курицы». И касательно их происхождения Фанодем во второй книге своей «Истории Аттики» говорит: «Когда Эрисихтон увидел остров Делос, который древними назывался Ортигия из-за многочисленных стай перепелов, которые прилетали через море и селились на этом острове как на том, который предоставлял им хорошее укрытие...». А Евдокс Книдский в первой книге своего «Описания круга Земли» говорит, что финикийцы приносят в жертву перепелов Геркулесу, потому что Геркулес, сын Астерии и Юпитера, когда был на пути к Ливии, был убит Тифоном и возвращен к жизни Иолаем, который принес перепела к нему и поднес к его носу, и запах оживил его. Ибо когда он был жив, он был, говорит Евдокс, очень неравнодушен к этой птице.

48. Но Эвполид использует слово в его уменьшительной форме и в своей пьесе под названием «Города» называет их ὀρτύγια, говоря следующее —

A. Tell me now, have you ever bred any ὄρτυγες̣?

B. I've bred some small ὀρτύγια. What of that?

А Антифан в своей пьесе под названием «Селянин» говорит следующее, используя также форму ὀρτύγιον —

For what now could a man like you perform,

Having the soul of a quail (ὀρτυγίου)?

Это странное выражение, которое использует Пратин, который в своих «Дименах», или «Кариатидах», называет перепела птицей со сладким голосом, если только перепела не имеют голосов во флиасийской или лакедемонской стране, как куропатки; и, возможно, именно от этого также птица, называемая σίαλις, получила свое название, как говорит Дидим. Ибо почти все птицы получают свои названия от звуков, которые они издают.

QUAILS.

Есть также птица, называемая ὀρτυγομήτρα (которая упоминается Кратетом в его «Хиронах», где он говорит —

The ὀρτυγομήτρα came from Ithaca.)

А Александр Миндский также упоминает ее и говорит, что по размеру она почти равна горлице; что у нее длинные ноги, стройное тело и она очень пуглива. И в отношении охоты на перепелов Клеарх Солийский упоминает некоторые очень необычные обстоятельства в своей книге, которая озаглавлена «Трактат о тех вещах, которые были утверждены на математических принципах в «Государстве» Платона», где он пишет следующее: «Перепела во время размножения, если кто-то поставит зеркало напротив них и петлю перед ним, бегут к птице, которая видна в зеркале; и так попадают в петлю». И о птицах, называемых галками, он делает похожее утверждение, говоря: «И очень похожее происходит с галками из-за их естественно привязчивого характера друг к другу. Ибо они — самая хитрая птица; тем не менее, когда чаша, полная масла, помещается возле них, они стоят на краю чаши и смотрят вниз, а затем бросаются вниз к птице, которая кажется видимой в жидкости. Вследствие чего, когда они пропитываются маслом, их крылья слипаются и заставляют их быть легко пойманными». И аттические писатели делают средний слог косвенных падежей ὄρτυξ долгим, как δοίδῦκα и κήρῦκα; как говорит нам Деметрий Иксион в своем трактате «О диалекте александрийцев». Но Аристофан в «Мире» использовал слово с коротким предпоследним слогом ради метра, написав —

The tame domestic quails (ὄρτῦγες οἰκογενεῖς).

Есть также птица, называемая χέννιον, которая является маленьким видом перепела, которая упоминается Клеоменом в его письме к Александру, где он выражает себя следующим образом: «Десять тысяч консервированных лысух, и пять тысяч вида дрозда, называемого тилас, и десять тысяч консервированных χέννια». А Гиппарх в своей «Египетской Илиаде» говорит —

I cannot fancy the Egyptian life,

Plucking the chennia, which they salt and eat.

49. И даже лебедей в большом изобилии не недоставало на наших пирах. И Аристотель говорит следующим образом об этой птице: «Лебедь — это плодовитая птица и сварливая. И, действительно, они настолько любят сражаться, что часто убивают друг друга. И лебедь будет сражаться даже с орлом; хотя он не начинает битву сам. И они — мелодичные птицы, особенно ближе к моменту своей смерти. И они также пересекают моря, напевая. И они перепончатолапые и питаются травой». Но Александр Миндский говорит, что, хотя он следовал за множеством лебедей, когда они умирали, он никогда не слышал, чтобы хоть один пел. А Гегесианакс Александрийский, который составил книгу Кефалиона, называемую «История Трои», говорит, что Кикн, который сражался с Ахиллесом в одиночном бою, кормился в Левкофрисе птицей того же имени, то есть лебедем. Но Бой, или Бойо, который, как говорит Филохор, было его правильным именем, в своей книге «О происхождении птиц» говорит, что Кикн был превращен в птицу Марсом и что, когда он пришел к реке Сибарис, он был в клетке с журавлем. И он говорит также, что лебедь выстилает свое гнездо той особой травой, которая называется lygæa.

И касательно журавля (γέρανος), Бой говорит, что среди пигмеев была очень хорошо известная женщина, чье имя было Герана. И она, будучи почитаемой как бог своими соотечественниками, легкомысленно относилась к тем, кто были действительно богами, и особенно к Юноне и Диане. И соответственно Юнона, будучи возмущенной, превратила ее в неприглядную птицу и сделала ее враждебной и ненавистной пигмеям, которые привыкли почитать ее. И он говорит также, что от нее и Никодама родилась сухопутная черепаха. И как общее правило, человек, который сочинил все эти басни, утверждает, что все птицы были раньше людьми.

50. Следующая птица, которую нужно упомянуть, — это голубь. Аристотель говорит, что существует только один род голубя, но пять подчиненных видов; написав так: «Голубь, œnas, phaps, горлица и горлица». Но в пятой книге своего трактата «О частях животных» он не упоминает phaps, хотя Эсхил в своей трагедии под названием «Протей» упоминает эту птицу в следующей строке —

Feeding the wretched miserable phaps,

Entangled as to its poor broken sides

Within the winnowing spokes.

PIGEONS.

А в своем «Филоктете» он использует слово в родительном падеже множественного числа, φαβῶν. «Œnas, тогда, — говорит Аристотель, — немного крупнее голубя, и у него оперение цвета пус; но phaps — это что-то среднее между голубем и œnas. И вид, называемый phassa, размером примерно с обычного петуха, но цвета пепла; и горлица меньше всех других видов и цвета золы. И эта последняя видна только летом, а зимой она держится в своей норе. Теперь, phaps и обычный голубь видны всегда, но œnas видна только осенью. И вид, называемый phassa, говорят, живет дольше, чем любой из других; ибо она живет тридцать или сорок лет. И самцы никогда не покидают самок до дня своей смерти, и самки никогда не бросают самца: но когда один умирает, другой остается одиноким: и вороны, и грачи, и галки все делают то же самое. И в каждом виде рода голубь как самец, так и самка сидят на яйцах по очереди; и когда птенцы вылупляются, самец плюет на них, чтобы предотвратить их очарование. И курица откладывает два яйца, первое из которых дает петуха, а второе — курицу. И они откладывают в любое время года; так что они откладывают десять или одиннадцать раз в год; и в Египте они откладывают двенадцать раз; ибо курица беременеет снова на самый следующий день после того, как она откладывает». И далее, в той же книге, Аристотель говорит, что вид, называемый περιστερὰ, отличается от πελειὰς, и πελειὰς — наименьший из двух. И πελειὰς легко приручается; но περιστερὰ черная, маленькая и имеет красные грубые лапы; из-за чего никто не держит их. Но он упоминает особенность вида, называемого περιστερὰ, что они целуют друг друга при ухаживании, и что если самцы пренебрегают этим, самки не допускают их объятий. Однако старые голуби не проходят через эту формальность; но опускают поцелуи и все равно преуспевают в своем ухаживании, но молодые всегда целуются, прежде чем они приступают к действию. И самки тоже ухаживают друг за другом, когда нет петуха под рукой, целуя друг друга заранее. Но все же, поскольку нет реальных результатов, яйца, которые они откладывают, никогда не дают птенцов. Дорийцы, однако, считают πελειὰς и περιστερὰ идентичными; и Софрон использует эти два слова как синонимы в своих «Женщинах-актрисах». Но Каллимах в своем трактате «О птицах» говорит о pyrallis, голубе, вяхире и горлице как обо всех разных друг от друга.

51. Но Александр Миндский говорит, что голубь никогда не поднимает голову, когда пьет, как это делает горлица; и что он никогда не издает никакого звука зимой, кроме как когда очень хорошая погода. Говорят также, что когда вид, называемый œnas, съел семя омелы, а затем оставляет свой помет на любом дереве, омела после этого растет на этом дереве. Но Даимах в своей истории Индии говорит, что голуби яблочно-зеленого цвета найдены в Индии. А Харон Лампсакский в своей истории Персии, говоря о Мардонии и о потерях, которые персидская армия понесла возле горы Афон, пишет следующее: «И это был первый раз, когда белые голуби были когда-либо увидены греками; ибо они никогда не существовали в этой стране». А Аристотель говорит, что голуби, когда рождаются их птенцы, едят много земли, пропитанной солью, а затем открывают рты своих птенцов и плюют соль в них; и этим способом готовят их глотать и переваривать свою пищу.

А в Эриксе на Сицилии есть определенное время, которое сицилийцы называют «Отъезд», в которое время они говорят, что Богиня отправляется в Африку: и в это время все голуби в округе исчезают, как будто они сопровождали Богиню в ее путешествии. И после девяти дней, когда празднуется фестиваль, называемый καταγώγια, то есть «Возвращение», после того, как один голубь прибыл первым, пролетев через море как авангард, и влетел в храм, остальные следуют быстро. И на это все жители вокруг, которые обеспечены, пируют; и остальные хлопают в ладоши от радости. И в то время все место пахнет маслом, которое они используют как своего рода знак возвращения Богини. Но Автократ в своей истории Ахайи говорит, что Юпитер однажды изменил свою форму на форму голубя, когда он был влюблен в девушку в Эгиуме, чье имя было Фтия. Но аттические писатели используют слово также в мужском роде, περιστερός. Алексид в своих «Люди, сбегающиеся вместе» говорит —

For I am the white pigeon (περιστερὸς) of Venus;

But as for Bacchus, he knows nothing more

Than how to get well drunk; and nothing cares

Whether 'tis new wine that he drinks or old.

DUCKS.

Но в своей пьесе «Родосская», или «Женщина, ласкающая», он использует слово в женском роде; и говорит в том отрывке, что сицилийские голуби превосходят всех других —

Breeding within some pigeons from Sicily,

The fairest shaped of all their species.

А Ферекрат в своих «Художниках» говорит —

Send off a pigeon (περιστερὸν) as a messenger.

А в своей «Петале» он использует уменьшительную форму περιστέριον, где он говорит —

But now, my pigeon, fly thou like Callisthenes,

And bear me to Cythera and to Cyprus.

А Никандр во второй книге своих «Георгик» упоминает сицилийских горлиц и голубей и говорит —

And do you in your hall preserve a flock

Of fruitful doves from Sicily or Dracontium,

For it is said that neither kites nor hawks

Incline to hurt those choice and sacred birds.

52. Мы должны также упомянуть уток. Самец этих птиц, как говорит Александр Миндский, крупнее самки и имеет более богато окрашенное оперение: но птица, которая называется glaucion, из-за цвета своих глаз, немного меньше утки. И из вида, называемого boscades, самец отмечен весь линиями, и он также меньше утки; и у самцов короткие клювы, слишком маленькие, чтобы быть в справедливой пропорции к их размеру: но маленькая нырковая птица — наименьшая из всех водных птиц, будучи грязного черного оперения, и у нее острый клюв, поворачивающийся вверх к глазам, и она много ходит под водой. Есть также другой вид boscades, крупнее утки, но меньше chenalopex: но виды, которые называются phascades, немного крупнее маленьких нырковых птиц, но во всех других отношениях они напоминают уток. И вид, называемый uria, не намного меньше утки, но что касается его оперения, оно грязного глиняного цвета, и у него длинный и узкий клюв: но лысуха, которая также имеет узкий клюв, более круглой формы и пепельного цвета возле желудка, и скорее чернее на спине. Но Аристофан в «Ахарнянах» в следующих строках упоминает утку и нырковую птицу, от чьих имен (νῆττα и κολυμβὰς) мы получаем глаголы νήχομαι, плавать, и κολυμβάω, нырять, с большим количеством других водных птиц —

Ducks too, and jackdaws, woodcocks too, and coots,

And wrens, and divers.

Каллимах также упоминает их в своем трактате «О птицах».

53. Нам часто подавали блюдо под названием «парастаты», которое упоминается Эпенетом в его «Поваренной книге» и Семаристом в третьей и четвертой книгах его трактата «О синонимах». Этим именем называют яички. Но когда подали мясо с очень ароматным соусом и кто-то сказал: «Дайте мне тарелку этого задохнувшегося мяса», Ульпиан, этот Дедал имен, произнес: «Я сам задохнусь, если вы не скажете мне, где нашли упоминание о мясе такого рода; ибо я не стану называть их так, пока не узнаю». И он сказал, что Страттид в своих «Македонянах» или «Кинесии» говорит:

Take care, and often have some suffocated meat.

А Эвбул в своем «Катаколломеносе» говорит:

And platters heap'd with quantities of meat

Suffocated in the Sicilian fashion.

А Аристофан в своих «Осах» сказал:

Some suffocated meat in a platter.

А Кратин в своих «Делийках» говорит:

And therefore do you take some meat and pound it,

Having first neatly suffocated it.

А Антифан в своем «Селянине» говорит:

And first of all

I bring you the much-wish'd-for barley-cake,

Which the all-genial mother Ceres gives

A joyful gift to mortals; and besides,

Some tender limbs of suffocated goats

Set round with herbs, a young and tender meat.

B. How say you?

A. I am going through a tragedy

Of the divinest Sophocles.

54. И когда разносили молочных поросят, и гости поинтересовались, упоминаются ли они у какого-либо древнего автора, кто-то сказал: Ферекрат в своем «Рабе-наставнике» говорит:

I stole some sucking-pigs not fully grown.

А в своих «Дезертирах» он говорит:

SUCKLINGS.

Are you not going to kill a sucking-pig?

А Алкей в своей «Палестре» говорит:

For here he is himself, and if I grunt

One atom more than any sucking-pig . . . .

А Геродот в первой книге говорит, что в Вавилоне есть золотой алтарь, на котором дозволено приносить в жертву только молочных поросят. Антифан говорит в своем «Филетере»:

There's here a pretty little cromaciscus

Not yet wean'd, you see.

А Гениох в своем «Полиевкте» говорит:

The ox was brazen, long since past all boiling,

But he perhaps had taken a sucking-pig,

And slaughter'd that.

А Анакреонт говорит:

Like a young sucking kid, which when it leaves

Its mother in the wood, trembles with fear.

А Крат в своих «Соседях» говорит:

For now we constantly have feasts of lovers,

As long as we have store of lambs and pigs

Not taken from their dams.

А Симонид изображает Данаю говорящей так над Персеем:

O my dear child, what mis'ry tears my soul!

But you lie sleeping,

You slumber with your unwean'd heart.

А в другом месте он говорит об Археморе:

Alas the wreath! They wept the unwean'd child,

Breathing out his sweet soul in bitter pangs.

А Клеарх в своих «Жизнеописаниях» говорит, что Фаларид-тиран дошел до такой степени жестокости, что пировал, поедая младенцев. И существует глагол θῆσθαι, что означает «сосать молоко» (Гомер говорит:

Hector is mortal, and has suck'd the breast;)

потому что материнская грудь вкладывается в рот младенцу. И такова этимология слова τίτσθος, «грудь», от τίθημι, «класть», потому что груди таким образом вкладываются в рот детям.

After she'd lull'd to sleep the new-born kids,

As yet unweaned from their mother's breast.

55. И когда разносили антилоп, Палмед Элейский, собиратель слов, сказал: «Мясо антилоп (δόρκωνες) неплохое». А Миртил сказал ему: «Слово только δορκάδες, а не δόρκωνες». Ксенофонт в первой книге своего «Анабасиса» говорит: «И были в той части дрофы и δορκάδες».

56. Следующее, что нужно упомянуть, — это павлин. И то, что это редкая птица, видно из того, что говорит Антифан в своем «Солдате», или «Тихоне», где его слова таковы:

And then some man brought in one single pair

Of peacocks to the city; 'twas a sight

Wondrous to see; now they're as thick as quails.

А Эвбул говорит в своем «Фениксе»:

The peacock is admired for his rarity.

«Павлин, — говорит Аристотель, — имеет расщепленные копыта и питается травой; он начинает размножаться, когда ему исполняется три года, в этом возрасте он также приобретает богатые и разнообразные цвета своего оперения; и он сидит на яйцах около тридцати дней, и раз в год откладывает двенадцать яиц, и откладывает их не все сразу, а с интервалами, откладывая каждые три дня. Но в первый год яйцекладки курица откладывает не более восьми яиц; и иногда она откладывает «ветряные» яйца, как обычная курица, но не более двух; и она сидит на своих яйцах и высиживает их почти так же, как обычная курица». А Эвполид в своих «Дезертирах из армии» говорит о павлине в следующих выражениях:

Lest I should keep in Pluto's realm,

A peacock such as this, who wakes the sleepers.

И существует речь оратора Антифана, которая озаглавлена «О павлинах». И в этой речи нет ни одного прямого упоминания названия «павлин», но он неоднократно говорит о них в ней как о птицах с пестрым оперением, говоря: «Что Дем, сын Пирилампа, разводит этих птиц, и что из желания увидеть этих птиц очень многие люди приезжают из Лакедемона и из Фессалии и проявляют большое беспокойство, чтобы достать несколько яиц». И относительно их внешнего вида он пишет так: «Если кто-то пожелает перевезти этих птиц в город, они улетят и улетят; и если он подрежет им крылья, он отнимет у них красоту. Ибо их крылья — это их красота, а не их тело». И о том, что люди очень стремились их увидеть, он рассказывает впоследствии в той же книге, где говорит: «Но во время праздника новолуния любой желающий допускается их увидеть, а в другие дни, если кто-то приходит и хочет их увидеть, ему это никогда не разрешается; и это не обычай вчерашнего дня или недавняя практика, а та, которая существует уже более тридцати лет».

THE ATTIC FORM OF NOUNS IN ΩΣ.

57. «Но афиняне называют слово ταῶς, — как говорит нам Трифон, — с циркумфлексом и придыханием на последнем слоге. И они читают его написанным таким образом в «Дезертирах из армии» Эвполида, в отрывке, который уже был процитирован, и в «Птицах» Аристофана —

Are you then Tereus? are you a bird or a peacock (ταῶς)?

И в другом отрывке он пишет:

A bird then; what kind? is it not a peacock (ταῶς)?

Но в дательном падеже они говорят ταὧνι, как Аристофан в той же пьесе. Но совершенно невозможно в аттическом или ионическом диалектах, чтобы в существительных, имеющих более одного слога, последний слог, начинающийся с гласной, был придыхательным; ибо совершенно неизбежно, что он должен произноситься с тонким придыханием, как νεὢς, λεὢς, Τυνδάρεὠς, Μενέλεὠς, λειπόνεὠς, εὔνεὠς, Νείλεὠς, πρᾶὀς, ὑίὀς, Κεῖὀς, χῖὀς, δῖὀς, χρεῖὀς, πλεῖὀς, λεῖὀς, λαιὄς, βαιὂς, φαιὂς, πηὂς, γόὀς, θοὂς, ῥόὀς, ζωὄς. Ибо придыхание любит начинать слово, и по своей природе склонно к началу, и никогда не включается в последнюю часть слова. И название ταὧς происходит от растяжения (τάσις) крыльев». А Селевк в пятой книге своего трактата «О эллинизмах» говорит: «Павлин, ταὧς: — но аттики, вопреки всякому правилу, и придыхают, и ставят циркумфлекс на последний слог; но придыхание прикрепляется только к первой гласной, когда она начинает слово в простом произношении слова, и там, занимая ведущее положение и двигаясь быстрее, оно занимает первое место в слове. Соответственно, афиняне, вследствие этого расположения, наблюдая присущий характер этого дыхания, не ставят его на гласные, как они часто делают с ударениями и придыханиями, а ставят его перед ними. И я думаю, что древние имели обыкновение обозначать придыхание символом H, по какой причине римляне пишут букву H в начале всех придыхательных существительных, показывая ее преобладающую природу; и если это правильный символ придыхания, то ясно, что противоречит всякому разуму и аналогии, что слово ταῶς имеет какое-либо дыхание, отмеченное на нем аттическими писателями».

58. И поскольку на банкете возникло гораздо больше дискуссий о каждом из поданных блюд; — Но я, — сказал Лаврентий, — следуя примеру нашего превосходнейшего друга Ульпиана, сам также скажу вам кое-что (ибо мы питаемся дискуссиями). Что вы думаете о тетереве? И когда кто-то сказал: «Он — вид птицы» (а у сыновей грамматиков принято говорить обо всем, что им упоминают таким образом: «Это вид растения, вид птицы, вид камня»); Лаврентий сказал: — А я, мой добрый друг, знаю, что достопочтенный Аристофан в своих «Птицах» упоминает тетерева в следующих строках —

With the porphyrion and the pelican,

And pelecinnus, and the phlexis too,

The grouse and peacock.

Но я хочу узнать от вас, есть ли какое-либо упоминание об этой птице у какого-либо другого автора. Ибо Александр Миндский во второй книге своего трактата «О крылатых животных» говорит о ней как о птице не очень большого размера, а скорее как об одной из птиц поменьше. Ибо его слова таковы: «Тетерев, птица размером примерно с грача, глиняного цвета, пестрая с пятнами грязного цвета и длинными линиями, питающаяся фруктами; и когда она откладывает яйца, она кудахчет (τετράζει), от чего и происходит ее название (τέτραξ)». А Эпихарм в своей «Свадьбе Гебы» говорит —

For when you've taken quails and sparrows too,

And larks who love to robe themselves in dust,

And grouse, and rooks, and beauteous fig-peckers.

А в другом отрывке он говорит —

There were the herons with their long bending necks,

A numerous flock; and grouse, and rooks besides.

LOINS.

Но поскольку никто из вас ничего не может сказать по этому поводу (так как вы все молчите), я покажу вам саму птицу; ибо, когда я был прокуратором императора в Мисии и управляющим всеми делами этой провинции, я видел эту птицу в той стране. И узнав, что она называется этим именем среди мисийцев и пеонийцев, я вспомнил, что это за птица, по описанию, данному Аристофаном. И полагая, что эта птица была сочтена всезнающим Аристотелем достойной упоминания в том его труде, который стоит многих талантов (ибо говорят, что Стагирит получил восемьсот талантов от Александра в качестве его вклада в завершение его «Истории животных»), когда я обнаружил, что в этом труде нет упоминания о ней, я был рад, что у меня есть достопочтенный Аристофан в качестве неопровержимого свидетеля в этом деле. И пока он это говорил, вошел раб, принеся тетерева в корзине; но он был по размеру больше самого крупного петуха из домашней птицы, и по внешнему виду был очень похож на порфириона; и у него были сережки, свисающие с ушей с каждой стороны, как у обычного петуха; и голос его был громким и резким. И вот, после того как мы полюбовались красотой птицы, через некоторое время одного подали на стол приготовленным; и мясо его было похоже на мясо страуса, которое мы часто имели обыкновение есть.

59. Было также блюдо под названием «поясница» (ψύαι). Поэт, написавший поэму под названием «Возвращение Атридов», в третьей книге говорит —

And with his rapid feet Hermioneus

Caught Nisus, and his loins with spear transfix'd.

А Симарист в третьей книге своих «Синонимов» пишет так: «Мясо поясницы, которое выступает с каждой стороны, называется ψύαι, а углубления с каждой стороны они называют κύβοι и γάλλιαι». А Клеарх во второй книге своего трактата «О суставах в человеческом теле» говорит так: «Есть мясо, полное мышц, с каждой стороны; которое некоторые люди называют ψύαι, другие называют ἀλώπεκες, а третьи νευρόμητραι». И достопочтенный Гиппократ также говорит о ψύαι; и они получили это название от того, что их легко вытереть (ἀπὸ τοῦ ῥαδίως ἀποψᾶσθαι), или как мясо, слегка касающееся (ἐπιψαύουσα) костей и лежащее слегка на их поверхности. И Эвфрон, комический поэт, упоминает их в своих «Теорах» —

There is a lobe and parts, too, called ψύαι;

Learn to cut these before you view the sacrifice.

60. Есть также блюдо, приготовленное из вымени. Телеклид в своих «Жестких людях» говорит —

Since I'm a female, I must have an udder.

Геродот в четвертой книге своей «Истории» использует тот же термин, говоря о лошадях; но редко можно встретить слово (οὖθαρ), применяемое к другим животным; но слово, наиболее часто используемое, — это ὑπογάστριον, как в случае с рыбами. Страттид в своей «Аталанте» говорит —

The ὑπογάστριον and the extremities

Of the large tunny.

А Феопомп в своем «Каллехре» говорит —

A. And th' ὑπογάστρια of fish.

B. O, Ceres!

Но в «Сиренах» он называет его не ὑπογάστρια, а ὑπήτρια, говоря —

Th' ὑπήτρια of white Sicilian tunnies.

61. Теперь мы должны поговорить о зайце; об этом животном Архестрат, тот автор, столь любопытный в своих блюдах, говорит так —

Many are the ways and many the recipes

For dressing hares; but this is best of all,

To place before a hungry set of guests,

A slice of roasted meat fresh from the spit,

Hot, season'd only with plain simple salt,

Not too much done. And do not you be vex'd

At seeing blood fresh trickling from the meat,

But eat it eagerly. All other ways

Are quite superfluous, such as when cooks pour

A lot of sticky clammy sauce upon it,

Parings of cheese, and lees, and dregs of oil,

As if they were preparing cat's meat.

А Навкрат, комический поэт, в своей «Персии» говорит, что редко можно найти зайца в Аттике: и он говорит так —

For who in rocky Attica e'er saw

A lion or any other similar beast,

Where 'tis not easy e'en to find a hare?

Но Алкей в своей «Каллисто» говорит о зайцах как о многочисленных и говорит —

You should have coriander seed so fine

That, when we've got some hares, we may be able

To sprinkle them with that small seed and salt.

62. А Трифон говорит: — «Аристофан в своих «Данаидах» использует форму λαγὼν в винительном падеже с острым ударением на последнем слоге и с ν в качестве последней буквы, говоря —

And when he starts perhaps he may be able

To help us catch a hare (λαγών).

А в своих «Дайталеях» он говорит —

I am undone, I shall be surely seen

Plucking the fur from off the hare (λαγών).

Но Ксенофонт в своем трактате «Об охоте» пишет винительный падеж λαγω без ν и с циркумфлексом. Но у нас обычная форма именительного падежа — λαγός; и как мы говорим ναὸς, а аттики — νεὼς, и как мы говорим λαὸς, а аттики — λεώς; так, хотя мы называем это животное λαγὸς, они называют его λαγώς. А что касается нашего использования формы λαγὸν в винительном падеже единственного числа, то мы находим соответствующий именительный падеж множественного числа у Софокла в его «Амике», сатировской драме; где он перечисляет —

HARES.

Cranes, crows, and owls, and kites, and hares (λαγοι).

Но существует также форма именительного падежа множественного числа, соответствующая винительному падежу λαγὼν, оканчивающаяся на ω, как встречается в «Льстецах» Эвполида —

Where there are rays, and hares (λαγὼ), and light-footed women.

Но некоторые люди, вопреки всякому разуму, ставят циркумфлекс на последний слог этой формы λαγώ; но он должен иметь острое ударение, поскольку все существительные, которые оканчиваются на ος, даже когда они изменяются в ως аттическими писателями, все равно сохраняют то же ударение, как если бы они не претерпели никаких изменений; как ναὸς, νεώς; κάλος, κάλως. И так же Эпихарм использовал это существительное, и Геродот, и автор поэмы под названием «Илоты». Более того, λαγὸς — это ионическая форма —

Rouse the sea-hare (λαγὸς) before you drink the water;

а λαγὼς — аттическая. Но аттические писатели используют также форму λαγός; как Софокл в строке, процитированной выше —

Cranes, crows, and owls, and hares (λαγοι).

Есть также строка у Гомера, где он говорит —

ἢ πτῶκα λαγωόν.

Теперь, если мы примем во внимание ионический диалект, мы скажем, что ω вставлено; и если мы измерим его по аттическому диалекту, тогда мы скажем, что ο таково: и мясо зайца называется λαγῶα κρέα.

63. Но Гегесандр Дельфийский в своих «Комментариях» говорит, что во время правления Антигона Гоната на острове Астипалея было такое количество зайцев, что местные жители консультировались с оракулом по этому поводу. И Пифия ответила им, что они должны разводить собак и охотиться на них; и так за один год было поймано более шести тысяч. И все это огромное количество произошло от того, что человек с острова Анафе привез на остров одну пару зайцев. Как и в предыдущем случае, когда некий астипалеец выпустил пару куропаток на острове Анафе, на Анафе появилось такое количество куропаток, что жители рисковали быть изгнанными с острова ими. Но изначально на Астипалее не было зайцев вообще, а только куропатки. И заяц — очень плодовитое животное, как сказал нам Ксенофонт в своем трактате «Об охоте»; и Геродот говорит о нем в следующих выражениях: «Поскольку на зайца охотятся все — человек, зверь и птица, — по этой причине он является очень плодовитым животным; и это единственное известное животное, способное к суперфетации. И у него в утробе в одно время находится один помет с шерстью, другой голый, третий только что сформировавшийся, а четвертый только что зачатый». А Полибий в двенадцатой книге своей «Истории» говорит, что есть другое животное, похожее на зайца, которое называется кролик (κούνικλος); и он пишет следующее: «Животное, называемое кроликом, если смотреть на него издалека, выглядит как маленький заяц; но когда кто-то берет его в руки, между ними есть большая разница, как по внешнему виду, так и по вкусу: и живет он в основном под землей». И Посидоний-философ также упоминает их в своей «Истории»; и мы сами видели очень много во время нашего путешествия из Дикеархии в Неаполь. Ибо есть остров недалеко от материка, напротив нижней стороны Дикеархии, населенный лишь очень скудным населением, но имеющий большое количество кроликов. И есть также вид зайца, называемый хелидонским зайцем, который упоминается Дифилом или Каллиадом в его пьесе под названием «Невежество» в следующих выражениях —

What is this? whence this hare who bears the name

Of Chelidonian? Is it grey hare soup,

Mimarcys call'd, so thick with blood?

А Теофраст в двадцатой книге своей «Истории» говорит, что около Бисальтии есть зайцы, у которых две печени.

THE WORD ΣΥΑΓΡΟΣ.

64. И когда на стол поставили дикого кабана, который ни в чем не уступал тому благородному калидонскому вепрю, который был так прославлен, — Я предлагаю вам сейчас, — сказал он, — о мой самый философский и точный Ульпиан, поинтересоваться, кто когда-либо говорил, что калидонский вепрь был самкой и что ее мясо было белым. Но он, не раздумывая долго над этим вопросом, а скорее отмахнувшись от него, сказал: — Но мне кажется, друзья мои, что если вы еще не удовлетворены, после того как у вас было такое изобилие всех этих вещей, что вы превосходите всех, кто когда-либо был прославлен своими способностями к еде, — а кто эти люди, вы можете узнать, наведя справки. Но правильнее и более соответствует этимологии делать название σὺς с ς; ибо животное получило свое название от того, что бросается (σεύομαι) и движется стремительно; но у людей есть привычка произносить это слово без ς, ὗς; и некоторые люди полагают, что оно называется σῦν, будучи смягченным от θῦν, как если бы оно получило свое название от того, что является подходящим животным для жертвоприношения (θύειν). Но теперь, если вам угодно, ответьте мне, кто когда-либо использует составное слово, как мы, называя дикого кабана не σῦς ἄγριος, а σύαγρος? Во всяком случае, Софокл в своих «Любителях Ахилла» применил слово σύαγρος к собаке, как охотящейся на кабана (ἀπὸ τοῦ σῦς ἀγρεύειν), где он говорит —

And you, Syagre, child of Pelion.

А у Геродота мы находим Сягра, используемое как собственное имя человека, который был лакедемонянином по рождению и который отправился с посольством к Гелону Сиракузскому по поводу формирования союза против мидян; что Геродот упоминает в седьмой книге своей «Истории». И я также знаю, что был генерал этолийцев по имени Сягр, который упоминается Филархом в четвертой книге его «Истории». И Демокрит сказал: — У тебя всегда, о Ульпиан, есть привычка никогда не брать ничего, что перед тобой поставлено, пока не узнаешь, было ли существующее название этого в употреблении у древних. Соответственно, ты рискуешь из-за всех этих своих расспросов (точно так же, как Филет Косский, который всегда исследовал все ложные аргументы и ошибочные употребления слов) умереть с голоду, как он. Ибо он стал очень худым из-за своей преданности этим исследованиям и так умер, как показывает надпись перед его гробницей —

Stranger, Philetas is my name, I lie

Slain by fallacious arguments, and cares

Protracted from the evening through the night.

65. И чтобы ты не истощал себя, исследуя это слово σύαγρος, узнай, что Антифан дает это название дикому кабану в своей «Похищенной женщине»: —

This very night a wild boar (σύαγρον) will I seize,

And drag into this house, and a lion and a wolf.

А Дионисий-тиран в своем «Адонисе» говорит —

Under the arched cavern of the nymphs

I consecrate . . . .

A wild boar (σύαγρον) as the first-fruits to the gods.

А Линкей Самосский в своем послании к Аполлодору пишет так: «Чтобы у тебя было немного козьего мяса для твоих детей и немного мяса дикого кабана (τὰ συάγρια) для тебя и твоих друзей». А Гипполох Македонский, о котором мы упоминали ранее, в своем послании к вышеупомянутому Линкею, упоминал много диких кабанов (συάγρων). Но, поскольку вы уклонились от вопроса, который был вам задан о цвете калидонского вепря и о том, утверждает ли кто-либо, что он был белым по своему мясу, мы сами скажем вам, кто это сказал; и вы сами можете исследовать доказательства, которые я привожу. Ибо некоторое время назад я читал дифирамбы Клеомена Регийского; и этот отчет дан в той их оде, которая озаглавлена «Мелеагр». И я не невежда в том, что жители Сицилии называют дикого кабана (которого мы называем σύαγρος) ἀσχέδωρος. А Эсхил в своих «Форкидах», сравнивая Персея с диким кабаном, говорит —

He rush'd into the cave like a wild boar (ἀσχέδωρος ὥς).

А Скирас (а он поэт так называемой италийской комедии и уроженец Тарента) в своем «Мелеагре» говорит —

Where shepherds never choose to feed their flocks,

Nor does the wild boar range and chase his mate.

И неудивительно, что Эсхил, который некоторое время жил в Сицилии, использовал много сицилийских слов.

66. Также очень часто слуги приносили козлят, приготовленных разными способами; некоторые из них с большим количеством асафетиды, что доставило нам немалое удовольствие; ибо мясо козы чрезвычайно питательно. Во всяком случае, Клитомах Карфагенский, который не уступает никому из новой Академии по своему духу философского исследования, говорит, что некий фиванский атлет превзошел всех людей своего времени по силе, потому что ел козье мясо; ибо сок этого мяса нервный и липкий, и такой, который может долго оставаться в субстанции тела. И над этим борцом часто смеялись из-за неприятного запаха его пота. И все мясо свиней и ягнят, пока оно остается непереваренным в системе, очень склонно портиться из-за жира. Но банкеты, о которых говорят комические поэты, скорее радуют уши приятными звуками, чем небо приятными вкусами; как, например, пир, упомянутый Антифаном в его «Женщине-враче» —

DINNERS.

A. But what meat do you eat with most delight?

B. What meat?—why if you mean as to its cheapness,

There's mutton ere it bears you wool or milk,

That is to say, there's lamb, my friend; and so

There's also meat of goats which give no milk,

That is to say, of kids. For so much profit

Is got from these when they are fully grown,

That I put up with eating cheaper kinds.

А в своем «Циклопе» он говорит —

These are the animals which the earth produces,

Which you will have from me: the ox of th' herd,

The goat which roves the woods, the chamois which

Loves the high mountain tops, the fearless ram,

The hog, the boar, the sucking-pig besides,

And hares, and kids .  .  .  .

Green cheese, dry cheese, and cut and pounded cheese,

Scraped cheese, and chopp'd cheese, and congeal'd cheese

67. А Мнесимах в своем «Коневоде» предоставляет следующие вещи к обеду —

Come forth, O Manes, from the chamber

Deck'd with the lofty cypress roof;

Go to the market, to the statues

Of Maia's son, where all the chiefs

Of the tribes meet, and seek the troop

Of their most graceful pupils, whom

Phidon is teaching how to mount

Their horses, and dismount from them.

I need not tell you now their names.

Go; tell them that the fish is cold,

The wine is hot, the pastry dry,

The bread dry, too, and hard. The chops

Are burnt to pieces, and the meat

Taken from out the brine and dish'd.

The sausages are served up too;

So is the tripe, and rich black-puddings.

Those who're indoors are all at table,

The wine cups all are quickly drain'd,

The pledge goes round; and nought remains

But the lascivious drunken cordax.[34]

The young men all are waxing wanton,

And ev'rything's turn'd upside down.

Remember what I say, and bear

My words in mind.

Why stand you gaping like a fool?

Look here, and just repeat the message

Which I've just told you; do,—I will

Repeat it o'er again all through.

Bid them come now, and not delay,

Nor vex the cook who's ready for them.

For all the fish is long since boil'd,

And all the roast meat's long since cold.

And mention o'er each separate dish;—

Onions and olives, garlic too,

Cucumbers, cabbages, and broth,

Fig-leaves, and herbs, and tunny cutlets,

Glanis and rhinè, shark and conger,

A phyxicinus whole, a tunny,

A coracinus whole, a thunnis,

A small anchovy, and a tench,

A spindle-fish, a tail of dog-fish,

A carcharias and a torpedo;

A sea-frog, lizard, and a perch,

A trichias and a phycis too,

A brinchus, mullet, and sea-cuckoo.

A turtle, and besides a lamprey,

A phagrus, lebias, and grey mullet,

A sparus, and æolias,

A swallow, and the bird of Thrace,

A sprat, a squid, a turbot, and

Dracænides, and polypi,

A cuttle-fish, an orphus too;

A crab, likewise an escharus,

A needle-fish, a fine anchovy,

Some cestres, scorpions, eels, and loaves.

And loads of other meat, beyond

My calculation or my mention.

Dishes of goose, and pork, and beef,

And lamb, and mutton, goat and kid;

Of poultry, ducks and partridges,

And jays, and foxes. And what follows

Will be a downright sight to see,

So many good things there will be.

And all the slaves through all the house

Are busy baking, roasting, dressing,

And plucking, cutting, beating, boiling,

And laughing, playing, leaping, feasting,

And drinking, joking, scolding, pricking.

And lovely sounds from tuneful flutes,

And song and din go through the house,

Of instruments both wind and string'd.

Meantime a lovely scent of cassia,

From Syria's fertile land, does strike

Upon my sense, and frankincense,

And myrrh, and nard *   *   *

*             
*             
*             
*             
*

Such a confusion fills the house

With every sort of luxury.

COOKERY.

68. Теперь, после всего этого разговора, принесли блюдо, которое называется Родунтия; о котором тот мудрый повар процитировал множество трагедий, прежде чем сказать нам, что он нам приносит. И он посмеялся над теми, кто претендовал на звание таких замечательных поваров, упоминая которых, он сказал: — Изобретал ли когда-нибудь тот повар в пьесе Антиппа, комического поэта, такое блюдо, как это? — повар, я имею в виду, который в «Завешенном человеке» хвастался таким образом: —

A. Sophon, an Ararnanian citizen,

And good Democritus of Rhodes, were long

Fellow-disciples in this noble art,

And Labdacus of Sicily was their tutor.

These men effaced all vulgar old recipes

Out of their cookery books, and took away

The mortar from the middle of the kitchen.

They brought into disuse all vinegar,

Cummin, and cheese, and assafoetida,

And coriander seed, and all the sauces

Which Saturn used to keep within his cruets.

And the cook who employ'd such means they thought

A humbug, a mere mountebank in his art.

They used oil only, and clean plates, O father,

And a quick fire, wanting little bellows:

With this they made each dinner elegant.

They were the first who banish'd tears and sneezing,

And spitting from the board; and purified

The manners of the guests. At last the Rhodian,

Drinking some pickle by mistake, did die;

For such a draught was foreign to his nature.

B. 'Twas likely so to be.

A. But Sophon still

Has all Ionia for his dominions,

And he, O father, was my only tutor.

And I now study philosophic rules,

Wishing to leave behind me followers,

And new discover'd rules to guide the art.

B. Ah! but, I fear, you'll want to cut me up,

And not the animal we think to sacrifice.

A. To-morrow you shall see me with my books,

Seeking fresh precepts for my noble art;

Nor do I differ from th' Aspendian.

And if you will, you too shall taste a specimen

Of this my skill. I do not always give

The self-same dishes to all kinds of guests;

But I regard their lives and habits all.

One dish I set before my friends in love,

Another's suited to philosophers,

Another to tax-gatherers. A youth

Who has a mistress, quickly will devour

His patrimonial inheritance;

So before him I place fat cuttle-fish

Of every sort; and dishes too of fish

Such as do haunt the rocks, all season'd highly

With every kind of clear transparent sauce.

For such a man cares nought about his dinner,

But all his thoughts are on his mistress fix'd.

Then to philosophers I serve up ham,

Or pettitoes; for all that crafty tribe

Are wonderful performers at the table.

Owls, eels, and spars I give the publicans,

When they're in season, but at other times

Some lentil salad. And all funeral feasts

I make more splendid than the living ones.

For old men's palates are not critical;

At least not half so much as those of youths.

And so I give them mustard, and I make them

Sauces of pungent nature, which may rouse

Their dormant sense, and make it snuff the air;

And when I once behold a face, I know

The dishes that its owner likes to eat.

69. А повар в «Фесмофоре» Дионисия, мои пирующие, (ибо стоит упомянуть и его,) говорит —

You have said these things with great severity,

(And that's your usual kindness, by the Gods);

You've said a cook should always beforehand

Know who the guests may be for whom he now

Is dressing dinner. For he should regard

This single point—whom he has got to please

While seasoning his sauces properly;

And by this means he'll know the proper way

And time to lay his table and to dress

His meats and soups. But he who this neglects

Is not a cook, though he may be a seasoner.

But these are different arts, a wondrous space

Separates the two. It is not every one

That's called a general who commands an army,

But he who can with prompt and versatile skill

Avail himself of opportunities,

And look about him, changing quick his plans,

He is the general. He who can't do this

Is only in command. And so with us.

To roast some beef, to carve a joint with neatness,

To boil up sauces, and to blow the fire,

Is anybody's task; he who does this

Is but a seasoner and broth-maker:

A cook is quite another thing. His mind

Must comprehend all facts and circumstances:

Where is the place, and when the time of supper;

Who are the guests, and who the entertainer;

What fish he ought to buy, and when to buy it.

*  *  *  *  *  *  *  * For all these things

You'll have on almost every occasion;

COOKERY.

But they're not always of the same importance,

Nor do they always the same pleasure give.

Archestratus has written on this art,

And is by many people highly thought of,

As having given us a useful treatise;

But still there's much of which he's ignorant,

And all his rules are really good for nothing,

So do not mind or yield to all the rules

Which he has laid down most authoritatively,

For a more empty lot of maxims you

Will hardly find. For when you write a book

On cookery, it will not do to say,

"As I was just now saying;" for this art

Has no fix'd guide but opportunity,

And must itself its only mistress be.

But if your skill be ne'er so great, and yet

You let the opportunity escape,

Your art is lost, and might as well be none.

B. O man, you're wise. But as for this man who

You just now said was coming here to try

His hand at delicate banquets, say, does he

Forget to come?

A. If I but make you now

One forced meat ball, I can in that small thing

Give you a specimen of all my skill.

And I will serve you up a meal which shall

Be redolent of the Athenian breezes.

*             
*             
*             
*             
*

Dost fear that I shall fail to lull your soul

With dishes of sufficient luxury?

70. И на все это Эмилиан отвечает —

My friend, you've made a speech quite long enough

In praising your fav'rite art of cookery;—

как говорит Гегесипп в своих «Братьях». Делаешь ли ты тогда —

Give us now something new to see beyond

Your predecessor's art, or plague us not;

But show me what you've got, and tell its name.

И он отвечает —

You look down on me, since I am a cook.

Но, возможно —

What I have made by practising my art—

согласно комическому поэту Деметрию, который в своей пьесе под названием «Ареопагит» высказался следующим образом —

What I have made by practising my art

Is more than any actor e'er has gain'd,—

This smoky art of mine is quite a kingdom.

I was a caper-pickler with Seleucus,

And at the court of the Sicilian king,

Agathocles, I was the very first

To introduce the royal dish of lentils.

My chief exploit I have not mention'd yet:

There was a famine, and a man named Lachares

Was giving an entertainment to his friends;

Whom I recovered with some caper-sauce.

Лахар сделал Минерву обнаженной, что не доставило ему никаких неудобств; но я сейчас раздену тебя, кто доставляет мне неудобства, — сказал Эмилиан, — если ты не покажешь мне, что у тебя с собой. И он сказал наконец, довольно неохотно: «Я называю это блюдо Блюдом Роз. И оно приготовлено таким образом, что вы можете не только иметь украшение из гирлянды на голове, но и в себе, и так пировать всем телом на роскошном банкете. Растолчив количество самых ароматных роз в ступке, я положил туда мозги птиц и свиней, отваренные и тщательно очищенные от всех сухожилий, а также яичные желтки, и с ними масло, и сок рассола, и перец, и вино. И тщательно растолчив все эти вещи вместе, я положил их в новое блюдо, применяя к ним слабый и постоянный огонь». И говоря это, он открыл блюдо и распространил такой сладкий аромат по всей компании, что один из присутствующих гостей сказал с большой правдой —

The winds perfumed the balmy gale convey

Through heav'n, through earth, and all the aërial way;

столь чрезмерным был аромат, который распространялся от роз.

71. После этого разнесли жареных птиц, и немного чечевицы и гороха, вместе с кастрюлями, и другие вещи того же рода, о которых Фений Эрезийский пишет так в своем трактате «О растениях»: — «Ибо каждое бобовое культурное растение, приносящее семена, сеется либо ради того, чтобы быть сваренным, такое как боб и горох, (ибо из этих овощей делается своего рода вареный суп,) либо ради извлечения из них мучнистой муки, как, например, аракус; либо чтобы быть приготовленным как чечевица, как афака и обычная чечевица; а некоторые, опять же, сеются для того, чтобы служить пищей для четвероногих животных, как, например, вика для скота, а афака для овец. Но овощ, называемый горохом, упоминается Эвполидом в его «Золотом веке»». А Гелиодор, который написал описание всего мира, в первой книге своего трактата «Об Акрополе» сказал: — «После того, как был открыт способ варки пшеницы, древние называли ее πύανον, но люди сегодняшнего дня называют ее ὁλόπυρον».

CHAMÆLEON.

Теперь, после того как эта дискуссия продолжалась долгое время, Демокрит сказал: — Но по крайней мере позвольте нам разделить эту чечевицу или саму кастрюлю, чтобы кто-нибудь из вас не был забросан камнями, как Гегемон Тасосский. И Ульпиан сказал: — Что означает это забрасывание (βαλλητὺς) камнями? ибо я знаю, что в моем родном городе, Элевсине, есть праздник, который называется βαλλητὺς, о котором я не скажу ни слова, если не получу награду от каждого из вас. Но я, — сказал Демокрит, — поскольку я не человек, который произносит речи часами за плату, как Продейпн Тимона, расскажу вам все, что знаю о Гегемоне.

72. Хамелеон Понтийский в шестой книге своего трактата «О древней комедии» говорит: — «Гегемон Тасосский, человек, который писал пародии, получил прозвище «Чечевица», и в одной из своих пародий он написал —

While I revolved these counsels in my mind,

Pallas Minerva, with her golden sceptre,

Stood by my head, and touched me, and thus spake—

O thou ill-treated Lentil, wretched man,

Go to the contest: and I then took courage.

И однажды он пришел в театр, представляя комедию, имея свою одежду, полную камней; и он, бросая камни в оркестр, заставил зрителей удивляться, что он имел в виду. И вскоре после этого он сказал —

These now are stones, and let who chooses throw them;

But Lentil's good alike at every season.

Но человек имеет чрезвычайно высокую репутацию за свои пародии и был чрезвычайно знаменит тем, что читал свои стихи с большим мастерством и драматической силой; и по этой причине им очень восхищались афиняне. И в своей «Битве гигантов» он настолько порадовал афинян, что они смеялись до изнеможения в тот день; и хотя в тот самый день только что пришли новости обо всех бедствиях, которые постигли их в Сицилии, все же никто не покинул театр, хотя почти каждый потерял родственников в этом бедствии; и поэтому они прятали свои лица и плакали, но никто не встал, чтобы уйти, чтобы не быть увиденным зрителями из других городов, что они опечалены бедствием. Но они оставались, слушая представление, и это при том, что сам Гегемон, когда услышал об этом, решил прекратить свое чтение. Но когда афиняне, будучи хозяевами моря, принесли все судебные иски, касающиеся островов или островитян, в город, кто-то возбудил судебное преследование против Гегемона и вызвал его в Афины, чтобы ответить на него. И он пришел в суд и привел с собой всех рабочих театра, и с ними он появился, умоляя Алкивиада помочь ему. И Алкивиад велел ему быть в добром расположении духа и приказал всем рабочим следовать за ним; и так он пришел в храм Кибелы, где проводились судебные разбирательства; и затем, смочив палец во рту, он стер обвинительное заключение против Гегемона. И хотя секретарь суда и магистрат были возмущены этим, они хранили молчание из страха перед Алкивиадом, по какой причине человек, который возбудил судебное преследование, убежал».

73. Это, о Ульпиан, то, что мы имеем в виду под забрасыванием (βαλλητὺς), но ты, когда пожелаешь, можешь рассказать нам о βαλλητὺς в Элевсине. И Ульпиан ответил: — Но ты напомнил мне, мой добрый друг Демокрит, своим упоминанием кастрюль, что я часто хотел узнать, что это такое, что называется кастрюлей Телемаха, и кем был Телемах. И Демокрит сказал: — Тимокл, комический поэт, а он был также автором трагедии, в своей драме под названием «Лета» говорит —

And after this Telemachus did meet him,

And with great cordiality embraced him,

And said, "Now lend me, I do beg, the saucepans

In which you boil'd your beans." And scarcely had

He finish'd saying this, when he beheld

At some small distance the renowned Philip,

Son of Chærephilus, that mighty man,

Whom he accosted with a friendly greeting,

And then he bade him send some wicker baskets.

Но то, что этот Телемах был гражданином дема Ахарны, тот же поэт показывает нам в своем «Вакхе», где он говорит —

A. Telemachus th' Acharnian still is speaking,

And he is like the new-bought Syrian slaves.

B. How so, what does he do? I wish to know.

A. He bears about with him a deadly dish.

А в своих «Икарийцах», сатировской драме, он говорит —

So that we'd nothing with us; I myself,

Passing a miserable night, did first

BEAN SOUP.

Sleep on the hardest bed; and then that Lion,

Thudippus, did congeal us all with fear;

Then hunger pinch'd us . . . . . .

And so we went unto the fiery Dion.

But even he had nought with which to help us;

So running to the excellent Telemachus,

The great Acharnian, I found a heap

Of beans, and seized on some and ate them up.

And when that ass Cephisodorus saw us,

He by a most unseemly noise betray'd us.

Из этого ясно, что Телемах, будучи человеком, который постоянно ел блюда из бобов, всегда праздновал праздник Пьянепсии.

74. А бобовый суп упоминается Гениохом, комическим писателем, в его пьесе под названием «Крапивник», где он говорит —

A. I often, by the Gods I swear, consider

In my own mind how far a fig surpasses

A cardamum. But you assert that you

Have held some conversation with this Pauson,

And you request of me a difficult matter.

B. But having many cares of divers aspects,

Just tell me this, and it may prove amusing;

Why does bean soup so greatly fill the stomach,

And why do those who know this Pauson's habits

Dislike the fire? For this great philosopher

Is always occupied in eating beans.

75. Так что после того, как этот разговор продолжался некоторое время, принесли воду для рук; и затем снова Ульпиан спросил, использовалось ли слово χέρνιβον, которое мы используем в обычном разговоре, древними; и кто его встречал; цитируя тот отрывок в «Илиаде» —

He spoke, and bade the attendant handmaid bring

The purest water of the living spring,

(Her ready hands the ewer (χέρνιβον) and basin held,)

Then took the golden cup his queen had fill'd.

Но аттические писатели говорят χερνίβιον, как Лисий, например, в своей речи против Алкивиада, где он говорит: «Со всеми его золотыми умывальными тазами (χερνιβιοις) и курильницами для благовоний»; но Эвполид использует слово χειρόνιπτρον в своих «Народах» —

And he who runs up first receives a basin (χειρόνιπτρον),

But when a man is both a virtuous man

And useful citizen, though he surpass

In virtue all the rest, he gets no basin (χειρόνιπτρον).

Но Эпихарм в своих «Послах для священной цели» использует слово χειρόνιβον в следующих строках: —

A harp, and tripods, chariots too, and tables

Of brass Corinthian, and wash-hand basins (χειρόνιβα),

Cups for libations, brazen caldrons too.

Но более обычно говорить κατὰ χειρὸς ὕδωρ (вода, чтобы лить на руки), как Эвполид говорит в своем «Золотом веке», и Амейпсий в «Праще», и Алкей в «Священной свадьбе»: и это очень распространенное выражение. Но Филиллий в своей «Авге» говорит κατὰ χειρῶν, а не χειρὸς, в этих строках: —

And since the women all have dined well,

'Tis time to take away the tables now,

And wipe them, and then give each damsel water

To wash her hands (κατὰ χειρῶν), and perfumes to anoint them.

А Менандр в «Кувшине» говорит —

And they having had water for their hands (κατὰ χειρῶν λαβόντες),

Wait in a friendly manner.

76. Но Аристофан-грамматик в своем «Комментарии к табличкам Каллимаха» смеется над теми, кто не знает разницы между двумя выражениями, κατὰ χειρὸς и ἀπονίψασθαι; ибо он говорит, что среди древних способ, которым люди мыли руки перед завтраком и ужином, назывался κατὰ χειρὸς, но то, что делалось после этих приемов пищи, называлось ἀπονίψασθαι. Но грамматик, по-видимому, взял это наблюдение у аттических писателей, поскольку Гомер говорит где-то —

Marshall'd in order due, to each a ewer

Presents, to bathe his hands (νίψασθαι), a radiant ewer;

Luxuriant then they feast.

И где-то еще он говорит —

The golden ewer a maid obsequious brings,

Replenish'd from the cool translucent springs,

With copious water the bright vase supplies,

A silver laver of capacious size;

They wash (ὕδωρ ἐπὶ χεῖρας ἔχευαν). The tables in fair order spread,

They heap the glittering canisters with bread.

А Софрон в своих «Женщинах-актрисах» говорит —

O hard-work'd Cæcoa, give us water for our hands (κατὰ χειρὸς),

And then prepare the table for our food.

И среди трагических, и среди комических писателей слово χερνίβα читается с острым ударением на предпоследнем слоге. У Еврипида в его «Геракле» —

Which great Alcmena's son might in the basin (χερνίβα) dip.

А также у Эвполида в его «Козлах» —

Here make an end of your lustration (χερνίβα).

SOAP.

А χέρνιψ означает воду, в которую они имели обыкновение окунать головню, которую они брали с алтаря, на котором они приносили жертву, а затем, окропляя ею присутствующих, они очищали их. Но винительный падеж χερνιβα должен быть написан с острым ударением на предпредпоследнем слоге; ибо все составные слова, подобные этому, оканчивающиеся на ψ, производные от перфекта пассивного залога, сохраняют гласную предпоследнего слога этого времени перфекта. И если перфект оканчивает свой предпоследний слог двойным μμ, тогда производное имеет гравис на последнем слоге, как λέλειμμαι αἰγίλιψ, τέτριμμαι οἰκότριψ, κέκλεμμαι βοόκλεψ (слово, найденное у Софокла и примененное к Меркурию), βέβλεμμαι κατώβλεψ (слово, найденное у Архелая Херсонесского в его поэме «О вещах особого рода»: и в косвенных падежах такие слова сохраняют ударение на том же слоге). А Аристофан в своих «Героях» использовал слово χερνίβιον.

77. И для мытья рук они также использовали что-то, что они называли σμῆμα, или мыло, ради того, чтобы смыть грязь; как Антифан упоминает в своем «Корике» —

A. But while I'm listening to your discourse,

Bid some one bring me water for my hands.

B. Let some one here bring water and some σμῆμα.

И помимо этого они имели обыкновение натирать руки духами, презирая хлебные крошки, которыми люди на банкетах имели обыкновение вытирать руки, и которые лакедемоняне называли κυνάδες, как упоминает Полемон в своем «Письме о низких наименованиях». Но относительно обычая натирать руки духами, Эпиген или Антифан (кто бы ни был автором пьесы под названием «Исчезновение денег») говорит следующее: —

And then you'll walk about, and, in the fashion,

Will take some scented earth, and wash your hands.

А Филоксен в своей пьесе под названием «Банкет» говорит —

And then the slaves brought water for the hands (νίπτρα κατὰ χειρῶν),

And soap (σμῆμα) well mix'd with oily juice of lilies,

And poured o'er the hands as much warm water

As the guests wish'd. And then they gave them towels

Of finest linen, beautifully wrought,

And fragrant ointments of ambrosial smell,

And garlands of the flow'ring violet.

А Дромон в своей «Женщине-арфистке» говорит —

And then, as soon as we had breakfasted,

One handmaid took away the empty tables,

Another brought us water for our hands;

We wash'd, and took our lily wreaths again,

And crown'd our heads with garlands.

78. Но они называли воду, в которой они мыли либо руки, либо ноги, одинаково απονιπτρον, Аристофан говорит —

Like those who empty slops(απονιπτρον) at eventide.

И они использовали слово λεκάνη, или таз, так же, как они использовали χειρόνιπτρον (умывальный таз); но слово ἀπόνιμμα используется в особом смысле аттическими писателями только для воды, используемой для оказания почестей мертвым, и для очищения людей, которые понесли какое-то религиозное осквернение. Как также Клидем говорит нам в своей книге под названием «Экзегетик»; ибо он, упомянув тему «Подношений мертвым», пишет следующее: — «Выкопайте траншею к западу от гробницы. Затем посмотрите вдоль стороны траншеи на запад. Затем вылейте воду, произнося эти слова: — «Я лью это как очищающую воду для тебя, кому правильно лить, и кто имеет право ожидать этого». Затем после этого налейте духи». И Дорофей дает те же инструкции; говоря, что среди наследственных национальных обычаев жителей Фиатиры эти вещи написаны относительно очищения просителей: — «Затем, вымыв руки сами, и когда все остальные, кто участвовал в потрошении жертвы, вымыли свои, возьмите воду и очистите себя, и смойте всю кровь с того, кто должен быть очищен: и впоследствии перемешайте очищающую воду и вылейте ее в то же самое место».

79. Но ткань из неотбеленного льна, которой они имели обыкновение вытирать руки, называлась χειρόμακτρον, которая также, в некоторых стихах, которые уже были процитированы, Филоксеном Киферским, называлась ἔκτριμμα. Аристофан в своей «Жарке повара» говорит —

Bring quickly, slave, some water for the hands (κατὰ χειρος),

And bring at the same time a towel (χειρόμακτρον) too.

(И мы можем заметить здесь, что в этом отрывке он использует выражение κατὰ χειρὸς применительно к мытью рук после еды; не так, как говорит Аристофан-грамматик, что

TOWELS.

афиняне использовали выражение κατὰ χειρὸς перед едой, а слово νίψασθαι после еды.) Софокл в своем «Эномае» говорит —

Shaved in the Scythian manner, while his hair

Served for a towel, and to wipe his hands in.

А Геродот во второй книге своей «Истории» говорит подобным образом. Но Ксенофонт в первой книге своей «Киропедии» пишет: — «Но когда вы коснулись какой-либо из этих вещей, вы немедленно вытираете руки полотенцем, как если бы вы были очень раздражены тем, что они были осквернены таким образом». А Полемон в шестой книге своих книг, адресованных Антигону и Адею, говорит о разнице между двумя выражениями κατὰ χειρὸς и νίψασθαι. А Демоник в своем «Ахелонии» использует выражение κατὰ χειρὸς для воды, используемой перед едой, в этих строках: —

But each made haste, as being about to dine

With one who'd always a good appetite,

And who had also but Bœotian manners.

And so they all neglected washing their hands (κατὰ χειρὸς),

Because they could do that when they had dined.

А Кратин также упоминает полотенца, которые он называет ὠμόλινον, в своих «Архилохах» —

With her hair cover'd with a linen towel,

Token of slovenly neglect.

А Сапфо в пятой книге своих «Мелодий», адресованных Венере, когда она говорит —

And purple towels o'er your knees I'll throw,

And do not you despise my precious gifts

*           
*           
*           
*           
*           
*

говорит об этих полотенцах как о покрытии для головы; как показывает Гекатей, или кто бы то ни было еще, кто написал те «Описания мира» в книге под названием «Азия»: — «И женщины носят полотенца (χειρόμακτρα) на своих головах». А Геродот во второй книге говорит: «И после этого они сказали, что этот царь спустился живым в нижний мир, который греки называют αἵδης, и что там он играл в кости с Церерой, и что иногда он выигрывал, а иногда проигрывал; и что после этого он вернулся на землю с вышитым золотом полотенцем, которое он получил в подарок от нее».

80. А Гелланик в своих «Историях» говорит, что имя мальчика, который, когда он дал Гераклу воду, чтобы вымыть руки, и лил ее на руки из таза, был впоследствии убит Гераклом ударом кулака, (по какой причине Геракл покинул Калидон,) было Архий; но во второй книге «Форониды» он называет его Херий: но Геродор в семнадцатой книге своего отчета о «Подвигах Геракла» называет его Евном. И Геракл также, не желая того, убил Киафа, сына Пилеса и брата Антимаха, который служил его виночерпием, как рассказывает Никандр во второй книге своей «Истории Эты»; которому также, говорит он, был посвящен храм Гераклом в Просхии, который по сей день называется Храмом Виночерпия.

Но мы остановим этот разговор на этом моменте и начнем следующую книгу с рассказа о прожорливости Геракла.

Примечания

[24] Приведенный здесь фрагмент, по-видимому, безнадежно испорчен.

[25] Гомер, «Илиада», IX, 323, в переводе Поупа.

[26] Гомер, «Одиссея», XIV, 80.

[27] Этот отрывок весьма неясен и испорчен. Казобон вообще сомневается в подлинности последних четырех строк.

[28] Μέροπες в собственном смысле означает «люди, говорящие членораздельно», в отличие от бессловесных животных. Это излюбленное слово Гомера.

[29] Эти слова Гомер применяет к жертвоприношениям. Μοιρα — это доля, а ὀβελὸς — вертел; однако μιστυλλα — это слово, производное от гомеровского глагола μιστύλλω (от которого Эмилиан, друг Марциала, назвал своего повара Мистиллом), а δίπτυχα Гомер использует как наречие.

[30] Я перевел ἀτταγᾶς как «вальдшнеп», поскольку всегда считалось, что имеется в виду именно эта птица, однако очевидно, что данное здесь описание ни в малейшей степени не подходит к вальдшнепу. В некоторых деталях оно больше напоминает коростеля.

[31] Швейгхойзер полагает, и не без оснований, что здесь в тексте есть искажение.

[32] Афиней здесь не классифицирует спряжения так, как мы; также не вполне ясно, что он подразумевает под неизменяемым согласным.

[33] То же, что Путеолы.

[34] Кордак был распутным танцем в древней комедии; исполнение его вне сцены считалось признаком пьянства и непристойности.

[35] Как бросаемое собакам; от κυὼν — собака.

КНИГА X.

1.

But a wise poet should behave

Like one who gives a splendid feast;

And so if he is wise should he

Seek the spectators to delight,

So that each one, when he departs,

May think that he has drunk and eaten

Exactly what he'd most have wish'd;

Not that there should have been but one

Dish for all sorts of appetites,

Or but one kind of writing for all tastes.

Таковы, мой добрый друг Тимократ, слова трагика Астидаманта из его сатировской драмы «Геракл». Пойдем же теперь дальше и упомянем то, что согласуется с ранее сказанным, дабы показать, каким великим едоком был Геракл. И это та черта его характера, которую упоминают почти все поэты и историки. Эпихарм в своем «Бусирисе» говорит:

For if you were to see him eat, you would

Be frighten'd e'en to death; his jaws do creak,

His throat with long deep-sounding thunder rolls,

His large teeth rattle, and his dog-teeth crash,

His nostrils hiss, his ears with hunger tremble.

А Ион в своей «Омфале», упомянув о его прожорливости, добавляет:

And then, excited by th' applause, he rose

And swallow'd all the logs and burning coals.

ULYSSES.

Но Ион заимствовал все это у Пиндара, который сказал [36]:

*             
*             
*             
*             *

И говорят, что он был человеком столь чрезмерной прожорливости, что среди птиц, которые должны быть ему посвящены, ему отвели баклана, называемого «быкоедом» из-за его прожорливости.

2. И Геракл представлен вступившим в состязание с Лепреем относительно их взаимных способностей к еде, причем Лепрей был тем, кто бросил вызов: однако Геракл одержал победу. Но Зенодот во второй книге своих «Эпитомов» говорит, что Лепрей был сыном Кавкона, который был сыном Нептуна и Астидамии; и что он приказал бросить Геракла в тюрьму, когда тот потребовал у Авгия награду, причитавшуюся ему за труды. Но Геракл, завершив свои труды, пришел в дом Кавкона и по просьбе Астидамии примирился с Лепреем. А после этого Лепрей состязался с Гераклом в метании диска и в ношении воды, а также в том, кто быстрее съест быка; и во всем этом он был побежден. А после того он вооружился и вызвал Геракла на единоборство, и был убит в битве. Но Матрид в своем панегирике Гераклу говорит, что Лепрей также вызывал Геракла на состязание в том, кто больше выпьет, и что Лепрей снова был побежден. И хиосский оратор Кавкал, брат историка Феопомпа, рассказывает ту же историю в своем панегирике Гераклу.

3. Гомер также изображает Одиссея великим едоком и весьма прожорливым человеком, когда говорит:

What histories of toil I could declare,

But still long-wearied nature wants repair.

Spent with fatigue and shrunk with pining fast,

My craving bowels still require repast;

Howe'er the noble suffering mind may grieve

Its load of anguish, and disdain to live,

Necessity demands our daily bread;

Hunger is insolent and will be fed.

Ибо в этих строках его обжорство кажется чудовищным, когда оно побуждает его в столь неподходящем случае произносить афоризмы о своем желудке. Ведь он должен был, даже если был очень голоден, стерпеть это или, во всяком случае, быть умеренным в еде. Но этот последний отрывок показывает крайнюю прожорливость и обжорство этого человека:

For all my mind is overwhelm'd with care,

But hunger is the worst of griefs to bear;

Still does my stomach bid me eat and drink,

Lest on my sorrows I too deeply think.

Food makes me all my sufferings forget,

And fear not those which may surround me yet.

Ибо даже пресловутый Сарданапал едва ли осмелился бы произнести подобные суждения. Более того, когда Одиссей был уже стар:

Voraciously he endless dishes ate,

And quaff'd unceasing cups of wine. . . .

4. А Феаген с Фасоса, атлет, съел быка в одиночку, как сообщает нам Посидипп в своих «Эпиграммах».

And as I'd undertaken, I did eat

A Thracian bull. My own poor native land

Of Thasos could not have purvey'd a meal

Sufficient for the hunger of Theagenes.

I ate all I could get, then ask'd for more.

And, therefore, here you see, I stand in brass,

Holding my right hand forth; put something in it.

И Милон Кротонский, как рассказывает нам Феодор Иерапольский в своей книге об играх, съедал двадцать мин [37] мяса и такое же количество хлеба, и выпивал три хоя [38] вина. И однажды в Олимпии он взвалил на плечи четырехлетнего быка и пронес его вокруг всего стадиона, а после этого убил его, разделал и съел всего в одиночку за один день. И Титорм Этолийский состязался с ним в том, кто быстрее съест быка, как сообщает Александр Этолийский. Но Филарх в третьей книге своих «Историй» говорит, что Милон, лежа перед алтарем Юпитера, съел быка, из-за чего поэт Дорий сочинил на него следующую эпиграмму:

VORACITY OF CERTAIN PERSONS.

Milo could lift enormous weights from earth,

A heifer four years old, at Jove's high feast,

And on his shoulders the huge beast he bore,

As it had been a young and little lamb,

All round the wondering crowd of standers by.

But he did still a greater feat than this,

Before the altar of Olympian Jove;

For there he bore aloft an untamed bull

In the procession, then he cut it up,

And by himself ate every bit of it.

А Астидамант Милетский, трижды одержав победу в Олимпии в панкратии, будучи однажды приглашен на ужин персом Ариобарзаном, придя, предложил съесть все, что было приготовлено для всей компании, и съел это. И когда, как рассказывает Феодор, перс умолял его сделать что-нибудь, соответствующее его огромной силе, он отломил от ложа большое медное украшение в форме чечевицы и раздавил его в руке. А когда он умер и когда его тело сожгли, одной урны не хватило бы для его костей, и едва хватило бы двух. И говорят, что обед, который он съел в одиночку за столом Ариобарзана, был приготовлен на девять человек.

5. И нет ничего неестественного в том, что такие люди, как эти, бывают очень прожорливы; ибо все люди, практикующие атлетические упражнения, учатся вместе с этими гимнастическими упражнениями также и много есть. По этой причине Еврипид говорит в первой редакции своего «Автолика»:

For when there are ten thousand ills in Greece,

There's none that's worse than the whole race of athletes.

For, first of all, they learn not to live well,

Nor could they do so; for could any man

Being a slave to his own jaws and appetite

Acquire wealth beyond his father's riches?

How could a man like that increase his substance?

Nor yet can they put up with poverty,

Or e'er accommodate themselves to fortune;

And so being unaccustom'd to good habits,

They quickly fall into severe distress.—

In youth they walk about in fine attire,

And think themselves a credit to the city;

But when old age in all its bitterness

O'ertakes their steps, they roam about the streets,

Like ragged cloaks whose nap is all worn off.

And much I blame the present fashions, too,

Which now in Greece prevail; where many a feast

Is made to pay great honour to such men,

And to show false respect to vain amusements.

For though a man may wrestle well, or run,

Or throw a quoit, or strike a heavy blow,

Still where's the good his country can expect

From all his victories and crowns and prizes?

Will they fight with their country's enemies

With quoit in hand? Or will their speed assist

To make the hostile bands retreat before them?

When men stand face to face with th' hostile sword

They think no more of all these fooleries.

'Twere better to adorn good men and wise

With these victorious wreaths; they are the due

Of those who govern states with wisdom sound,

And practise justice, faith, and temperance;

Who by their prudent language ward off evils,

Banishing wars and factions. These are the men,

Who're not alone a grace and ornament

To their own land, but to the whole of Greece.

6. Теперь Еврипид взял все это из элегий Ксенофана Колофонского, который высказался так:

But if a man, in speed of foot victorious,

Or in the contests of the pentathlum,

Where is the sacred grove of Jupiter,

Near to the sacred streamlets of Olympia;

Or as a wrestler, or exchanging blows

And painful struggles as a hardy boxer,

Or in the terrible pancratium,

He surely is a noble citizen,

And well he does deserve the honours due

Of a front seat at games and festivals,

And at the public cost to be maintain'd;

And to receive a public gift of honour,

Which shall become an heirloom to his children.

And such shall be his honours, even if

He wins by horses, not by his own strength.

And still I think he does not equal me;

For wisdom far exceeds in real value

The bodily strength of man, or horses' speed;

But the mob judges of such things at random;

Though 'tis not right to prefer strength to sense:

For though a man may a good boxer be,

Or pentathlete, or never-conquer'd wrestler,

Or if he vanquish all in speed of foot—

Which is the most important of all contests—

Still for all this his city will enjoy

No better laws through his great strength or speed;

And 'tis small cause for any lasting joy,

That one of all her citizens should gain

A prize on Pisa's banks; for such achievements

Fill not the country's granaries with corn.

И Ксенофан с большой настойчивостью, серьезностью и разнообразием аргументов доказывает превосходство своей собственной мудрости, понося атлетические упражнения как бесполезные и невыгодные. А Ахеи Эретрийский, говоря о хорошем телосложении атлетов, говорит:

VORACITY OF CERTAIN PERSONS.

For naked they did wave their glistening arms,

And move along exulting in their youth,

Their valiant shoulders swelling in their prime

Of health and strength; while they anoint with oil

Their chests and feet and limbs abundantly,

As being used to luxury at home.

7. Но Гераклит в своем «Гостеприимце» говорит, что была женщина по имени Елена, которая ела больше, чем любая другая женщина когда-либо. И Посидипп в своих «Эпиграммах» говорит, что Фуромах был великим едоком, на которого он написал эту эпиграмму:

This lowly ditch now holds Phuromachus,

Who used to swallow everything he saw,

Like a fierce carrion crow who roams all night.

Now here he lies wrapp'd in a ragged cloak.

But, O Athenian, whoe'er you are,

Anoint this tomb and crown it with a wreath,

If ever in old times he feasted with you.

At last he came sans teeth, with eyes worn out,

And livid swollen eyelids; clothed in skins,

With but one single cruse, and that scarce full;

For from the gay Lenæan games he came,

Descending humbly to Calliope.

Но Амарант Александрийский в своем трактате о сцене говорит, что Геродор, мегарский трубач, был человеком ростом в три с половиной локтя; и что у него была большая сила в груди, и что он мог съесть шесть хениксов [39] хлеба и двадцать литр мяса, какого бы сорта ему ни предоставили, и что он мог выпить два хоя вина; и что он мог играть на двух трубах одновременно; и что у него была привычка спать только на львиной шкуре, и когда он играл на трубе, он производил огромный шум. Соответственно, когда Деметрий, сын Антигона, осаждал Аргос, и когда его войска не могли подвести гелеполь к стенам из-за его веса, он, подав сигнал сразу двумя трубами, благодаря огромному объему звука, который он изверг, побудил солдат с большим рвением и усердием двигать машину вперед; и он десять раз получал приз на всех играх; и он имел обыкновение есть сидя, как сообщает нам Нестор в своих «Театральных воспоминаниях». И была также женщина, игравшая на трубе, по имени Аглаида, дочь Мегакла, которая в первой великой процессии, состоявшейся в Александрии, исполнила процессионную музыку; имея на голове накладные волосы и гребень, как доказывает Посидипп своими эпиграммами о ней. И она тоже могла съесть двенадцать литр мяса и четыре хеникса хлеба, и выпить хой вина за один присест.

8. Был, кроме того, человек по имени Литиерс, незаконнорожденный сын Мидаса, царя Келен во Фригии, человек дикого и свирепого вида и огромный обжора; и он упомянут трагическим поэтом Сосифеем в его пьесе под названием «Дафнис» или «Литиерс»; где он говорит:

He'll eat three asses' panniers, freight and all,

Three times in one brief day; and what he calls

A measure of wine is a ten-amphoræ cask;

And this he drinks all at a single draught.

И человек, упомянутый Ферекратом или Страттидом, кто бы ни был автором пьесы под названием «Добрые люди», был примерно таким же; автор говорит:

A. I scarcely in one day, unless I'm forced,

Can eat two bushels and a half of food.

B. A most unhappy man! how have you lost

Your appetite, so as now to be content

With the scant rations of one ship of war?

А Ксанф в своем «Описании Лидии» говорит, что Камбл, который был царем лидийцев, был великим едоком и пьяницей, а также чрезвычайным гурманом; и, соответственно, что он однажды ночью разрубил свою собственную жену на куски и съел ее; а затем, утром, обнаружив руку своей жены все еще торчащей у него изо рта, он покончил с собой, так как его поступок начал становиться известным. И мы уже упоминали Тиса, царя пафлагонцев, говоря, что он тоже был человеком огромного аппетита, цитируя Феопомпа, который говорит о нем в тридцать пятой книге своей «Истории»; и Архилох в своих тетраметрах обвинил Харила в том же пороке, как комические поэты нападали на Клеонима и Писандра. И Фенисид упоминает Хариппа в своем «Филархе» в следующих выражениях:

And next to them I place Chærippus third;

He, as you know, will without ceasing eat

As long as any one will give him food,

Or till he bursts,—such stowage vast has he,

Like any house.

VORACITY OF MITHRIDATES.

9. А Николай Перипатетик в сто третьей книге своей «Истории» говорит, что Митридат, царь Понта, однажды предложил состязание в большом поедании и большом питье (и призом был талант серебра), и что он сам одержал победу в обоих; но он уступил приз человеку, который был признан вторым после него, а именно Каломодриду, атлету из Кизика. И Тимокреон Родосский, поэт и атлет, одержавший победу в пятиборье, много ел и пил, как показывает эпиграмма на его гробнице:

Much did I eat, much did I drink, and much

Did I abuse all men; now here I lie;—

My name Timocreon, my country Rhodes.

А Фрасимах Халкидонский в одном из своих предисловий говорит, что Тимокреон пришел к великому царю Персии и, будучи принят им, съел огромное количество пищи; и когда царь спросил его, что он будет делать, набравшись сил, он сказал, что побьет многих персов; и на следующий день, победив многих, одного за другим, принимая их поодиночке, после этого он бил руками воздух; и когда они спросили его, чего он хочет, он сказал, что у него остались все эти удары, если кто-то склонен подойти. А Клеарх в пятой книге своих «Жизнеописаний» говорит, что Кантибарис Персидский, всякий раз, когда его челюсти уставали от еды, заставлял своих рабов вливать пищу ему в рот, который он держал открытым, как будто они вливали ее в пустой сосуд. Но Гелланик в первой книге своей «Девкалионии» говорит, что Эрисихтон, сын Мирмидона, будучи человеком совершенно ненасытным в отношении пищи, назывался Этон. А Полемон в первой книге своего трактата, адресованного Тимею, говорит, что среди сицилийцев был храм, посвященный обжорству, и изображение Цереры Сито [40]; рядом с которым также была статуя Гималиса [41], как в Дельфах есть статуя Гермуха [42], и как в Сколах в Беотии есть статуи Мегаларта [43] и Мегаломаза.

10. И поэт Алкман записывает, что он сам был великим едоком, в своей третьей книге од, когда говорит:

And presently I will bestow

On you a large round dish well fill'd;

And even now 'tis on the fire,

Full of pulse-broth, which e'en the glutton

Alcman would like to feast on warm,

After the wintry solstice sets in;

For he for dainties does not care,

But loves the common people's dishes,

As long as they are full enough.

А в своей пятой книге он также демонстрирует свою любовь к еде, говоря так:

God has bestow'd on man three various seasons,

The summer, and the winter, and the autumn;

And a fourth too, the spring, when men can dance,

But scarce are able to get much to eat.

А Анаксилад, комический поэт, говоря в своей пьесе под названием «Златодел» о человеке по имени Ктесий, говорит:

You now have nearly all things, save the art

Of Ctesias himself; for wise men say,

That he does recognise nought but the beginning

Of a rich banquet, and denies the end.

А в своих «Богачах» он говорит:

A. Others may also burst when fed too well

Not Ctesias alone.—

B. What should hinder it?

A. For he, as wise men say, loves the beginning

Of any feast, but ne'er can make an end of it.

А в своей пьесе под названием «Грации» он включает человека по имени Кранав в свой список великих едоков, говоря:

Men do not come and ask at random now,

Does Cranaus eat less than Ctesias?

Or do they both keep constantly devouring?

А Филетер в своей «Аталанте» говорит:

If it were needful, I could run more stadia

Than e'er were run by Sotades; I surpass

E'en Taureas himself in these my labours;

And out-run Ctesias himself in eating.

А Анаксипп в своем «Ударе молнии» говорит:

A. For now I see Damippus here approaching

From the palæstra.

B. What! that man of stone?

VORACITY OF THE BŒOTIANS.

Him whom your friends e'en now, from his great strength,

Surname the Thunderbolt?

A. Most probably;

For I think he will overturn all tables

Which he once strikes with his consuming jaw.

И в этих строках комический поэт показывает, что именно от этого человека он дал своей пьесе название «Удар молнии». А Теофил в своем «Эпидавре» говорит:

There was a Mantinean centurion,

Atrestides his name; who of all men

That ever lived could eat the greatest quantity.

А в своем «Панкратиасте» он представляет атлета как много едящего, где говорит:

A. Of boil'd meat about three minæ weight.

B. Now mention something else.

A. A fine pig's face;

A ham; four pettitoes;—

B. Oh, Hercules!

A. Three calves' feet, and one hen.

B. Oh, Phoebus, oh!

What else?

A. Two minæ weight of figs: that's all.

B. And how much did you drink?

A. Twelve measures only

Of unmix'd wine.

B. Oh, Bacchus! oh, Sabazius!

11. И целые народы также высмеивались комическими поэтами за их обжорство; как, например, беотийцы. Соответственно, Эвбул говорит в своей «Антиопе»:

We are courageous men to toil and eat,

And to endure sharp pain; the Attic race

Is quick and eloquent, and they eat little;

But the Bœotians eat enormously.

А в своей «Европе» он говорит:

Go now and build up the Bœotian city,

Where the men eat all day and never tire.

А в своем «Ионийце» он говорит:

He is so thorough a Bœotian

In all his manners, that, like them, 'tis said

He's never tired nor content with eating.

А в своих «Керкопах» он говорит:

And after that I came to Thebes, where men

Spend the whole night in feasts and revelry;

And each man has a privy at his doors,

Which is a great boon to an o'er-fed man;

For men who have got a long way to go,

And who eat much and bite their weary lips,

Are some of the most ludicrous of sights.

А в своих «Мисийцах» он представляет кого-то, произносящего следующую речь Гераклу:

You leaving, as you say, the Theban plain,

Where valiant men sit eating all the day,

Being all throat, and close beside the privy.

Дифил в своем «Беотийце» говорит:

That man can eat, beginning before dawn,

Or come again and eat till the following day.

Мнесимах в своем «Бусирисе» говорит:

. . . . . . . For I am a Bœotian,

Who do not eat much else, except these things.

Алексид в своем «Трофонии» говорит:

And now that you may not be found out thus,

And spoken of as men of Boeotia,

By those whose wont it is to run you down,

As men unequall'd in creating noise,

And knowing nothing else save how to eat

And drink unceasingly the whole night long;

Strip yourselves quick, and all prepare for action.

А Ахеи в своих «Состязаниях» говорит:

A. Are you now speaking to the spectators here,

Or to the body of competitors?

B. To those who eat much, as men training do.

A. Whence do the strangers come from?

B. They're Bœotians.

И весьма вероятно, что именно из-за всего этого Эратосфен в своих письмах говорит, что Пемпел, когда его спросили: «Какими людьми кажутся ему беотийцы?», ответил: «Что они говорят лишь так, как можно было бы ожидать от сосудов, если бы они имели голос, о том, сколько каждый из них может вместить». А Полибий Мегалопольский в двадцатой книге своих «Историй» говорит, что «беотийцы, стяжав великую славу в битве при Левктрах, после этого снова ослабили свое мужество и обратились к пирам и пьянству, и к устройству вечеринок для еды среди друзей; и многие из них, даже те, у кого были дети, тратили большую часть своего состояния на свои пиры; так что было огромное количество беотийцев, у которых было больше приглашений на ужин, чем дней в месяце. По этой причине мегарцы, ненавидя такую систему, отказались от союза и присоединились к ахейцам».

VORACITY OF THE TEMPERANCE.

12. Жители Фарсала также высмеиваются комическими поэтами как огромные едоки; соответственно, Мнесимах в своем «Филиппе» говорит:

A. Has any man of the Pharsalians come,

That he may eat up e'en our very tables?

B. There's no one come at all.

A. So much the better;

Perhaps they have all gone somewhere else to eat

Some city of Achaïa ready roasted.

И что это было общим обвинением всех фессалийцев, что они были великими едоками, Кратет говорит нам в своей «Ламии», говоря:

Great words three cubits long,

Cut into huge Thessalian slices thus:—

и он этим намекает на фессалийцев как на тех, кто режет мясо на чрезмерно большие куски. А Филетер в своих «Факелоносцах» говорит также:

And a huge piece of pork, enough to break

One's arm, cut in the coarse Thessalian fashion.

Они имели обыкновение говорить также о фессалийском куске как о чем-то огромном. Гермипп говорит в своих «Судьбах»:

But Jupiter, considering nought of this,

Wink'd, and made up a huge Thessalian mouthful.

И такие большие куски мяса Аристофан в своих «Жарящих» называет «капани», говоря:

What is all this

To the great Lydian and Thessalian banquets?

И вскоре он говорит:

More splendid (καπανικώτερα) far than the Thessalian;

имея в виду достаточно большие, чтобы нагрузить повозку. Ибо фессалийцы используют слово καπάνη как эквивалент ἀπήνη. Ксенарх в своих «Скифах» говорит:

A. They kept to seven Capanæ for the games

At Pisa.

B. What do you mean?

A. In Thessaly

They call their carts Capanæ.

B. I understand.

13. А Гекатей говорит, что египтяне были великими едоками хлеба, поедая ржаные буханки, называемые κυλλήστιες, и толча ячмень, чтобы извлечь из него напиток; и по этой причине Алексид в своем трактате о довольстве говорит, что Бокхорис и его отец Неохабис довольствовались умеренным количеством пищи; как сообщает Ликон Иасский в своем трактате о Пифагоре. Но он не воздерживался от животной пищи, как говорит нам Аристоксен; а Аполлодор Арифметик говорит, что он даже принес в жертву гекатомбу, когда обнаружил, что в прямоугольном треугольнике квадрат стороны, противолежащей прямому углу, равен квадратам двух сторон, содержащих его:

When the illustrious Pythagoras

Discover'd that renowned problem which

He celebrated with a hecatomb.

Но Пифагор был очень умеренным в питье и жил крайне бережливо, так что часто довольствовался одним лишь медом. И почти то же самое рассказывают нам об Аристиде, и об Эпаминонде, и о Фокионе, и о Формионе, полководцах. А Маний Курий, римский полководец, всю жизнь питался репой; и однажды, когда сабиняне прислали ему большую сумму золота, он сказал, что у него нет нужды в золоте, пока он ест такую пищу. И эта история записана Мегаклом в его трактате о знаменитых людях.

14. И есть много людей, которые одобряют умеренные трапезы, как говорит нам Алексид в своей «Влюбленной женщине»:

But I am content with what is necessary,

And hate superfluous things; for in excess

There is not pleasure, but extravagance.

А в своем «Лжеце» он говорит:

I hate excess; for those who practise it

Have only more expense, but not more pleasure.

А в своих «Молочных братьях» он говорит:

How sweet all kinds of moderation are!

I now am going away, not empty, but

In a most comfortable state,—for wise

Mnesitheus tells us that 'tis always right

T' avoid extravagance in everything.

MENEDEMUS.

А философ Аристон во второй книге своих «Любовных подобий» говорит, что Полемон, философ-академик, имел обыкновение призывать тех, кто собирался на ужин, подумать о том, как они могут сделать свою вечеринку приятной не только на нынешний вечер, но и на завтрашний. И Тимофей, сын Конона, будучи однажды взят Платоном с очень роскошного и княжеского угощения на то, что проводилось в Академии, и будучи там угощен простым и ученым образом, сказал, что те, кто ужинал с Платоном, будут здоровы и на следующий день. Но Гегесандр в своих «Комментариях» говорит, что на следующий день Тимофей, встретившись с Платоном, сказал: «Ты, о Платон, ужинаешь хорошо, больше с расчетом на следующий день, чем на нынешний!». Но Пиррон Элейский, когда однажды один из его знакомых принял его с очень роскошным угощением, как он сам рассказывает, сказал: «Я в будущем не приду к тебе, если ты будешь принимать меня таким образом; чтобы я мог избежать огорчения, видя, как ты идешь на большие расходы, в которых нет необходимости, и чтобы ты тоже не пришел в бедствие, будучи подавленным такими расходами; ибо нам гораздо лучше радовать друг друга нашим взаимным общением и беседой, чем большим разнообразием блюд, которые мы ставим друг перед другом, из которых наши слуги потребляют большую часть».

15. Но Антигон Каристский в своем «Жизнеописании Менедема», рассказывая о том, как управляются пиры этого философа, говорит, что он имел обыкновение обедать с одним или двумя спутниками самое большее; и что все остальные его гости приходили после того, как они уже поужинали. Ибо, по сути, ужин и обед Менедема были только одной трапезой, и после того, как она заканчивалась, они приглашали всех, кто желал прийти; и если кто-либо из них, как это случалось, приходил раньше времени, они прохаживались взад и вперед перед дверями и спрашивали у слуг, которые выходили, что сейчас подают и как далеко продвинулся обед. И если они слышали, что подают только овощи или вяленую рыбу, они уходили; но если им говорили, что на стол поставлено мясо, тогда они входили в комнату, которая была приготовлена для этой цели. А летом на каждое ложе стелили циновку из тростника, а зимой — руно. Но от каждого ожидалось, что он принесет свою подушку; и кубок, который обносили каждому человеку, не вмещал более одной котилы. А десертом, как правило, были люпины или бобы; но иногда приносили некоторые фрукты, такие, какие были по сезону; летом — груши или гранаты; весной — бобовые; а зимой — инжир. И у нас есть свидетель относительно этих вещей, Ликофрон Халкидский, который написал сатировскую драму под названием «Менедем», в которой Силен говорит сатирам:

O cursed sons of a most excellent father,

I, as you see, have quite a fancy for you:

For, by the gods I swear, that not in Caria,

Nor in fair Rhodes, nor royal Lydia,

Have I e'er eaten so superb a supper;

Phoebus Apollo! what a feast it was.

А немного дальше он говорит:

And the boy brought us round a scanty cup

Of wine that might be worth five pence a bottle—

Awfully flat; and then that cursed thing,

That hang-dog lupin, danced upon the board,

A fitting meal for parasites and beggars.

И вскоре после этого он говорит, что философские рассуждения велись во время угощения:

And for dessert,

We had some learned conversation.

Также рассказывается, что те, кто встречался таким образом, очень часто продолжали беседовать до такого времени, что «птица, которая зовет утро, все еще заставала их за разговорами, и они все еще не были удовлетворены».

16. А Аркесилай, давая ужин некоторым людям, когда хлеба не хватило и его раб сделал ему знак, что буханок больше нет, разразился смехом и захлопал в ладоши; и сказал: «Какой у нас здесь пир, друзья мои! Мы забыли купить достаточно буханок; беги теперь, мой мальчик»: — и это он сказал, смеясь; и все гости, которые присутствовали, разразились смехом, и возникло большое веселье и развлечение, так что само отсутствие хлеба было отличной приправой к пиру. А в другой раз Аркесилай приказал Апеллесу, одному из своих друзей, процедить вино; и когда он, не привыкший делать это, встряхнул немного вина и пролил часть, так что вино показалось намного гуще, чем обычно, он засмеялся и сказал: «Но я сказал процедить вино человеку, который никогда не видел ничего хорошего, не больше, чем я сам; так что вставай теперь, Аридий; и иди и откупорь бочки, которые снаружи». И это его добродушие так понравилось и вызвало веселье присутствующих, что все они наполнились радостью.

PRAISE OF TEMPERANCE.

17. Но те из нынешнего дня, кто дает угощения, особенно жители прекрасной Александрии, кричат и шумят, и проклинают виночерпия, управителя и повара; и рабы все плачут, будучи избиваемы кулаками и гонимые во всех направлениях. И не только гости, которые приглашены, ужинают с большим дискомфортом и раздражением, но даже если происходит какое-либо жертвоприношение, сам бог закрыл бы лицо и ушел, оставив не только дом, но даже весь город, в котором происходят такие вещи. Ибо абсурдно человеку, провозглашающему, что люди должны ограничиваться словами доброго предзнаменования, проклинать свою жену и своих детей; и такой человек сказал бы гостям:

And now then let us hasten to the feast,

That we may plan the movements of the war;—

ибо дом такого человека —

Is redolent of frankincense,

And pæans too, and groans at the same time.

Теперь, когда все это было сказано, один из присутствовавших гостей сказал: — Мы должны, тогда, когда мы рассматриваем эти вещи, остерегаться слишком сильно потакать нашим аппетитам;

For a frugal supper breeds no drunkenness,

как говорит Амфис в своем «Пане»: не порождает это ни дерзости, ни оскорбительного поведения; как свидетельствует Алексид в своем «Одиссее, ткущем», где он говорит:

For many a banquet which endures too long,

And many and daily feasts, are wont t' engender

Insult and mockery; and those kind of jests

Give far more pain than they do raise amusement.

For such are the first ground of evil-speaking;

And if you once begin t' attack your neighbour,

You quickly do receive back all you bring,

And then abuse and quarrels surely follow;

Then blows and drunken riot. For this is

The natural course of things, and needs no prophet.

18. А Мнесимах в своем «Филиппе», из-за чрезмерного потакания ужинам людей его времени, представляет угощение, которое претендует на то, чтобы быть подготовкой к войне, и которое на самом деле является тем, что этот замечательный писатель Ксенофонт называет мастерской войны. И он говорит так:

Know you now with what men you must fight?

With us, who sup upon well-sharpen'd swords,

And swallow lighted firebrands for dainties:

And then, for our dessert, our slaves bring in,

After the first course, Cretan bows and arrows;

And, 'stead of vetches, broken heads of spears,

And fragments of well-batter'd shields and breastplates;

And at our feet lie slings, and stones, and bows,

And on our heads are wreaths of catapults.

А Феникс Колофонский говорит:

A cask of wine shall be our sword—a cup

Shall be our spear—our hair shall arrows be;

Goblets shall be our enemies—wine our horses—

Ointments and perfumes our war-cry fierce.

А в «Паразите» Алексид, говоря о каком-то очень прожорливом человеке, говорит:

And all the younger men do call him parasite,

Using a gentler name; but he cares not.

And Telephus in speechless silence sits,

Making but signs to those who ask him questions;

So that the inviter often offers prayers

To the great Samothracian gods o' the sea,

To cease their blowing, and to grant a calm;

For that young man's a storm to all his friends.

А Дифил в своем «Геракле», говоря о каком-то подобном человеке, говорит:

Do you not now behold me drunk and merry,

Well fill'd with wine, and all inflamed with anger?

Have not I just devour'd a dozen cakes,

Every one larger than a good-sized shield?

По этой причине Бион Борисфенский сказал, довольно умно, что «человек должен черпать свои удовольствия не из стола, а из размышлений»; и Еврипид говорит:

I pleased my palate with a frugal meal;

означая, что удовольствие, получаемое от еды и питья, главным образом ограничено ртом. А Эсхил в своем «Финее» говорит:

And many a most deceitful meal they snatch'd

Away from hungry jaws, in haste t' enjoy

The first delight of the too eager palate.

А в своей «Сфенебее» Еврипид говорит о бережливости так:

A life at sea is a much troubled life,

Not reinforced with pleasures of the table,

But like a stable on the shore. The sea itself

Is a moist mother, not a nurse on land;

'Tis her we plough; from this our food, procured

With nets and traps, comes daily home to us.

19. Ибо чрево — великое зло для человека; о чем Алексид говорит в своих «Умирающих вместе»:

STILPO.

And hence you well may see how great an evil

The belly is to man; what lessons strange

It teaches, and what deeds it forces on us.

If there were any power which could take

This part alone from out our bodies, then

No one would any more do injury

Or insult to his neighbour. But from this

Flow all the ills that harass human life.

А Дифил в своем «Паразите» говорит:

Well did that wise Euripides oft speak,

And this does seem his wisest word of all—

"But want compels me and my wretched belly;"

For there is nought more wretched than the belly:

And into that you pour whate'er you have,

Which you do not in any other vessel.

Loaves you perhaps may in a wallet carry,—

Not soup, or else you'll spoil it. So again,

You put cakes in a basket, but not pulse;

And wine into a bladder, but not crabs:

But into this accursed belly, men

Put every sort of inconsistent thing.

I add no more; since it is plain enough

That all men's errors are produced by it.

А Кратет Киник, как сообщает нам Сосикрат в своих «Преемствах», упрекал Деметрия Фалерского за то, что тот прислал ему суму с хлебом и флягу вина. «Я хотел бы», — сказал он, — «чтобы фонтаны приносили хлеб». А Стильпон не считал себя виновным в невоздержанности, когда, съев чеснок, он лег спать в храме Матери Богов; но всем, кто ест эту пищу, было запрещено даже входить в него. Но когда богиня явилась ему во сне и сказала: «О Стильпон, ты, будучи философом, нарушаешь закон?», он подумал, что ответил ей (все еще будучи во сне): «Дай мне что-нибудь получше поесть, и я не буду есть чеснок».

20. После этого Ульпиан сказал: — Поскольку мы поужинали (δεδείπναμεν) . . . . . . . . . А Алексид в своем «Курисе» использовал это выражение, где он говорит:

Since we have long since supp'd (δεδείπναμεν);

и так же сделал Эвбул в своей «Прокриде» —

But we have not yet supp'd (δεδείπναμεν);

и в другом отрывке он говорит:

A man who ought long since to have had supper (δεδειπναναι).

А Антифан в своем «Леониде» говорит:

He will be here before we've finish'd supper (δεδειπνάναι).

А Аристофан в своем «Проагоне» говорит:

It's time for me to go now to my master,

For by this time I think they all have supp'd (δεδειπνάναι).

А в своих «Данаидах» он говорит:

You now are insulting me in a drunken manner

Before you've supp'd (δεδειπνάναι).

А Платон в своем «Софисте» и Эпикрат Амбракийский (а этот последний — поэт средней комедии) в своих «Амазонках» говорит:

For these men seem to me to have had their supper (δεδειπνάναι)

In capital season.

И, по тому же принципу, Аристофан дал нам форму ἠρίσταμεν в своих «Жарящих» —

We've drank our fill, my men, and well have dined (ἠπίσταμεν).

А Гермипп в своих «Солдатах» говорит:

To dine (ἀριστάναι), and come to this man's house.

А Феопомп в своем «Каллехре» говорит:

We've dined (ἠρίσταμεν);—for I must this discourse cut short.

Но в своем «Политике» Антифон использовал слово καταριστᾶν, говоря:

When any one has all consumed in dinners (κατηρίστηκεν)

His own estate, and that of all his family.

А Амфис использовал слово παραδεδειπνημένος в своем «Бродяге», говоря:

The boys who long ago have lost their dinner (παραδεδειπνημένοι).

21. «Давайте же теперь», как говорит Платон в своем «Филебе», «молиться богам и возливать им, будь то Вакх, или Вулкан, или кто-либо другой из богов, кто удостоился чести иметь наши кубки, смешанные ради него. Ибо у нас есть два источника, как если бы мы были виночерпиями, чтобы смешивать вино: и человек мог бы сравнить источник удовольствия с медом; но источник мудрости, который является трезвым и избегающим вина родником, с тем, что является какой-то жесткой, но полезной водой, которую мы должны очень стараться смешать как можно лучше». Итак, пришло время нам теперь пить вино; и пусть кто-нибудь из рабов принесет нам кубки с буфета, ибо я вижу здесь большое разнообразие красивых и разнообразно украшенных чаш для питья. Соответственно, когда ему дали большую чашу, он сказал: — Но, о мальчик, налей и влей в мою чашу напиток, в котором не так много воды; не как тот человек у комического поэта Антифана, который в «Близнецах» говорит:

MIXING WINE.

He took and brought me an enormous cup,

And I pour'd into it unmixed wine,

Not to the honour of a boy, but all

My cups, and they were numberless, I quaff'd

To all the gods and goddesses of heaven.

Then, after them, I drank twice as much more

To the great goddess and the noble king.

Так что ты теперь, о мальчик, налей мне что-нибудь покрепче; ибо я не предписываю тебе точное количество киафов [44]. Но я покажу тебе, что слова κύαθος и ἀκρατέστερον (вино с меньшим количеством воды в нем) оба используются: а затем, также, я прочту тебе лекцию о виночерпиях.

22. Но, прежде всего, я поговорю о привычке пить крепкие напитки, в отношении которой мы находим слово ζωρότερον. Антифан в своем «Миланионе» говорит:

I think this man does drink the cup of health,

Making his cupbearer shun too much water (ζωροτέρῳ χρώμενον οἰνοχόῳ).

А в своем «Лампоне» он говорит:

My friend Iapyx, mix it somewhat stronger (εὐζωρέστερον).

А Эфипп в своих «Эфебах» говорит:

He gave him in each hand a brimming flagon,

Mixing in strong wine (ζωρότερον), in Homer's fashion.

И вы находите, что некоторые люди говорят, что выражение у Гомера —

Take care and give less water (ζωρότερον κέραιρε),

не означает, что должно быть меньше воды, а что напиток должен быть горячим; настаивая на том, что ζωρὸς происходит от ζωτικὸς (дающий жизнь) и от ζέσις (кипение); — ибо, поскольку присутствовали спутники, было бы абсурдно начинать смешивать кубки с вином заново. Но некоторые говорят, что это слово следует понимать как эквивалент εὔκρατον (хорошо смешанный); так же, как мы находим форму δεξιτερὸν, используемую вместо δεξιόν. И некоторые говорят, что, поскольку год называется ὧρος, а частица ζα указывает на величину или количество, ζῶρος означает просто то, что было сделано много лет назад. А Дифил в своих «Педерастах» говорит:

Pour me now out a cup of wine to drink;

Give it, by Jove! εὐζωρότερον than that;

For wat'ry things are ruinous to the stomach.

А Теофраст в своем трактате о питье говорит, что ζωρότερον означает смешанный; цитируя следующие строки Эмпедокла:

And soon the things which formerly they learnt

Immortal were, did mortal now become,

And things unmix'd before became now mix'd (ζωρὰ,)

Changing their previous ways and habits all.

23. А Платон использовал слово κύαθος в значении черпака в своем «Фаоне», где он говорит:

Taking up thus the ladle (κύαθος) in their mouths.

А в своих «Послах» он говорит:

He stole the ladles (κύαθοι) every time he could.

А Архипп в своих «Рыбах» говорит:

I bought a ladle (κύαθος) there from Dæsias.

И есть похожее использование этого слова в «Мире» Аристофана:

All having fought till they had got black eyes,

Lying all on the ground around the κύαθοι;

ибо черные глаза уменьшаются, если к ним приложить κύαθοι (кровопускательные банки). Ксенофонт также говорит о κύαθος в первой книге своей «Киропедии»; и так же делает Кратин; и, кроме того, так делает Аристофан во многих местах, и Эвбул в своей «Ортанне»; а Ферекрат в своих «Пустяках» говорил о κύαθος, сделанном из серебра. Но Тимон во второй книге своей «Истории силл» назвал κύαθοι, ἀρύσαναι; говоря так:

And ἀρύσαναι, hard to fill with wine;

называя их так от глагола ἀρύομαι, черпать. И они называются также ἀρυστῆρες и ἀρίστιχοι. Симонид говорит:

CUPBEARERS.

And no one gave me even one ἀρυστὴρ

Of the mere dregs and lees.

А Аристофан в своих «Осах» говорит:

For I had these ἀρύστιχοι near me.

А Фриних в своих «Пропольщицах» говорит:

(A cup) κύλικ᾽ ἀρύστιχον:

и отсюда происходит слово ἀρύταινα. Они также называли этот сосуд ἔφηβος, как Ксенофан в своем «Родстве»; а Полибий в девятой книге своих «Историй» говорит, что есть некая река под названием Киаф, недалеко от Арсинои, города в Этолии.

24. Но слово ἀκρατέστερον, означающее то же самое, что и ζωρότερον, используется Гиперидом в его речи против Демосфена; где он пишет так: «Если кто-нибудь пил вино большой крепости (ἀκρατέστερον), это огорчало тебя». И похожая форма — ἀνιαρέστερον, а также выражение в «Гелиадах» Эсхила —

ἀφθονέστερον λίβα.

А Эпихарм в своей «Пирре» имеет слово εὐωνέστερον (дешевле); а Гиперид в своей речи против Демада использовал выражение —

ῥαδιεστέραν τὴν πόλιν.

А что касается слова κεραννύω (смешивать), то оно используется Платоном в его «Филебе»: — «Давайте, о Протарх, молиться богам и смешивать кубки (κεραννύωμεν), чтобы возлить им». А Алкей в своем «Священном браке» говорит:

They mix the cups (κεραννύουσιν) and drink them.

А Гиперид в своей «Делосской речи» говорит: — «И греки смешивают (κεραννύουσι) панионийский кубок все вместе».

И среди древних именно самые благородные юноши выступали в качестве виночерпиев; как, например, сын Менелая:

And the king's noble son pour'd out the wine.

А поэт Еврипид, когда он был мальчиком, выступал в качестве виночерпия. Соответственно, Теофраст в своем трактате о питье говорит: — «Но я слышал, что поэт Еврипид также выступал в качестве виночерпия в Афинах среди тех, кого называют танцорами: и эти люди были теми, кто имел обыкновение танцевать вокруг храма Аполлона Делийского, будучи одними из самых благородных афинян, и они были одеты в одежды тераитов. И это тот самый Аполлон, в честь которого они празднуют Таргелийский фестиваль; и запись о них хранится в Филах, в Дафнефорионе». И Иероним Родосский дает тот же отчет, который был учеником Аристотеля, и это в книге своей под названием «Трактат о пьянстве». А прекрасная Сапфо часто хвалит своего брата Лариха за то, что он выступал в качестве виночерпия у митиленцев в Пританее. И среди римлян самые благородные из юношей исполняют эту должность в общественных жертвоприношениях, подражая эолийцам во всем, как даже в тонах своих голосов.

25. И столь велика была роскошь древних в отношении их пышных трапез, что у них были не только виночерпии, но и люди, которых они называли эноптами (инспекторами вин). Во всяком случае, должность эноптов является регулярной должностью среди афинян; и она упомянута Эвполидом в его пьесе под названием «Города» в следующих строках:

And men whom heretofore you'd not have thought

Fit e'en to make œnoptæ of, we now

See made commanders. But oh, city, city!

How much your fortune does out-run your sense.

И эти энопты наблюдали за организацией пиров, заботясь о том, чтобы гости пили на равных условиях. Но это была должность не великого достоинства, как говорит нам оратор Филинид в своих дебатах о Кроконидах. И он говорит нам также, что эноптов было трое, и что они также снабжали гостей лампами и фитилями. И некоторые люди называли их «глазами»; но среди эфесцев юноши, которые выступали в качестве виночерпиев на фестивале Нептуна, назывались «быками», как говорит нам Америй. А жители Геллеспонта называют виночерпия ἐπεγχύτης, или наливающим; и они называют разделку, которую мы называем κρεωνομία, κρεωδαισία, как говорит нам Деметрий Скепсийский в двадцать шестой книге своего «Расположения троянских сил». И некоторые говорят, что нимфа Гармония выступала в качестве виночерпия у богов; как сообщает эпический поэт Капитон (а он был уроженцем Александрии по рождению) во второй книге своих «Любовных стихов». Но Алкей также представляет Меркурия как их виночерпия; как и Сапфо, которая говорит:

And with ambrosia was a goblet mix'd,

And Mercury pour'd it out to all the gods.

DRINKING.

26. Но древние имели обыкновение называть людей, которые исполняли эту должность, глашатаями (κήρυκες). Гомер говорит:

Meanwhile the heralds through the crowded town

Bring the rich wine and destined victims down.

Idæus's arms the golden goblets prest,

Who thus the venerable king addrest.

И несколько строк спустя он говорит:

On either side a sacred herald stands;

The wine they mix, and on each monarch's hands

Pour the full urn.

Но Клидем говорит, что поваров имели обыкновение называть глашатаями. И некоторые люди представляли Гебу выступающей в качестве виночерпия у богов, возможно, потому, что их пиры назывались Гебетериями. А Птолемей, сын Агесарха, говорит о девушке по имени Клейно как о виночерпии царя Птолемея, который был прозван Филадельфом, упоминая ее в третьей книге своей «Истории Филопатора». Но Полибий в четырнадцатой книге своей «Истории» добавляет, что есть ее статуи в Александрии, во многих частях города, одетые только в тунику, держащие кубок в руке.

27. И так, после этой беседы, Ульпиан, выпив кубок вина, сказал: —

I drink this cup, a pledge of friendship dear,

To all my kinsmen, naming them.

И пока он все еще пил, один из присутствовавших процитировал остальную часть отрывка: —

When I have drunk, I'll say

The rest; for I am choked: but now drink this.

И Ульпиан, когда он выпил его до дна, сказал: — У Клеарха есть эти строки в его «Арфистке»; но я, как сказано в «Прядильщицах шерсти» Амфиса, рекомендую: —

Let the boy wait on all with frequent goblets.

И снова: —

You fill for me, and I will give you drink;

So shall the almond with the almond play:

как говорит Ксенарх в своих «Близнецах». И соответственно, когда некоторые из гостей попросили больше вина, а другие пожелали, чтобы оно было смешано пополам, и когда кто-то упомянул, что Архипп во второй редакции своего «Амфитриона» сказал: —

Wretch, who has mix'd for you this half-and-half?

и что Кратин сказал: —

Giving him half-and-half; but I'm undone;

каждый, казалось, согласился поговорить о способе смешивания вина среди древних.

28. И когда кто-то упомянул, что Менандр в своем «Герое» сказал: —

Here is a measure of well-temper'd wine;

Take it, and drink it up;—

Демокрит сказал: — Гесиод, друзья мои, рекомендует людям: —

To pour three parts of water in the cup,

And let the fourth part be the vinous juice.

И, возможно, именно из-за Гесиода Анаксилад сказал в своем «Нерее»: —

And this is much more pleasant; for I'd never

Have drunk one part of wine to three of water.

А Алексид в своей «Кормилице» рекомендует даже более умеренную смесь, чем эта: —

See, here is wine. Shall I, then, give to Criton

Equal proportions? This is better far,

One part of wine to four of limpid water:

Perhaps you'll call that weak; but still, when you

Have drunk your fill of this, you'll find your head

Clear for discussion,—and the drink lasts longer.

А Диокл в своих «Пчелах» говорит: —

A. In what proportions should the wine be mix'd?

B. Four parts of water to two parts of wine.

И эта смесь, поскольку она не является той, что в обычном употреблении, напомнила спрашивающему об известной пословице: —

Drink waters three or five; but never four.

Что они имеют в виду, это: Лучше возьми две части вина на пять частей воды, или одну часть вина на три части воды. Но относительно этой смеси Ион, поэт, в своей книге о Хиосе говорит, что Паламед, прорицатель, открыл и предсказал грекам, что у них будет благоприятное плавание, если они будут пить одну часть вина на три части воды. Но они, приложившись к своему напитку очень энергично, взяли две пинты вина на пять частей воды; — соответственно, Никохар в своей «Амимоне», играя на имени, говорит: —

Here, you Œnomaus,—here, you two and five,—

Let you and I now have a drink together.

И он сказал почти то же самое в своих «Лемниянках»: а Амейпсий в своих «Играющих в коттаб» говорит: —

THE PROPORTIONS OF MIXED WINE.

But I (it is Bacchus who is represented as speaking) am five

 and two to all of you.

А Эвполид говорит в своих «Козлах»: —

Hail, my friend Bacchus, are you two to five?

А Гермипп говорит в своих «Богах»: —

A. Then, when we drink, or when we thirsty are,

We pray our wine may be in due proportion.

B. I do not bring it from a roguish wine-vault,

Meaning to mock you: this which I do bring

Is, as before, the proper two and five.

29. Но у Анакреонта мы находим упоминание об одной мере вина на две меры воды: —

Come, my boy, and bring to me

Such a cup as I may drink

At one easy draught: pour in

Ten cyathi of water pure,

And five of richest Chian wine;

That I may drink, from fear removed,

And free from drunken insolence.

И продолжая вскоре, он называет питье неразбавленного вина скифским напитком: —

Come hither, now, and let us not

Give way to vulgar shouts and noise,

Indulging in the Scythian draughts

While o'er our wine; but let us drink,

Singing well-omen'd, pious hymns.

А лакедемоняне, согласно утверждению Геродота в его шестой книге, говорят, что царь Клеомен, прожив среди скифов и приобретя привычку пить неразбавленное вино, совершенно сошел с ума от своей привычки к пьянству. И сами лакедемоняне, когда им приходит в голову сильно выпить, говорят, что они «эпискифизируют». Соответственно, Хамелеон Гераклейский в своей книге о пьянстве пишет о них так: — «Поскольку лакедемоняне говорят также, что Клеомен Спартанский сошел с ума от того, что жил среди скифов и там научился пить неразбавленное вино; по этой причине, когда им хочется выпить неразбавленного вина, они приказывают своим рабам наливать по-скифски». А Ахеи в своем «Этоне», сатировской драме, представляет сатиров возмущенными тем, что их заставляют пить вино разбавленным, и говорящими: —

Was the whole Achelous in this wine?

But even then this race would not cease drinking,

For this is all a Scythian's happiness.

30. Но обычай совершать возлияния чистым вином, как говорит Феофраст в своем трактате «О питье», не был древним; изначально возлияния были тем, что приносилось в дар богам, а коттаб — тем, что посвящалось предмету своей любви. Ибо люди упражнялись в метании коттаба с большим усердием, поскольку это было изначально сицилийское развлечение, как говорит Анакреон Теосский —

Throwing, with his well-bent arm

The Sicilian cottabus.

По этой причине те песни древних поэтов, которые называются сколиями, полны упоминаний о коттабе. [45] Я имею в виду, например, такое сколие, которое сочинил Пиндар —

And rightly I adore the Graces,

Nymphs of Venus and of Love,

While drinking with a loving heart

This sounding cottabus I pour

To Agathon, my heart's delight.

Они также посвящали умершим друзьям всю ту часть своей еды, которая падала со столов. По этой причине Еврипид говорит о Сфенебее, когда она думает, что Беллерофонт мертв —

Nothing escaped her from her hand which fell,

But in a moment she did couple it

With the loved name of the Corinthian stranger.

31. Но древние не имели обыкновения напиваться. Питтак же советовал Периандру из Приены не напиваться и не предаваться чрезмерно пирам, «чтобы, — говорит он, — не обнаружилось, какой ты человек на самом деле и что ты не тот, за кого себя выдаешь». —

DRINKING.

For brass may be a mirror for the face,—

Wine for the mind.

По этой причине мудрыми были те, кто придумал пословицу: «У вина нет руля». Соответственно, Ксенофонт, сын Грилла, (когда однажды за столом тирана Сицилии Дионисия виночерпий принуждал гостей пить) обратился к самому тирану по имени и сказал: «Почему, о Дионисий, даже кондитер, искусный в своем деле человек, знающий множество различных рецептов приготовления блюд, не заставляет нас на пиру есть, даже когда мы не хотим; но почему, напротив, он накрывает нам стол чинно, в молчании?» И Софокл в одной из своих сатировских драм говорит —

To be compell'd to drink is quite as hard

As to be forced to bear with thirst.

Отсюда также происходит изречение —

Wine makes an old man dance against his will.

И поэт Сфенел сказал очень хорошо —

Wine can bring e'en the wise to acts of folly.

И Фокилид говорит —

It should be a rule for all wine-bibbing people

Not to let the jug limp round the board like a cripple,

But gaily to chat while enjoying their tipple:

и по сей день этот обычай сохраняется у некоторых греков. Но с тех пор, как они стали жить в роскоши и изнежились, они отказались от стульев и перешли на ложа; и, взяв в союзники праздность и лень, они предались питью неумеренным и беспорядочным образом; сам способ сервировки столов, как я полагаю, способствовал роскоши.

32. И именно по этой причине Гесиод в своих «Эоях» сказал —

What joys and also what exceeding pains

Has Bacchus given to mortal men who drink,

Indulging in excess: for to such men

Wine is an insolent master, binding fast

Their feet and hands, their tongues and intellects,

With chains unspeakable, unnoticeable;

And tender sleep loves on their eyes to fall.

И Феогнид говорит —

I come like wine, the sweetest drink of men,—

I am not sober, nor yet very drunk;

But he who goes to great excess in drink

Is no more master of his mind or senses;

Then he talks unintelligible nonsense.

Which seems to sober men a shameful thing;

But he, when drunk, is not ashamed of anything,

E'en though at other times a modest man

And gentle-minded. Mind you this, my friend,

And don't indulge in drinking to excess,

But rise from table ere the wine begins

To take effect; nor let your appetite

Reduce you to become its daily slave.

А философ Анахарсис, желая показать силу виноградной лозы царю скифов и показывая ему некоторые из ее ветвей, сказал, что если бы греки не подрезали ее каждый год, она бы к этому времени достигла Скифии.

DRINKING.

33. Но неразумно поступают те люди, которые изображают и описывают Вакха на своих статуях или картинах, а также возят его посреди рыночной площади на повозке, как будто он пьян; ибо, делая это, они показывают зрителям, что вино сильнее бога. И я не думаю, что даже хороший и мудрый человек мог бы это вынести. И если они изобразили его в таком состоянии потому, что он первым показал нам употребление вина, то ясно, что по той же причине они должны были бы всегда изображать Цереру жнущей хлеб или поедающей хлеб. И я бы сказал, что сам Эсхил ошибся в этой детали; ибо он был первым (а не Еврипид, как говорят некоторые), кто ввел в трагедию появление пьяных людей. Ибо в своих «Кабирах» он выводит пьяного Ясона. Но дело в том, что привычки, которым предавался сам трагик, он приписывал своим героям: во всяком случае, он писал свои трагедии, будучи пьяным; по этой причине Софокл упрекал его и говорил ему: «О Эсхил, [46] даже если ты делаешь то, что должен, во всяком случае, ты делаешь это, не зная того»; как рассказывает нам Хамелеон в своем трактате об Эсхиле. И невежественны те, кто говорит, что Эпихарм был первым, кто вывел пьяного человека на сцену, а после него Кратет в своих «Соседях». И лирический поэт Алкей, и комедиограф Аристофан писали свои стихи, будучи пьяными. И многие другие люди сражались с большой доблестью на войне, будучи пьяными. Но у эпизефирских локров, если кто-либо пил неразбавленное вино, кроме как по прямому указанию врача ради здоровья, он подлежал наказанию смертью в соответствии с законом, принятым Залевком.

А у жителей Массилии был закон, чтобы женщины пили только воду. И Феофраст говорит, что по сей день такой закон в Милете. А у римлян ни один раб никогда не пил вина, как и ни одна свободная женщина, и ни один юноша, рожденный от свободных родителей, пока ему не исполнится тридцать лет. И Анакреон весьма смешон тем, что свел все свои стихи к теме пьянства; из-за этого его порицают за то, что он в своих стихах полностью предался изнеженности и роскоши, поскольку толпа не знает, что, пока он писал, он был трезвым и добродетельным человеком, который притворялся пьяницей, когда в этом не было никакой необходимости.

34. А люди, не знающие силы вина, говорят, что Вакх является причиной безумия у людей; говоря это, они бессмысленно поносят вино. По этой причине Меланиппид говорит —

All men have detested water

Who did not before have wine;

And though some have enjoy'd their cups,

Others have turn'd to ravings wild.

А Аристотель в своем трактате «О питье» говорит: «Если вино умеренно прокипятить, то при питье оно менее склонно опьянять; ибо, поскольку часть его силы выкипела, оно стало слабее». Он также говорит: «Старики пьянеют быстрее из-за малого количества естественного тепла в них, а также люди со слабым умом пьянеют очень быстро из-за большого количества естественного тепла в них; ибо, как следствие, они легко подавляются теплом, исходящим от вина, которое добавляется к их естественному теплу. И некоторые из диких зверей также способны опьянеть; например, свиньи, когда они наедаются выжимками винограда; и весь род ворон и собак, когда они поедают траву, называемую энусса: а обезьяна и слон пьянеют, если пьют вино; по этой причине они охотятся на обезьян и ворон, когда первые напоены вином, а вторые — энуссой.

But to drink unceasingly—

как говорит Кробил в своей «Женщине, покинувшей мужа» —

Can have

No pleasure in it, surely; how should it,

When it deprives a living man of power

To think as he should think? and yet is thought

The greatest blessing that is given to man.

А Алексид в переработанном издании своего «Фригийца» говорит —

If now men only did their headaches get

Before they get so drunk, I'm sure that no one

Would ever drink more than a moderate quantity:

But now we hope t' escape the penalty

Of our intemperance, and so discard

Restraint, and drink unmixed cups of wine.

А Аристотель говорит, что вино, называемое самагорейским, было настолько крепким, что более сорока человек опьянели от полутора пинт его после того, как оно было смешано с водой.

35. Демокрит, сказав это и выпив, произнес: — Теперь, если кто-нибудь может опровергнуть что-либо из этих утверждений, пусть выйдет вперед: и тогда ему будет сказано, как говорит Эвен —

That may be your opinion; this is mine.

Но я, поскольку сделал это отступление о смесях древних, продолжу нить своего первоначального рассуждения там, где я ее прервал; рассматривая то, что было сказано лирическим поэтом Алкеем. Ибо он где-то говорит так —

Pour out, in just proportion, one and two.

DRINKING.

Ибо в этих словах некоторые люди не думают, что он вообще намекает на смесь вина и воды; но что, будучи умеренным и сдержанным человеком, он не стал бы пить более одного киафа чистого вина, или, самое большее, двух. И именно так истолковывает этот отрывок Хамелеон Понтийский, который не знал, как сильно Алкей любил вино. Ибо окажется, что этот поэт имел обыкновение пить в любое время года и при любых мыслимых обстоятельствах. Зимой он говорит так —

Now the storm begins to lower,

And Jove descends in heavy snow,

And streams of water stand congeal'd

In cruel ice: let's drive away

The wintry cold, and heap up fire,

And mingle with unsparing hand

The honied cup, and wreathe our brows

With fragrant garlands of the season.

А летом он пишет —

Now it behoves a man to soak his lungs

In most cool wine; for the fierce dogstar rages,

And all things thirst with the excessive heat.

А весной он говорит —

Now does the flowery spring return,

And shed its gifts all o'er the land;

и он продолжает —

Come then, my boy, and quickly pour

A cup of luscious Lesbian wine.

А в своих несчастьях он поет —

One must not give one's thoughts up wholly

To evil fortune; for by grieving

We shall not do ourselves much good.

Come to me, Bacchus; you are ever

The best of remedies, who bring

Us wine and joyous drunkenness.

А в часы радости он говорит —

Now is the time to get well drunk,

Now e'en in spite of self to drink,

Since Myrsilus is dead at last.

И, давая общий совет, он говорит —

Never plant any tree before the vine.

Как же человек, столь преданный питью, мог быть трезвым и довольствоваться одной или двумя чашами вина? Во всяком случае, само его стихотворение, говорит Селевк, свидетельствует против тех людей, которые понимают эту строку в таком смысле. Ибо он говорит во всем отрывке —

Let us now drink,—why put we out the light?

Our day is but a finger: bring large cups,

Fill'd with the purple juice of various grapes;

For the great son of Semele and Jove

Gave wine to men to drive away their cares.

Pour on, in just proportion, one and two,

And let one goblet chase another quickly

Out of my head.

В этих словах он достаточно ясно дает понять, что имеет в виду, что одна чаша вина должна быть смешана с двумя чашами воды.

36. Но Анакреон любит напитки еще крепче; как показывают стихи, в которых он говорит —

Let the cup well be clean'd, then let it hold

Five measures water, three of rosy wine.

А Филетер в своем «Терее» говорит о двух мерах воды на три меры вина. И он говорит так —

I seem to have drunk two measures now of water,

And only three of wine.

А Ферекрат в своей «Корианно» говорит даже о двух мерах воды на четыре меры вина и говорит —

A. Throw that away, my dear; the fellow has

Given you such a watery mixture.

B. Nay rather, 'tis mere water and nought else.

A. What have you done?—in what proportions,

You cursed man, have you this goblet mix'd?

B. I've put two waters only in, my mother.

A. And how much wine?

B. Four parts of wine, I swear.

A. You're fit to serve as cupbearer to the frogs.

А Эфипп в своей «Цирцее» говорит —

A. You will find it a much more prudent mixture,
To take three parts of one, and four of th' other.

B. That's but a watery mixture, three to four.
A. Would you, then, quite unmix'd your wine prefer?
B. How say you?

37. А Тимокл говорит о пропорции один к одному в своем «Конисале» —

And I'll attack you straight with half-and-half,

And make you tell me all the truth at once.

А Алексид в своем «Доркисе», или «Ласкающей женщине», говорит —

I drink now cups brimming with love to you,

Mixed in fair proportions, half and half.

А Ксенарх, или Тимокл, в своем «Пурпуре» говорит —

By Bacchus, how you drink down half-and-half!

А Софил в своем «Кинжале» говорит —

And wine was given in unceasing flow,

Mix'd half and half; and yet, unsatisfied,

They ask'd for larger and for stronger cups.

WINE.

А Алексид в своей пьесе под названием «Ростовщик», или «Лжец», говорит —

A. Don't give him wine quite drown'd in water, now;—

Dost understand me? Half and half, or nearly:

That's well.

B. A noble drink: where was the land

That raised this noble Bacchus? by its flavour,

I think he came from Thasos.

A. Sure 'tis just

That foreigners should foreign wines enjoy,

And that the natives should drink native produce.

И снова в своем «Приемыше» он говорит —

He drank and never drew his breath, as one

Would quaff rich wine, mix'd half and half with care.

А Менандр в своих «Братьях» —

Some one cried out to mingle eight and twelve,

Till he with rivalry subdued the other (κατέσεισε).

А глагол κατασείω (катасейо) особенно часто употреблялся по отношению к тем, кто падал от пьянства, используя метафору стряхивания плодов с дерева.

А Алексид в своем «Отрезанном» говорит —

He was no master of the feast at all,

But a mere hangman, Chæreas his name;

And when he'd drunk full twenty cups of wine,

Mix'd half-and-half, he ask'd for more, and stronger.

38. А Диодор Синопский в своей «Женщине-флейтистке» говорит —

When any one, O Crito, drinks ten cups,

Consider, I do beg you, whether he

Who never once allows the wine to pass

Is in a fit state for discussion.

И не без остроумия Лисандр Спартанский, как рассказывает Гегесандр в своих «Комментариях», когда некоторые виноторговцы продавали в его лагере сильно разбавленное вино, приказал кому-то поставлять его должным образом разбавленным, чтобы его люди могли покупать его с меньшим количеством воды. И Алексид сказал нечто почти то же самое в своем «Эзопе»; вот так —

A. That is a good idea of yours, O Solon,

And cleverly imagined, which you have

Adopted in your city.

S. What is that?

A. You don't let men drink neat wine at their feasts.

S. Why, if I did, 'twould not be very easy

For men to get it, when the innkeepers

Water it ere it comes out of the waggon.

No doubt they do not do so to make money,

But only out of prudent care for those

Who buy the liquor; so that they may have

Their heads from every pang of headache free.

This now is, as you see, a Grecian drink;

So that men, drinking cups of moderate strength,

May chat and gossip cheerfully with each other:

For too much water is more like a bath

Than like a wine-cup; and the wine-cooler

Mix'd with the cask, my friend, is death itself.

39. «Но пить до степени опьянения, — говорит Платон в шестой книге «Законов», — не подобает нигде — разве что, возможно, в дни праздника бога, давшего людям вино для их пиров, — и это не полезно: и, прежде всего, человек должен остерегаться такого, если он помышляет о браке; ибо в такое время, более чем в любое другое, и невеста, и жених должны быть в полном здравии своих способностей; когда они вступают в то, что является немалой переменой в обстоятельствах их жизни; а также они должны быть движимы беспокойством о том, чтобы их потомство было потомством родителей, находящихся в максимально полном здравии всех своих способностей; ибо очень неопределенно, какой день или какая ночь станут первопричиной этого». И в первой книге своих «Законов» он говорит: «Но относительно пьянства можно задаться вопросом, следует ли нам предаваться ему, как это делают лидийцы, персы, карфагеняне, кельты, испанцы, фракийцы и другие подобные им народы; или же, подобно вам, о лакедемоняне, следует полностью воздерживаться от него. Но скифы и фракийцы, которые полностью предаются питью неразбавленного вина, как женщины, так и все мужчины, и которые проливают его на свою одежду, считают, что они поддерживают весьма почетную практику, ведущую к их счастью. А персы в значительной степени предаются другим видам роскоши, которые вы отвергаете; но все же они практикуют их с большей умеренностью, чем скифы и фракийцы.

40. И очень многие из гостей пили и клали комки муки в свое вино, обычай, о котором упоминает Гегесандр Дельфийский. Соответственно, Эпиник, когда Мнесиптолем прочитал свою историю, в которой было написано, как Селевк использовал муку в своем вине, написав драму под названием «Мнесиптолем» и высмеяв его, как это делают комедиографы, и используя его собственные слова об этом виде напитка, представляет его говорящим: —

LACEDÆMONIAN FASHIONS.

Once I beheld the noble king Seleucus,

One summer's day, drinking with mighty pleasure

Some wine with meal steep'd in it. (So I took

A note of it, and show'd it to a crowd,

Although it was an unimportant thing,

Yet still my genius could make it serious.)

He took some fine old Thasian wine, and eke

Some of the liquor which the Attic bee

Distils who culls the sweets from every flower;

And that he mingled in a marble cup,

And mix'd the liquor with fair Ceres' corn,

And took the draught, a respite from the heat.

И тот же автор говорит нам, что на островах Терадес люди толкут чечевицу и горох в муку вместо обычного зерна и кладут это в вино, и что этот напиток, как говорят, лучше того, в который подмешана мука.

41. В обычае у лакедемонян не было практиковать систему провозглашения тостов на своих пирах, равно как и приветствовать друг друга взаимными приветствиями и ласками на своих празднествах. И Критий показывает нам это в своих элегиях: —

And this is an old fashion, well establish'd,

And sanction'd by the laws of noble Sparta,

That all should drink from one well-fill'd cup;

And that no healths should then be drunk to any one,

Naming the tender object: also that

The cup should not go round towards the right.

The Lydian goblets . . . . . .

   *
                    *
                    *
                    *

And to drink healths with skill and well-turn'd phrase,

Naming the person whom one means to pledge.

For, after draughts like this, the tongue gets loose,

And turns to most unseemly conversation;

They make the body weak; they throw a mist

Over the eyes; and make forgetfulness

Eat recollection out of the full heart.

The mind no longer stands on solid ground;

The slaves are all corrupted by licentiousness,

And sad extravagance eats up the house.

But those wise youths whom Lacedæmon breeds

Drink only what may stimulate their souls

To deeds of daring in th' adventurous war,

And rouse the tongue to wit and moderate mirth.

Such draughts are wholesome both for mind and body,

And not injurious to the pocket either:

Good, too, for deeds of love; authors of sleep,

That wholesome harbour after toil and care:

Good, too, for health—that best of goddesses

Who mortal man befriend: and likewise good

For piety's best neigbour temperance.

И вскоре после этого он продолжает —

For fierce, immoderate draughts of heady wine

Give momentary pleasure, but engender

A long-enduring pain which follows it.

But men at Sparta love a mode of life

Which is more equal; they but eat and drink

That which is wholesome, so that they may be

Fit to endure hard pains, and do great deeds.

Nor have they stated days in all the year,

When it is lawful to indulge too much.

42. И человек, который всегда готов к вину, называется φιλοινος (филойнос). Но φιλοπότης (филопот) называется тот, кто всегда готов пить что угодно; и φιλοκωθωνιστὴς (филокофонист) называется тот, кто пьет до степени опьянения. И из всех героев величайшим пьяницей является Нестор, который прожил в три раза дольше других людей; ибо он, очевидно, держался за свое вино крепче, чем другие люди, и даже чем сам Агамемнон, которого Ахилл упрекает как человека, склонного к сильному пьянству. Но Нестор, даже когда назревала важнейшая битва, не мог удержаться от питья. Соответственно, Гомер говорит —

But not the genial feast or flowing bowl

Gould charm the cares of Nestor's watchful soul.

И он единственный герой, чей кубок для питья он описал, как описал щит Ахилла; ибо он отправился на войну со своим кубком так же, как с тем щитом, слава о котором, как говорит Гектор, достигла небес. И человек не сильно ошибся бы, назвав тот его кубок Кубком Марса, подобно «Кенею» Антифана, в котором сказано —

The hero stood and brandish'd Mars's cup,

Like great Timotheus, and his polish'd spear.

И действительно, именно из-за своей любви к питью Нестор на играх, устроенных в честь Патрокла, получил кубок для питья в подарок от Ахилла; не то чтобы Ахилл также не дал кубок побежденному участнику: ибо победа обычно не сопутствует заядлым пьяницам из-за их обычной неактивности; или, возможно, из-за их жажды боксеры обычно терпят неудачу, утомляясь от слишком долгого держания рук. А Эвмел получает нагрудник после того, как пробежал дистанцию с большой опасностью и был разорван, причем нагрудник является полезной частью защитного доспеха.

THIRST.

43. Но нет ничего более алчного, чем жажда; по этой причине поэт назвал Аргос жаждущим, или, скорее, вызывающим сильную жажду, так как по нему сильно скучали из-за долгого времени, которое человек, о котором он говорит, отсутствовал в нем. Ибо жажда порождает во всех людях сильное желание обильного наслаждения; по этой причине Софокл говорит —

Though you were to unfold unnumber'd treasures

Of wisdom to a thirsty man, you'd find

You pleased him less than if you gave him drink.

А Архилох говорит —

I wish to fight with you, as much as e'er

A thirsty man desired to quench his thirst.

И один из трагических поэтов сказал —

I bid you check your hand which thirsts for blood.

И Анакреон говорит —

For you are kind to every stranger,

So let me drink and quench my thirst.

А Ксенофонт в третьей книге своей «Киропедии» представляет Кира говорящим таким образом: «Я жажду доставить вам удовольствие». А Платон в своем «Государстве» говорит: «Но если, как я полагаю, какой-либо город, управляемый демократией, жаждущий своей свободы, будет иметь дурно настроенных виночерпиев, чтобы прислуживать ему, и будет опьянен до неподобающей степени неразбавленным вином...»

44. Протей Македонский также был очень большим пьяницей, как рассказывает нам Эфипп в своем трактате о похоронах Александра и Гефестиона: и у него было удивительное телосложение, и он практиковался в питье в большой степени. Соответственно, Александр, однажды попросив кубок, содержащий два хоя, и выпив из него, предложил Протею; и тот, взяв его и много прославляя царя, выпил его таким образом, что был встречен аплодисментами всех. И вскоре Протей снова попросил тот же кубок, и снова он выпил и предложил царю. И Александр, взяв кубок, выпил его по-царски, но не смог устоять, а откинулся на подушку, выронив кубок из рук; и после этого он заболел и умер, Вакх, как говорят, был разгневан на него за то, что он осадил его родной город Фивы. И Александр тоже много пил, так что однажды после пьянки он спал без перерыва два дня и две ночи. И это показано в его «Журналах», которые были составлены Эвменом Кардийским и Диодотом Эритрейским. Но Менандр в своем «Льстеце» говорит —

A. My good friend, Struthias, I thrice have drunk

A golden cup in Cappadocia,

Containing ten full cotylæ of wine.

St. Why, then you drank more than king Alexander.

A. At all events not less, I swear by Pallas.

St. A wondrous feat.

Но Никобула, или кто бы ни был автором книг, приписываемых ей, говорит, что «Александр, однажды ужиная с Медеем Фессалийским, когда на вечеринке присутствовало двадцать человек, предложил каждому из гостей, получив аналогичное предложение от всех них, а затем, поднявшись с вечеринки, он вскоре отправился спать». А софист Каллисфен, как говорит Линкей Самосский в своих «Комментариях», и Аристобул и Харет в своих «Историях», когда на пиру, устроенном Александром, к нему подошел кубок неразбавленного вина, отверг его; и когда кто-то сказал ему: «Почему ты не пьешь?», он ответил: «Я не хочу после того, как выпил кубок Александра, нуждаться в кубке Эскулапа».

45. Но Дарий, который уничтожил магов, имел надпись на своей гробнице: «Я был способен пить много вина и хорошо его переносить». И Ктесий говорит, что среди индийцев царю не дозволено напиваться; но среди персов царю разрешено напиваться один день в году — а именно в тот день, когда они приносят жертвы Митре. И Дурид пишет об этом обстоятельстве в седьмой книге своих «Историй» так: «Царь напивается и танцует персидский танец только на том празднике, который отмечается персами в честь Митры; но никто другой во всей Азии этого не делает; все воздерживаются в этот день от танцев вообще. Ибо персы учатся танцевать так же, как учатся ездить верхом; и они думают, что движение, порождаемое этим видом упражнений, содержит в себе хороший вид практики, способствующий силе тела.

PHILIP OF MACEDON.

Но Александр напивался так сильно, как рассказывает Каристий Пергамский в своих «Исторических комментариях», что он даже устраивал пиры на колеснице, запряженной ослами; и персидские цари, говорит он, делали то же самое. И, возможно, именно из-за этого у него было так мало склонности к любовным удовольствиям; ибо Аристотель в своих «Проблемах естественной истории» говорит, что силы людей, которые пьют до чрезмерности, сильно ослабевают. И Иероним в своих «Письмах» говорит, что Феофраст утверждает, что Александр не был большим любителем женщин; и, соответственно, когда Олимпиада дала ему в любовницы Калликсену, фессалийскую куртизанку, которая была красивейшей женщиной (и все это было сделано с согласия Филиппа, ибо они боялись, что он совершенно импотент), она была вынуждена постоянно сама просить его исполнить свой долг по отношению к ней.

46. И Филипп, отец Александра, был человеком, очень любившим пить, как рассказывает Феопомп в двадцать шестой книге своей «Истории». И в другой части своей «Истории» он пишет: «Филипп был человеком вспыльчивым и любил искать опасности, отчасти по природе, а отчасти и от пьянства; ибо он был очень заядлым пьяницей и очень часто нападал на врага, будучи пьяным». И в своей пятьдесят третьей книге, говоря о событиях при Херонее и рассказывая, как он пригласил на ужин присутствовавших там послов афинян, он говорит: «Но Филипп, когда они ушли, немедленно послал за некоторыми из своих товарищей и велел рабам позвать флейтисток, и Аристоника-арфиста, и Дуриона-флейтиста, и всех остальных, кто привык пить с ним; ибо Филипп всегда брал с собой людей такого рода, и он также изобрел для себя много инструментов для пиров и попоек; будучи очень любящим пить и человеком невоздержанным в манерах, он держал при себе много шутов, музыкантов и профессиональных остряков. И когда он проводил всю ночь в пьянстве и становился очень пьяным и буйным, он отпускал всех остальных, а на рассвете в нетрезвом виде направлялся к послам афинян». И Каристий в своих «Исторических комментариях» говорит, что Филипп, когда намеревался напиться, говорил так: «Теперь мы можем пить; ибо вполне достаточно, если Антипатр трезв». И однажды, когда он играл в кости и кто-то сказал ему, что идет Антипатр, он на мгновение заколебался, а затем засунул доску под ложе.

47. И Феопомп дает регулярный каталог людей, любящих пить и склонных к пьянству; и среди них он упоминает младшего Дионисия, тирана Сицилии, чьи глаза были сильно повреждены вином. А Аристотель в своем «Государственном устройстве сиракузян» говорит, что он иногда был пьян по три месяца подряд, из-за чего у него несколько ослабло зрение. И Феофраст говорит, что его товарищи, которые были льстецами верховной власти, также притворялись, что плохо видят, и что их ведет за руку Дионисий, и что они не могут видеть мясо, подаваемое перед ними, ни кубки с вином, по какой причине они получили название «Дионисиоколаки», или льстецы Дионисия. Нисей также, который был тираном Сиракуз, много пил, как и Аполлократ; и эти люди были сыновьями предыдущего Дионисия, как говорит нам Феопомп в сороковой и сорок первой книгах своей «Истории»; и он пишет о Нисее так: «Нисей, который впоследствии был тираном Сиракуз, когда его схватили для казни и он знал, что ему осталось жить всего несколько месяцев, провел их полностью в еде и питье». А в своей тридцать девятой книге он говорит: «Аполлократ, сын тирана Дионисия, был невоздержанным человеком и пристрастился к пьянству; и некоторые из его льстецов воздействовали на него так, чтобы максимально отдалить его от отца». И он говорит, что Гиппарин, сын Дионисия, который вел себя как тиран в пьяном виде, был казнен. И о Нисее он пишет следующее: «Нисей, сын старшего Дионисия, став хозяином Сиракуз, завел четырехконную колесницу, надел расшитую одежду и предался обжорству и пьянству, а также оскорблению мальчиков и изнасилованию женщин, и всем другим действиям, которые соответствуют такому поведению. И он проводил свою жизнь таким образом». А в своей сорок пятой книге тот же историк, говоря о Тимолае Фиванском, говорит: «Ибо, хотя было много людей, которые были невоздержанны в своей повседневной жизни и в своем пьянстве, я не верю, что когда-либо был кто-либо, кто занимался государственными делами, более невоздержанный, или больший обжора, или более полный раб своих удовольствий, чем Тимолай, о котором я упомянул». А в своей двадцать третьей книге, говоря о Харидеме из Орея, которого афиняне сделали гражданином, он говорит: «Ибо было известно, что он проводил каждый день в величайшей невоздержанности и таким образом, что он всегда пил и напивался, и пытался соблазнить свободных женщин; и он довел свою невоздержанность до такой степени, что осмелился просить у сената олинфян молодого мальчика, который был очень красив и элегантен, и который случайно был взят в плен в компании Дерда Македонского».

ARCADION.

48. Человек по имени Аркадион тоже был очень большим пьяницей (но неясно, тот ли это человек, который был во вражде с Филиппом), как показывает эпиграмма, которую Полемон сохранил в своем трактате о надписях, существующих в разных городах —

This is the monument of that great drinker,

Arcadion; and his two loving sons,

Dorcon and Charmylus, have placed it here,

At this the entrance of his native city:

And know, traveller, the man did die

From drinking strong wine in too large a cup.

А надпись над неким человеком по имени Эрасиксен говорит, что он тоже много пил.

Twice was this cup, full of the strongest wine,

Drain'd by the thirsty Erasixenus,

And then in turn it carried him away.

Алкет Македонский тоже много пил, как рассказывает Аристос Саламинский; и Диотима Афинский: и он был тем человеком, которого прозвали «Воронкой». Ибо он вставлял воронку в рот и пил без остановки, пока в нее лили вино, согласно рассказу Полемона. И уже упоминалось, что Клеомен Лакедемонский был большим любителем неразбавленного вина; и что вследствие своего пьянства он изрезал себя мечом, рассказывает Геродот. И поэт Алкей тоже очень любил пить, как я уже упоминал. А Батон Синопский в своем эссе о поэте Ионе говорит, что Ион был человеком, любящим пить и чрезмерно влюбчивым; и он сам в своих элегиях признается, что любил Хрисиллу Коринфскую, дочь Телеаса, с которой, как говорит Телеклид в своих «Гесиодах», был влюблен и олимпийский [47] Перикл. А Ксенарх Родосский из-за чрезмерного способа, которым он привык пить, получил прозвище «Девятигаллонная бочка»; и Эвфорион, поэт-эпик, упоминает его в своих «Хилиадах».

49. А Харет Митиленский в своей «Истории Александра», говоря об индийском философе Калане и рассказывая, что он бросился на воздвигнутый погребальный костер и так умер, говорит также, что Александр учредил на его гробнице некоторые гимнастические игры, а также музыкальный конкурс панегириков ему. — «И он учредил, — говорит Харет, — из-за большой любви индийцев к вину, конкурс на то, кто выпьет наибольшее количество неразбавленного вина; и призом был талант за первое место, тридцать мин за второе и десять мин за третье. И из тех, кто вступил в борьбу за приз и пил вино, тридцать пять умерли сразу из-за холода; а немного спустя еще шестеро умерли в своих палатках. А тот, кто выпил наибольшее количество и выиграл приз, выпил четыре хоя неразбавленного вина и получил талант; и он прожил четыре дня после этого; и его называли Чемпионом». А Тимей говорит, что «тиран Дионисий давал на празднике Хой первому человеку, который выпьет хой, золотую корону в качестве приза»: и он говорит также, что «философ Ксенократ был первым человеком, который выпил его; и что он, взяв золотую корону и уходя, принес ее в дар Меркурию, который был помещен в его вестибюле, на какой статуе он всегда имел обыкновение по любому случаю возлагать гирлянды из цветов, которые у него были, каждый вечер, возвращаясь домой; и он был очень почитаем за это поведение». А Фанодем говорит, что праздник Хой был установлен в Афинах царем Демофонтом, когда он желал принять Ореста в гостях по его прибытии в Афины. И что, поскольку он не хотел, чтобы он приходил в храмы или участвовал в возлияниях, предлагаемых богам, до того, как его суд будет решен, он приказал закрыть все храмы и поставить хой вина перед каждым, сказав, что пирог будет дан в качестве приза первому человеку, который выпьет его до дна. И он велел им, когда они закончат пить, не возлагать гирлянды, которыми они были увенчаны, в храмах, потому что они находились под одной крышей с Орестом; но он пожелал, чтобы каждый человек поместил свою гирлянду вокруг своего кубка и таким образом принес их жрице в храм, который находится на Болотах, и после этого совершил остальные священные церемонии в храме. И оттуда этот праздник получил название Хой. Но в день праздника Хой у афинян принято посылать подарки и плату софистам, которые также сами приглашают своих знакомых на пир, как показывает нам диалектик Эвбулид в своей драме под названием «Гуляки», где он говорит —

DIONYSIUS.

You're acting like a sophist now, you wretch,

And long for the pay-giving feast of Choes.

   *                 
*                 
*                 
*

50. Но Антигон Каристский в своем эссе о жизни Дионисия Гераклейского, которого называли «Перебежчиком», говорит, что Дионисий, когда пировал со своими рабами на празднике Хой и не мог из-за своей старости воспользоваться куртизанкой, которую они ему привели, обернулся и сказал тем, кто пировал с ним —

I cannot now, so let another take her.

Но Дионисий, как рассказывает нам Никий Никейский в своих «Преемствах», с тех пор, как был мальчиком, был очень неистовым в потакании своим любовным склонностям; и он имел обыкновение ходить ко всем общим женщинам без разбора. И однажды, гуляя с некоторыми из своих знакомых, когда он подошел к дому, где содержатся девушки, и где, будучи там накануне, он оставил некоторый долг, так как у него тогда случайно были деньги, он протянул руку и заплатил его в присутствии всех них. А Анахарсис Скифский, когда за столом Периандра был предложен приз за питье, потребовал приз, потому что он был первым человеком, который опьянел из всех присутствовавших гостей; как будто дойти до конца — это цель, к которой нужно стремиться, и победа, которую нужно достичь в питье, как в беге наперегонки. Но философы Лакид и Тимон, будучи приглашенными на развлечение, которое должно было длиться два дня, одним из своих друзей и желая приспособиться к остальным гостям, пили с большим рвением. И соответственно, в первый день Лакид ушел первым, как только был полностью сыт питьем. А Тимон, увидев его, когда он уходил, сказал —

Now have we gain'd immortal praise and fame,

Since we have slain great Hector. . . .

Но на следующий день Тимон ушел первым, потому что не мог выпить кубок, в котором ему предложили, и Лакид, увидев его уходящим, сказал —

Wretched are they who dare encounter me.

51. А Геродот во второй книге рассказывает, что Микерин Египетский, услышав от прорицателей, что ему суждено прожить лишь короткое время, имел обыкновение зажигать большое количество ламп, когда наступала ночь, и проводить все свое время в питье и роскоши, не расслабляясь ни днем, ни ночью; и когда он удалялся в болота и в рощи, или куда бы он ни слышал, что есть собрания молодых людей, чтобы развлечься, он всегда напивался. И Геродот говорит нам, что Амасис, который был другим египетским царем, тоже был очень заядлым пьяницей. А Гермей Метимнейский в третьей книге своей «Истории Сицилии» говорит, что Никотел Коринфский был человеком, сильно склонным к пьянству. А Фений Эресийский в книге под названием «Убийство тиранов из мести» говорит, что Скопас, сын Креона и внук предыдущего Скопаса, на протяжении всей своей жизни очень любил пить; и что он имел обыкновение возвращаться с пиров, на которых присутствовал, сидя на троне и переносимый четырьмя носильщиками, и таким образом он входил в свой дом. А Филарх в шестой книге своих «Историй» говорит, что царь Антиох был человеком, очень любящим вино; и что он имел обыкновение напиваться, а затем спать долгое время, а затем, когда наступал вечер, он просыпался и снова пил. И очень редко, говорит он, он решал дела своего царства, когда был трезв, но гораздо чаще, когда был пьян; по этой причине при нем было два человека, которые управляли всеми реальными делами государства, как хотели, а именно Аристос и Фемисон, киприоты по рождению, и братья; и они оба были в самых близких отношениях с Антиохом.

52. И царь Антиох, которого прозвали Эпифан, был также большим пьяницей — тот, я имею в виду, который был заложником у римлян, о котором упоминает Птолемей Эвергет в третьей книге своих «Комментариев», а также в пятой; говоря, что он обратился к индийским разгулам и пьянству и потратил огромное количество денег на эти практики; и на остальные деньги, которые у него были под рукой, он тратил

ANTIOCHUS EPIPHANES.

часть их на свои ежедневные попойки, а остальное он разбрасывал, стоя на общественных улицах и говоря: «Пусть тот, кому даст случай, возьмет это»: а затем, разбрасывая деньги, он уходил. И очень часто, имея на голове плетеную гирлянду из роз и будучи одетым в золотую расшитую одежду, он ходил один, имея под мышкой камни, которые он бросал в тех своих друзей, которые следовали за ним. И он имел обыкновение купаться также в общественных банях, умащенный весь духами; и однажды какой-то частный человек, увидев его, сказал: «Ты счастливый человек, о царь; ты пахнешь самым дорогим образом»: и он, будучи очень доволен, сказал: «Я дам тебе столько, сколько ты пожелаешь, этого парфюма». И так он приказал вылить на свою голову кувшин, содержащий более двух хоев густого парфюмированного благовония; так что множество бедных людей, которые были вокруг, все собрались, чтобы собрать то, что было пролито; и, поскольку место стало очень скользким от этого, сам Антиох поскользнулся и упал, много смеясь, и большинство купальщиков сделали то же самое.

Но Полибий в двадцать шестой книге своих «Историй» называет этого человека Эпиманом (безумным), а не Эпифаном (славным), из-за его действий. «Ибо он не только имел обыкновение ходить на развлечения простых граждан, но он также пил с любыми незнакомцами, которые случайно пребывали в городе, и даже с теми из самого низкого класса. И если, — говорит Полибий, — он слышал, что кто-то из молодых людей устраивает пир где бы то ни было, он приходил с глиняной чашей и с музыкой, так что большая часть пирующих убегала, встревоженная его неожиданным появлением. И очень часто он снимал свои царские одежды, брал обычный плащ и в таком виде обходил рынок».

53. И в тридцать первой книге своих «Историй» тот же Полибий говорит нам, «что когда Антиох праздновал некоторые общественные игры в Антиохии, он пригласил всех греков и любое множество людей, которые пожелали прийти на зрелище. И когда пришло много людей, он умастил их всех в гимнасиях мазью из шафрана, и корицы, и нарда, и амарака, и лилий из золотых сосудов: а затем, пригласив их всех на пир, он заполнил иногда тысячу, а иногда пятнадцать сотен триклиниев самыми дорогими приготовлениями; и он сам лично занимался обслуживанием гостей. Ибо, стоя у входа, он вводил одних, а других усаживал на ложа; и он сам распоряжался слугами, которые приносили разные блюда; и, прохаживаясь среди гостей, временами он садился в одном месте, а временами ложился в другом. И иногда он откладывал то, что ел, а в другое время он откладывал свой кубок и вскакивал, и менял свое место, и обходил всю вечеринку, стоя сам и предлагая разным людям в разное время; а затем, смешиваясь с музыкантами, он вводился актерами, полностью укрытый, и укладывался на землю, как если бы он был одним из самих актеров; а затем, когда музыка давала сигнал, царь вскакивал, танцевал и резвился среди актеров, так что им всем было стыдно. До таких абсурдов доводит отсутствие образования, соединенное с пьянством, несчастных людей». И его тезка, Антиох, который вел войну в Мидии против Арсака, был очень любящим пить; как рассказывает Посидоний Апамейский в шестнадцатой книге своей «Истории». Соответственно, когда он был убит, он говорит, что Арсак, когда хоронил его, сказал: — «Твоя храбрость и твое пьянство погубили тебя, о Антиох; ибо ты надеялся, что в своих великих кубках ты сможешь выпить царство Арсака».

54. Но Антиох, которого прозвали Великим, который был покорен римлянами (как рассказывает Полибий в своей двадцатой книге), прибыв в Халкиду, в Эвбее, отпраздновал свадьбу, когда ему было пятьдесят лет; и после того, как он предпринял два самых огромных и важных дела, а именно освобождение греков (как он сам заявлял) и войну против римлян. Во всяком случае, он, будучи поражен любовью к девице из Халкиды, очень хотел жениться на ней в то самое время, когда он был занят этой войной, будучи человеком, очень любящим пить и наслаждающимся пьянством. И она была дочерью Клеофана, одного из знатных людей, и превосходила всех девиц своей страны красотой. Соответственно, он отпраздновал свою свадьбу в Халкиде и оставался там всю зиму, ни разу не подумав о важных делах, которые у него были на руках. И он дал девице имя Эвбея. Соответственно, будучи побежденным

DEMETRIUS.

в войне, он бежал в Эфес со своей новобрачной женой. И во второй книге тот же Полибий рассказывает, что Агрон, царь иллирийцев, будучи доволен тем, что одержал победу над высокомерными этолийцами, будучи человеком, сильно склонным к питью, и к пьянству, и пирам, заболел плевритом и умер. И тот же историк говорит в своей двадцать девятой книге, что Гентион, царь иллирийцев, из-за своей большой любви к питью совершил много невоздержанных поступков в течение своей жизни, будучи постоянно пьяным, как ночью, так и днем; и убив Плеврата, своего брата, который собирался жениться на дочери Менуния, он женился на девице сам и обращался со своими подданными с большой жестокостью. И он говорит в тридцать третьей книге своей «Истории», что Деметрий, когда он бежал после того, как был заложником в Риме, и стал царем сирийцев, стал большим пьяницей и был пьян большую часть дня. И он также в своей тридцать второй книге говорит, что Ороферн, который был недолгое время царем Каппадокии, пренебрег всеми обычаями своей страны и ввел искусственную роскошь ионийцев.

55. По этой причине тот божественнейший из писателей, Платон, устанавливает замечательные законы во второй книге: — «Чтобы мальчики, пока им не исполнится восемнадцать лет, абсолютно никогда не пробовали вина; ибо нехорошо нагромождать огонь на огонь: чтобы люди до тридцати лет могли пить вино в умеренных количествах; и чтобы молодой человек полностью воздерживался от большого количества вина и от пьянства. Но чтобы человек, когда он достигает сорока лет, мог пировать на больших пирах и призывать других богов, и особенно Вакха, на пиры и развлечения пожилых людей; поскольку именно он дал людям это средство наслаждения в качестве союзника против суровости старости, для которой вино было лучшим лекарством; так что, благодаря ему, мы снова становимся молодыми и забываем нашу угрюмость». А затем он продолжает говорить: — «Но есть сообщение и история, рассказываемая о том, что этот бог был однажды лишен своего разума и чувств своей мачехой, Юноной; по этой причине он послал вакхическое безумие и всякого рода неистовую ярость среди людей в отместку за обращение, которое он испытал; по этой причине он также дал вино людям».

56. Но Фалей в своих «Эпиграммах» упоминает женщину, чье имя было Клео, как очень заядлую пьяницу —

Cleo bestow'd this splendid gift on Bacchus,

The tunic, fringed with gold and saffron hues,

Which long she wore herself; so great she was

At feasts and revelry: there was no man

Who could at all contend with her in drinking.

И общеизвестный факт, что весь род женщин любит пить. И не без остроумия Ксенарх вводит в своем «Пентатле» женщину, произносящую эту самую ужасную клятву: —

May it be granted me to pass from life

Drinking abundant draughts of wine, while you,

My darling daughter, live and prosper here.

Но среди римлян, как говорит Полибий в своей шестой книге, женщинам было запрещено пить вино вообще. Однако они пьют то, что называется «Пассум»; и это делается из изюма, и при питье очень похоже на сладкое эгостенитское и критское вино, по какой причине люди используют его, когда страдают от чрезмерной жажды. И невозможно женщине пить вино, не будучи обнаруженной: ибо, во-первых, у нее нет ключа от погреба; и, во-вторых, она обязана целовать своих родственников и родственников своего мужа, вплоть до двоюродных братьев, и делать это каждый день, когда она впервые видит их; и помимо этого, она вынуждена вести себя наилучшим образом, так как совершенно неопределенно, кого она может случайно встретить; ибо если она просто попробовала вино, это не нуждается в доносчике, но обязательно выдаст себя само».

Алким Сицилийский в книге, озаглавленной «Итальянская история», сообщает, что все женщины в Италии избегают пить вино по следующей причине: «Когда Геракл находился в области кротониатов, он однажды, испытывая сильную жажду, подошел к некоему дому у дороги и попросил пить. Случилось так, что жена хозяина дома тайком открыла бочонок с вином, а потому сказала мужу, что было бы постыдно открывать этот бочонок для чужестранца, и велела ему дать Гераклу воды. Но Геракл, стоявший у дверей и слышавший все это, весьма похвалил ее мужа, однако посоветовал ему самому войти в дом и взглянуть на бочонок. Войдя, тот обнаружил, что бочонок превратился в камень. И этот факт подтверждается поведением женщин той страны, среди которых до сего дня считается постыдным пить вино по вышеуказанной причине».

FEMALE DRINKERS.

57. А о том, какие женщины среди греков напиваются, рассказывает Антифан в «Женщине-метательнице», где говорит:

There is a certain neighbouring victualler,

And he, whenever I arrive, being thirsty,

Is th' only man who knows the proper way

In which to mix my wine; and makes it not

Too full of water, nor too strong and heady:

I recollect that once when I was drinking . . . . .

А в «Посвященной» (и там беседуют женщины) он пишет:

A. Would you now like, my dearest friend, to drink?

B. No doubt I should.

A. Well come, then, take a cup;

For they do say the first three cups one takes

All tend to th' honour of the heavenly gods.

А Алексид в «Танцовщице» говорит:

A. But women are quite sure to be content

If they have only wine enough to drink.

B. But, by the heavenly twins, we now shall have

As much as we can wish; and it shall be

Sweet, and not griping,—rich, well-season'd wine,

Exceeding old.

A. I like this aged sphinx;

For hear how now she talks to me in riddles.

И так далее. А в «Юпитере скорбящем» он упоминает некую женщину по имени Зопира и говорит:

Zopyra, that wine-cask.

Антифан в «Вакханках»:

But since this now is not the case, I'm sure

He is a wretched man who ever marries

Except among the Scythians; for their country

Is the sole land which does not bear the vine.

А Ксенарх в «Пентатле» говорит:

I write a woman's oath in mighty wine.

58. Платон в «Фаоне», рассказывая, сколько всего случается с женщинами из-за вина, говорит:

Come now, ye women, long ago have I

Pray'd that this wine may thus become your folly;

For you don't think, as the old proverb goes,

That there is any wisdom at a vintner's.

For if you now desire to see Phaon,

You first must all these solemn rites perform.

First, as the nurse of youths, I must receive

A vigorous cheesecake, and a pregnant mealcake,

And sixteen thrushes whole, well smear'd with honey,

Twelve hares, all taken when the moon was full;

But all the other things may be got cheaply.

Now listen. Three half-measures of fine onions;

These for Orthanna. For Conisalus

And his two mates, a plate of myrtleberries,

Pluck'd with the hand: for the great Gods above

Dislike the smell of lamps. . . . . . . . .

. . . . . . for the dogs and huntsmen.

A drachma for Lordon; for Cybdasus,

Three obols; for the mighty hero Celes,

Some hides and incense. Now if you bring

These things, you'll certainly obtain admittance;

But if you don't, you'll knock in vain, and long

In vain to enter, and get nothing by it.

А Аксионик говорит в «Филине»:

Just trust a woman to drink only water.

59. Упоминаются и целые народы, склонные к пьянству. Так, Бетон, измеритель расстояний для Александра, в книге, озаглавленной «Стоянки похода Александра», а также Аминта в своих «Стоянках» говорят, что народ тапиров настолько любит вино, что они никогда не используют никаких иных благовоний, кроме него. И Ктесий рассказывает ту же историю в своей книге «О доходах в Азии». И он говорит, что это справедливейший народ. А Гармодий из Лепрея в трактате о законах, действующих среди фигалейцев, говорит, что фигалейцы склонны к пьянству, будучи соседями мессенцев, а также народом, весьма привыкшим к путешествиям. А Филарх в шестой книге говорит, что византийцы настолько чрезмерно любят вино, что живут в винных лавках, а свои дома и жен сдают чужестранцам, и что они не могут вынести звука трубы даже во сне. По этой причине однажды, когда на них напал враг и они не могли вынести тягот защиты своих стен, Леонид, их полководец, приказал установить лавки трактирщиков как палатки на стенах, и даже тогда их с трудом удалось удержать от дезертирства, как сообщает нам Дамон в книге о Византии. Но Менандр в пьесе, называемой «Женщина, несущая таинственные священные сосуды Минервы», или «Флейтистка», говорит:

Byzantium makes all the merchants drunk.

On your account we drank the whole night long,

And right strong wine too, as it seems to me,—

At least I got up with four heads, I think.

THE ILLYRIANS.

И аргивян комические поэты также высмеивают как склонных к пьянству; равно как и тиринфян — Эфипп в «Бусирисе». И он выводит Геракла, говорящего:

A. For how in the name of all the gods at once,

Do you not know me, the Tirynthian Argive?

That race fights all its battles when 'tis drunk.

B. And that is why they always run away.

А Эвбул в «Склеенном» говорит, что милетяне очень дерзки, когда пьяны. А Полемон в трактате «О надписях, встречающихся в городах», говоря об элейцах, приводит эту эпиграмму:

Elis is always drunk, and always lying:

As is each single house, so is the city.

60. А Феопомп в двадцать второй книге, говоря о халкидянах во Фракии, говорит: «Ибо они пренебрегли всеми самыми прекрасными обычаями, с готовностью и великим рвением предаваясь пьянству, лени и всякого рода невоздержанности». И все фракийцы склонны к пьянству, по каковой причине Каллимах говорит:

For he could hardly bear the Thracian way

Of drinking monstrous goblets at one draught;

And always did prefer a smaller cup."

А в пятидесятой книге Феопомп делает такое заявление о метимнянах: «И живут они на самый роскошный манер, возлежа и выпивая, и не делая ровным счетом ничего, что стоило бы затраченных средств. Так что тиран Клеомен положил всему этому конец; он же приказал зашить в мешки и бросить в море сводниц, привыкших соблазнять свободных женщин, а также трех или четырех самых знатных из тех, кого склонили к проституции». И Гермипп в своем рассказе о семи мудрецах говорит, что Периандр сделал то же самое. Но во второй книге своей «Истории деяний Филиппа» он говорит: «Иллирийцы едят и пьют сидя; и берут своих жен на пиры; и считается пристойным обычаем, чтобы женщины предлагали гостям, присутствующим на пиру, выпить за их здоровье. И они уводят своих мужей с попоек; и живут все они просто, а когда пьют, то опоясывают желудок широкими поясами, и поначалу делают это умеренно, но когда пьют более яростно, то продолжают затягивать пояс. А у ариев, — говорит он, — триста тысяч рабов, которых они называют проспелатами и которые соответствуют илотам; и они напиваются каждый день, устраивают пышные пиры и весьма невоздержанны в еде и питье. По этой причине кельты, воюя с ними и зная об их невоздержанности, приказали всем солдатам приготовить в палатке как можно более роскошный пир и добавить в еду лекарственные травы, обладающие силой вызывать сильные рези и очищать кишечник. И когда это было сделано... И так некоторые из них были захвачены кельтами и преданы смерти, а некоторые бросились в реки, будучи не в силах вынести боли, которую они испытывали в желудках».

61. После того как Демокрит произнес всю эту длинную непрерывную речь, Понтиан сказал, что вино — это метрополия всех этих зол; и именно из-за него происходят пьянство, безумие и всякого рода распутство; и что тех людей, которые слишком к нему склонны, не без оснований называют «гребцами кубков» тот Дионисий, который прозван Медным, в своих элегиях, где он говорит:

And those who bring their wine in Bacchus' rowing,

Sailors through feasts, and rowers of large cups.

А касательно этого рода людей (ибо он не вымер) Алексид в «Курии», говоря о ком-то, кто пил сверх меры, говорит:

This then my son is such in disposition

As you have just beheld him. An Œnopion,

Or Maron, or Capelus, or Timoclees,

For he's a drunkard, nothing more nor less.

And for the other, what can I call him?

A lump of earth, a plough, an earth-born man.

Так что напиваться — дело плохое, мои добрые друзья; и тот же Алексид с большим остроумием говорит тем, кто поглощает вино таким образом, в «Опоре» (и пьеса названа в честь куртизанки с этим именем):

Are you then full of such a quantity

Of unmix'd wine, and yet avoid to vomit?

А в «Кольце» он говорит:

Is not, then, drunkenness the greatest evil,

And most injurious to the human race?

EVILS OF DRUNKENNESS.

А в «Управляющем» он говорит:

For much wine is the cause of many crimes.

А Кробил в «Дезертирше» говорит:

What pleasure, prithee tell me, can there be

In getting always drunk? in, while still living,

Yourself depriving thus of all your senses;

The greatest good which nature e'er has given?

Поэтому не следует напиваться; ибо «город, управляемый демократией, — говорит Платон в восьмой книге своего «Государства», — когда он возжаждал свободы, если встречает плохих виночерпиев, помогающих ему, и если, испив желанного напитка слишком глубоко, становится опьяненным, то наказывает своих магистратов, если они не очень кротки, и если они не позволяют ему слишком много вольностей, обвиняя их как нечестивцев и олигархов; а тех людей, которые повинуются магистратам, он оскорбляет». А в шестой книге своих «Законов» он говорит: «Город должен быть подобен хорошо смешанному кубку, в котором вино, вливаемое в него, бушует, но, будучи сдержанным противоположным и трезвым божеством, вступает с ним в хороший союз и таким образом производит хороший и умеренный напиток».

62. Ибо распутное нечестие порождается пьянством. По этой причине Антифан в «Аркадии» говорит:

For it, O father, never can become

A sober man to seek debauchery,

Nor yet to serious cares to give his mind,

When it is rather time to drink and feast.

But he that cherishes superhuman thoughts,

Trusting to small and miserable riches,

Shall at some future time himself discover

That he is only like his fellow-men,

If he looks, like a doctor, at the tokens,

And sees which way his veins go, up or down,

On which the life of mortal man depends.

А в «Эоле», с негодованием упоминая злые дела, которые совершают великие пьяницы, он говорит:

Macareus, when smitten with unholy love

For one of his own sisters, for a while

Repress'd the evil thought, and check'd himself;

But after some short time he wine admitted

To be his general, under whose sole lead

Audacity takes the place of prudent counsel,

And so by night his purpose he accomplish'd.

И хорошо, следовательно, Аристофан назвал вино молоком Венеры, говоря:

And wine, the milk of Venus, sweet to drink;

потому что люди, выпив его слишком много, часто испытывали желание к незаконным любовным связям.

63. Но Гегесандр Дельфийский говорит о некоторых людях как об ἔξοινοι; под этим термином он подразумевает «охваченных вином», говоря так: «Комон и Родофон, будучи двумя министрами, управлявшими делами Родоса, оба были пьяны; и Комон, нападая на Родофона как на игрока, сказал:

O you old man, the crew of youthful gamblers

Beyond a doubt are pressing hard upon you.

А Родофон упрекал его в страсти к женщинам и в его невоздержанности, не гнушаясь никакими оскорблениями». А Феопомп в шестнадцатой книге своих «Историй», говоря о другом родосце, говорит: «Когда Гегесилох стал совершенно бесполезен, отчасти из-за пьянства и азартных игр, и когда он полностью потерял всякое доверие среди родосцев, и когда вместо этого весь его образ жизни стал порицаться его собственными товарищами и остальными гражданами»... Затем он продолжает говорить об олигархии, которую тот установил со своими друзьями, говоря: «И они насиловали огромное количество знатных женщин, жен первых людей в государстве; и они развратили немалое число мальчиков и юношей; и они довели свое распутство до такой степени, что даже осмелились играть друг с другом в кости на свободных женщин, и они заключили сделку, какую из знатных матрон тот, кто выбросит наименьшее число на костях, должен привести победителю для изнасилования; не допуская никаких исключений; но проигравший был обязан привести ее в назначенное место любым способом, каким мог, используя убеждение или даже силу, если это было необходимо. И некоторые другие родосцы также играли в кости таким образом; но самым частым и открытым из всех игроков таким образом был Гегесилох, который стремился стать правителем города».

EVILS OF DRUNKENNESS.

А Антей Линдский, который претендовал на то, чтобы считаться родственником философа Клеобула, как сообщает Филодем в своем трактате о сминфиях на Родосе, будучи пожилым человеком и очень богатым, а также будучи искусным поэтом, всю жизнь праздновал праздники в честь Вакха, нося одежду, которую носят почитатели Вакха, и содержа отряд собутыльников. И он постоянно устраивал попойки как днем, так и ночью; и он был первым человеком, который изобрел тот вид поэзии, который зависит от сложных слов, который Асоподор Флиасий впоследствии использовал в своих разговорных ямбах. И он тоже писал комедии и многие другие произведения в том же стиле поэзии, которые он читал своим фаллофорам.

64. Когда Ульпиан услышал все это, он сказал: — Скажи мне, мой добрый Понтиан, — говорит он, — в каком авторе встречается слово πάροινος?

You will undo me with your questions . .

(как говорит превосходный Агафон):

. . . . and your new fashion,

Always talking at an unseasonable time.

Но поскольку решено, что мы должны отвечать перед вами за каждое слово, Антифан в «Лидийце» сказал:

A Colchian man drunken and quarrelsome (πάροινος).

Но вы все еще не удовлетворены насчет ваших πάροινοι и пьяниц; и вы не принимаете во внимание, что Эвмен, царь Пергама, племянник Филитера, который ранее был царем Пергама, умер от пьянства, как сообщает Ктесикл в третьей книге своих «Времен». Но, однако, Персей, чья власть была сокрушена римлянами, не умер таким образом; ибо он ни в чем не подражал своему отцу Филиппу; ибо он не был жаден до женщин и не был любителем вина; но когда он был на пиру, он не только сам был умерен, но и все его друзья, которые были с ним, были таковы, как сообщает Полибий в своей двадцать шестой книге. Но ты, о Ульпиан, сам являешься величайшим пьяницей (ἀῤῥυθμοπότης), как называет это Тимон Флиасий. Ибо так он называл тех людей, которые пьют большое количество неразбавленного вина, во второй книге своих «Силлов»:

Or that great ox-goad, harder than Lycurgus's,

Who smote the ἀῤῥυθμόποται of Bacchus,

And threw their cups and brimming ladles down.

Ибо я не называю тебя просто ποτικὸς, или любителем выпить; и это последнее — слово, которое использовал Алкей в «Ганимеде». И то, что привычка напиваться обманывает наше зрение, Анахарсис показал достаточно ясно в том, что он говорит, где он показывает, что ошибочные мнения принимаются пьяными людьми. Ибо один его собутыльник, увидев свою жену на пиру, сказал: «О Анахарсис, ты женился на уродливой женщине». И он ответил: «Действительно, я тоже так думаю, но, однако, теперь дай мне, о мальчик, чашу более крепкого вина, чтобы я мог представить ее красивой».

65. После этого Ульпиан, предлагая выпить одному из своих товарищей, сказал: — Но, мой дорогой друг, согласно Антифану, который говорит в «Земледельце»:

A. Shut now your eyes, and drink it all at once.

B. 'Tis a great undertaking.

A. Not for one

Who has experience in mighty draughts.

Пей же, мой друг; и —

A. Let us not always drink

(как говорит тот же Антифан в «Раненом»):

Full cups, but let some reason and discussion

Come in between, and some short pretty songs;

Let some sweet strophes sound. There is no work,

Or only one at least, I tell you true,

In which some variation is not pleasant.

B. Give me, then, now at once, I beg you, wine,

Strengthening the limbs (ἀρκεσίγυιον), as says Euripides—

A. Aye, did Euripides use such a word?

B. No doubt—who else?

A. It may have been Philoxenus,

'Tis all the same; my friend, you now convict me,

Or seek to do so, for one syllable.

И он сказал: — Но кто когда-либо использовал эту форму πῖθι? И Ульпиан ответил: — Ну, вы все в потемках, мой друг, оттого что выпили такое количество вина. У вас это есть у Кратина в «Одиссее»:

Take now this cup, and when you've taken, drink it (πῖθι),

And then ask me my name.

А Антифан в «Мистике» говорит:

A. Still drink (πῖθι), I bid you.

B. I'll obey you, then,

For certainly a goblet's figure is

A most seductive shape, and fairly worthy

The glory of a festival. We have—

Have not we? (for it is not long ago)—

Drunk out of cruets of vile earthenware.

May the Gods now, my child, give happiness

And all good fortune to the clever workman

For the fair shape that he bestow'd on thee.

FORMS OF ΠΙΝΩ.

А Дифил в «Бане» говорит:

Fill the cup full, and hide the mortal part,

The goblet made by man, with godlike wine:

Drink (πῖθι); these are gifts, my father, given us

By the good Jove, who thus protects companionship.

А Амейпсий в «Праще» говорит:

When you have stirr'd the sea-hare, take and drink (πῖθι).

А Менандр в «Флейтистке» говорит:

Away with you; have you ne'er drunk, O Sosilas?

Drink (πῖθι) now, I beg, for you are wondrous mad.

66. И в будущем времени от πίνω мы должны читать не πιοῦμαι, а πιόμαι без υ, удлиняя ι. И именно так образуется будущее время в той строке Гомера:

(πιόμεν᾽ ἐκ βοτάνης) Drank after feeding.

А Аристофан в «Всадниках» говорит:

He ne'er shall drink (πίεται) of the same cup with me:

и в другом месте он говорит:

Thou shalt this day drink (πίει) the most bitter wine;

хотя это, возможно, могло бы происходить от πιοῦμαι. Иногда, однако, они сокращают ι, как делает Платон в «Женщинах, возвращающихся с жертвоприношения»:

Nor he who drinks up (ἐκπίεται) all her property:

и в своем «Сирфаксе» он говорит:

And ye shall drink (πίεσθε) much water.

А Менандр использует слово πῖε как двусложное в «Кинжале»:

A. Drink (πῖε).

B. I will compel this wretch,

This sacrilegious wretch, to drink (πιεῖν) it first:

и выражение τῆ πίε, «возьми и пей», и πῖνε, «пей». Так и ты, мой друг, пей; и как говорит Алексид в «Близнецах»:

Pledge you (πρόπιθι) this man, that he may pledge another.

И пусть это будет чаша товарищества, которую Анакреонт называет ἐπίστιος. Ибо этот великий лирический поэт говорит:

And do not chatter like the wave

Of the loud brawling sea, with that

Ever-loquacious Gastrodora,

Drinking the cup ἐπίστιος.

Но имя, которое мы даем ей, — ἀνίσων.

67. Но не бойся пить; и не будет у тебя никакой опасности упасть на заднюю часть; ибо люди, которые пьют то, что Симонид называет —

Wine, the brave router of all melancholy,

никогда не могут потерпеть такой неудачи. Но, как говорит Аристотель в своей книге «О пьянстве», те, кто пил пиво, которое они называют πῖνος, падают на спину. Ибо он говорит: «Но есть особенность в действии напитка из ячменя, который они называют πῖνος, ибо те, кто напивается другими опьяняющими напитками, падают на все части своего тела; они падают на левый бок, на правый бок, на лицо и на спину. Но только те, кто напивается пивом, падают на спину и лежат лицом вверх». Но вино, которое делается из ячменя, некоторые называют βρύτος, как говорит Софокл в «Триптолеме»:

And not to drink the earthy beer (βρύτον).

А Архилох говорит:

And she did vomit wine as any Thracian

Might vomit beer (βρύτον), and played the wanton stooping.

И Эсхил также упоминает этот напиток в «Ликурге»:

And after this he drank his beer (βρύτον), and much
And loudly bragg'd in that most valiant house.

Но Гелланик в «Происхождениях» говорит, что пиво делается также из корней, и он пишет так: «Но они пьют пиво (βρύτον), сделанное из корней, как фракийцы пьют его, сделанное из ячменя». А Гекатей во второй книге своего «Описания мира», говоря о египтянах и говоря, что они великие едоки хлеба, добавляет: «Они толкут ячмень, чтобы сделать из него напиток». А в своем «Плавании вокруг Европы» он говорит, что «пеоны пьют пиво, сделанное из ячменя, и напиток под названием παραβίη, сделанный из проса и конизы. И они умащаются, — добавляет он, — маслом, сделанным из молока». И этого достаточно сказать на эти темы.

68.

But in our time dear to the thyrsus-bearers

Is rosy wine, and greatest of all gods

Is Bacchus.

Как говорит Ион Хиосский в своих элегиях:

For this is pretext fit for many a song;

The great assemblies of th' united Greeks,

The feasts of kings, do from this gift proceed,

Since first the vine, with hoary bunches laden,

Push'd from beneath the ground its fertile shoots,

Clasping the poplar in its firm embrace,

And from its buds burst forth a numerous race,

ΓΡΙΦΟΙ.

Crashing, as one upon the other press'd;

But when the noise has ceased they yield their juice,

Divinest nectar, which to mortal men

Is ever the sole remedy for care,

And common cause of joy and cheerfulness.

Parent of feasts, and laughter, and the dance,

Wine shows the disposition of the good,

And strengthens all their noble qualities.

Hail! then, O Bacchus, president of feasts,

Dear to all men who love the wreathed flowers;

Give us, kind God, an age of happiness,

To drink, and play, and cherish just designs.

Но Амфид в «Филадельфах», восхваляя жизнь тех, кто любит выпить, говорит:

For many causes do I think our life,

The life of those who drink, a happy one;

And happier far than yours, whose wisdom all

Lies in a stern and solemn-looking brow.

For that slow prudence which is always busy

In settling small affairs, which with minuteness,

And vain solicitude, keeps hunting trifles,

Fears boldly to advance in things of weight;

But our mind, not too fond of scrutinising

Th' exact result of every trifling measure,

Is ever for prompt deeds of spirit ready.

69. И когда Ульпиан собирался добавить что-то к этому, Эмилиан сказал: — Нам пора, мои друзья, в некоторой степени поинтересоваться γρῖφοι, чтобы мы могли оставить наши кубки на некоторое время, не в духе того произведения, которое озаглавлено «Грамматическая трагедия» Каллия Афинского: но давайте сначала спросим, каково определение того, что мы называем γρῖφος... И мы можем опустить то, что предложила Клеобулина Линдская в своих эпиграммах; ибо наш товарищ, Диотимид из Олимпии, обсудил этот вопрос достаточно; но мы должны рассмотреть, как комические поэты упоминали его и какому наказанию подвергались те, кто не смог его решить. И Лаврентий сказал: — Клеарх Солийский определяет это слово так: «Γρῖφος, — говорит он, — это шуточная задача, в которой нам велено искать, путем напряжения нашего интеллекта и способностей к исследованию, то, что нам предложено, что было высказано ради какой-то чести или какого-то наказания». И в своем обсуждении этих грифов тот же Клеарх утверждает, что «существует семь видов грифов. В букве, когда мы говорим, что есть некое название рыбы или растения, начинающееся с α. И аналогично, когда тот, кто предлагает гриф, желает, чтобы мы упомянули какое-то имя, в котором есть или нет какая-то определенная буква. Таковы те, которые называются безсигмовыми грифами; по каковой причине Пиндар сочинил оду на ς, как если бы ему был предложен какой-то гриф в качестве темы для лирического стихотворения. Затем грифы, как говорят, бывают в слоге, когда нас просят прочитать какой-то стих, который начинается со слога βα, как, например, βασιλεὺς, или который заканчивается на ναξ, как Καλλιάναξ, или некоторые, в которых слоги Λεων стоят в начале, как Λεωνίδης, или, с другой стороны, закрывают предложение, как Θρασυλέων. Они бывают в имени, когда мы произносим простые или сложные имена из двух слогов, которыми обозначается какая-то трагическая фигура или, с другой стороны, какая-то скромная; или какие-то имена, которые не имеют связи ни с чем божественным, как Κλεώνυμος, или которые имеют такую связь, как Διονύσιος: и это, независимо от того, является ли связь с одним Богом или с несколькими, как ῾Eρμαφρόδιτος; или начинается ли имя с Юпитера, как Διοκλῆς, или с Меркурия, как Ὲρμόδωρος; или заканчивается ли оно, как это может быть, на νῖκος. И тогда те, кому было велено сказать такие-то вещи, и они не могли, должны были осушить кубок». И Клеарх определил это слово таким образом. А теперь ты, мой добрый друг Ульпиан, можешь спросить, что это за кубок, который нужно осушить.

70. Но касательно этих грифов Антифан говорит в «Кноэтиде», или «Пузатом человеке»:

A. I thought before that those who while at meals

Bade me solve griphi, were the silliest triflers,

Talking mere nonsense. And when any one

Was bade to say what a man bore and bore not,

I laugh'd and thought it utter childishness;

And did not think that truth did lie beneath,

But reckon'd them as traps for the unwary.

But now, indeed, I see there is some truth in them;

For we, ten men, contribute now for supper,

But no one of them all bears what he brings,

So here's a case where he who bears bears not,

And this is just the meaning of a griphus.

So surely this may fairly be excused;

But others play tricks with the things themselves,

Paying no money, as, for instance, Philip.

B. A wise and fortunate man, by Jove, is he.

А в «Афродисии» он говорит:

ΓΡΙΦΟΙ.

A. Suppose I want to say now "dish" to you,

Shall I say "dish," or shall I rather say,

A hollow-bodied vessel, made of earth,

Form'd by the potter's wheel in rapid swing,

Baked in another mansion of its mother,

Which holds within its net the tender milk-fed

Offspring of new-born flocks untimely choked?

B. By Hercules, you'll kill me straight if you

Do not in plain words say a "dish of meat."

A. 'Tis well. And shall I speak to you of drops

Flowing from bleating goats, and well compounded

With streams proceeding from the yellow bee,

Sitting on a broad receptacle provided

By the chaste virgin born of holy Ceres,

And now luxuriating beneath a host

Of countless finely-wrought integuments;

Or shall I say "a cheesecake?"

B. Prithee say

A cheesecake.

A. Shall I speak of rosy sweat

From Bacchic spring?

B. I'd rather you'd say wine.

A. Or shall I speak of dusky dewy drops?

B. No such long paraphrase,—say plainly, water.

A. Or shall I praise the cassia-breathing fragrance

That scents the air?

B. No, call it myrrh,—forbear

Those sad long-winded sentences, those long

And roundabout periphrases; it seems

To me by far too great a labour thus

To dwell on matters which are small themselves,

And only great in such immense descriptions.

71. А Алексид в «Сне» предлагает гриф такого рода:

A. It is not mortal, nor immortal either,

But as it were compounded of the two,

So that it neither lives the life of man,

Nor yet of God, but is incessantly

New born again, and then again deprived

Of this its present life; invisible,

Yet it is known and recognised by all.

B. You always do delight, O lady, in riddles.

A. No, I am speaking plain and simple things.

B. What child then is there which has such a nature?

A. 'Tis sleep, my girl, victor of human toils.

А Эвбул в «Сфингокарионе» предлагает грифы такого рода, сам впоследствии давая их решение:

A. There is a thing which speaks, yet has no tongue;

A female of the same name as the male;

The steward of the winds, which it holds fast;

Rough, and yet sometimes smooth; full of dark voices

Scarce to be understood by learned men;

Producing harmony after harmony;

'Tis one thing, and yet many; e'en if wounded

'Tis still invulnerable and unhurt.

B. What can that be?

A. Why, don't you know, Callistratus?

It is a bellows.

B. You are joking now.

A. No; don't it speak, although it has no tongue?

Has it not but one name with many people?

Is't not unhurt, though with a wound i' the centre?

Is it not sometimes rough, and sometimes smooth?

Is it not, too, a guardian of much wind?

Снова:

There is an animal with a locust's eye,

With a sharp mouth, and double deathful head;

A mighty warrior, who slays a race

Of unborn children.

(Это египетский ихневмон.)

For he does seize upon the crocodile's eggs,

And, ere the latent offspring is quite form'd,

Breaks and destroys them: he's a double head,

For he can sting with one end, and bite with th' other.

Снова:

I know a thing which, while it's young, is heavy,

But when it's old, though void of wings, can fly

With lightest motion, out of sight o' th' earth.

Это чертополох. Ибо он —

While it is young, stands solid in its seed,

But when it loses that, is light and flies,

Blown about every way by playful children.

Послушайте теперь этот:

There is an image all whose upper part

Is its foundation, while the lower part

Is open; bored all through from head to feet;

'Tis sharp, and brings forth men in threefold way,

Some of whom gain the lot of life, some lose it:

All have it; but I bid them all beware.

И вы сами можете решить здесь, что он имеет в виду ящик, в который бросают голоса, чтобы мы не заимствовали все у Эвбула.

ΓΡΙΦΟΙ.

72. А Антифан в «Задаче» говорит:

A. A man who threw his net o'er many fish,

Though full of hope, after much toil and cost,

Caught only one small perch. And 'twas a cestreus,

Deceived itself, who brought this perch within,

For the perch followeth the blacktail gladly.

B. A cestreus, blacktail, perch, and man, and net,—

I don't know what you mean; there's no sense in it.

A. Wait while I clearly now explain myself:

There is a man who giving all he has,

When giving it, knows not to whom he gives it,

Nor knows he has the things he does not need.

B. Giving, not giving, having, and not having,—

I do not understand one word of this.

A. These were the very words of this same griphus.

For what you know you do not just now know,

What you have given, or what you have instead.

This was the meaning.

B. Well, I should be glad

To give you too a griphus.

A. Well, let's have it.

B. A pinna and a mullet, two fish, both

Endued with voices, had a conversation,

And talk'd of many things; but did not say

What they were talking of, nor whom they thought

They were addressing; for they both did fail

In seeing who it was to whom they talk'd.

And so, while they kept talking to each other,

The goddess Ceres came and both destroy'd.

73. А в пьесе под названием «Сапфо» Антифан представляет саму поэтессу предлагающей грифы, которые мы можем назвать загадками, таким образом: а затем кто-то другой представлен их решающим. Ибо она говорит:

S. There is a female thing which holds her young

Safely beneath her bosom; they, though mute,

Cease not to utter a loud-sounding voice

Across the swelling sea, and o'er the land,

Speaking to every mortal that they choose;

But those who present are can nothing hear,

Still they have some sensation of faint sound.

И кто-то, решая эту загадку, говорит:

B. The female thing you speak of is a city;

The children whom it nourishes, orators;

They, crying out, bring from across the sea,

From Asia and from Thrace, all sorts of presents:

The people still is near them while they feed on it,

And pour reproaches ceaselessly around,

While it nor hears nor sees aught that they do.

S. But how, my father, tell me, in God's name,

Can you e'er say an orator is mute,

Unless, indeed, he's been three times convicted?

B. And yet I thought that I did understand

The riddle rightly. Tell me then yourself.

И так затем он представляет саму Сапфо, решающую загадку, таким образом:

S. The female thing you speak of is a letter,

The young she bears about her is the writing:

They're mute themselves, yet speak to those afar off

Whene'er they please. And yet a bystander,

However near he may be, hears no sound

From him who has received and reads the letter.

74. А Дифил в «Тесее» говорит, что когда-то были три самосские девы, которые в день праздника Адониса любили развлекаться решением загадок на своих пирах. И что когда кто-то предложил им эту загадку: «Что самое сильное из всего?», одна сказала — железо, и привела следующие причины для своего мнения: потому что это инструмент, которым люди копают и режут, и это материал, который они используют для всех целей. И когда ей поаплодировали, вторая дева сказала, что кузнец обладает гораздо большей силой, ибо он, когда работает, сгибает это сильное железо, и смягчает его, и использует его для любых целей, каких пожелает. А третья сказала, что они обе неправы, и что любовь — самое сильное из всего, ибо любовь может покорить кузнеца.

А Ахея Эретрийский, хотя он обычно очень ясный поэт в отношении структуры своих стихов, иногда делает свой язык неясным и говорит многие вещи в загадочном стиле; как, например, в «Ириде», которая является сатировской драмой. Ибо он говорит: «Флакон из литаргия, полный мази, был подвешен к спартанской табличке, исписанной и скрученной на двойной палке»; имея в виду белый ремешок, на котором был подвешен серебряный флакон; и он говорил о спартанской исписанной табличке, когда имел в виду лишь спартанскую скиталу. И что лакедемоняне обматывали скиталу белым ремешком, на котором писали все, что хотели, нам достаточно ясно говорит Аполлоний Родосский в своем трактате об Архилохе. А Стесихор в «Елене» говорит о ножной ванне из литаргия; а Ион в «Фониксе» или «Кенее» называет птичий клей потом дуба, говоря:

The sweat of oaks, and a long leafy branch

Cut from a bush supports me, and a thread

Drawn from Egyptian linen, clever snare

To catch the flying birds.

RIDDLES.

75. А Гермипп говорит, что Феодект Фаселийский в своей книге об учениках Исократа был удивительно умным человеком в разгадывании любых загадок, которые могли быть ему предложены, и что он сам мог предлагать загадки другим с большой остротой. Как та загадка о тени, например; ибо он сказал, что существует природа, которая является величайшей при своем рождении и при своей кончине, и наименьшей, когда она в зените. И он говорит так:

Of all the things the genial earth produces,

Or the deep sea, there is no single one,

Nor any man or other animal

Whose growth at all can correspond to this:

For when it first is born its size is greatest;

At middle age 'tis scarcely visible,

So small it's grown; but when 'tis old and hastens

Nigh to its end, it then becomes again

Greater than all the objects that surround it.

А в «Эдипе», который является трагедией, он говорит о ночи и дне в следующей загадке:

There are two sisters, one of whom brings forth

The other, and in turn becomes its daughter.

А Каллистен в своей «Греческой истории» рассказывает следующую историю: «Когда аркадяне осаждали Кромн (а это небольшой город близ Мегалополя), Гипподам Лакедемонянин, будучи одним из осажденных, передал вестнику, который пришел к ним от лакедемонян, сообщение, показывающее состояние, в котором они находились, через загадку, и он велел ему сказать своей матери: «обязательно освободить в течение следующих десяти дней маленькую женщину, которая была связана в храме Аполлона; так как невозможно будет освободить ее, если они позволят этим дням пройти». И этим сообщением он достаточно ясно дал понять, что он желал, чтобы было понято; ибо маленькая женщина, о которой идет речь, — это Голод, изображение которого было в храме Аполлона, возле трона Аполлона, и оно было представлено в женской форме; так что каждому было ясно, что те, кто был осажден, могли продержаться только десять дней из-за голода. Так что лакедемоняне, поняв смысл сказанного, с большой скоростью принесли помощь людям в Кромне».

76. Есть также много других загадок, таких как эта:

I saw a man who by the means of fire

Was glueing brass unto another man

So closely that they two became like brothers.

And this expression means the application of a cupping-glass. And a
similar one is that of Panarces, mentioned by Clearchus, in his Essay
on Griphi, that "A man who is not a man, with a stone which was not a
stone, struck a bird which was not a bird, sitting on a tree which was
not a tree." For the things alluded to here are a eunuch, a piece of
pumice-stone, a bat, and a narthex[48]. And Plato, in the fifth book
of his Laws,[49] alludes to this riddle, where he says, that those
philosophers who occupy themselves about minute arts, are like those
who, at banquets, doubt what to eat, and resemble too the boys' riddle
about the stone thrown by the eunuch, and about the bat, and about the
place from which they say that the eunuch struck down the bat, and the
engine with which he did it.

77. И такого же рода те загадочные изречения Пифагора, как говорит Деметрий Византийский в четвертой книге своего трактата о поэтах, где, например, он говорит: «Человек не должен есть свое сердце»; означая: «человек должен культивировать жизнерадостность». «Не следует мешать огонь мечом»; означая: «не следует провоцировать гневного человека»; ибо гнев — это огонь, а сварливость — это меч. «Не следует переступать через ярмо»; означая: «следует избегать и ненавидеть всякого рода алчность, но искать равенства». «Не следует путешествовать по большой дороге»; означая: «не следует следовать мнениям толпы (ибо простой народ одобряет все, что им взбредет в голову, без всякого твердого принципа), но следует скорее идти по прямой дороге, используя здравый смысл в качестве своего проводника». «Не следует садиться на бушель»; означая: «не следует довольствоваться лишь тем, чтобы обдумывать, что достаточно для сегодняшнего дня, но всегда следует иметь в виду будущее»... «Ибо смерть — это граница и предел жизни»; и это изречение призвано запретить нам приближаться к теме с тревогой и горем.

ΓΡΙΦΟΙ.

78. А Дромей Косский любил играть в загадки почти так же, как Феодект, согласно утверждению Клеарха: и так же делал Аристоним, игрок на арфе, без какого-либо вокального сопровождения: и так же делал тот Клеон, который был прозван Мимавлом, который был лучшим актером итальянских мимов, когда-либо появлявшимся на сцене без маски. Ибо в стиле игры, который я уже упоминал, он превосходил даже Нимфодора. И Исомах-глашатай был его подражателем, который давал свои представления посреди толпы, а после того, как стал знаменитым, он изменил свой стиль и стал играть мимы на шоу фокусников. И загадки, которые эти люди обычно предлагали, были следующего рода: — Клоун однажды съел слишком много и был очень нездоров, и когда врач спросил его, ел ли он, чтобы вызвать рвоту, «Нет, — сказал он, — но я ел для своего желудка». И другая была: — У бедной женщины была боль в желудке, и когда врач спросил ее, есть ли у нее что-нибудь в желудке, «Как бы я могла, — сказала она, — когда я ничего не ела три дня?»

А сочинения Аристонима были полны напыщенных выражений: и поэт Сосифан сказал актеру Кефисоклу, упрекая его как человека, любящего длинные слова: «Я бы бросил камень в ваши чресла, если бы не боялся намочить окружающих». Но логический гриф — это самый старый вид, и тот, который наиболее подходит к естественному характеру такого загадочного языка. «Чему мы все учим, когда сами этого не знаем?» и «Что есть одно и то же нигде и везде?» а также «Что есть одно и то же на небесах, на земле и в море?» Но это загадка, возникающая из тождества имени; ибо есть медведь, и змея, и орел, и собака, как на небесах, так и на земле, и в море. А другая загадка означает Время; ибо оно одно и то же для всех людей и везде, потому что его природа не зависит от одного места. А первая загадка означает «Как жить»: ибо хотя никто не знает этого сам, он учит этому своего ближнего.

79. А Каллий Афинский, о котором мы только что говорили и который был немного раньше Страттида по времени, написал пьесу, которую он назвал «Грамматическое искусство»; и сюжет ее был следующим. Пролог состоит из элементов, и актер должен читать его, разделяя на абзацы и делая окончание в манере драматической катастрофы, на «Альфа, бета, гамма, дельта, эта, тета. Ибо ε священно для Бога; йота, каппа, лямбда, мю, ню, кси, дифтонг ou, пи, ро, сигма, тау, настоящее υ, фи, хи, которое рядом с пси, все до омеги». А хор состоял из женщин, парами, составленных из двух элементов вместе, сложенных в метре и лирических одах таким образом: — «Бета альфа ба, бета ей бе, бета эта бе, бета йота би, бета ou бо, бета ипсилон бу, бета омега бо». А затем, снова, в антистрофе оды и метра, «Гамма альфа, гамма ей, гамма эта, гамма йота, гамма омикрон, гамма ипсилон, гамма омега». И таким же образом он обошелся со всеми другими слогами — все они имеют ту же мелодию и тот же метр в антистрофах. Так что люди не только подозревают, что Еврипид взял всю свою «Медею» из этой драмы, но они думают, что совершенно ясно, что он взял систему своих хоров из нее. И говорят, что Софокл, после того как услышал эту драму, попытался разделить свою поэму в отношении метра и сделал это так, в «Эдипе»:

I shall not grieve myself nor you,

Being convicted of this action.

По этой причине все остальные приняли систему антистроф из его примера, как кажется, в свои трагедии. Затем, после этого хора, Каллий вводит еще одну речь гласных, таким образом: (и это также чтец должен разделить на абзацы таким же образом, как и предыдущие части, чтобы сохранилась та подача, которую автор изначально намеревался):

Alpha alone, O woman; then one should

Say Ει alone in the second place: next,

Still by itself you will say, thirdly, Eta;

Fourth, still alone, Iota; fifthly, Ou.

In the sixth place, Upsilon by itself.

The last of all the seven vowels is

The slow-paced Omega. The seven vowels

In seven verses; and when you've recited

All these, then go and ponder by yourself.

80. Каллий был также первым человеком, который учил элементам обучения через ямбы, на распущенном языке, описанном следующим образом:

EURIPIDES.

For I'm in labour, ladies; but from shame,

I will, my dear, in separate lines and letters,

Tell you the name of the child. There is a line

Upright and long; and from the middle of it

There juts forth on each side a little one,

With upward look: and next a circle comes,

On two short feet supported.

А впоследствии, следуя этому примеру, как можно подозревать, Меандрий, прозаик, немного отклонившись от обычного произношения в своих описаниях, написал те вещи, которые находятся в его «Наставлениях», в менее отточенном стиле, чем вышеупомянутый Каллий. И Еврипид, по-видимому, следовал той же модели, когда сочинял те стихи в своем «Тесее», в которых описаны элементы письма. Но персонаж — неграмотный пастух, который показывает, что имя Тесея начертано в этом месте таким образом:

For I indeed do nothing know of letters,

But I will tell you all their shapes, and give

Clear indications by which you may judge.

There is a circle, round as though 't had been

Work'd in a lathe, and in its centre space

It has a visible sign. Then the second

Has first of all two lines, and these are parted

By one which cuts them both across the middle.

The third's a curly figure, wreathed round.

The fourth contains one line which mounts right up,

And in a transverse course three others hang

From its right side. The letter which comes fifth

Admits of no such easy explanation;

For there are two diverging lines above,

Which meet in one united line below.

The letter which comes last is like the third.

[Так чтобы получилось Θ Ε Σ Ε Υ Σ]

А Агафон, трагический поэт, сочинил похожий отрывок в своем «Телефе»; ибо там тоже какой-то неграмотный человек объясняет способ написания Тесея так:

The letter which comes first is like a circle,

Divided by a navel in the middle;

Then come two upright lines well join'd together;

The third is something like a Scythian bow:

Next comes a trident placed upon its side;

And two lines branching from one lower stem:

The last again the same is as the third.

А Феодект Фаселийский представляет неграмотного клоуна, который также представляет имя Тесея по-своему:

The letter which comes first a circle is,

With one soft eye; then come two upright lines

Of equal and exact proportions,

United by one middle transverse line;

The third is like a wreathed curl of hair;

The next a trident lying on its side;

The fifth two lines of equal length above,

Which below join together in one base;

The sixth, as I have said before, a curl.

А Софокл сказал что-то подобное в своем «Амфиарае», который является сатировской драмой, где он представляет актера, танцующего в унисон со своим объяснением букв.

81. Но Неоптолем Паросский в своем трактате о надписях говорит, что эта надпись выгравирована на гробнице софиста Фрасимаха в Халкедоне:

My name is Theta, ro, alpha, and san,

Upsilon, mu, alpha, chi, ou, san again:

Chalcedon was my home, wisdom my trade.

И есть поэма такого рода о Пане, Касториона Солийского, как говорит Клеарх: каждая стопа состоит из одного целого слова, и поэтому каждая строка имеет свои стопы парами, так что они могут либо предшествовать, либо следовать друг за другом; как, например:

σὲ τὸν βόλοις νιφοκτύποις δυσχείμερον

ναίονθ᾽ ἕδος, θηρονόμε πὰν, χθόν᾽ ᾿αρκάδων,

κλήσω γραφῇ τῇδ᾽ ἐν σοφῇ, πάγκψειτ᾽ ἔπη

συνθεὶς, ἄναξ, δύσγνωστα μὴ σοφοῖς κλύειν,

μουσοπόλε θὴρ, κηρόχυτον ὅς μείλιγμ᾽ ἱεῖς.

[Которая может быть переведена так —]

O thou that dwellest on the lofty plain,

Stormy with deep loud-sounding falls of snow,

Th' Arcadian land,—lord of the forest kinds,

Thee, mighty Pan, will I invoke in this

Sagacious writing, carefully compounding

Words difficult for ignorant men to know,

Or rightly understand. Hail, friend o' the Muse,

Who pourest forth sweet sounds from waxen flute.]

И так далее в том же духе. И в каком бы порядке вы ни поставили каждую из этих пар стоп, это даст тот же метр; как вы можете, например, транспонировать первую строку, и вместо —

σὲ, τὸν βόλοις νιφοκτύποις δυσχείμερον,

вы можете прочитать ее —

νιφοκτύποις σὲ τὸν βόλοις δυσχείμερον.

 ΓΡΙΦΟΙ.

Вы также можете заметить, что каждая пара стоп состоит из десяти букв; и вы можете произвести тот же эффект не таким образом, а другим, так чтобы иметь много способов составления одной строки; ибо вместо этого вы можете прочитать —

μέτρον φράσον μοι, τῶν ποδῶν μέτρον λαβών:

или таким образом —

λαβὼν μέτρον μοι τῶν ποδῶν, μέτρον φράσον.

[И вы можете взять эту строку тоже —]

οὐ βούλομαι γὰρ τῶν ποδῶν μέτρον λαβεῖν,

[и транспонировать ее так —]

λαβεῖν μέτρον γὰρ τῶν ποδῶν οὐ βούλομαι.

82. Но Пиндар, в отношении оды, которая была сочинена без σ в ней, как говорит нам тот же Клеарх, как если бы ему был предложен какой-то гриф, чтобы быть выраженным в лирической оде, — поскольку многие были оскорблены, потому что считали невозможным воздержаться от σ, и потому что они не одобряли способ, которым была выполнена идея, произнес это предложение:

Before long series of songs were heard,

And the ill-sounding san from out men's mouths.

И мы можем использовать это наблюдение в противовес тем, кто объявляет безсигмовую оду Ласа Гермионского поддельной, которая озаглавлена «Кентавры». И ода, которая была сочинена Ласом для Цереры в Гермионе, не имеет σ в ней, как говорит Гераклид Понтийский в третьей книге своего трактата о музыке, который начинается —

I sing of Ceres and her daughter fair,

The bride of Clymenus.

83. И существует огромное количество других грифов. Вот один —

In a conspicuous land I had my birth,

The briny ocean girds my country round,

My mother is the daughter fair of Number.

Под заметной землей (φανερὰ) он имеет в виду Делос (поскольку δῆλος является синонимом φανερὸς), и это остров, окруженный морем. А мать, о которой идет речь, — это Латона, которая является дочерью Коя, и македоняне используют κοῖος как синоним ἀριθμός. А тот, что о ячменной воде (πτυσάνη) —

 Mix the juice of peel'd barley, and then drink it.

И название πτισάνη происходит от глаголов πτίσσω, «толочь», и ἄνω, «дробить». Есть также загадка об улитке, которая цитируется в «Определениях» Тевкра —

An animal destitute of feet and spine

And bone, whose back is clad with horny shell,

With long, projecting, and retreating eyes.

А Антифан в «Человеке, который восхищается собой» говорит —

Coagulated, tender-bodied milk.

Dost understand me not? I mean new cheese.

А Анаксандрид в «Уродливой женщине» говорит —

He's lately cut it up; then he confined

The long, unbroken portions of the body

In earthen vases, wrought in crackling fire,—

A phrase, my men, invented by Timotheus,

Who meant to say in dishes.

А Тимокл в «Героях» говорит —

A. And when the nurse of life was taken away,

Fierce hunger's foe, sweet friendship's guardian,

Physician of voracious hunger, which

Men call the table . . . .

B. How you tire yourself,

When you might say "the table" in a word.

А Платон в «Адонисе», говоря, что оракул был дан Киниру относительно его сына Адониса, сообщает его в этих словах —

O Cinyras, king of hairy Cyprians,

Your son is far the fairest of all men,

And the most admirable: but two deities

Lay hands upon him; one is driven on

By secret courses, and the other drives.

Он имеет в виду Венеру и Вакха; ибо оба они любили Адониса. И загадка Сфинкса, как сообщает Асклепиад в своем эссе о темах, на которые были написаны трагедии, была такой —

There is upon the earth an animal

With two feet, and with four, and eke with three,

And with one voice; and it alone, of all

The things which move on earth, or in the heavens,

Or o'er the boundless sea, doth change its nature;

But when its feet are of the greatest number,

Then is its speed the slowest, and strength least.

84. И есть также некоторые изречения, разделяющие характер грифов, сочиненные Симонидом, как сообщает Хамелеон Гераклейский в своем трактате о жизни и сочинениях Симонида —

ENIGMATICAL SAYINGS.

The father of a kid which roves for food,

And a sad fish, had their heads near together;

And when they had received beneath their eyelids

The son of Night, they did not choose to cherish

The bull-slaying servant of the sovereign Bacchus.

Но некоторые говорят, что эти стихи были начертаны на каком-то из древних приношений, которые были посвящены в Халкиде; и что на нем были изображены фигуры козла и дельфина; на которых животных делается намек в вышеуказанных строках. А другие говорят, что дельфин и козел были выбиты в той части псалтерия, где вставляются струны, и что они — то, что здесь имеется в виду; и что быкоубийственный слуга Вакха — это дифирамб. А другие говорят, что бык, который приносится в жертву Вакху в городе Иулида, ударяется топором кем-то из молодых людей: и что, поскольку праздник был близок, топор был отправлен в кузницу, и Симонид, будучи тогда молодым человеком, пошел к кузнецу, чтобы забрать его; и что когда он нашел человека спящим, а его мехи и щипцы лежали свободно, их передние части касались друг друга, он затем вернулся и рассказал вышеупомянутую задачу своим друзьям. Ибо отца козленка он назвал мехами, а печальную рыбу — щипцами (которые называются καρκῖνος, или краб). Сын Ночи — это сон, а быкоубийственный слуга Вакха — это топор. И Симонид сочинил также другую эпиграмму, которая вызывает недоумение у тех, кто невежественен в истории —

I say that he who does not like to win

The grasshopper's prize, will give a mighty feast

To the Panopeiadean Epeus.

И говорится, что когда он пребывал в Картее, он тренировал хоры; и что место, где происходили эти упражнения, было в верхней части города, возле храма Аполлона, далеко от моря; так что все остальные граждане, и сам Симонид, спускались за водой, к месту, где был фонтан; и что осел, чье имя было Эпей, обычно носил воду для них; и они дали ему это имя, потому что была басня, что сам Эпей обычно делал это; и было также представлено на картине, в храме Аполлона, троянская басня, в которой Эпей представлен черпающим воду для Атридов; как Стесихор также рассказывает —

For the great daughter of Jove pitied him

Bearing incessant water for the kings.

И поскольку это было так, они говорят, что это было бремя, наложенное на каждого члена хоров, который не присутствовал в назначенное время, что он должен дать ослу хойник ячменя; и что это утверждается тем же поэтом; и что то, что имеется в виду под «нежеланием выиграть приз кузнечика», — это нежелание петь; и что под Панопеиадом имеется в виду осел, а великий пир — это хойник ячменя.

85. И того же рода эпиграмма поэта Феогнида —

For a sea-corpse has call'd me now back home,

Which, though dead, speaketh with a living mouth.

Где он имеет в виду сердцевидку. И мы можем считать того же характера те предложения, в которых мы используем слова, напоминающие мужские имена, как —

λαβὼν ἀριστόνικον ἐν μάχῃ κράτος:

He gain'd in battle a glorious victory;

где ἀριστόνικος звучит как имя человека, Аристоник. И есть также та загадка, которая так часто повторяется —

Five men came to one place in vessels ten,

And fought with stones, but might not lift a stone,

And died of thirst while water reach'd their chins.

86. И какое наказание ждало афинян, которые не могли решить эту загадку, когда она была им предложена, если это было только выпить чашу смешанного вина, как заявил Клеарх в своем «Определении»? И в первой книге своего трактата о пословицах он пишет так: «Исследование загадок не лишено связи с философией; ибо древние имели обыкновение демонстрировать свою эрудицию такими вещами; ибо они имели обыкновение на своих пирах задавать вопросы, не такие, какие люди сегодняшнего дня задают друг другу, о том, какое любовное наслаждение самое восхитительное, или какая рыба самая вкусная, или что наиболее в сезоне в данный момент; или снова, какую рыбу лучше всего есть во время Арктура, или что после восхода Плеяд, или Пса. И затем они предлагают поцелуи в качестве призов для тех, кто одерживает победу в таких вопросах; такие, которые ненавистны людям либеральных взглядов; и в качестве наказания для тех, кто побежден, они предписывают им пить чистое вино; которое они пьют охотнее, чем чашу здоровья. Ибо эти вещи хорошо подходят любому, кто посвятил свое внимание сочинениям Филаниды и Архестрата, или кто изучал книги, называемые Гастрологиями».

CAPPING VERSES.

Они предпочитали такие игры, как эти: — когда первый человек читал стих, остальные были обязаны процитировать следующий стих; или если кто-то процитировал предложение из какого-то поэта, остальные были обязаны произвести предложение из какого-то другого поэта, выражающее те же чувства. После этого каждый был обязан повторить ямб. И затем, каждый человек должен был повторить строку такого-то количества слогов точно; и так далее со всем, что относилось к какому-либо знакомству с буквами и слогами. И аналогичным образом они были бы обязаны повторить имена всех полководцев в армии, которая напала на Трою, или всех троянских лидеров: или назвать какой-то город в Азии, начинающийся с данной буквы; а затем следующий человек должен был назвать город в Европе: и затем они должны были пройти через остальное в соответствии с тем, как их просили дать названия греческих или варварских городов; так что этот спорт, не будучи необдуманным, был своего рода демонстрацией способностей и знаний каждого индивидуума. И призами были гирлянда и аплодисменты, вещи, которыми любовь друг к другу особенно подслащивается.

87. Вот что сказал Клеарх; а то, что он предлагает загадывать, я полагаю, должно быть примерно таким. Например, пусть один человек процитирует строку из Гомера, начинающуюся на альфу и заканчивающуюся на ту же букву, например:

Ἀγχοῦ δ᾽ ἱσταμένη ἔπεα πτερόεντα προσηύδα.

Ἀλλ᾽ ἄγε νῦν μάστιγα καὶ ἡνία σιγαλόεντα.

Ἀσπίδας εὐκύκλους λαισήαϊ τε πτερόεντα.

И, опять же, они цитировали ямбы по схожему принципу:

Ἀγαθὸς ἀνὴρ λέγοιτ᾽ ἄν, ὁ φέρων τ᾽ ἀγαθά

.
Ἀγαθὸς ἂν εἴη καὶ ὁ φέρων καλῶς κακά.

Или строки из Гомера, начинающиеся и заканчивающиеся на ε, например:

Εὗρε λυκάονος υἷον ἀμύμονά τε κρατερόν τε.

Ἐν πόλει ὑμετέρῃ ἐπεὶ οὐκ ἔμελλον ἔγωγε.

И ямбы по тому же принципу:

Εὐκαταφρόνητός ἐστι πενία, δέρκυλε:

Ἐπὶ τοῖς παροῦσι τὸν βίον διάπλεκε.

И строки из Гомера, начинающиеся и заканчивающиеся на η, например:

Ἠ μὲν ἄπ᾽ ὥς εἰποῦσ᾽ ἀπέβη γλαυκῶπις ᾿αθήνη:

Ἠ δ᾽ ἐν γούνασι πίπτε διώνης δῖ ᾿αφροδίτη.

И ямбы:

Ἠ τῶν φίλων σοι πίστις ἔστω κεκριμένη.

Строки из Гомера, начинающиеся и заканчивающиеся на ι, например:

Ἰλίου ἐξαπολοίατ᾽ ἀκήδεστοι καὶ ἄφαντοι:

Ἰππόλοχος δέ μ᾽ ἔτικτε καὶ ἐκ τοῦ φημὶ γενέσθαι.

Начинающиеся и заканчивающиеся на σ, например:

Συμπάντων δαναῶν, οὐδ᾽ ἢν ᾿αγαμέμνονα εἴπῃς.

И ямбы, например:

Σοφος ἐστιν ὁ φέρων τἀπὸ τῆς τύχης καλῶς.

И начинающиеся и заканчивающиеся на ω, например:

Ὠς δ᾽ ὅτ᾽ ἀπ᾽ οὐλύμπου νέφος ἔρχεται οὐρανὸν εἴσω.

И ямбы, например:

Ὠρθωμένην πρὸς ἅπαντα τὴν ψύχην ἔχω.

Иногда также полезно предлагать строки без сигмы, например:

Πάντ᾽ ἐθέλω δόμεναι, καὶ ἔτ᾽ οἴκοθεν ἄλλ᾽ ἐπιθεῖναι:

и опять же, цитировать строки из Гомера, в которых первый слог при соединении с последним образует какое-либо имя, например:

ἌΙας δ᾽ ἐκ Σαλαμῖνος ἄγεν δύο καὶ δεκα νῆΑΣ:

φΥΛείδης ὃν τίκτε Διῒ φίλος ἵπποτα φυλεΥΣ.

Ἰητὴρ δ᾽ ἀγαθὸς Ποδαλείριος ἠδὲ ΜάχαΩΝ.

Существуют также другие строки у Гомера, выражающие названия сосудов через первый и последний слоги, например:

ὈΛψυμένων Δαναῶν ὀλοφύρεται ἐν φρεσὶ θυΜΟΣ,

что образует Ὄλμος, ступка;

ΜΥθεῖται κατὰ μοῖραν ἅπερ κ᾽ οἴοιτο καὶ ἄλΛΟΣ,

что образует Μύλος, жернов;

ΛΥγρός ἐὼν μή πού τι κακὸν καὶ μεῖζον ἐπαύΡῌ,

что образует λύρη, лира.

И другие строки, первые и последние слоги которых дают название съедобного, например:

ἈΡγυρόπεζα Θέτις θυγατὴρ ἁλίοιο γέρονΤΟΣ,

что образует ἄρτος, хлеб;

ΜΗτι σὺ ταῦτα ἕκαστα διείρεο, μὴ δὲ μετάλΛΑ,

что образует μῆλα, яблоки.

88. А поскольку мы сделали довольно длинное отступление о грифах, мы должны теперь сказать, какому наказанию подвергались те, кто не мог разгадать предложенный им гриф. Они пили рассол, смешанный с напитком, и были обязаны выпить всю чашу залпом; как показывает Антифан в своем «Ганимеде», где он говорит:

ΓΡΙΦΟΙ.

A. Alas me! what perplexing things you say,

O master, and what numerous things you ask me.

B. But now I will speak plainly: if you know

One circumstance about the rape of the child,

You must reveal it quick, before you're hang'd.

A. Are you then asking me a riddle, master,

Bidding me tell you all about the rape

Of the child? What's the meaning of your words?

B. Here, some one, bring me out a halter quickly.

A. What for?

B. Perhaps you'll say you do not know.

A. Will you then punish me with that? Oh don't!

You'd better make me drink a cup of brine.

B. Know you then how you ought to drink that up?

A. Indeed I do.

B. How?

A. So as to make you pledge me.

B. No, but first put your hands behind your back,

Then drink it at a draught, not drawing breath.

Итак, когда Пирующие мудрецы сказали все это о грифах, поскольку у нас ушел весь вечер на то, чтобы вспомнить все сказанное ими, мы отложим обсуждение чаш до завтра. Ибо, как говорит Метаген в своих «Филотитах»:

I'll change my speech, by way of episode,

So as to treat the theatre with many

New dishes rich with various seasonings;

перейдя к обсуждению чаш в следующий раз.

Примечания

[36] Отрывок из Пиндара безнадежно испорчен.

[37] Мина была чуть меньше фунта.

[38] Хой был чуть меньше трех кварт.

[39] Не совсем ясно, каков был размер хойника; некоторые считают его равным примерно полутора пинтам, другие — почти четырем пинтам. Литра — это лишь греческая форма римской либры, и она была чуть больше трех четвертей фунта.

[40] Сито происходит от σῖτος, пища.

[41] Неясно, что означает это имя или как оно должно писаться. Некоторые пишут его как Сималис.

[42] Это имя, по-видимому, означает «имеющий неожиданную выгоду», ἕρμαιον ἔχων.

[43] Мегалартос — от μέγας, большой, и ἄρτος, хлеб. Мегаломазос — от μέγας, великий, и μάζα, ячменная лепешка.

[44] Киаф вмещал двенадцатую часть секстария, который составлял около пинты; и римляне, желавшие сохранить репутацию умеренных, обычно смешивали вино в пропорции девять киафов воды на три киафа вина. Поэты, которые, согласно Горацию, ни на что не годились, пока не напьются, меняли эти пропорции местами:

Tribus aut novem

Miscentur cyathis pocula commodis.

Qui Musas amat impares,

Ternos ter cyathos attonitus petit

Vates. Tres prohibet supra

Rixarum metuens tangere Gratia,

Nudis juncta sororibus.—Hor. iii. 19. 11.

[45] Коттаб был сицилийской игрой, очень популярной на попойках молодых людей в Афинах. Простейший способ состоял в том, что каждый выплескивал остатки вина из своей чаши так, чтобы с силой попасть в металлическую чашу, одновременно призывая имя своей возлюбленной. Если все попадало в чашу и звук был чистым, это было знаком того, что он в хороших отношениях с ней. Чаша называлась κοτταβεῖον, действие бросания — ἀποκοτταβίζειν, а выплеснутое вино — λάταγες или λαταγή. Позже игра стала более сложной и в нее играли по-разному; иногда расставляли плавающие маленькие чашечки (ὀξύβαφα), и тот, кто бросал свой коттаб так, чтобы опрокинуть наибольшее количество за заданное число бросков, выигрывал приз, который также назывался κοτταβεῖον. Иногда вино выплескивали на чашу весов (πλάστιξ), подвешенную над маленькой фигуркой (μάνης), помещенной в воду: здесь коттаб нужно было бросить так, чтобы чаша весов опустилась на голову фигурки. Совершенно неясно, от чего происходит это слово. — См. L. & S. Gr. Eng. Lex. в ст. κότταβος.

[46] Шлегель дает совершенно иную интерпретацию этой истории. Он говорит: «У Эсхила трагический стиль еще несовершенен и нередко переходит либо в чистый эпос, либо в лирику. Он часто отрывист, нерегулярен и суров. Сочинить более правильные и искусные трагедии, чем у Эсхила, было совсем не трудно; но превзойти его в том нечеловеческом величии, которое он проявил, было невозможно, и даже Софокл, его более молодой и удачливый соперник, в этом отношении не сравнялся с ним. Последний, говоря об Эсхиле, доказал, что сам был вдумчивым художником:

[47] Это имя было дано Периклу Аристофаном, «Ахарняне», 531.

[48] «Νάρθηξ, высокое зонтичное растение (лат. ferula) с тонким узловатым сердцевинным стеблем, в котором Прометей перенес искру огня с неба на землю». — L. & S. Gr. Eng. Lex. в ст. νάρθηξ.

[49] Это ошибка Афинея. Упомянутый отрывок встречается в пятой книге «Государства».

[50] Здесь утеряна строка или две, содержащие, вероятно, загадочное предложение, о котором упоминается далее.

[51] По-гречески ἐν γάστρι ἔχει, что также означает «быть беременной».

[52] Вероятно, здесь есть порча в тексте.

[53] Здесь какая-то ошибка, ибо их одиннадцать.

КНИГА XI.

1.

Come now, where shall our conversation rise?

как говорит комический поэт Кефисодор, мой добрый друг Тимократ; ибо когда мы все собрались в подходящее время и с серьезными намерениями, чтобы обсудить кубки, Ульпиан, пока все сидели смирно и прежде чем кто-либо вообще начал говорить, сказал: — При дворе Адраста, друзья мои, знатнейшие люди народа ужинают сидя. Но Полиид, совершая жертвоприношение в дороге, задержал Петея, когда тот проходил мимо, и, лежа на траве, разложив на земле сорванные листья вместо стола, предложил ему часть жертвенного животного, которое он принес в жертву. А когда Автолик пришел к богатым людям Итаки и сидел (ибо люди того времени принимали пищу сидя), кормилица взяла Улисса (как говорит поэт —

His course to Ithaca the hero sped

When first the product of Laertes' bed

Was new disclosed to birth; the banquet ends

When Euryclea from the queen descends,

And to his fond embrace the babe commends:)

и посадила его на колени, а не возле колен. Так что не будем терять время, а ляжем, чтобы Плутарх мог начать лекцию, которую он обещал нам на тему кубков, и чтобы он мог предложить нам всем выпить за наше здоровье.

2. Но я полагаю, что Симонид Аморгский — первый поэт, который назвал питьевые чаши (ποτήρια) по имени в своих ямбах, вот так:

The cups away did lead him from the table.

А автор поэмы под названием «Алкмеонида» говорит:

He placed the corpses lowly on the shore

On a broad couch of leaves; and by their side

A dainty feast he spread, and brimming cups,

And garlands on their noble temples wreathed.

А слово ποτήριον происходит от πόσις, питье, как и аттическое слово ἔκπωμα; но они образуют слово с ω, как они также говорят ὑδροπωτέω, пить воду, и οἰνοπωτέω, пить вино. Аристофан в «Рыцарях» говорит:

A stupid serpent drinking deep of blood (αἱματοπώτης).

Но он также говорит в той же пьесе:

Much then did Bacis use the cup (ποτήριον).

А Ферекрат в «Тирании» говорит:

One is better than a thousand cups (ποτήρια).

А Анакреонт сказал:

I am become a wine-bibber (οἰνοπώτης).

И глагол встречается также у того же поэта, ибо он говорит οἰνοποτάζων. А Сапфо во второй оде говорит:

And many countless cups (ποτήρια), O beauteous Iphis.

А Алкей говорит:

And from the cups (ποτηρία) . . . . . .

А в Ахайе Церера почитается под титулом Δημήτηρ ποτηριοφόρος, на территориях антеев, как сообщает нам Автократ во второй книге своей «Истории Ахайи».

CUPS.

3. И я считаю правильным, чтобы вы спросили, прежде чем мы начнем составлять каталог чаш, которыми полон этот буфет (κυλικεῖον) — (ибо это название дается шкафу, где хранятся чаши, Аристофаном в его «Земледельцах» —

As a cloth is placed in front of a sideboard (κυλικεῖον);

и то же слово встречается также у Анаксандрида в его «Мелилоте»; а Эвбул в своей «Леде» говорит:

As if he had been offering a libation,

He's broken all the goblets in the sideboard (κυλικεῖον).

А в своей «Певице» он говорит:

And he found out the use of sideboards (κυλικεῖα) for us.

А в своей «Семеле, или Вакхе» он говорит:

Hermes the son of Maia, polish'd well

Upon the sideboard . . . . .

А младший Кратин в своем «Хироне» говорит:

But, after many years, I now have come

Home from my enemies; and scarce have found

Relations who would own me, or companions

Of the same tribe or borough. I enroll'd

My name among a club of cup-collectors (κυλικεῖον):

Jupiter is the guardian of my doors—

Protector of my tribe. I pay my taxes.)

4. Стоит, я говорю, поинтересоваться, пили ли древние из больших чаш. Ибо Дикеарх Мессенский, ученик Аристотеля, в своем эссе об Алкее говорит, что они использовали маленькие чаши и пили вино, смешанное с большим количеством воды. Но Хамелеон Гераклейский в своем эссе о пьянстве (если я правильно помню его слова) говорит: «Но если те, кто у власти и кто богат, предпочитают это пьянство другим удовольствиям, то это не великое чудо, ибо, поскольку у них нет другого удовольствия, превосходящего это или более легкого в получении, они естественно тянутся к вину: по этой причине среди знати стало обычаем использовать большие питьевые чаши. Ибо это вовсе не древний обычай среди греков; но тот, который был недавно принят и заимствован у варваров. Ибо они, будучи лишены образования, с жадностью бросаются к большому количеству вина и обеспечивают себя всевозможными излишними деликатесами. Но в различных странах Греции мы не находим ни в картинах, ни в поэмах никаких следов изготовления чаш большого размера, за исключением, конечно, героических времен. Ибо чашу, которая называется ῥυτὸν, они приписывали только героям, что покажется некоторым людям озадачивающим; если только кто-либо не пожелает сказать, что этот обычай был введен из-за свирепости внешнего вида этих полубогов. Ибо они считают героев вспыльчивыми и сварливыми, и более того ночью, чем днем. Чтобы, следовательно, они казались таковыми не вследствие своего природного расположения, а из-за своей склонности к пьянству, их изображают пьющими из больших чаш. И мне кажется, была не такой уж плохой мысль тех людей, которые сказали, что большая чаша — это серебряный колодец».

Во всем этом Хамелеон, по-видимому, не знает, что не маленькую чашу дает Улисс Циклопу у Гомера; ибо если бы она была маленькой, он не был бы так побежден пьянством после того, как выпил ее всего три раза, будучи человеком такого чудовищного размера. Следовательно, в то время существовали большие чаши; если только кто-либо не пожелает приписать это крепости вина, о которой упоминал сам Гомер, или малой практике, которую имел Циклоп в питье, поскольку его обычным напитком было молоко; или, возможно, это была варварская чаша, поскольку она была большой, составляя, возможно, часть добычи киконов. Что же тогда нам сказать о чаше Нестора, которую молодой человек едва ли имел бы силу нести, но которую старый Нестор поднимал без всякого труда; о которой самой чаше Плутарх даст нам некоторую информацию. Однако пора уже возлечь за стол.

5. И когда они все возлежали; — Но, сказал Плутарх, согласно флиасийскому поэту Пратину —

Not ploughing ready-furrow'd ground,

But, seeking for a goblet,

I come to speak about the cups (κυλικηγορήσων)

И я, конечно, не один из тех κυλίκρανοι, которых Гермипп, комический поэт, высмеивает в своих ямбах, где он говорит:

I've come now to the vineyard of the Cylicranes,

And seen Heraclea, a beauteous city.

CUPS.

Но это гераклеоты, живущие у подножия горы Эта, как говорит Никандр из Фиатиры; говоря, что они названы так в честь некоего Килика, лидийца по рождению, который был одним из товарищей Геракла. И о них упоминает также Скитин Теосский в своем труде под названием «История», где он говорит: «Геракл, взяв Эврита и его сына, предал их смерти за взимание дани с жителей Эвбеи. И он опустошил территорию киликранов за то, что они вели себя как разбойники; и там он построил город под названием Гераклея Трахинская». А Полемон в первой из своих книг, адресованных Адею и Антигону, говорит так: «Но жители Гераклеи, которая находится у подножия горы Эта, и Трахина — это отчасти некоторые киликраны, которые пришли с Гераклом из Лидии, а отчасти атаманы, некоторые из городов которых сохранились до наших дней. И жители Гераклеи не допускали их ни к каким привилегиям гражданства, считая их лишь иностранцами, проживающими среди них; и их называли киликранами, потому что у них на плечах была выжжена фигура чаши (κύλιξ)».

6. Я также знаю, что Гелланик говорит в своем трактате о названиях народов, что «У некоторых ливийских кочевников нет других владений, кроме чаши, меча и кувшина, и у них есть маленькие дома, сделанные из стеблей асфоделя, просто чтобы служить тенью, и они даже носят их с собой, куда бы они ни пошли». Есть также место среди иллирийцев, которое воспето многими людьми, которое называется Κύλικες, рядом с которым находится гробница Кадма и Гармонии, как рассказывает Филарх в двадцать второй книге своих «Историй». А Полемон в своей книге о Морихе говорит, что в Сиракузах, на самом высоком месте части, называемой Островом, есть алтарь возле храма Олимпии, за стенами, с которого, по его словам, люди, отправляясь в море, берут с собой кубок, сохраняя его до тех пор, пока не отплывут на такое расстояние, что щит в храме Минервы не будет виден; и тогда они бросают его в море, будучи глиняной чашей, положив в нее цветы и соты, и неразрезанный ладан, и всякие другие пряности в придачу.

7. И поскольку я теперь вижу ваш пир, как говорит Ксенофан Колофонский, полный всякого рода удовольствий —

For now the floor and all men's hands are clean,

And all the cups, and since the feasters' brows

Are wreathed with garlands, while the slaves around

Bring fragrant perfume in well-suited dishes;

And in the middle stands the joyful bowl,

And wine's at hand, which ne'er deserts the guests

Who know its worth, in earthen jars well kept,

Well flavour'd, fragrant with the sweet fresh flowers;

And in the midst the frankincense sends forth

Its holy perfume; and the water's cold,

And sweet, and pure; and golden bread's at hand,

And duly honour'd tables, groaning under

Their weight of cheese and honey;—then an altar,

Placed in the centre, all with flow'rs is crown'd.

And song and feasting occupies the house,

And dancing, and all sorts of revelry:—

Therefore it does become right-minded men

First with well-omen'd words and pious prayers

To hymn the praises of the Gods; and so,

With pure libations and well-order'd vows,

To win from them the power to act with justice—

For this comes from the favour of the Gods;

And you may drink as much as shall not hinder

You from returning home without assistance,

Unless, indeed, you're very old: and he

Deserves to be above his fellows lauded

Who drinks and then says good and witty things,

Such as his memory and taste suggests,—

Who lays down rules, and tells fine tales of virtue;

Not raking up the old Titanic fables,

Wars of the Giants, or the Lapithæ,

Figments of ancient times, mere pleasing trifles,

Full of no solid good; but always speaking

Things that may lead to right ideas of God.

8. И изысканный Анакреонт говорит —

I do not love the man who, 'midst his cups,

Says nothing but old tales of war and strife,

But him who gives its honour due to mirth,

Praising the Muses and the bright-faced Venus.

И Ион Хиосский говорит —

Hail, our great king, our saviour, and our father!

And let the cupbearers now mix us wine

In silver jugs: and let the golden bowl

Pour forth its pure libations on the ground,

While duly honouring the mighty Jove.

First of the Gods, and first in all our hearts,

We pour libations to Alcmena's son,

And to the queen herself,—to Procles too,

And the invincible chiefs of Perseus' line.

Thus let us drink and sport; and let the song

Make the night cheerful; let the glad guests dance;

And do thou willingly preside among us:

But let the man who's a fair wife at home

Drink far more lustily than those less happy.

Те, кого называли семью мудрецами, также устраивали пирушки; «ибо вино утешает естественную угрюмость старости», как говорит Теофраст в своем трактате о пьянстве.

DRINKING PLEDGES.

9. По этой причине, когда мы собираемся вместе на этих дионисийских беседах, никто, как сказано в «Тарентинцах» Алексида —

No one can find a just pretence to grudge us

Our harmless pleasure, since we never injure

One of our neighbours. Know you not, my friend,

That what is called life is but a name,

Well soften'd down (to make it palatable),

For human fate? And whether any one

Thinks that I'm right or wrong in what I say,

I cannot change a word; for well I know,

And long have I consider'd the whole matter,

That all th' affairs of men are full of madness,

And we who live are only sojourners,

Like men who go to some great festival,

Starting from death and darkness to a pastime,

And to this light which we behold before us.

But he who laughs and drinks most cheerfully,

And most enjoys the charming gifts of Venus,

And most attends on feasts and festivals,

He goes through life, and then departs most happily.

И, словами прекрасной Сапфо, —

Come, O Venus, hither come,

Bringing us thy goblets fair,

Mingled with the merry feast;

And pour out sparkling wine, I pray,

To your and my companions gay.

10. И мы можем добавить ко всему этому, что в разных городах существуют своеобразные обычаи питья и предложения выпить друг другу; как упоминает Критий в своей «Конституции лакедемонян», где он говорит: «Хиосцы и фасосцы пьют из больших чаш, передавая их в правую сторону; и афинянин также передает вино по кругу в правую сторону, но пьет из маленьких чаш. Но фессалиец использует большие чаши, предлагая выпить кому пожелает, без привязки к тому, где он может находиться; но среди лакедемонян каждый пьет из своей собственной чаши, и раб, исполняющий обязанности виночерпия, наполняет снова чашу, когда каждый осушил ее». И Анаксандрид также упоминает обычай передавать чашу по кругу в правую сторону в своих «Соотечественниках», говоря следующее:

A. In what way are you now prepared to drink?

Tell me, I pray.

B. In what way are we now

Prepared to drink? Why any way you please.

A. Shall we then now, my father, tell the guests

To push the wine to the right?

B. What! to the right?

That would be just as though this were a funeral.[54]

11. Но мы можем отказаться от обсуждения глиняных кубков; ибо Ктесий говорит: «Среди персов только тот человек использует глиняную посуду, кто обесчещен царем». И Херил, эпический поэт, говорит —

Here in my hands I hold a wretched piece

Of earthen goblet, broken all around,

Sad relic of a band of merry feasters;

And often the fierce gale of wanton Bacchus

Dashes such wrecks with insult on the shore.

Но я хорошо знаю, что глиняные чаши часто бывают очень приятными, как те, что завозятся к нам из Коптоса; ибо они сделаны из земли, смешанной со специями. А Аристотель в своем трактате о пьянстве говорит: «Чаши, которые называются родиаканскими, приносятся на пирушки из-за удовольствия, которое они доставляют, а также потому, что, когда они нагреваются, они лишают вино некоторых его опьяняющих свойств; ибо они наполняются миррой и тростником, и другими вещами того же рода, положенными в воду, а затем прокипяченными; и когда эта смесь добавляется в вино, пьющие менее склонны к опьянению». И в другом месте он говорит: «Родиаканские чаши состоят из мирры, цветущего тростника, шафрана, бальзама, нарда и корицы, все вместе прокипяченные; и когда немного этого состава добавляется в вино, он оказывает такое действие в предотвращении опьянения, что даже уменьшает любовные склонности, в некоторой степени сдерживая дыхание».

ATHENIAN BANQUETS.

12. Мы не должны, следовательно, пить безумно, глядя на множество этих прекрасных чаш, сделанных, как они есть, со всяким родом различного искусства, в различных странах. «Но простой народ», — говорит Хрисипп во введении к своему трактату о том, что есть Добро и Зло, — «применяет термин безумно к большому количеству вещей; и так они называют желание женщин γυναικομανία, страсть к перепелам ὀρτυγομανία; и некоторые также называют тех, кто очень беспокоится о славе, δοξομανεῖς; точно так же, как они называют тех, кто любит женщин, γυναικομανεῖς, и тех, кто любит птиц, ὀρνιθομανεῖς: все эти существительные имеют одно и то же понятие склонности до степени безумия. Так что нет ничего противоречивого в том, что другие чувства и обстоятельства имеют это название, примененное к ним; как человек, который очень любит деликатесы и который правильно называется φίλοψος и ὀψοφάγος, может быть назван ὀψομανής; и человек, очень любящий вино, может быть назван οἰνομανής; и так в подобных случаях. И нет ничего неразумного в приписывании безумия таким людям, поскольку они доводят свои ошибки до очень безумной степени и уходят на большое расстояние от реальной истины».

13. Давайте, следовательно, как это было принято среди афинян, пить наше вино, слушая этих шутов и буффонов, и других артистов того же рода. И Филохор говорит об этом роде людей в таких выражениях: «Афиняне на праздниках Вакха первоначально имели обыкновение ходить на зрелище после того, как они пообедали и выпили своего вина; и они имели обыкновение смотреть игры с гирляндами на головах. Но в течение всего времени, пока шли игры, им постоянно предлагали вино, и сладости постоянно разносили; и когда входили хоры, им предлагали вино; и также когда представление заканчивалось и они уходили, им снова предлагали вино». И Ферекрат, комический поэт, свидетельствует обо всех этих вещах и о том факте, что вплоть до его собственного времени зрители никогда не оставались без угощения. А Фанодем говорит: «В храме Вакха, который находится на Болотах (ἐν Λίμναις), афиняне приносят вино и смешивают его из бочки для бога, а затем пьют его сами; по этой причине Вакха также называют Λιμναῖος, потому что вино впервые было выпито на этом празднике смешанным с водой. По этой причине фонтаны назывались Нимфами и Кормилицами Вакха, потому что вода, смешанная с вином, увеличивает количество вина».

Соответственно, люди, будучи восхищены этой смесью, прославляли Вакха в своих песнях, танцуя и призывая его под именами Эвантес, и Дифирамб, и Вакхевт, и Бромий». А Теофраст в своем трактате о пьянстве говорит: «Нимфы действительно являются кормилицами Вакха; ибо виноградные лозы, когда их срезают, источают много влаги и по своей собственной природе плачут». По этой причине Еврипид говорит, что один из Коней Солнца —

Æthops, who with his fervent heat doth ripen

Th' autumnal vines of sweetly flow'ring Bacchus,

From which men also call wine Æthops (αἴθοπα οἶνον).

А Улисс дал —

Twelve large vessels of unmix'd red wine,

Mellifluous, undecaying, and divine,

Which now (some ages from his race conceal'd)

The hoary sire in gratitude reveal'd.

Such was the wine, to quench whose fervent steam

Scarce twenty measures from the living stream

To cool one cup sufficed; the goblet crown'd,

Breathed aromatic fragrancies around.[55]

А Тимофей в своем «Циклопе» говорит —

He fill'd one cup, of well-turn'd iv'ry made,

With dark ambrosial drops of foaming wine;

And twenty measures of the sober stream

He poured in, and with the blood of Bacchus

Mingled fresh tears, shed by the weeping nymphs.

14. И я знаю, мои товарищи по столу, некоторых людей, которые гордились не столько своим богатством в деньгах, сколько обладанием многими чашами из серебра и золота; одним из которых является Пифей Аркадский из города Фигалея, который, даже умирая, не колебался приказать своим слугам начертать следующие стихи на своей гробнице:

This is the tomb of Pytheas, a man

Both wise and good, the fortunate possessor

Of a most countless number of fine cups,

Of silver made, and gold, and brilliant amber.

These were his treasures, and of them he had

A store, surpassing all who lived before him.

И Гармодий Лепреатский упоминает этот факт в своем трактате о законах и обычаях, существующих в Фигалее. А Ксенофонт в восьмой книге своей «Киропедии», говоря о персах, пишет следующее: «И также они чрезвычайно гордятся обладанием как можно большим количеством кубков; и даже если они приобрели их путем печально известных злоупотреблений, они вовсе не стыдятся этого делать; ибо несправедливость и алчность процветают в большой степени среди них». Но Эдип проклял своих сыновей из-за некоторых питьевых чаш (как говорит автор циклической поэмы под названием «Фиваида»), потому что они поставили перед ним кубок, который он запретил; говоря следующее:

DRINKING-CUPS.

But the divine, the golden-hair'd hero,

Great Polynices, set before his father first

A silver table, beautifully wrought,

Whilome the property of th' immortal Cadmus;

And then he fill'd a beauteous golden cup

Up to the brim with sweet and fragrant wine;

But Œdipus, when with angry eyes he saw

The ornaments belonging to his sire

Now set before him, felt a mighty rage,

Which glow'd within his breast, and straightway pour'd

The bitterest curses forth on both his sons,

(Nor were they by the Fury all unheard,)

Praying that they might never share in peace

The treasures of their father, but for ever

With one another strive in arms and war.

15. А Цецилий, оратор, который пришел из Кале Акте, в своем трактате по истории говорит, что Агафокл Великий, показывая свои золотые питьевые чаши своим спутникам, сказал, что он получил все это из глиняных чаш, которые он делал ранее. А у Софокла в «Лариссцах» Акрисий имел много питьевых чаш; где трагик говорит следующее:

And he proclaims to strangers from all quarters

A mighty contest, promising among them

Goblets well wrought in brass, and beauteous vases

Inlaid with gold, and silver drinking-cups,

Full twice threescore in number, fair to see.

А Посидоний в двадцать шестой книге своих «Историй» говорит, что Лисимах Вавилонский, пригласив на пир Гимера (который был тираном не только над жителями Вавилона, но и над гражданами Селевкии) с тремя сотнями его спутников, после того как столы были убраны, дал каждому из трехсот серебряную чашу весом в четыре мины; и когда он совершил возлияние, он предложил выпить им всем сразу и дал им чаши, чтобы они унесли их с собой. А Антиклид Афинянин в шестнадцатой книге своих «Возвращений», говоря о Гра, который с другими царями первым привел колонию на остров Лесбос, и говоря, что те колонисты получили ответ от оракула, приказывающий им во время плавания бросить девственницу в море в качестве жертвы Нептуну, продолжает следующее: «И некоторые люди, которые трактуют историю и дела Метимны, рассказывают басню о девственнице, которая была брошена в море; и говорят, что один из лидеров был влюблен в нее, чье имя было Энал, и что он нырнул вниз, желая спасти девушку; и что затем оба они, будучи скрыты волнами, исчезли. Но что с течением времени, когда Метимна стала уже густонаселенной, Энал появился снова и рассказал, что случилось и как это случилось: и сказал, что девушка все еще пребывает среди Нереид, и что он сам стал смотрителем лошадей Нептуна; но что большая волна, будучи выброшенной на берег, он поплыл с ней и так вышел на сушу: и у него в руке был кубок, сделанный из золота, такой чудесной работы, что золотые кубки, которые у них были, по сравнению с его, выглядели не лучше, чем медь».

16. И в прежние времена обладание питьевыми чашами считалось очень почетной вещью. Соответственно, Ахиллес имел очень великолепную чашу как своего рода семейную реликвию:

But, mindful of the gods, Achilles went

To the rich coffer in his shady tent,

(There lay the presents of the royal dame;)

From thence he took a bowl of antique frame,

Which never man had stain'd with ruddy wine,

Nor raised in offerings to the pow'rs divine,

But Peleus' son; and Peleus' son to none

Had raised in offerings but to Jove alone.[56]

А Приам, предлагая выкуп за своего сына, среди всех своих самых красивых сокровищ особенно предлагает очень изысканно сделанную чашу. И сам Юпитер по случаю рождения Геракла считает питьевую чашу даром, достойным того, чтобы быть подаренным Алкмене; который он, уподобив себя Амфитриону, преподносит ей:

And she received the gift, and on the bowl

Admiring gazed with much delighted soul.

А Стесихор говорит, что солнце плывет по всему океану в чаше; в которой также Геракл переправился через море по случаю своего похода за коровами Гериона. Мы знакомы также с чашей Батикла Аркадского, которую Батикл оставил после себя как приз мудрости тому, кто будет признан лучшим из тех, кого называли мудрецами.

DRINKING-CUPS.

И очень многие люди держали в руках чашу Нестора; ибо многие написали книги о ней. И питьевые чаши были любимцами даже среди Богов; во всяком случае —

They pledged each other in their golden cups.[57]

Но признаком джентльмена является умеренность в использовании вина, не пить слишком жадно, не пить большими глотками, не переводя дыхания, на манер фракийцев; но смешивать беседу со своими чашами, как своего рода полезное лекарство.

17. И древние придавали большое значение таким кубкам, на которых была выгравирована какая-либо история; и в искусстве гравировки чаш таким образом высокой репутацией пользовались Симон и Афинокл. Они также использовали питьевые чаши, инкрустированные драгоценными камнями. И Менандр где-то говорит о питьевых чашах, выточенных на токарном станке и чеканных; а Антифан говорит:

And others drain with eager lips the cup,

Full of the juice of ancient wine, o'ershadow'd

With sparkling foam,—the golden-wrought rich cup,

Which circled round they raised: one long, deep draught

They drain, and raise the bottom to the skies.

А Никомах говорит кому-то:

O you, who . . . . . and vomit golden . . . .

А Филиппид говорит:

Could you but see the well-prepared cups,

All made of gold, my Trophimus; by heaven,

They are magnificent! I stood amazed

When I beheld them first. Then there were also

Large silver cups, and jugs larger than I.

А Парменион в своем письме к Александру, суммируя добычу персов, говорит: «Вес кубков из золота составляет семьдесят три вавилонских таланта и пятьдесят две мины. Вес кубков, инкрустированных драгоценными камнями, составляет пятьдесят шесть вавилонских талантов и тридцать четыре мины».

18. И обычай был в том, чтобы наливать воду в чашу сначала, а вино потом. Соответственно, Ксенофан говорит:

And never let a man a goblet take,

And first pour in the wine; but let the water

Come first, and after that, then add the wine.

А Анакреонт говорит:

Bring me water—bring me wine,

Quick, O boy; and bring, besides,

Garlands, rich with varied flowers;

And fill the cup, that I may not

Engage in hopeless strife with love.

И до них обоих Гесиод сказал:

Pour in three measures of the limpid stream,

Pure from an everflowing spring; and then

Add a fourth cup of sacred rosy wine.

А Теофраст говорит: «Древний обычай смешивания вина был совершенно противоположен тому, как это делается в наши дни; ибо они не привыкли лить воду на вино, но вино на воду, чтобы при питье не иметь слишком крепкий напиток, а также чтобы, когда они напились досыта, иметь меньше желания к большему. И они также потребляли немало этого напитка, смешанного, как он был, в игре в коттаб».

19. Теперь из резчиков кубков следующие люди имели высокую репутацию — Афинокл, Кратес, Стратоник, Мирмекид Милетский, Калликрат Лакедемонский и Мис; по работе последнего мы видели гераклейскую чашу, имеющую наиболее красиво выгравированное на ней взятие Трои, и несущую также эту надпись:

The sketch was by Parrhasius;—by Mys

The workmanship; and now I represent

The lofty Troy, which great Achilles took.

20. Теперь среди критян эпитет κλεινὸς, прославленный, часто дается объектам своей привязанности. И это предмет большого желания среди них — похищать красивых мальчиков; и среди них считается позорным для красивого мальчика не иметь любовника. И имя, данное мальчикам, которые похищены таким образом, — παρασταθέντες. И они дают мальчику, который был похищен, одежду, быка и питьевую чашу. И одежду они носят даже тогда, когда они стали старыми, чтобы показать, что они были κλεινοί.

21. You see that when men drink, they then are rich;

They do whate'er they please,—they gain their actions,

They're happy themselves, and they assist their friends.

DRINKING-CUPS.

Ибо развлечение с вином возвышает, и лелеет, и поднимает ум, поскольку оно воспламеняет и возбуждает душу и наполняет ее высокими мыслями, как говорит Пиндар:

When the sad, laborious cares

Flee from the weary hearts of men,

And in the wide, expansive ocean

Of golden wealth we all set sail,

Floating towards the treacherous shore.

E'en he who is poor, is rich when he

Has fill'd his soul with rosy wine;

And he who's rich . . . . .

А затем он продолжает:

becomes elated

Beneath the glad dominion of the vine.

22. Существует вид питьевой чаши, также называемый ancyla, или изогнутая; вид, особенно полезный для игры в коттаб. Кратин говорит:

'Tis death to drink of wine when water's mix'd:

But she took equal shares, two choes full

Of unmix'd wine, in a large ancyla:

And calling on her dear Corinthian lover

By name, threw in his honour a cottabus.

А Вакхилид говорит:

When she does throw to the youths a cottabus

From her ancyla, stretching her white arm forth.

И именно в отношении этой ancyla мы понимаем выражение Эсхила:

The cottabus of th' ancyla (ἀγκυλήτους κοττάβους).

Копья также называются ἀγκύλητα, или изогнутые; а также μεσάγκυλα, удерживаемые веревкой посередине. Существует также выражение ἀπ᾽ ἀγκύλης, которое означает «из правой руки». И чаша называется ἀγκύλη от того факта, что правая рука изогнута при бросании коттаба из нее. Ибо это был вопрос, которому древние уделяли большое внимание — а именно, бросание коттаба ловко и изящно. И люди в целом гордились больше своей ловкостью в этом, чем в метании копья искусно. И это получило свое название от манеры, в которой рука размахивалась при бросании коттаба, когда они бросали его элегантно и ловко в коттабий. И они также строили комнаты, специально предназначенные для этого спорта.

23. У Тимахида также упоминается вид питьевой чаши, называемый эакис.

Существует другой вид, также называемый ἄκατος, или лодка, будучи сформированным как лодка. Эпикрат говорит:

Throw down th' acatia,

(используя здесь уменьшительную форму,)

and take instead

The larger goblets; and the old woman lead

Straight to the cup; . . . the younger maiden . . . .

. . . . . . . fill it; have your oar

All ready, loose the cables, bend the sails.

Среди киприотов существует также вид чаши, называемый аотус, как говорит нам Памфил: а Филет говорит, это чаша, которая не имеет ушей (ὤτους).

Существует также вид чаши, называемый ароклус, который упоминается Никандром Колофонским.

24. Чаша, называемая ἄλεισον, — это то же самое, что называется δέπας. Гомер в своей «Одиссее», говоря о Писистрате, говорит:

In a rich golden cup he pour'd the wine;[59]

и продолжая, он говорит, таким же образом:

To each a portion of the feast he bore,

And held the golden goblet (ἄλεισον) foaming o'er;

и вскоре после этого он говорит:

And gave the goblet (δέπας) to Ulysses' son.

И, соответственно, Асклепиад Мирлейский говорит: «δέπας, кажется мне, был примерно такой же формы, как φιάλη. Ибо люди совершают возлияния с ним. Соответственно, Гомер говорит, δέπαϛ —

The cup which Peleus' son

Had raised in offerings to Jove alone.

И он называется δέπας, либо потому, что он дается всем (δίδοται πᾶσι), кто желает совершить возлияния, или кто желает пить; или потому, что он имеет два уха (δύο ὦπας), ибо ὦπες должно быть тем же самым, что ὦτα. И он имеет название ἄλεισον, либо от того, что он очень гладкий (ἄγαν λεῖον), или потому, что напиток собирается (ἁλίζεται) в нем. И что он имел два уха, ясно —

High in his hands he rear'd the golden bowl

By both its ears.

DRINKING-CUPS.

Но когда он применяет слово ἀμφικύπελλον к нему, он не означает ничего больше, чем ἀμφίκυρτον, изогнутый с обеих сторон». Но Силен интерпретирует слово ἀμφικύπελλον как означающее лишенный ушей, в то время как другие говорят, что ἀμφὶ здесь эквивалентно περὶ, и что это означает чашу, которую вы можете приложить к своему рту со всех сторон, в любой ее части. Но Парфений говорит, что это означает, что уши изогнуты (περικεκυρτῶσθαι), ибо это синонимично κυρτός. Но Аникет говорит, что κύπελλον — это вид чаши (φίαλη), и что слово ἀμφικύπελλον эквивалентно ὑπερφίαλον, то есть превосходный и великолепный; если только кто-либо не пожелает интерпретировать слово ἄλεισον как нечто очень высоко украшенное, и поэтому совсем не гладкое (α, λεῖον). И Писандр говорит, Геракл дал Теламону чашу (ἄλεισον) как приз за его выдающуюся доблесть в экспедиции против Трои.

25. Существует также вид чаши, называемый рогом Амалфеи, и другой, называемый ἐνιαυτὸς, или год.

Существует также вид чаши, сделанной из дерева, называемый ἄμφωτις, который, как говорит Филет, используют сельские жители, которые доят в него свой скот, а затем пьют молоко.

Существует также вид питья, называемый ἄμυστις, когда кто-либо пьет длинный глоток, не переводя дыхания и не моргая (μὴ μύσαντα). И они дают то же самое название кубкам, из которых легко пить таким образом. И они также используют глагол (ἐκμυστίζω) для питья без перевода дыхания, как говорит Платон, комический поэт —

And opening a fair cask of fragrant wine,

He pours it straight into the hollow cup;

And then he drank it sheer and not disturb'd,

And drain'd it at one draught (ἐξεμύστισε).

И они также пили напиток ἄμυστις под аккомпанемент музыки; мелодия была измерена в соответствии с быстротой темпа; как говорит Амейпсий —

Gentle musician, let that dulcet strain

Proceed; and, while I drink this luscious draught,

Play you a tune; then you shall drink yourself.

For mortal man has no great wants on earth,

Except to love and eat;—and you're too stingy.

26. Существует также вид чаши, называемый Антигонис, от имени царя Антигона: как Селевкис от царя Селевка; и Прусис от царя Прусия.

Существует также вид чаши, известный на Крите и называемый анафея, которую они используют для горячих напитков.

Существует также вид чаши, называемый арибаллос. Этот вид чаши шире в нижней части и сужен сверху, как кошелек, когда он затянут; и, действительно, некоторые люди называют кошельки ἀρύβαλλοι из-за их сходства с этим видом чаши. Аристофан говорит в своих «Рыцарях» —

He pour'd upon his head

Ambrosia from a holy cup (ἀρύβαλλος).

И арибаллос не очень отличается от аристихоса, будучи производным от глаголов ἀρύτω и βάλλω; они также называют кувшин ἄρυστις. Софокл говорит —

You are most accursed of all women,

Who come to supper with your ἀρύστεις.

Существует также город ионийцев, называемый аристис.

Существует другой вид чаши, называемый аргирис, который не обязательно сделан из серебра. Анаксилас говорит —

And drinking out of golden argyrides.

27. Затем батиациум, лаброниус, трагелафус, пристис — все это названия различных видов чаш. Батиака — это персидский кубок. И среди писем великого Александра сатрапам Азии вставлено одно письмо, в котором встречается следующий отрывок: «Есть три батиаки из серебра с позолотой и сто семьдесят шесть серебряных кондий; и из этих последних тридцать три позолочены. Есть также один серебряный тигиситес и тридцать два серебряных позолоченных мистра. Есть одно серебряное блюдо для овощей и одна искусно сделанная подставка для вина из серебра, украшенная в варварском стиле. Есть другие маленькие чаши из каждой страны и всякого рода моды, в количестве двадцати девяти: и другие чаши малого размера, называемые рита, адбатия и Ликурги, все позолоченные, и курильницы для благовоний и ложки».

Существует чаша, используемая александрийцами, называемая бесса, шире в нижних частях и узкая сверху.

28. Существует также вид чаши, называемый баукалис: и это тоже в основном используется в Александрии, как говорит Сопатр-пародист —

A baucalis, with four rings mark'd on it.

И в другом отрывке он говорит —

'Tis sweet for men to drink (καταβαυκαλίσαι)

Cups of the juice by bees afforded,

At early dawn, when parch'd by thirst,

Caused by too much wine overnight.

DRINKING-CUPS.

И люди в Александрии, как говорят, имеют способ обработки хрусталя, формируя его часто в различные формы кубков и имитируя в этом материале всякий сорт глиняной чаши, которая импортируется из любой возможной страны. И они говорят, что Лисипп, скульптор, желая угодить Кассандру, когда он основывал колонию Кассандрию, и когда он задумал амбицию изобрести какой-то своеобразный вид утвари из глины, из-за чрезвычайного количества мендейского вина, которое экспортировалось из города, приложил много усилий к этому изучению и принес Кассандру большое количество чаш всякой мыслимой моды, все сделанные из глины, и взяв часть узора каждой, таким образом сделал один кубок дизайна собственного изобретения.

29. Существует также вид чаши, называемый бикус. Ксенофонт в первой книге своей «Анабасис» говорит: «И Кир послал ему некоторое количество кубков (βίκους) вина, наполовину полных; и это чаша плоской мелкой формы, как φιάλη, согласно описанию, данному Поллуксом Парийским».

Существует другой вид чаши, называемый бомбилиус; своего рода родийская териклеева чаша; относительно формы которой Сократ говорит: «Те, кто пьют из фиалы столько, сколько им угодно, очень скоро закончат; но те, кто пьют из бомбилиуса, пьют маленькими каплями». Существует также животное с тем же названием.

Существует также вид питьевой чаши, называемый бромиас, по форме как больший вид скифоса.

30. Существует другой вид, называемый буквенной чашей, имеющей надпись, выгравированную вокруг нее. Алексид говорит —

A. Shall I describe to you the appearance first

O' the cup you speak of? Know, then, it was round;

Exceeding small; old, sadly broken too

About the ears; and all around the brim

Were carved letters.

B. Were there those nineteen

Engraved in gold,—To Jupiter the Saviour?[60]

A. Those, and no others.

И мы видели буквенную чашу этого вида, лежащую в Капуе в Кампании, в храме Дианы; покрытую письменами, взятыми из поэм Гомера, и красиво выгравированную; имеющую стихи, инкрустированные золотыми символами, как питьевая чаша Нестора. И Ахей, трагический поэт, в своей «Омфале» сам также представляет Сатиров, говорящих следующим образом о буквенной питьевой чаше —

And the god's cup long since has call'd me,

Showing this writing,—delta, then iota,

The third letter was omega, then nu,

Then u came next, and after that a sigma

And omicron were not deficient.

Однако в этом отрывке нам не хватает конечного υ, которое должно было завершать слово. Поскольку все древние использовали омикрон не только в том значении, которое он имеет сейчас, но и когда хотели обозначить дифтонг ου, они писали его просто как ο. То же самое они делали, когда хотели написать гласную ε, будь то отдельный звук или случай, когда они желали обозначить дифтонг ει путем добавления йоты. Соответственно, в вышеприведенных стихах сатиры написали конечное слог родительного падежа Διονύσου только через ο, как если бы это был краткий звук: таким образом, в этих строках мы должны подразумевать конечное ипсилон, чтобы получилось целое слово Διονύσου. Дорийцы же называли сигму «сан»; ибо музыканты, как часто сообщает нам Аристоксен, старались избегать сигмы, когда могли, поскольку это была твердо звучащая буква, не подходящая для флейты; зато они любили использовать букву ро из-за легкости ее произношения. А лошадей, на которых выжжена буква Σ, они называют «самфорами». Аристофан в своих «Облаках» говорит —

Neither you, nor the carriage-horse, nor samphoras.

А Пиндар говорит —

Before long series of songs were heard,

And the ill-sounding san from out men's mouths.

И Эвбул также в своей «Неоттиде» упоминает кубок с надписью, называя его тем же самым именем, говоря —

A. Above all things I hate a letter'd cup,

Since he, my son, the time he went away,

Had such a cup with him.

B. There are many like it.

31. Существует также вид кубка, называемый гиала. Филет в своих «Смешанных заметках» говорит, что мегарцы называют свои кубки «гиалами». А Парфений, ученик Дионисия, в первой книге своих «Рассуждений о словах, встречающихся у историков», говорит: «Гиала — это вид питьевого кубка, как пишет Марсий, жрец Геракла, где он говорит: “Когда царь входит в город, его встречает человек с кубком (γυάλην), полным вина; и царь берет его и совершает из него возлияние”».

DRINKING-CUPS.

32. Существует еще один сорт кубка, называемый дейн. О том, что это название кубка, нас заверяет Дионисий Синопский в своей «Женщине-спасительнице», где он приводит перечень названий кубков и упоминает среди них этот, говоря следующее —

And as for all the kinds of drinking-cups,

Lady, all fair to see,—dicotyli,

Tricotyli besides, the mighty deinus,

Which holds an entire measure, and the cymbion,

The scyphus and the rhytum; on all these

The old woman keeps her eyes, and minds nought else.

А философ Клеанф в своей книге «Об истолковании» говорит, что кубки, называемые териклеевыми, и тот, что называется дейнием, оба названы в честь своих первоначальных создателей. А Селевк, утверждая, что дейн — это вид кубка, цитирует несколько строк из «Медеи» Стратида —

Dost know, O Creon, what the upper part

Of your head doth resemble? I can tell you:

'Tis like a deinus turned upside down.

А Архедик в своем «Заблуждающемся человеке», вводя слугу, говорящего о некоторых куртизанках, говорит —

A. I lately introduced a hook-nosed woman,

Her name Nicostrata; but surnamed also

Scotodeina, since (at least that is the story)

She stole a silver deinus in the dark.

B. A terrible thing (δεινὸν), by Jove; a terrible thing!

Дейн — это также название вида танца, как сообщает нам Аполлофан в своей «Далиде», где он говорит —

A strange thing (δεινὸν) is this deinus and calathiscus.

А Телесилла Аргосская называет δεῖνος также гумно. А киренцы дают то же название ножной ванне, как сообщает нам Филет в своих «Аттических смешанных заметках».

33. Существует также вид питьевого кубка, называемый δέπαστρον. Силен и Клитарх в своих «Диалектах» говорят, что это название, данное питьевым кубкам у клиторийцев; но Антимах Колофонский в пятой книге своей «Фиваиды» говорит —

And carefully they all commands obey'd

Which wise Adrastus laid on them. They took

A silver goblet, and they pour'd therein

Water, and honey pure, compounding deftly;

And quickly then they all distributed

The cups (δέπαστπα) among the princes of the Greeks,

Who there were feasting; and from a golden jug

They pour'd them wine for due libations.

А в другом месте он говорит —

Let others bring the bowl of solid silver,

Or golden cups (δέπαστρα), which in my halls are stored.

И сразу после этого он говорит —

And golden cups (δέπαστρα), and a pure untouch'd vessel

Of honey sweet, which will be best for him.

34. Существует также вид кубка, называемый δακτυλωτὸν, с ручками, похожими на пальцы; и так его называет Ион в «Агамемноне» —

And you shall have a gift worth running for,

A finger-handled cup, not touch'd by fire,

The mighty prize once given by Pelias,

And by swift Castor won.

Но под этим выражением Эпиген понимает просто наличие двух ушек, в которые человек мог просунуть пальцы с каждой стороны. Другие, опять же, объясняют это как означающее наличие фигур, похожих на пальцы, выгравированных по всему кубку; или наличие небольших выступов, как у сидонских кубков; — или, опять же, некоторые интерпретируют это слово просто как означающее «гладкий». Но когда он говорит «нетронутый огнем», это имеет то же значение, что и гомеровская фраза —

ἄπυρον κατέθηκε λέβητα,

означающая котел, пригодный для принятия холодной воды или подходящий для питья из него холодных напитков. Но под этим выражением некоторые понимают рог; и говорят, что в области Молоссии у быков огромные рога; и способ, которым из них делают кубки, объясняет Феопомп: и весьма вероятно, что у Пелия могли быть кубки, сделанные из этих рогов; а Иолк находится недалеко от области Молоссии, и именно в Иолке Пелий устраивал эти состязания, о которых идет речь. «Но, — говорит Дидим в своем разъяснении пьесы, о которой здесь идет речь, — лучше сказать, что Ион неправильно понял слова Гомера, где он говорит —

And for the fifth he gave a double bowl,

Which fire had never touch'd;

ибо он вообразил, что это означает питьевой кубок, тогда как на самом деле это был большой плоский сосуд, сделанный из меди в форме котла, подходящий для принятия холодной воды. И он говорил о дактилотном кубке так, как если бы это был кубок, имеющий полость по всей внутренней окружности, чтобы его можно было держать изнутри пальцами пьющих. И некоторые говорят, что кубок, который никогда не был тронут огнем, означает кубок из рога; ибо он не обрабатывается с помощью огня. И, возможно, кто-то мог бы назвать φιάλη питьевым кубком в метафорическом смысле этого слова». Но Филимон в своем трактате об аттических существительных и аттических диалектах под словом καλπὶς говорит: «Дактилотный кубок — это то же самое, что и двуручный кубок, в который человек может вставить пальцы с обеих сторон. Но некоторые говорят, что это кубок, на котором по всей окружности вырезаны фигуры в форме пальцев».

DRINKING-CUPS.

35. Существует также «слон»; и это было название вида кубка, как сообщает нам Дамоксен в «Человеке, оплакивающем себя» —

A. If that is not enough, here is the boy

Bringing the elephant.

B. In God's name tell me,

What beast is that?

A. 'Tis a mighty cup,

Pregnant with double springs of rosy wine,

And able to contain three ample measures:

The work of Alcon. When I was at Cypseli,

Adæus pledged me in this self-same cup.

И Эпиник также упоминает этот кубок в своих «Подложных девицах»; и я приведу его свидетельство, когда буду говорить о ритоне.

36. Существует еще один вид кубка, называемый эфеб. А Филимон Афинский в своем трактате об аттических существительных и аттических диалектах говорит, что этот кубок также называют эмбасикойтом; но Стефан, поэт комедий, в своем «Друге лакедемонян» говорит —

Sos. The king then pledged him in a certain village.

B. A wondrous thing. What can you mean? Is this

A kind of goblet?

Sos. No; I mean a village

Near Thyria.

B. Why, my whole thoughts were borne

Off to the Rhodian cups, O Sosia,

And to those heavy bowls they call ephebi.

37. Существуют также кубки, которые называются ἡδυποτίδες. «Они, — говорит Линкей Самосский, — были изготовлены родосцами в подражание териклеевым кубкам, которые были в употреблении в Афинах. Но поскольку афиняне из-за большого веса металла, использовавшегося в них, делали эту форму только для использования богатыми классами, родосцы делали свои настолько легкими, что могли сделать эти украшения доступными даже для бедных. И Эпиген упоминает их в своей «Героине» такими словами —

A psycter, and a cyathus, and cymbia,

Four rhyta, and three hedypotides,

A silver strainer, too.

А Сем в пятой книге своей «Делиады» говорит, что среди приношений на Делосе есть золотая гедипотида, дар Эхеники, местной женщины, которую он также упоминает в своей восьмой книге. И Кратин Младший говорит, используя уменьшительную форму —

And Archephon had twelve ἡδυπότια.

38. Существовал еще один вид кубка, называемый геркулесовым. Писандр во второй книге своей «Гераклеи» говорит, что кубок, в котором Геракл переплыл океан, принадлежал Солнцу; и что Геракл получил его для этой цели от Океана. Но, возможно, поскольку герой любил большие кубки, поэты и историки, шутя из-за огромного размера этого кубка, выдумали басню о том, что он отправился в море в кубке. Но Паниасид в первой книге своей «Гераклеи» говорит, что Геракл получил кубок Солнца от Нерея и доплыл в нем даже до Эрифии. И мы уже говорили ранее, что Геракл был одним из неумеренных пьяниц. А о том, что солнце неслось к своему закату в кубке, сообщает нам Стесихор, где он говорит —

And then the Sun, great Hyperion's offspring,

Embarked in his golden cup, that he

Might cross the ocean's wide expanse, and come

To the deep foundations of immortal Night;

To his fond mother, and his virgin bride,

And his dear children. And the son of Jove

Came to the grove

Shaded with laurels and with bays.

А Антимах говорит так —

And then the most illustrious Erythea

Sent the Sun forth in a convenient cup.

А Эсхил в своих «Дочерях Солнца» говорит —

There in the west is found the golden cup,

Great Vulcan's work, your father's property,

In which he's borne along his rapid course

O'er the dark waters of the boundless sea.

When, his work done, he flies before dark Night,

Borne on her black-horsed chariot.

39. А Мимнерм в своем «Нанно» говорит, что Солнце, когда спит, переносится на восток, лежа на золотой кровати, которая была сделана для этой специальной цели Вулканом; этим загадочным утверждением он указывает на полую форму кубка; и он говорит так —

DRINKING-CUPS.

For the Sun labours every day, nor ever

Do he or his fleet steeds know pleasing rest

From that bright hour when the rosy Morn,

Leaving her ocean-bed, mounts up to heaven.

For all across the sea, a lovely bed

Of precious gold, the work of Vulcan's hands,

Conveys the god; passing on rapid wings

Along the water, while he sleeps therein,

From the bright region of th' Hesperides,

To th' Ethiopian shore, where his swift car

And fiery horses wait within their stalls

Till bright Aurora comes again and opes

Her rosy portals. Then Hyperion's son

Ascends again his swift untiring car.

Но Феолит во второй книге своих «Анналов» говорит, что Солнце пересекает море в кубке и что первым человеком, который выдумал это утверждение, был автор поэмы под названием «Битва титанов». А Ферекид в третьей книге своих «Историй», предварительно рассказав об океане, добавляет: «Но Геракл натянул лук против него, как будто собирался выстрелить в него: и Солнце велело ему остановиться, и поэтому он, испугавшись, остановился. И в награду за его сдержанность Солнце дало ему золотой кубок, в котором он сам обычно путешествовал со своими лошадьми, когда заходил, проходя всю ночь через океан на восток, где он снова восходит. И так тогда Геракл отправился в этом кубке в Эрифию. И когда он был в море, Океан, чтобы искусить его, явился ему в видимом облике, подбрасывая его кубок в волнах; и он тогда был готов выстрелить в Океана; но Океан, испугавшись, попросил его воздержаться».

40. Существует также кубок под названием этанион. Гелланик в своем отчете об истории и нравах египтян пишет следующее: «В домах египтян встречаются медная φιάλη, медный κύαθος и медный ἠθάνιον».

Существует еще один вид, называемый гемитом; своего рода кубок, используемый афинянами, названный так из-за своей формы; и он упоминается Памфилом в его «Диалектах».

41. Затем есть кубок, называемый териклеевым; этот вид вдавлен по бокам, достаточно глубокий, имеющий короткие ушки, будучи классом кубка, называемым κύλιξ. [61] И, возможно, именно из териклеева кубка Алексид в своей «Гесионе» изображает Геракла пьющим, когда он говорит так —

And when he had, though scarcely, come t' himself,

He begg'd a cup of wine (κύλικα), and when he'd got it,

He drank down frequent draughts, and drain'd it well;

And, as the proverb says, the man sometimes

Is quite a bladder, and sometimes a sack.

А то, что териклеев кубок относится к классу κύλιξ, ясно изложено Теофрастом в его «Истории растений». Ибо, говоря о терпентинном дереве, он говорит: «И териклеевы кубки (κύλικες θηρίκλειοι) вытачиваются из этого дерева таким образом, что никто не может отличить их от глиняных». И говорят, что Терикл Коринфский был первым изготовителем этого вида кубка, и он был гончаром по происхождению, и именно в честь него они получили свое название; и он жил примерно в то же время, что и Аристофан, поэт комедий. И Феопомп говорит об этом кубке в своей «Немее», где он говорит —

A. Come hither you, you faithful child of Thericles,

You noble shape, and what name shall we give you

Are you a looking-glass of nature? If

You were but full, then I could wish for nothing

Beyond your presence. Come then—

B. How I hate you,

You old Theolyta.

A. Old dost thou call me, friend?

B. What can I call you else? but hither come,

Let me embrace you; come to your fellow-servant:

Is it not so?

A. . . . . . . . . . . . . . . you try me.

B. See here I pledge you in fair friendship's cup.

A. And when you've drunk your fill, then hand the cup

Over to me the first.

Но Клеанф в своем трактате «Об истолковании» говорит: «А что касается всех этих изобретений и любых других, которые есть того же рода, таких как териклеев кубок, дейний, ификратис, совершенно ясно, что они самими своими названиями указывают на своих изобретателей. И то же самое, по-видимому, происходит и сейчас. А если они этого не делают, то название должно было немного изменить свое значение. Но, как было сказано ранее, нельзя в каждом случае доверять названию». Но другие утверждают, что териклеев кубок получил свое название от шкур диких зверей (θηρίων), вырезанных на нем. А Памфил Александрийский говорит, что он так называется из-за того, что Вакх беспокоил зверей (τοὺς θῆρας), совершая возлияния из этих кубков над ними.

DRINKING-CUPS.

42. И Антифан упоминает этот вид кубка в своих «Сходствах», говоря —

And when they had done supper, (for I wish

To put all things that happen'd in the interval

Together,) then the thericlean cup

Of Jove the Saviour was introduced,

Full of the luscious drops which o'er the sea

Came from the isle of the delicious drinks,

The sea-girt Lesbos, full, and foaming up,

And each one in his right hand gladly seized it.

А Эвбул в своем «Долоне» говорит —

I never drain'd a cup more carefully,

For I did make the earthen cask more clean

Than Thericles did make his well-turn'd cups

E'en in his youth.

А в своих «Игроках в кости» он говорит —

And then they drain'd the valiant cup yclept

The thericlean; foaming o'er the brim,

With Lacedæmonian lip, loud sounding

As if 'twere full of pebbles, dark in colour,

A beauteous circle, with a narrow bottom,

Sparkling and brilliant, beautifully wash'd,

All crown'd with ivy; and the while they call'd

On the great name of Jove the Saviour.

А Арар, или Эвбул, кто бы ни был автором «Кампилиона», говорит —

O potter's earth, you whom great Thericles

Once fashion'd, widening out the circling depth

Of your large hollow sides; right well must you

Have known the natures and the hearts of women,

That they are not well pleased with scanty cups.

А Алексид в своем «Всаднике» говорит —

There is, besides, a thericlean cup,

Having a golden wreath of ivy round it,

Carved on it, not appended.

А в своем «Маленьком коне» он говорит —

He drank a thericlean cup of unmix'd wine,

Right full, and foaming o'er the brim.

43. Но Тимей в двадцать восьмой книге своей «Истории» называет кубок «териклея», записывая так: «Был человек по имени Поликсен, который был назначен одним из послов от Тавромения, и он вернулся, получив несколько других подарков от Никодема, а также кубок вида, называемого териклея». А Адей в своем трактате об описаниях считает, что териклей и кархесий — одно и то же. Но то, что они разные, ясно показал Калликсен, который в своем «Отчете об Александрии и ее обычаях» говорит: «И некоторые люди шли в процессии, неся териклеи (и он использует мужскую форму θηρικλείους), а другие неся кархесии». А какой вид кубка был кархесий, будет объяснено в свое время. Существует также другой вид, называемый териклеевой чашей (θηρίκλειος κρατὴρ), которая упоминается Алексидом в его «Кикне» —

And in the midst a thericlean bowl

Resplendent stood; full of old clear white wine,

And foaming to the brim. I took it empty,

And wiped it round, and made it shine, and placed it

Firm on its base, and crown'd it round with branches

Of Bacchus' favourite ivy.

Менандр также использовал форму θηρίκλειος как женский род в своей «Фанатичной женщине», когда он говорит —

And being moderately drunk, he took

nd drain'd the thericleum (τὴν θηρίκλειον).

А в своем «Нищем жреце» он говорит —

Drinking a thericleum of three pints.

А Диоксипп в своем «Скупом» говорит —

A. I want now the large thericlean cup (τῆς θηρικλείου τῆς μεγάλης).

B. I know it well.

A. Likewise the Rhodian cups;

For when I've pour'd the liquor into them,

I always seem to drink it with most pleasure.

А Полемон в первой книге своего трактата об Акрополе в Афинах использовал это слово в среднем роде, говоря: «Неоптолем принес в дар несколько золотых териклеевых кубков (τὰ θηρίκλεια), сделанных на деревянных основаниях».

44. А Аполлодор Гельский в своей «Филадельфии», или «Человеке, который покончил с собой голодом», говорит —

Then there were robes of fine embroidery,

And silver plate, and very skilful chasers

Who ornament the thericlean cups,

And many other noble bowls besides.

А Аристофон в своем «Филониде» говорит —

DRINKING-CUPS.

Therefore my master very lately took

The well-turn'd orb of a thericlean cup,

Full foaming to the brim with luscious wine,

Mix'd half-and-half, a most luxurious draught,

And gave it me as a reward for virtue;

I think because of my tried honesty;

And then, by steeping me completely in it,

He set me free.

А Теофил в своей «Беотии» говорит —

He mixes beautifully a large cup

Of earthenware, of thericlean fashion,

Holding four pints, and foaming o'er the brim;

Not Autocles himself, by earth I swear,

Could in his hand more gracefully have borne it.

А в своих «Проэтидах» он говорит —

And bring a thericlean cup, which holds

More than four pints, and 's sacred to good fortune.

Существует также кубок, называемый истмийским кубком: и Памфил в своем трактате о названиях говорит, что это название, данное определенному виду кубка жителями Кипра.

45. Существует также вид сосуда, называемый кадом; который, как утверждает Симмий, является видом кубка, цитируя этот стих Анакреонта —

I breakfasted on one small piece of cheesecake,

And drank a cadus full of wine.

А Эпиген в своем «Маленьком памятнике» говорит —

A. Craters, and cadi, olkia, and crunea.

B. Are these crunea?

A. To be sure these are,

Luteria, too. But why need I name each?

For you yourself shall see them.

B. Do you say

That the great monarch's son, Pixodarus,

Has come to this our land?

А Гедил в своих «Эпиграммах» говорит —

Let us then drink; perhaps among our cups

We may on some new wise and merry plan

With all good fortune light. Come, soak me well

In cups (κάδοις) of Chian wine, and say to me,

"Come, sport and drink, good Hedylus;" I hate

To live an empty life, debarr'd from wine.

А в другом месте он говорит —

From morn till night, and then from night till morn,

The thirsty Pasisocles sits and drinks,

In monstrous goblets (κάδοις), holding quite four quarts,

And then departs whatever way he pleases.

But midst his cups he sports more mirthfully,

And is much stronger than Sicelides.

How his wit sparkles! Follow his example,

And ever as you write, my friend, drink too.

Но Клитарх в своем трактате о диалектах говорит, что ионийцы называют глиняную бочку κάδος. А Геродот в своей третьей книге говорит о бочке (κάδος) пальмового вина.

46. Существует также καδίσκος. Филимон в вышеупомянутом трактате говорит, что это тоже вид кубка. И это сосуд, в который они помещают Ктесиевых Юпитеров, как говорит Антиклид в своей «Книге о знамениях», где он пишет: «Статуэтки Юпитера Ктесия следует устанавливать таким образом. Нужно поместить новый кадиск с двумя ушками... и украсить ушки белой шерстью; и на правое плечо, и на лоб... и положить на него то, что вы там найдете, и полить его амброзией. Но амброзия составляется из чистой воды, масла и всех видов фруктов; и их вы должны полить».

The wine of Mercury, which some draw forth

From a large jug, and some from a cadiscus,

Mix'd with pure water, half-and-half.

47. Существует также канфар. Теперь, то, что это название вида лодки, хорошо известно. И то, что существует вид кубка, также называемый этим именем, мы находим у Амейпсия в его «Люди, играющие в коттаб», или «Безумие», где он говорит —

Bring here the vinegar cruets, and canthari.

А Алексид в своем «Творении» (предложение относится к кому-то, пьющему в винной лавке) говорит —

And then I saw Hermaiscus turning over

One of these mighty canthari, and near him

There lay a blanket, and his well-fill'd wallet.

А Эвбул, который часто упоминает этот кубок по имени, в своем «Памфиле» говорит —

But I (for opposite the house there was

A wine-shop recently establish'd)

There watch'd the damsel's nurse; and bade the vintner

Mix me a measure of wine worth an obol,

And set before me a full-sized cantharus.

А в другом месте он говорит —

How dry and empty is this cantharus!

А снова, в другом месте —

Soon as she took it, she did drink it up,—

How much d'ye think? a most enormous draught;

And drain'd the cantharus completely dry.

DRINKING-CUPS.

А Ксенарх в своем «Приапе» говорит это —

Pour, boy, no longer in the silver tankard,

But let us have again recourse to the deep.

Pour, boy, I bid you, in the cantharus,

Pour quick, by Jove, aye, by the Cantharus,[62] pour.

А Эпиген в своей «Героине» говорит —

But now they do no longer canthari make,

At least not large ones; but small shallow cups

Are come in fashion, and they call them neater,

As if they drank the cups, and not the wine.

48. А Сосикрат в своих «Филадельфах» говорит —

A gentle breeze mocking the curling waves,

Sciron's fair daughter, gently on its course

Brought with a noiseless foot the cantharus;

где канфар явно означает лодку.

А Фриних в своих «Пирующих» говорит —

And then Chærestratus, in his own abode,

Working with modest zeal, did weep each day

A hundred canthari well fill'd with wine.

А Никострат в своем «Клеветнике» говорит —

A. Is it a ship of twenty banks of oars,

Or a swan, or a cantharus? For when

I have learnt that, I then shall be prepared

Myself t' encounter everything.

B. It is

A cycnocantharus, an animal

Compounded carefully of each.

А Менандр в своем «Капитане корабля» говорит —

A. Leaving the salt depths of the Ægean sea,

Theophilus has come to us, O Strato.

How seasonably now do I say your son

Is in a prosperous and good condition,

And so's that golden cantharus.

B. What cantharus?

A. Your vessel.

А несколько строк спустя он говорит —

B. You say my ship is safe?

A. Indeed I do,

That gallant ship which Callicles did build,

And which the Thurian Euphranor steer'd.

А Полемон в своем трактате о художниках, адресованном Антигону, говорит: «В Афинах, на свадьбе Пирифоя, Гиппей сделал винный кувшин и чашу из камня, инкрустировав ее края золотом. И он также предоставил лежанки из соснового дерева, поставленные на землю, украшенные покрывалами всякого рода, а для питьевых кубков были канфары, сделанные из глины. И более того, лампа, которая была подвешена к потолку, имела множество огней, все отделенные друг от друга. И то, что этот вид кубка получил свое название первоначально от Канфара, гончара, который его изобрел, сообщает нам Филетер в своем «Ахилле» —

Peleus?—but Peleus[63] is a potter's name,

The name of some dry wither'd lamp-maker,

Known too as Cantharus, exceeding poor,

Far other than a king, by Jove.

А то, что канфар — это также название части женского украшения, мы можем заключить из Антифана в его «Беотии».

49. Существует также вид кубка, называемый кархесий. Калликсен Родосский в своей «Истории дел и обычаев Александрии» говорит, что это кубок продолговатой формы, слегка суженный посередине, имеющий ушки, которые доходят до дна. И действительно, кархесий — это довольно продолговатый кубок, и, возможно, он получил свое название от того, что он вытянут вверх. Но кархесий — это чрезвычайно старое описание кубка; если, по крайней мере, верно, что Юпитер, когда он завоевал привязанность Алкмены, дал ей один в качестве любовного подарка, как рассказывает Ферекид во второй книге, и Геродор Гераклейский рассказывает ту же историю. Но Асклепиад Мирлейский говорит, что этот кубок получил свое название от какой-то части оснастки корабля. Ибо нижняя часть мачты называется птерна, которая опускается в гнездо; а середина мачты называется шеей; а ближе к верхней части она называется кархесий. И кархесий имеет реи, расходящиеся с каждой стороны, и в нем помещается то, что называется нагрудником, будучи четырехсторонним со всех сторон, кроме как у самого дна и наверху. Оба из которых немного расширяются наружу по прямой линии. А над нагрудником находится часть, которая называется прялкой, поднимающаяся на большую высоту и будучи остроконечной. И Сапфо также говорит о кархесиях, где она говорит —

DRINKING-CUPS.

And they all had well-fill'd carchesia,

And out of them they pour'd libations, wishing

All manner of good fortune to the bridegroom.

А Софокл в своей «Тиро» говорит —

And they were at the table in the middle,

Between the dishes and carchesia;

говоря, что драконы подошли к столу и заняли позицию между мясом и кархесиями, или кубками с вином. Ибо у древних было принято ставить на стол кубки, содержащие смешанное вино; как Гомер также представляет столы в свое время. И кархесий был назван так из-за того, что на нем были грубые массы, похожие на просо (κεγχροειδής), а α — это эналлага вместо ε, καρχήσιον вместо κερχήσιον. По какой причине Гомер называет тех, кто побежден жаждой, καρχαλέους. А Харон Лампсакский в своих «Анналах» говорит, что среди лакедемонян до сих пор показывают тот самый кубок, который был дан Юпитером Алкмене, когда он принял облик Амфитриона.

Существует еще один вид кубка, называемый кальпий, своего рода эритрейский кубок, как говорит Памфил; и я полагаю, что это то же самое, что и тот, который называется скафий.

50. Существует еще один вид кубка, называемый целеба. И это описание питьевого кубка упоминается Анакреонтом, где он говорит —

Come, O boy, and bring me now

A celebe, that I may drink

A long deep draught, and draw no breath.

It will ten measures of water hold,

And five of mighty Chian wine.

Но неясно, что это за описание кубка, или не называется ли каждый кубок целебой, потому что человек совершает в него возлияния (ἀπὸ τοῦ χέειν λοιβὴν), или от того, что человек совершает возлияния (λείβειν). А глагол λείβω применяется привычно к любому виду жидкости, от которого также происходит слово λέβης. Но Силен и Клитарх говорят, что целеба — это название, данное питьевым кубкам эолийцами. Но Памфил говорит, что целеба — это тот же кубок, который также называют термопотидой, кубком для питья теплой воды. А Никандр Колофонский в своих «Диалектах» говорит, что целеба — это сосуд, используемый пастухами, в котором они хранят мед. Ибо Антимах Колофонский в пятой книге своей «Фиваиды» говорит —

He bade the heralds bear to them a bladder

Fill'd with dark wine, and the most choice of all,

The celebea in his house which lay,

Fill'd with pure honey.

А в последующем отрывке он говорит —

But taking up a mighty celebeum

In both his hands, well fill'd with richest honey,

Which in great store he had most excellent.

А снова он говорит —

And golden cups of wine, and then besides,

A celebeum yet untouch'd by man,

Full of pure honey, his most choice of treasures.

И в этом отрывке он очень явно говорит о целебее как о каком-то виде сосуда, отличном от питьевого кубка, поскольку он уже упомянул питьевые кубки под названием δέπαστρα. А Феокрит Сиракузский в своих «Женщинах-ведьмах» говорит —

And crown this celebeum with the wool,

Well dyed in scarlet, of the fleecy sheep.

А Эвфорион говорит —

Or whether you from any other stream

Have fill'd your celebe with limpid water.

А Анакреонт говорит —

And the attendant pour'd forth luscious wine,

Holding a celebe of goodly size.

Но Дионисий, прозванный «Тонким», объясняя поэму Феодорида, которая адресована Любви, говорит, что целеба — это название, данное виду стоячего кубка, чем-то похожего на прусий и териклей.

51. Существует также рог. Говорят, что первые люди пили из рогов быков; из-за чего Вакха часто изображали с рогами на голове, и, более того, многие поэты называют его быком. А в Кизике есть его статуя с головой быка. Но то, что люди пили из рогов (κερατα), ясно из того факта, что по сей день, когда люди смешивают воду с вином, они говорят, что они κερασαι (смешивают ее). А сосуд, в котором смешивается вино, называется κρατηρ, из-за того, что вода смешивается (συγκιρνασθαι) в нем, как если бы слово было κερατηρ, от того, что напиток наливается εις το κερας (в рог); и даже по сей день мода делать рога кубками продолжается: но некоторые люди называют эти кубки ритонами. И многие поэты представляют древних пьющими из рогов. Пиндар, говоря о кентаврах, говорит —

DRINKING-HORNS.

After those monsters fierce

Learnt the invincible strength of luscious wine;

Then with a sudden fury,

With mighty hands they threw the snow-white milk

Down from the board,

And of their own accord

Drank away their senses in the silver-mounted horns.

А Ксенофонт в седьмой книге своей «Анабасиса», давая отчет о банкете, который был дан фракийцем Севтом, пишет следующее: «Но когда Ксенофонт со своими спутниками прибыл во дворец Севта, прежде всего они обняли друг друга, а затем, по фракийскому обычаю, им были преподнесены рога с вином». А в своей шестой книге он говорит, когда он говорит о пафлагонцах: «И они ужинали, лежа на лежанках, сделанных из листьев, и они пили из кубков, сделанных из рога». А Эсхил в своих «Перребах» представляет перребов использующими рога для кубков в следующих строках —

With silver-mounted horns,

Fitted with mouthpieces of rich-wrought gold.

А Софокл в своей «Пандоре» говорит —

And when a man has drain'd the golden cup,

She, pressing it beneath her tender arm,

Returns it to him full.

А Гермипп в своих «Судьбах» говорит —

Do you now know the thing you ought to do?

Give not that cup to me; but from this horn

Give me but once more now to drink a draught.

А Ликург, оратор, в своей речи против Демада говорит, что Филипп, царь, пил за тех людей, которых он любил, из рога. А Феопомп во второй книге своей истории дел и действий Филиппа говорит, что цари пеонов, так как быки в их странах имеют огромные рога, настолько большие, что вмещают три или четыре хоя вина, делают из них питьевые кубки, покрывая края серебром или золотом. А Филоксен Киферский в своей поэме под названием «Ужин» говорит —

He then the sacred drink of nectar quaff'd

From the gold-mounted brims of th' ample horns,

And then they all did drink awhile.

А афиняне делали также серебряные кубки в форме рогов и пили из них. И можно убедиться в этом, увидев предметы, упомянутые в письменном виде среди списка конфискованных товаров на столбе, который лежит на Акрополе, который содержит священные приношения: «Существует также серебряный рог-питьевой кубок, очень прочный».

52. Существует также церн. Это сосуд, сделанный из глины, имеющий много маленьких кубкообразных фигур, прикрепленных к нему, в которых находятся белый мак, колосья пшеницы, зерна ячменя, горох, бобы, вика и чечевица. И тот, кто несет его, подобно человеку, который несет мистический веер, ест эти вещи, как сообщает Аммоний в третьей книге своего трактата об алтарях и жертвоприношениях.

53. Существует также кубок, называемый циссибием. Это кубок только с одной ручкой, как говорит Филимон. А Неоптолем Паросский в третьей книге своих «Диалектов» говорит, что это слово используется Еврипидом в «Андромахе», чтобы обозначить кубок, сделанный из (κίσσινον) —

And all the crowd of shepherds flock'd together,

One hearing a huge ivy bowl of milk,

Refreshing medicine of weary toil;

Another brought the juice o' the purple vine.

Ибо, говорит он, циссибий упоминается в сельском собрании, где наиболее естественно, что кубки должны быть сделаны из дерева. Но Клитарх говорит, что эолийцы называли кубок, который в другом месте называется скифос, циссибием. А Марсий говорит, что это деревянный кубок, такой же, как κύπελλον. Но Эвмолп говорит, что это вид кубка, который, возможно (говорит он), первоначально был сделан из дерева плюща. А Никандр Колофонский в первой книге своей «Истории Этолии» пишет следующее: «На священном празднике Юпитера Дидимейского они совершают возлияния из листьев плюща (κισσοῦ), из-за чего древние кубки называются циссибиями». Гомер говорит —

Holding a cup (κισσύβιον) of dark rich-colour'd wine.

А Асклепиад Мирлейский в своем эссе о кубке, называемом Несторис, говорит: «Никто из людей в городе или людей умеренного достатка не использовал σκύφος или κισσύβιον, а только свинопасы и пастухи, и люди в полях. Полифем использовал циссибий, а Эвмей другой вид». Но Каллимах, по-видимому, совершает ошибку в использовании этих названий, говоря о близком друге своем, который был угощен вместе с ним на банкете Поллисом Афинским, ибо он говорит —

DRINKING-CUPS.

For he abhorr'd to drink at one long draught

Th' amystis loved in Thrace, not drawing breath:

And soberly preferr'd a small cissybium:

And when for the third time the cup (ἄλεισον) went round,

I thus address'd him . . . . . .

Ибо, поскольку он здесь называет один и тот же кубок и κισσύβιον, и ἄλεισον, он не сохраняет точное различие между названиями. И любой может предположить, что κισσύβιον был первоначально сделан пастухами из дерева плюща (κισσός). Но некоторые производят его от глагола χεύμαι, используемого в том же смысле, что и χωρέω, содержать; как это встречается в следующей строке —

This threshold shall contain (χείσεται) them both.

А нора змеи также называется χείη, как содержащая животное; и они также дают название κήθιον, то есть χήτιον, коробке, которая держит кости. А Дионисий Самосский в своем трактате о циклических поэтах называет кубок, который Гомер называет κισσύβιον, κύμβιον, записывая так: «И Улисс, когда увидел его действующим так, наполнив κύμβιον вином, дал ему выпить».

54. Существует также киборий. Гегесандр Дельфийский говорит, что Эвфорион, поэт, ужиная с пританом, когда притан показал ему несколько киборий, которые, казалось, были сделаны самым изысканным и дорогостоящим образом... И когда кубок обошел довольно часто, он, выпив очень много и будучи опьяненным, взял один из киборий и осквернил его. А Дидим говорит, что это вид питьевого кубка; и, возможно, он может быть тем же самым, что и тот, который называется скифий, который получил свое название от того, что сужается к узкому пространству на дне, как египетские кибории.

55. Существует также конду, азиатский кубок. Менандр в своей пьесе под названием «Льстец» говорит —

Then, too, there is in Cappadocia,

O Struthion, a noble golden cup,

Call'd condu, holding ten full cotylæ.

А Гиппарх говорит в своих «Спасенных людях» —

A. Why do you so attend to this one soldier?

He has no silver anywhere, I know well;

But at the most one small embroider'd carpet,

(And that is quite enough for him,) on which

Some Persian figures and preposterous shapes

Of Persian griffins, and such beasts, are work'd.

B. Away with you, you wretch.

A. And then he has

A condu, a wine-cooler, and a cymbium.

А Никомах в первой книге своего трактата о египетских праздниках говорит: «Но конду — это персидский кубок; и он был впервые введен Гермиппом, астрологом. [64] ... по какой причине возлияния совершаются из него». Но Панкрат в первой книге своих «Конхореид» говорит —

But he first pour'd libations to the gods

From a large silver condu; then he rose,

And straight departed by another road.

Существует также кононий. Истр, ученик Каллимаха, в первой книге своей «Истории Птолемаиды», города в Египте, пишет следующее: «Пара кубков, называемых конониями, и пара териклеевых кубков с золотыми крышками».

56. Существует также котил. Котил — это кубок с одной ручкой, который также упоминается Алкеем. Но Диодор в своей книге, адресованной Ликофорону, говорит, что этот кубок широко используется сикионийцами и тарентинцами и что он похож на глубокий лютерий, и иногда у него есть ушко. И Ион Хиосский также упоминает его, говоря о «котиле, полном вина». А Гермипп в своих «Богах» говорит —

He brought a cotylus first, a pledge for his neighbours.

А Платон в своем «Страдающем Юпитере» говорит —

He brings a cotylus.

Аристофан также в своих «Вавилонянах» упоминает котил; а Эвбул в своем «Улиссе», или «Паноптах», говорит —

And then the priest utt'ring well-omen'd prayers,

Stood in the midst, and in a gorgeous dress,

Pour'd a libation from the cotylus.

DRINKING-CUPS.

А Памфил говорит, что это вид кубка, и свойственный Вакху. Но Полемон в своем трактате о руне овец, принесенных в жертву Юпитеру, говорит: «И после этого он совершает жертвоприношение и берет священное руно из его святилища и распределяет его среди всех тех, кто нес церн в процессии: и это сосуд, сделанный из глины, имеющий множество маленьких кубков, приклеенных к нему; и в этих маленьких кубках положены шалфей, и белый мак, и колосья пшеницы, и зерна ячменя, и горох, и бобы, и рожь, и чечевица, и фасоль, и вика, и раздавленный инжир, и мякина, и масло, и мед, и молоко, и вино, и куски немытой овечьей шерсти. И тот, кто нес этот церн, ест все эти вещи, подобно человеку, который нес мистический веер».

57. Существует также котила. Аристофан в своем «Кокале» говорит —

And other women, more advanced in age,

Into their stomachs pour'd, without restraint,

From good-sized cotylæ, dark Thasian wine,

The whole contents of a large earthen jar,

Urged by their mighty love for the dark wine.

А Силен, и Клитарх, а также Зенодот говорят, что это вид κύλιξ, и говорят —

And all around the corpse the black blood flow'd,

As if pour'd out from some full cotyle.

А снова —

There is many a slip

'Twixt the cup (κοτύλης) and the lip.

А Симарист говорит, что это кубок очень маленького размера, который называется этим именем; а Диодор говорит, что поэт здесь назвал кубок именем котила, который другими называется котил, как где мы находим —

πύρνον (bread) καὶ κοτύλην;

и что он не из класса κύλιξ, ибо у него нет ручек, но что он очень похож на глубокий лютерий и вид питьевого кубка (ποτηρίου); и что он тот же самый, что у этолийцев и у некоторых племен ионийцев называется котил, который похож на те, что уже были описаны, за исключением того, что у него только одно ушко: и Кратет упоминает его в своих «Играх», а Гермипп в своих «Богах». Но афиняне дают название κοτύλη определенной мере. Фукидид говорит: «Они дали каждому из них провизию на восемь месяцев, из расчета котила воды и двух котил зерна в день». Аристофан в своем «Проагоне» говорит —

And having bought three chœnixes of meal,

All but one cotyla, he accounts for twenty.

Но Аполлодор говорит, что это вид кубка, глубокий и полый; и он говорит: «Древние называли все, что было полым, κοτύλη, как, например, углубление руки; по какой причине мы находим выражение κοτολήρυτον αἷμα, означающее кровь в таких количествах, что ее можно было взять в руку. И была игра под названием ἐγκοτύλη, в которой те, кто побежден, делают свои руки полыми, а затем берут за колени тех, кто выиграл игру, и несут их». А Диодор в своих «Итальянских диалектах» и Гераклит (как говорит Памфил) сообщают, что котила также называется гемина, цитируя следующий отрывок из Эпихарма —

And then to drink a double measure,

Two heminæ of tepid water full.

А Софрон говорит —

Turn up the hemina, O boy.

Но Ферекрат называет ее котилиской в своей «Корианно», говоря —

The cotylisca? By no means.

А Аристофан в своих «Ахарнянах» использует еще более уменьшительную форму и говорит —

A cotyliscium (κοτυλίσκιον) with a broken lip.

И даже углубление бедра называется κοτύλη; а наросты на щупальцах полипа, путем небольшого расширения слова, называются κοτυληδών. А Эсхил в своих «Эдонянах» назвал кимвалы также κότυλαι, говоря —

And he makes music with his brazen κότυλαι.

Но Марсий говорит, что кость бедра также называется ἄλεισον и κύλιξ. А священная чаша Вакха называется κοτυλίσκος; и таковы те кубки, которые посвященные используют для своих возлияний; как говорит Никандр из Фиатиры, приводя следующий отрывок из «Облаков» Аристофана —

Nor will I crown the cotyliscus.

А Симмий интерпретирует слово κοτύλη как ἄλεισον.

DRINKING-CUPS.

58. Существует также коттабис. Гармодий из Лепрея в своем трактате о законах и обычаях Фигалеи, проходя через развлечения, свойственные разным странам, пишет следующее: «Когда они выполнили все эти очистительные церемонии, небольшой напиток предлагается каждому человеку, чтобы выпить в глиняном коттабисе; и тот, кто предлагает его, говорит: “Пусть ты хорошо поужинаешь”». Но Гегесандр Дельфийский в своих «Комментариях» (начало которых — “В лучшей форме правления”) говорит: «То, что называется коттабом, было введено в развлечения, сицилийцы (как сообщает Дикеарх) были первыми людьми, которые ввели его. И такая большая любовь была проявлена к этому развлечению, что люди даже вводили в развлечения состязания, которые назывались коттабийскими играми; и тогда делались кубки той формы, которая казалась наиболее подходящей для такого упражнения, называемые коттабидами. И помимо всего этого, строились комнаты круглой фигуры, чтобы все, коттаб будучи помещенным посередине, могли состязаться в победе, все будучи на равном расстоянии и в похожих ситуациях. Ибо они соревновались друг с другом не только в метании своего напитка в цель, но и в том, чтобы делать все с элегантностью; ибо человек был обязан опираться на свой левый локоть и, делая круг правой рукой, бросать свои капли (τὴν λάταγα) осторожно — ибо это было название, которое они давали напитку, который падал из кубка: так что некоторые гордились больше тем, что играли элегантно в коттаб, чем другие своей ловкостью с дротиком».

59. Существует также кратаний. Но, возможно, это тот же самый кубок, под древним названием, что и тот, который сейчас называется кранеем: соответственно, Полемон (или кто бы то ни был, кто написал трактат о нравах и обычаях греков), говоря о храме метапонтийцев, который находится в Олимпии, пишет следующее: «Храм метапонтийцев, в котором есть сто тридцать две серебряные фиалы, и два серебряных винных кувшина, и серебряный апотистаний, и три позолоченные фиалы. Храм византийцев, в котором есть фигура Тритона, сделанная из кипарисового дерева, держащая серебряный кратаний, серебряную сирену, два серебряных кархесия, серебряный куликс, золотой винный кувшин и два рога. Но в старом храме Юноны есть тридцать серебряных фиал, два серебряных кратания, серебряное блюдо, золотой апотистаний, золотой кратер (приношение киренцев) и серебряный батиаций».

Существует также кроунея. Эпиген в своем «Памятнике» говорит —

A. Crateres, cadi, holcia, crounea,

B. Are these crounea?

A. Yes, indeed these are.

Существует также киатис. Это сосуд с большим сходством с котилой. Софрон в своей пьесе под названием «Шут» представляет женщин, которые претендуют на то, чтобы показать богиню как присутствующую, говорящими —

Three sovereign antidotes for poison

Are buried in a single cyathis.

60. Затем есть κύλιξ. Ферекрат в своем «Рабе-наставнике» говорит —

Now wash the κύλιξ out; I'll give you then

Some wine to drink: put o'er the cup a strainer,

And then pour in some wine.

Но κύλιξ — это питьевой кубок, сделанный из глины, и он так называется от того, что делается круглым (ἀπὸ τοῦ κυλίεσθαι) на гончарном круге; от которого также κυλικεῖον, место, в котором хранятся кубки, получает свое название, даже когда кубки, убранные в него, сделаны из серебра. Существует также глагол κυλικηγορέω, происходящий из того же источника, когда кто-то произносит речь над своими кубками. Но афиняне также называют аптечку κυλικὶς, потому что она сделана круглой на токарном станке. И κύλικες, как в Аргосе, так и в Афинах, были в большой репутации; и Пиндар упоминает аттические κύλικες в следующих строках —

O Thrasybulus, now I send

This pair of pleasantly-meant odes

As an after-supper entertainment for you.

May it, I pray, be pleasing

To all the guests, and may it be a spur

To draw on cups of wine,

And richly-fill'd Athenian κύλικες.

61. Но аргосские κύλικες, по-видимому, были другой формы, чем афинские. Во всяком случае, они сужались к острию у краев, как говорит Симонид Аморгский —

But this is taper-brimm'd (φοξίχειλος),

то есть, вытянутые к острию к верху; такие, как те, что называются ἄμβικες. Ибо они используют слово φοξὸς в этом смысле, как Гомер, когда говорит о Терсите —

His head was sharp at top.

И это слово эквивалентно φαοξὸς, — будучи воспринятым как острое (ὀξὺς) в той части, где глаза (τὰ φάη).

А в Навкратисе, родном городе нашего товарища Афинея, изготавливают весьма искусно сработанные килики. Некоторые из них имеют форму фиал, сделаны не на гончарном круге, а вылеплены вручную, имеют четыре ручки и значительно расширяются книзу (а в Навкратисе очень много гончаров, отчего ворота, ближайшие к гончарным мастерским, называются Керамическими воротами); и окрашены они так, что кажутся серебряными. Также весьма восхваляются хиосские килики, о которых Гермипп упоминает в своих «Солдатах» —

DRINKING-CUPS.

And a Chian κύλιξ hung on a peg aloft.

Но Главкон в своих «Диалектах» говорит, что жители Кипра называют котилу «куликс». А Гиппонакт в своих «Синонимах» пишет так: «Алейсон, потирий, купеллум, амфотида, скифос, куликс, котон, кархесий, фиала». Алкмен вместо «килики» удлинил слово и написал «кулихниды» в этих строках —

But it is best to bring, as soon as possible,

Dark wine, and one large common bowl for all,

And some κυλιχνίδες besides

А Алкей говорит —

Let us at once sit down and drink our wine,

Why do we wait for lights? Our day is but

A finger's span. Bring forth large goblets (κύλιχναι) now

Of various sorts. For the kind liberal son

Of Jove and Semele gave rosy wine,

Which bids us all forget our griefs and cares;

So pour it forth, and mix in due proportion.

А в своей десятой оде он говорит —

Drops of wine (λάταγες) fly from Teian culichnæ,

показывая этим выражением, что килики из Теоса были чрезвычайно красивы.

62. Ферекрат также говорит в своей «Корианно» —

A. For I am coming almost boil'd away

From the hot bath; my throat is parch'd and dry;

Give me some wine. I vow my mouth and all

My jaws are sticky with the heat.

B. Shall I

Then take the κυλίσκη, O damsel, now?

A. By no means, 'tis so small; and all my bile

Has been stirr'd up since I did drink from it,

Not long ago, some medicine. Take this cup

Of mine, 'tis larger, and fill that for me.

А о том, что женщины имели обыкновение пользоваться большими чашами, сам Ферекрат прямо говорит нам в своей «Тирании», где он заявляет —

And then they bade the potter to prepare

Some goblets for the men, of broader shape,

Having no walls, but only a foundation,

And scarcely holding more than a mere shell.

More like to tasting cups; but for themselves

They order good deep κύλικες, good-sized,

Downright wine-carrying transports, wide and round,

Of delicate substance, swelling in the middle.

A crafty order: for with prudent foresight

They were providing how, without much notice,

They might procure the largest quantity

Of wine to drink themselves; and then when we

Reproach them that 'tis they who've drunk up everything,

They heap abuse on us, and swear that they,

Poor injured dears, have only drunk one cup,

Though their one's larger than a thousand common cups.

63. Затем существуют кимбии. По словам Симариста, это небольшие чаши вогнутого типа. Но Дорофей говорит: «Кимбий — это своего рода глубокая чаша, вертикальная, не имеющая ни подставки, ни ручек». А Птолемей, отец Аристоника, называет их «изогнутыми кубками». А Никандр из Фиатиры говорит, что Феопомп в своей «Медее» называл чашу без ручек кимбием. Филимон в своем «Видении» говорит —

But when fair Rhode came and shook above you

A cymbium full of mighty unmix'd wine.

Но Дионисий Самосский в шестой книге своего трактата о циклических поэтах полагает, что киссибий и кимбий — одно и то же. Ибо он говорит, что Одиссей, наполнив кимбий неразбавленным вином, дал его Циклопу. Но чаша, упомянутая у Гомера как данная ему Одиссеем, — это киссибий хорошего размера; ибо если бы это была маленькая чаша, то он, будучи столь огромным чудовищем, не был бы так быстро побежден опьянением, выпив ее всего трижды. И Демосфен упоминает кимбий в своей речи против Мидия, говоря, что его сопровождали ритоны и кимбии: а также в своих речах против Эверга и Мнесибула. Но Дидим грамматик говорит, что это чаша продолговатой формы, узкая по очертаниям, очень похожая на форму лодки. И Анаксандрид в своих «Клоунах» говорит —

Perhaps large cups (ποτήρια) immoderately drain'd,

And cymbia full of strong unmixed wine,

Have bow'd your heads, and check'd your usual spirit.

А Алексид в своем «Рыцаре» говорит —

A. Had then those cymbia the faces of damsels

Carved on them in pure gold?

B. Indeed they had.

A. Wretched am I, and wholly lost . . . .

DRINKING-CUPS.

64. Но Эратосфен в своем письме, адресованном лакедемонянину Агетону, говорит, что кимбий — это сосуд формы киафа, записывая так: «Но эти люди удивляются, как человек, у которого не было киафа, а был только кимбий, имел, кроме того, еще и фиалу. Теперь мне кажется, что одну он имел для пользования людьми, а другую — для воздания почестей богам. И в то время они никогда не использовали ни киаф, ни котилу. Ибо они использовали при жертвоприношениях богам кратер, сделанный не из серебра и не инкрустированный драгоценными камнями, а из колийской глины. И всякий раз, когда они наполняли его, совершая возлияние богам из фиалы, они затем разливали вино всей компании по порядку, зачерпывая свежесмешанное вино кимбием, как делают сейчас у нас на фидитиях. А если когда-нибудь они хотели выпить больше, они также ставили на стол рядом с собой чаши, называемые котилами, которые являются самыми красивыми из всех чаш и самыми удобными для питья. И они тоже все были сделаны из той же глиняной посуды». Но когда Эфипп говорит в своих «Эфебах» —

Chæremon brings no culices to supper,

Nor did Euripides with cymbia fight,

он имеет в виду не трагического поэта, а какого-то его тезку, который был либо очень падок на вино, либо имел дурную репутацию по какой-то другой причине, как говорит Антиох Александрийский в своем трактате о поэтах, высмеиваемых комическими писателями Средней комедии. Ибо обстоятельство, что кимбии привносятся в развлечения и используются для драк во время пьяных ссор, относится к каждому пункту. И Анаксандрид упоминает его в своих «Нереидах» —

Give him a choeus then of wine, O messmate,

And let him bring his cymbium, and be

A second Euripides to-day.

А Эфипп в своих «Сходствах», или «Обелиафорах», говорит —

But it were well to learn the plays of Bacchus,

And all the verses which Demophoon

Made upon Cotys; and, at supper-time,

To spout the eclogues of the wise Theorus.

*           
*           
*           
*           
*           
*

And let Euripides, that banquet-hunter,

Bring me his cymbia.

А то, что «кимба» — это также название лодки, нам показывает Софокл, который в своей «Андромеде» говорит —

Come you on horseback hither, or in a boat (κύμβαισι)?

А Аполлодор в своих «Пафийцах» говорит, что существует вид питьевой чаши, называемый «кимба».

65. Затем есть «купеллон». Является ли это тем же самым, что «алейсон» и «депас», и отличается ли от них только названием?

Then rising, all with goblets (κυπέλλοις) in their hands,

The peers and leaders of the Achaian bands

Hail'd their return.

Или их форма была также другой? Ибо этот вид не имеет характера «амфикупеллона», как депас и алейсон, а имеет только изогнутую форму. Ибо «купеллон» так называется из-за своей изогнутой формы, как и «амфикупеллон». Или он так называется, будучи по форме похожим на ведро для молока (пелла), только немного суженным, чтобы иметь дополнительный изгиб? А слово «амфикупелла» эквивалентно «амфикирта» (двусторонне выпуклым), будучи так названным из-за своих ручек, потому что они имеют изогнутую форму. Ибо поэт называет эту чашу —

Golden, two-handled.

Но Антимах в пятой книге своей «Фиваиды» говорит —

And heralds, going round among the chiefs,

Gave each a golden cup (κύπελλον) with labour wrought.

А Силен говорит, что «купелла» — это вид чаши, напоминающий скифосы, как говорит Никандр Колофонский —

The swineherd gave a goblet (κύπελλον) full to each.

А Эвмолп говорит, что это вид чаши, так называемый из-за того, что он изогнут (кифон). Но Симарист говорит, что это название, данное киприотами чаше с двумя ручками, а критянами — виду чаши с двумя ручками, а другой — с четырьмя. А Филет говорит, что сиракузяне дают название «купеллон» остаткам ячменных лепешек и хлебов, которые остаются на столах.

Существует также «кимба». Филимон в своем «Аттическом диалекте» называет ее «видом килика». А Аполлодор в своем трактате об этимологиях говорит, что пафийцы называют питьевую чашу «кимба».

DRINKING-CUPS

66. Затем есть «котон», который упоминается Ксенофонтом в первой книге его «Киропедии». Но Критий в своей «Конституции лакедемонян» пишет следующее: «И другие мелкие вещи, кроме того, которые принадлежат к человеческой жизни; такие как лакедемонская обувь, которая является лучшей, и лакедемонская одежда, которая является самой приятной в носке и самой полезной. Существует также лакедемонский котон, который является своего рода питьевой чашей, наиболее удобной, когда находишься в экспедиции, и наиболее легко переносимой в ранце. И причина, по которой он так особенно хорошо подходит солдату, заключается в том, что солдат часто вынужден пить воду, которая не очень чистая; и, во-первых, эта чаша не та, в которой можно очень легко увидеть, что пьешь; и, во-вторых, поскольку ее край несколько изогнут внутрь, она, вероятно, удержит то, что не совсем чисто в ней». А Полемон в своей работе, адресованной Адею и Антигону, говорит, что лакедемоняне имели обыкновение использовать сосуды, сделанные из глиняной посуды; и продолжает говорить далее: «И это была очень распространенная практика среди древних, такая, какая сейчас принята у некоторых греческих племен. В Аргосе, например, на общественных банкетах, и в Лакедемоне они пьют из чаш, сделанных из глиняной посуды на праздниках, и на пирах в честь победы, и на свадебных пирах своих дев. Но на других банкетах и на своих фидитиях они используют маленькие бочонки». И Архилох также упоминает котон как вид чаши в своих элегиях, где он говорит —

But come now, with your cothon in your hand,

Move o'er the benches of the speedy ship,

And lift the covers from the hollow casks,

And drain the rosy wine down to the dregs;

For while we're keeping such a guard as this,

We shan't be able to forego our wine;

как если бы килик здесь назывался котоном. Аристофан в своих «Рыцарях» говорит —

They leapt into th' horse-transports gallantly,

Buying cothones; but some bought instead

Garlic and onions.

А Гениох в своих «Горгонах» говорит —

Let a man give me wine to drink at once,

Taking that capital servant of the throat,

The ample cothon,—fire-wrought, and round,

Broad-ear'd, wide-mouth'd.

А Феопомп в своих «Женщинах-солдатах» говорит —

Shall I, then, drink from out a wryneck'd cothon,

Breaking my own neck in the hard attempt?

А Алексид в своих «Прядильщицах» говорит —

And then he hurl'd a four-pint cothon at me,

An ancient piece of plate, an heirloom too.

И именно из-за этой чаши они называют тех, кто пьет много неразбавленного вина (акратон), «акротокотонами», как Гиперид в своей речи против Демосфена. Но Калликсен в четвертой книге своей «Истории Александрии», рассказывая о процессии Птолемея Филадельфа и приводя каталог множества питьевых чаш, добавляет эти слова: «И два котона, каждый из которых вмещает две меры вина».

67. Но что касается питья (которое от названия этого вида чаши иногда называется глаголом «котонизомай», а существительным «котонизмос»), то о том, что эпизодическое пьянство полезно для здоровья, заявляет афинский врач Мнеситей в своем письме на тему питья (котонизмос), где он говорит следующее: «Случается, что те, кто пьет большое количество неразбавленного вина на банкетах, часто получают большой вред от этого, как для своего тела, так и для ума; но все же эпизодическое сильное пьянство (котонизесфай) в течение нескольких дней, как мне кажется, производит определенное очищение тела и определенное расслабление ума. Ибо на поверхности есть некоторые небольшие шероховатости, возникающие от ежедневных банкетов; так вот, для избавления от них нет более легкого канала, чем вино. Но из всех способов очищения тот, который вызван сильным пьянством, является наиболее выгодным; ибо тогда тело как бы промывается вином; ибо вино является и жидким, и согревающим: но вино, которое мы выделяем, является резким; соответственно, валяльщики используют его как очиститель, когда чистят одежду. Но когда вы сильно пьете, вы должны остерегаться трех вещей — пить плохое вино, пить неразбавленное вино и есть сладости, пока вы пьете. И когда вы насытились, тогда не ложитесь спать, пока не вызовете рвоту, умеренную или обильную, в зависимости от обстоятельств; и когда вас вырвало, тогда ложитесь спать, приняв легкую ванну. И если вы не в состоянии достаточно очиститься, тогда вы должны принять более обильную ванну и лечь в ванну в чрезвычайно теплой воде». Но Полемон в пятой книге своего трактата, адресованного Антигону и Адею, говорит: «Вакх, будучи взрослым, сидит на скале, а по левую руку от него сатир, лысый, держащий в правой руке котон полосатых цветов, с одной ручкой».

DRINKING-CUPS

68. Существует также лаброния. Это вид персидской питьевой чаши, названной так из-за жадности (лабротес), с которой люди пьют: и ее форма широкая, а размер большой, и у нее большие ручки. Менандр в своем «Рыбаке» говорит —

We are abundantly well off at this time

For golden cylinders; and all those robes

From Persia, all those quaintly carved works,

Are now within, and richly-chased goblets,

Figures and faces variously carved,

Tragelaphi and labronia.

А в своих «Филадельфах» он говорит —

And now the drinking of healths began, and now

Labroniæ, inlaid with precious stones,

Were set upon the board; and slaves stood round

With Persian fly-flappers.

А Гиппарх в своей «Фаиде» говорит —

But this labronius is an omen now.

O Hercules! it is a cup which weighs

Of standard gold more than two hundred pieces.

Just think, my friend, of this superb labronius.

А Дифил в своем «Питраусте», перечисляя другие виды чаш, говорит —

A. The tragelaphus, and likewise the pristis,

The batiace, and labronius too.

B. These seem to me to be the names of slaves.

A. By no means; they are all the names of cups;

And this labronius is worth twenty pieces.

А Дидим говорит, что она напоминает бомбилий и батиаций.

69. Существует также лакена. И это вид чаши, названной так либо в честь гончара, как обычно называются аттические сосуды, либо в честь формы, которая является обычной в том районе, по тому же принципу, по которому териклеевы чаши получили свое название. Аристофан в своих «Дайталеях» говорит —

He gladly shared the Sybaritic feasts,

And drank the Chian wine from out the cups

Called the lacænæ, with a cheerful look.

70. Затем есть лепаста. Некоторые помечают это слово «лепасте» острым ударением на последнем слоге, как «кале»; но некоторые помечают предпоследний слог острым, как «мегале». И этот вид чаши получил свое название от тех, кто тратит много денег на свое питье и невоздержанность, которых люди называют «лафуктай». Аристофан в своем «Мире» говорит —

What will you do, then, when you've drunk

One single lepaste full of new wine?

И именно от этого слова «лепасте» происходит глагол «лапто», который означает глотать все сразу, имея значение, прямо противоположное бомбилию; ибо тот же автор говорит где-то —

You've drunk up all my blood, O king, my master!

что равносильно тому, чтобы сказать: ты полностью осушил меня. А в своих «Геритадах» он говорит —

But there was then a festival: a slave

Went round, and brought us all a lepaste,

And pour'd in wine dark as the deep-blue sea;

но поэт здесь имеет в виду указать на глубину чаши. А Антифан в своем «Эскулапе» говорит —

He took an agèd woman, who had been

A long time ill, sick of a ling'ring fever,

And bruising some small root, and putting it

Into a noble-sized lepaste there,

He made her drink it all, to cure her sickness.

Филиллий в своей «Авге» говорит —

For she was always in the company

Of young men, who did nothing else but drink;

And with a lot of aged women too,

Who always do delight in good-sized cups.

А Феопомп говорит в своей «Памфиле» —

A sponge, a dish, a feather; and, besides,

A stout lepaste, which, when full, they drain

To the Good Deity, raising loud his praises,

As chirps a grasshopper upon a tree.

А в своей «Медее» он говорит —

Callimachus, 'tis stated, once did charm

The Grecian heroes by some promised gain,

When he was seeking for their aid and friendship.

The only thing he fail'd in was th' attempt

To gain the poor, thin-bodied Rhadamanthus

Lysander with a cothon, ere he gave him

A full lepaste.

Но Америй говорит, что черпак, которым вино наливают в чаши, называется лепаста; но Аристофан и Аполлодор говорят, что это своего рода чаша класса «килик». Ферекрат в своих «Крапаталлах» говорит —

DRINKING-CUPS.

If there was one of the spectators thirsty,

He would a full lepaste seize, and drain

The whole contents.

Но Никандр Колофонский говорит, что «долопийцы дают название «лепасте» килику; но Ликофрон в девятой книге своего трактата о комедии, цитируя этот отрывок Ферекрата, сам также утверждает, что лепаста — это вид килика; но Мосх в своем «Толковании родосских слов» говорит, что это глиняный сосуд, напоминающий те, которые называются птоматидами, но более плоский и широкий: а Артемидор, ученик Аристофана, говорит, что это какой-то вид питьевой чаши. А Аполлофан в своих «Критянах» говорит —

And the lepasta, fill'd with fragrant wine,

Shall fill me with delight the livelong day.

А Феопомп говорит в своей «Памфиле» —

A stout lepaste, which, well-fill'd with wine,

They drain in honour of the Happy Deity,

Rousing the village with their noise and clamour.

Но Никандр из Фиатиры говорит, что это более крупный вид килика, цитируя выражения Телеклида из его «Пританов» —

To drink sweet wine from a sweet-smelling lepaste.

А Гермипп в своих «Судьбах» говорит —

If anything should happen to me when

I've drain'd this promising lepaste, then

I give my whole possessions unto Bacchus.

71. Существует также лойбасий. Это тоже килик, как говорят Клеарх и Никандр из Фиатиры; с помощью которого они совершают возлияния маслом над священными приношениями и жертвами.

Спондей — это название, данное чаше, из которой они совершают возлияния вином. И он говорит, что спондеи также называются лойбидами, по словам Антимаха Колофонского.

Затем у нас есть лесбий. Это тоже вид чаши, как доказывает Хедил в своих эпиграммах, где он говорит —

Callistion, contending against men

In drinking, ('tis a marvellous thing, but true,)

When fasting, drank three whole choeis of wine;

And now her cup, fashion'd of purple glass,

Adorn'd with bands fragrant of luscious wine,

She offers here to you, O Paphian queen.

Preserve this first, that so your walls may bear

The spoils of all the love excited so.

Существует также лютерий. Эпиген в своей «Гробнице», где он дает каталог чаш различных видов, говорит —

Crateres, cadi, holcia, cruneia—

Are they cruneia? aye, and luteria.

But why need I each separate article

Enumerate? for you yourself shall see them.

72. Существует также ликиург. Вещи, которые так называются, — это некоторые виды фиал, которые получили свое название от Ликона, который их сделал, точно так же, как кононии — это чаши, сделанные Кононом. Теперь, Демосфен в своей «Речи о венке» упоминает Ликона; и он делает это снова в своей речи против Тимофея за нападение, где он говорит: «Две ликиургские фиалы». И в своей речи против Тимофея он также говорит: «Он дает Формиону вместе с деньгами также две ликиургские фиалы, чтобы отложить». А Дидим грамматик говорит, что это чаши, сделанные Ликием. И этот Ликий был беотийцем по рождению, из города Элевтеры, сыном скульптора Мирона, как рассказывает Полемон в первой книге своего трактата об Акрополе Афин; но грамматик не знает, что нельзя было бы найти такого образования слова, как производное от собственных имен, а только от городов или народов. Ибо Аристофан в своем «Мире» говорит —

The vessel is a Nαξιονργὴς cantharus;

то есть сделанные на Наксосе.

А Критий в своей «Конституции лакедемонян» имеет выражения «клине милисиургес» (ложе, сделанное в Милете) и снова «дифрос лесиургес» (стул, сделанный в Милете); и «клине хиургес» (ложе, сделанное на Хиосе), и «трапеза рениоергес» (стол, сделанный на Ренее): сделанные в Милете, или на Хиосе, или на Ренее. А Геродот в своей седьмой книге говорит о «двух копьях, ликоергес». Но, возможно, нам следует читать «ликиоергес» у Геродота, как мы делаем у Демосфена, чтобы понимать под этим словом вещи, сделанные в Ликии.

73. Существует также меле. Это название, данное некоторым чашам, которые упоминаются Анаксиппом в его «Колодце», где он говорит —

And you, Syriscus, now this mele take,

And bring it to her tomb—do you understand?

Then pour a due libation.

Существует также метаниптрон. Это вид чаши, которую предлагают после обеда, когда люди помыли руки. Антифан в своем «Светильнике» говорит —

The metaniptrum of the Fortunate God;

Feasting, libations, and applause . . .

DRINKING-CUPS.

А Дифил в своей «Сапфо» говорит —

Archilochus, receive this metaniptris,

The brimming cup of Jupiter the Saviour.

Но некоторые люди говорят, что это скорее название самого напитка, который давали гостям после того, как они помыли руки; как, например, говорит Селевк в своих «Диалектах». Но Каллий в своем «Циклопе» говорит —

Receive this metaniptris of Hygeia.

А Филетер в своем «Эскулапе» говорит —

He raised aloft a mighty metaniptris,

Brimfull of wine, in equal portions mix'd,

Repeating all the time Hygeia's name.

А Филоксен, дифирамбический поэт, в своей оде под названием «Ужин», предлагая кому-то выпить после того, как они помыли руки, говорит —

Do you, my friend, receive

This metaniptris full of wine,

The sweetly dewy gift of Bacchus.

Bromius gives this placid joy,

To lead all men to happiness.

А Антифан в своем «Факеле» говорит —

Our table shall now be this barley-cake,

And then this metaniptrum of Good Fortune . . . . .

Никострат в своей «Женщине, возвращающей любовь» говорит —

Pour over him the metaniptrum of health.

74. Затем есть маст. Аполлодор Киренский, как говорит Памфил, утверждает, что это название, данное питьевым чашам пафийцами.

Существуют также маталиды. Блес в своем «Сатурне» говорит —

Pour out for us now seven mathalides

Full of sweet wine.

А Памфил говорит: «Возможно, это вид чаши, или это только мера, подобная киафу?» Но Диодор называет ее чашей класса «килик».

75. Существует также манес, который является видом чаши. Никон в своей «Арфистке» говорит —

And some seasonably then exclaim'd,

My fellow-countryman, I drink to you;

And in his hand he held an earthenware manes,

Of ample size, well able to contain

Five cotylæ of wine; and I received it.

И Дидим, и Памфил процитировали эти ямбы. Но манесом также называют то, что стоит на коттабе, на что они бросают капли вина в этой игре, которую Софокл в своем «Салмонее» назвал медной головой, говоря —

This is a contest, and a noise of kisses;

I give a prize to him who gains the victory

In elegantly throwing the cottabus,

And striking with just aim the brazen head.

А Антифан в своем «Дне рождения Венеры» говорит —

A. I then will show you how: whoever throws

The cottabus direct against the scale (πλάστιγξ),

So as to make it fall—

B. What scale? Do you

Mean this small dish which here is placed above?

A. That is the scale—he is the conqueror.

B. How shall a man know this?

A. Why, if he throw

So as to reach it barely, it will fall

Upon the manes,[65]
and there'll be great noise.

B. Does manes, then, watch o'er the cottabus,

As if he were a slave?

А Гермипп говорит в своих «Судьбах» —

You'll see, says he, a cottabus rod,

Wallowing round among the chaff;

But the manes hears no drops,—

And you the wretched scale may see

Lying by the garden gate,

And thrown away among the rubbish.

76. Существует также несторида. Теперь относительно формы чаши Нестора поэт говорит так —

Next her white hand a spacious goblet brings,

A goblet sacred to the Pylian kings

From eldest times; the massy, sculptured vase,

Glittering with golden studs, four handles grace,

And curling vines, around each handle roll'd,

Support two turtle-doves emboss'd in gold.

On two firm bases stood the mighty bowl,

Lest the topweight should make it loosely roll:

A massy weight, yet heaved with ease by him,

Though all too great for men of lesser limb.

Теперь в связи с этим отрывком возникает вопрос, что означает «сверкающая золотыми гвоздями» — и снова, что имеется в виду под «массивной, скульптурной вазой, которую украшают четыре ручки». Ибо Асклепиад Мирлейский в своем трактате о несториде говорит, что другие чаши имеют две ручки.

DRINKING-CUPS.

И снова, как кто-либо мог дать изображение горлиц, кормящихся вокруг каждой из ручек? Как также он может сказать: «На двух прочных основаниях стояла могучая чаша»? И это также очень своеобразное утверждение, которое он делает, что он мог поднять ее с легкостью, «хотя и слишком большую для людей с меньшими конечностями». Теперь Асклепиад предлагает все эти трудности и особенно поднимает вопрос о гвоздях, относительно того, как мы должны понимать, что они были прикреплены. Теперь некоторые говорят, что золотые гвозди должны быть прикреплены к серебряному кубку снаружи, по принципам тиснения, как упоминается в случае со скипетром Ахилла —

He spoke,—and, furious, hurl'd against the ground

His sceptre, starr'd with golden studs around;

ибо здесь ясно, что гвозди были вставлены в скипетр, как дубины укрепляются железными гвоздями. Он также говорит о мече Агамемнона —

A radiant baldric, o'er his shoulder tied,

Sustain'd the sword that glitter'd at his side:

Gold were the studs—a silver sheath encased

The shining blade.

Но Апеллес-гравер, говорит он, показал нам на некоторых изделиях коринфской работы способ, которым были поставлены гвозди. Ибо там был небольшой выступ, поднятый резцом, чтобы сформировать, так сказать, головки гвоздей. И эти гвозди, как говорит поэт, были закреплены не потому, что они находятся снаружи и закреплены гвоздями, а потому, что они напоминают гвозди, забитые насквозь, и немного выступают снаружи, будучи выше остальной поверхности.

77. И что касается ручек, они говорят нам, что эта чаша действительно имела две ручки сверху, как другие чаши; но что она имела также две другие на середине своей выпуклой поверхности, по одной с каждой стороны, небольшого размера, напоминающие коринфские кувшины для воды. Но Апеллес объяснил систему четырех ручек очень художественно следующим образом. Он сказал, что от одного корня, так сказать, который прикреплен к дну чаши, есть расходящиеся линии, простирающиеся вдоль каждой ручки, на небольшом расстоянии друг от друга: и они достигают края чаши и даже поднимаются немного выше него, и находятся на наибольшем расстоянии друг от друга в точке, где они наиболее удалены от самого сосуда; но у нижнего края, где они соединяются с ободком, они снова объединяются. И таким образом есть четыре ручки; но этот вид украшения виден не в каждой чаше, а только на некоторых, и особенно на тех, которые называются селевкидами. Но что касается вопроса, поднятого о двух основаниях, как можно сказать: «На двух прочных основаниях стояла могучая чаша», некоторые люди объясняют эту строку так: что некоторые чаши имеют одно дно, естественное, будучи сработанными в то же время, что и вся чаша, и из одного куска с ней; как, например, те, которые называются кимбиями, и фиалы, и другие той же формы, что и фиалы. Но некоторые имеют два дна; как, например, яйцевидные чаши, называемые оосцифиями, и те, которые называются кантариями, и селевкиды, и кархесии, и другие этого рода. Ибо они говорят, что одно из этих дн сработано из того же куска, что и вся чаша, а другое прикреплено к нему, будучи острым в верхней части и более широким к нижнему концу, как опора для чаши; и эта чаша Нестора, говорят они, была такого фасона. Но поэт мог представить эту чашу как имеющую два дна; одно, то есть, несущее весь вес чаши и имеющее высоту, пропорциональную высоте, в соответствии с ее большей окружностью; а другое дно могло быть меньшим по окружности, так чтобы оно содержалось внутри окружности большего круга, где естественное дно чаши становится острее; так что вся чаша должна была поддерживаться на двух основаниях.

Но говорят, что Дионисий Фракийский сделал чашу, называемую чашей Нестора, на Родосе, причем все его ученики вносили серебро на работу; о чем Прометид из Гераклеи, объясняя способ, которым она была сделана по системе Дионисия, говорит, что это чаша, имеющая ручки, сделанные бок о бок, как корабли с двумя носами имеют свои носы; и что горлицы изображены сидящими на ручках; и что две маленькие палочки, так сказать, помещены под чашу в качестве опоры для нее, проходя поперечно в продольном направлении, и что это те два дна, которые имел в виду Гомер. И мы можем по сей день видеть чашу такого фасона в Капуе, городе Кампании, посвященную Диане; и капуанцы утверждают, что это та самая чаша, которая принадлежала Нестору. И это серебряная чаша, имеющая на себе выгравированные золотыми буквами строки Гомера.

DRINKING-CUPS.

78. «Но я», — сказал Мирлейский, — «имею сказать следующее об этой чаше: древние, которые первыми привели людей к более цивилизованной системе жизни, полагая, что мир сферичен, и черпая свои идеи о форме из видимых форм солнца и луны, которые они созерцали, и адаптируя эти фигуры для своего собственного использования в повседневных делах жизни, считали правильным сделать все свои сосуды и другие предметы обстановки похожими, по крайней мере по форме, на небо, которое окружает все: по какой причине они делали столы круглыми; и так же они делали треножники, которые они посвящали богам, и они также делали свои лепешки круглыми и отмеченными звездами, которые они также называют лунами. И это происхождение того, что они дают хлебу название «артос», потому что из всех фигур круг является той, которая является наиболее полной (апертистай), и это совершенная фигура. И соответственно они сделали питьевую чашу, будучи тем, что принимает влажное питание, круглой, в подражание форме мира. Но чаша Нестора имеет что-то своеобразное, ибо на ней есть звезды, которые поэт сравнивает с гвоздями, потому что звезды такие же круглые, как гвозди, и как бы закреплены в небе; как также Арат говорит о них —

There do they shine in heaven,—ornaments

Fix'd there for ever as the night comes round.

Но поэт выразил это очень красиво, прикрепив золотые гвозди к основному корпусу серебряной чаши и тем самым указывая на природу звезд и неба цветом украшений. Ибо небо похоже на серебро, а звезды напоминают золото из-за своего огненного цвета.

79. «Итак, после того как поэт представил чашу Нестора усыпанной звездами, он затем переходит к самой яркой из неподвижных звезд, созерцая которую люди формируют свои догадки о том, что должно произойти с ними в их жизни. Я имею в виду Плеяды. Ибо когда он говорит «две пелейадес» были помещены в золоте вокруг каждой ручки, он не имеет в виду птиц, называемых «пелейадес», то есть горлиц; и те, кто думает, что он использует «пелейадес» здесь как синоним «перистерай» (голубей), ошибаются. Ибо Аристотель говорит прямо, что «пелейас» — это одна птица, а «перистера» — другая. Но поэт называет «пелейадес» то созвездие, которое мы в настоящее время называем «плеядес»; по восходу которого люди регулируют свой сев и свою жатву, и начало своего выращивания урожая, и их сбор; как говорит Гесиод —

When the seven daughters of the Libyan king

Rise in the heavens, then begin to mow;

And when they hide their heads, then plough the ground.

А Арат говорит —

Their size is small, their light but moderate,

Yet are they famous over all the world;

At early dawn and late at eve they roll,

Jove regulating all their tranquil motions;

He has ordain'd them to give signs to men,

When winter, and when summer too begins,—

What is the time for ploughing, what for sowing.

И соответственно, с большой уместностью поэт представил Плеяд, которые указывают время зарождения и приближения к совершенству плодов земли, как формирующие части украшений чаши того мудрого князя Нестора. Ибо этот сосуд предназначался для содержания любого вида пищи, будь то твердая или жидкая; по какой причине он также говорит, что горлицы приносят амброзию Юпитеру —

No bird of air, nor dove of trembling wing,

That bears ambrosia to th' ethereal king,

But shuns these rocks.

Ибо мы не должны думать здесь, что это действительно птицы, называемые горлицами, которые приносят амброзию Юпитеру, что является мнением многих; ибо это было бы несовместимо с величием Юпитера; но дочери Атласа, превращенные в созвездие Плеяд или голубей. Ибо вполне естественно, что те, кто указывает соответствующие сезоны человеческому роду, должны также приносить амброзию Юпитеру, по какой причине он также отличает их от других птиц, говоря —

No bird of air, nor dove of trembling wing;

и что он считает Плеяд самыми известными из всех неподвижных звезд, ясно из того, что он поместил их в первый ряд, давая список других созвездий —

There earth, there heaven, there ocean he design'd,—

Th' unwearied sun, the moon completely round,—

The starry lights, that heaven's high convex crown'd,—

The Pleiades, Hyads, with the Northern Team,

And great Orion's more refulgent beam;

To which, around the axle of the sky,

The Bear, revolving, points his golden eye;

Still shines exalted on th' ethereal plain,

Nor bathes his blazing forehead in the main,—

The Bear, whom trusting rustics call the Wain.

THE PLEIADES.

«Но люди в целом были обмануты, воображая, что «пелейадес», о которых здесь идет речь, — это птицы, прежде всего из-за поэтической формы слова, из-за вставки буквы «э»; и во-вторых, потому что они приняли слово «треронес», «дрожащие», как эпитет только голубей; поскольку из-за своей слабости это очень осторожная птица; и когда он называет ее «трерон», это слово происходит от «трео», а «трео» — то же самое, что «эвлабеомай», быть осторожным. Но все же есть много оснований приписывать ту же характеристику также и Плеядам: ибо басня гласит, что они всегда убегают от Ориона, так как их мать Плейона постоянно преследуется Орионом.

80. «И изменение названия, так что Плеяды называются и «пелейай», и «пелейадес», встречается у многих поэтов. Прежде всего, Миро Византийская восхитительно уловила чувство гомеровских поэм, говоря в своей поэме под названием «Память», что Плеяды доставляют амброзию Юпитеру. Но Кратет-критик, пытаясь присвоить себе заслугу, принадлежащую ей, выдает это утверждение за свое собственное. Симонид также назвал Плеяд «Пелейадес» в следующих строках —

And may great Mercury, whose protecting pow'r

Watches o'er contests, Maia's mighty son,

Grant you success. But Atlas was the sire

Of seven dark-hair'd daughters, beautiful,

Surpassing all the maidens upon earth,

And now in heaven they're call'd Peleiades.

Здесь он отчетливо называет Плеяд «Пелейадес», ибо они были дочерьми Атласа; как говорит Пиндар —

And it is natural

That great Orion should advance

Not far from the seven Pleiades, at the tail (ὀρίας).

Ибо в расположении звезд Орион недалеко от Плеяд; из этого обстоятельства возникла басня о них, что они, вместе со своей матерью Плейоной, всегда убегают от Ориона. Но когда он называет Плеяд «ориаи» здесь, он имеет в виду «уриаи», только он опустил «у», потому что Плеяды близки к хвосту Быка. И Эсхил высказался еще более ясно, играя на их названии из-за сходства его звучания, где он говорит —

The seven celebrated daughters of

The mighty Atlas, much bewail'd with tears

Their father's heaven-supporting toil; where they

Now take the form of night-appearing visions,

The wingless Peleiades.

Ибо он называет их здесь бескрылыми из-за сходства звучания их названия с названием птиц «Пелейадес». И сама Миро также говорит таким же образом —

The mighty Jove was nourish'd long in Crete,

Nor yet had any of the heav'nly beings

E'er recognised their king; meanwhile he grew

In all his limbs; and him the trembling doves

Cherish'd, while hidden in the holy cave,

Bringing him, from the distant streams of ocean,

Divine ambrosia: and a mighty eagle,

Incessant drawing with his curved beak

Nectar from out the rock, triumphant brought

The son of Saturn's necessary drink.

Him, when the God of mighty voice had cast

His father Saturn from his unjust throne,

He made immortal, and in heaven placed.

And so, too, did he give the trembling doves (πελειάσιν)

Deserved honour; they who are to men

Winters and summer's surest harbingers.

А Симмий в своей «Горго» говорит —

The swiftest ministers of air came near,

The quivering peleiades.

А Посидипп в своей «Асопии» говорит —

Nor do the evening cool πέλειαι set.

Но Лампрокл, дифирамбический поэт, также прямо и поэтично сказал, что слово «пелейадес» во всех смыслах является синонимом «перистерай» (голубей), в следующих строках —

And now you have your home in heaven,

Showing your title with the winged doves.

А автор поэмы под названием «Астрономия», которая приписывается Гесиоду, всегда называет Плеяд «Пелейадес», говоря —

Which mortals call Peleiades.

А в другом месте он говорит —

And now the Peleiades of winter set.

А в другом отрывке мы находим —

Then the Peleiades do hide their heads;

так что нет ничего совсем невероятного в идее о том, что Гомер удлинил название «Плейадес» по поэтической лицензии в «Пелейадес».

MEANING OF PARTICULAR WORDS.

81. «Поскольку, таким образом, доказано, что именно Плеяды были вытиснены на кубке, мы должны понимать, что две были прикреплены к каждой ручке, независимо от того, решим ли мы вообразить, что девы были представлены в форме птиц или в человеческой форме; — во всяком случае, они были усыпаны звездами: и что касается выражения «Вокруг каждой были золотые пелейадес», мы не должны понимать это как означающее вокруг каждой отдельной; ибо это составило бы восемь в числе: но так как каждая из ручек была разделена на две секции, и так как они снова объединялись к низу, поэт имеет слово «хекастос» (каждый), говоря так, как если бы было четыре секции ручек; но если бы он сказал «хекатерон» (каждая из двух), это относилось бы к факту их снова объединения в самой высокой точке, которой они соответственно достигают. И соответственно, когда он говорит —

And curling vines, around each handle roll'd,

Bear two Peleiades emboss'd in gold;

On two firm bases stood the mighty bowl;

мы должны понимать под этим одну Пелейаду на каждую секцию ручек. И он назвал их «дойас» (двойными), как объединенные друг с другом и сросшиеся, так сказать. Ибо слово «дойой», «дойай» означает просто число два, как в отрывке —

Two tripods (δοιοὺς δὲ τρίποδας), and ten golden talents;

и снова —

Two attendants (δοιοὶ θεράπογτες):

и оно также временами намекает на естественную связь, существующую между двумя упомянутыми вещами, а также на то, что их две в числе; как в этих строках —

There grew two (δοιοὶ) olives, closest of the grove,

With roots entwined and branches interwove,

Alike their leaves, but not alike they smiled

With sister fruits,—one fertile, one was wild:—

и соответственно этот расчет даст в общей сложности четыре Пелейады на ручках.

82. «И затем, когда он добавляет это —

And curling vines, around each handle roll'd,

Bear two Peleiades emboss'd in gold:

On two firm bases stood the mighty bowl;

мы должны понимать не два фактических отдельных основания, и действительно, нам не следует читать «гипопитменес» как два слова, как Дионисий Фракийский, но мы должны читать это как одно слово, «гипопитменес», чтобы понимать это в отношении Пелейад, что было четыре Пелейады на ручках, и еще две «гипопитменес», что эквивалентно «гипо то питмени», то есть под подставкой, как если бы слово было «гипопитмениой». Так что кубок поддерживается двумя Пелейадами, которые лежат под дном, и таким образом всего шесть Плеяд, поскольку это число, которое видно, хотя говорят, что их семь в числе, как говорит Арат —

They are indeed declared by mortal man

To be in number seven; yet no more

Than six have e'er been seen by mortal eyes.

Not that a star can e'er have disappear'd

Unnoticed from the pure expanse of heaven

Since we have heard of its existence; but

The number has been stated carelessly,

And therefore they are usually call'd seven.

Соответственно, то, что видно в звездах, поэт очень подходяще описал среди украшений, сделанных по случаю. И многие воображают, что поэт здесь ссылается на Юпитера, когда он говорит —

No bird of air, nor dove of trembling wing,

That bears ambrosia to th' ethereal king,

But shuns these rocks. In vain she cuts the skies,

They fearful meet, and crush her as she flies.

Имея в виду в действительности, что одна из Плеяд была уничтожена остротой скал и их гладким краем, и что другая заменена на ее месте Юпитером ради сохранения числа не уменьшенным. Выражая загадочными фигурами речи, обычными для поэтов, что, хотя видно только шесть Плеяд, все же их реальное число на самом деле не уменьшено; но говорят, что их семь в числе, а также отчетливо даны имена семи.

83. Но что касается тех людей, которые утверждают, что нет уместности в тиснении Плеяд на этой чаше, так как они скорее указывают на сухую пищу, мы должны заявить, что этот вид чаши рассчитан на прием как твердой, так и жидкой пищи; ибо в ней делается «кикеон»; и это вид напитка, в который подмешаны сыр и мука; и поэт говорит нам, что оба эти ингредиента перемешиваются (кукомена) вместе и так пьются —

MEANING OF PARTICULAR WORDS.

The draught prescribed fair Hecamede prepares,

Arsinous' daughter, graced with golden hairs

(Whom to his aged arms a royal slave

Greece, as the prize of Nestor's wisdom, gave):

A table first with azure feet she placed,

Whose ample orb a brazen charger graced;

Honey, new press'd, the sacred flour of wheat,

And wholesome garlic crown'd the savoury treat.

Next her white hand a spacious goblet brings,

A goblet sacred to the Pylian kings;

Temper'd in this, the nymph of form divine

Pours a large portion of the Pramnian wine;

With goats'-milk cheese a flavorous taste bestows,

And last with flour the smiling surface strows.

This for the wounded prince the dame prepares;

The cordial beverage reverend Nestor shares.

84. И что касается строк —

A massy weight, yet heav'd with ease by him,

Though all too great for men of smaller limb;

мы не должны понимать это как относящееся только к Махаону и Нестору, как думают некоторые люди, которые относят «хос» к Махаону, принимая это так, как если бы это было «хо» (он), и говорят —

Ἀλλ᾽ δ̓ς μὲν μογέων ἀποκινήσασκε τραπέζης,—

думая, что «поднята с легкостью им» сказано о Махаоне, так как он был тем человеком, для которого чаша была смешана, так как он был ранен; но мы покажем позже, что Махаон никогда не представлен у Гомера раненым. Но эти люди не замечают, что когда Гомер говорит «аллос» (другой), он говорит не только о Махаоне и Несторе (ибо эти двое пьют из чаши), ибо в этом случае он сказал бы «гетерос». Ибо «гетерос» — это правильное слово для другого из двух, как в этой строке —

οἴσετε δ᾽ ἄρν᾽ ἕτερον λευκὸν, ἑτέρην δὲ μέλαιναν,—

And bring two lambs, one male, with snow-white fleece,

The other black, who shall the breed increase.

К тому же, Гомер никогда не использует «хос» вместо указательного местоимения «хо»; но, напротив, он иногда использует указательное «хо» вместо относительного «хос», как в строке —

ἒνθα δὲ σὶσυφος ἒσκεν ὃ κέρδιστος γὲνετ᾽ ἀνδρῶν,—

There Sisyphus, who of all men that lived

Was the most crafty, held his safe abode.

«Но все же в этой строке не хватает «тис» (кто-то), ибо предложение, когда оно полное, должно звучать —

ᾶλλος μέν τις μογέων ἀποκινήσασκε τραπέζης

πλεῖον ἐὸν, νέστωρ δ᾽ ὁ γέρων ἀμογητὶ ἄειρεν:

так что смысл был бы в том, что нет человека, который мог бы поднять чашу со стола без усилий, но что Нестор поднял ее легко, без какого-либо труда или затруднения. Ибо чаша описана как большая по размеру и очень тяжелая по весу; которую, однако, Нестор, будучи очень большим любителем выпить, легко мог поднять благодаря своей постоянной практике.

85. «Но Сосибий, решатель вопросов, цитируя строки —

ἄλλος μὲν μογέων ἀποκινήσασκε τραπέζης

πλεῖον ἐόν: νέστωρ δ᾽ ζ γέρων ἀμογητὶᾶειρεν,

пишет об этом выражении: «Теперь, поэта часто упрекали за то, что он сделал так, что остальные люди могли поднять эту чашу только с большим усилием, но что Нестор один мог сделать это без чрезвычайного напряжения. Ибо казалось неразумным, что когда Диомед и Аякс, и даже Ахилл тоже присутствовали, Нестор должен быть представлен как более энергичный, чем они, когда он был так далеко продвинут в годах. Но хотя эти обвинения выдвигаются против него, мы можем освободить поэта от них, переставив порядок. Ибо в этом гекзаметре —

πλεῖον ἐὸν, Νέστωρ δ᾽ ὁ γέρων ἀμογητὶ ἄειρεν,

если мы уберем «герон» (старик) из середины, мы соединим это с началом предыдущей строки, после «аллос мен», и тогда мы соединим слова, как прежде —

ἄλλος μὲν γέρων μογέων ἀποκινήσασκε τραπέζης

πλεῖον ἐὸν, ὁ δὲ νέστωρ ἀπονητὶ ἄειρεν.

Теперь, когда слова расположены таким образом, Нестор кажется представленным только как единственный из стариков, который мог поднять чашу без чрезвычайного усилия».

DRINKING-CUPS.

«Это наблюдения того замечательного решателя трудностей, Сосибия. Но царь Птолемей Филадельф пошутил над ним с некоторым остроумием из-за этого и других много обсуждаемых решений. Ибо, поскольку Сосибий получал царское жалованье, Птолемей, послав за своими казначеями, приказал им, когда Сосибий придет требовать свое жалованье, сказать ему, что он получил его уже. И когда, вскоре после этого, он действительно пришел и попросил свои деньги, они сказали, что уже дали их ему, и больше ничего не сказали. Но он, отправившись к царю, обвинил казначеев. И Птолемей послал за ними и приказал им прийти со своими книгами, в которых были списки тех, кто получал эти жалованья. И когда они прибыли, царь взял книги в свои руки и, заглянув в них сам, также заявил, что Сосибий получил свои деньги; объяснив это таким образом: — Эти имена были записаны — Сотер, Сосиген, Бион, Аполлон, Дион; и царь, глядя на эти имена, сказал: — Мой превосходный решатель трудностей, если ты возьмешь «Со» из «Сотер», и «си» из «Сосиген», и первый слог «би» из «Бион» и последний слог из «Аполлонос», ты обнаружишь, по своим собственным принципам, что ты получил свое жалованье. И ты пойман таким образом не из-за действий других, а своими собственными перьями, как говорит несравненный Эсхил, поскольку ты сам всегда занят решениями трудностей, которые чужды предмету, находящемуся в руках».

86. Существует также холм. Это тоже питьевая чаша, изготовленная в форме рога. Менесфен в четвертой книге своей «Политики» пишет так: «Витой албатанес и золотой холм. Холм же — это чаша, сделанная по образцу рога, около локтя в высоту».

87. Существует также оксибаф. В обычном словоупотреблении это название дают сосуду для уксуса, но так называют и чашу; о ней упоминает Кратин в своей «Путине» следующим образом:

How can a man now make him leave off this

Excessive drinking? I can tell a way;

For I will break his jugs and measures all,

And crush his casks as with a thunderbolt,

And all his other vessels which serve to drink:

Nor shall he have a single oxybaphum left,

Fit to hold wine.

А то, что оксибаф — это разновидность небольшой килики, сделанной из глины, Антифан доказывает достаточно ясно в своей «Мистиде» следующими словами: Есть винопийца-старуха, хвалящая большую чашу и пренебрежительно отзывающаяся об оксибафе как о маленьком. И когда кто-то говорит ей:

Do you, then, drink;

она отвечает:

There I will obey you.

And, by the gods, the figure of the cup

Is quite inviting, worthy of the fame

Of this high festival; for have we not—

Have we not, and not long ago, I say,

Drunk out of earthenware oxybapha?

But may the gods, my son, give many blessings

To him who made this cup—a noble cup,

As to its beauty and its good capacity.

Также в «Вавилонянах» Аристофана мы слышим об оксибафе как о питьевой чаше, когда Вакх говорит о демагогах в Афинах, заявляя, что они потребовали у него два оксибафа, когда он собирался идти на суд. Ибо мы не можем думать, что они просили у него что-то, кроме чаш. А оксибаф, который ставят перед людьми, играющими в коттаб, в который они выливают капли вина, не может быть ничем иным, как плоской чашей. Эвбул также в своей «Милотриде» упоминает оксибаф как чашу:

And besides, I measure out for drinking

An oxybaphum all round; and then he swore

The wine was nothing but pure vinegar,

And that the vinegar was wine, at least

Superior to the other.

88. Существует также ойнистерия. Юноши, когда собираются стричь волосы, говорит Памфил, наполняют большую чашу вином и приносят ее Геркулесу; и они называют эту чашу ойнистерией. А совершив возлияние, они дают ее пить собравшимся людям.

Существует также олликс. Памфил в своих «Аттических словах» описывает ее как деревянную чашу.

89. Существует также панафинейская чаша. Философ Посидоний в тридцать шестой книге своей «Истории» упоминает некоторые чаши, называемые этим именем, говоря так: «Были также чаши, сделанные из оникса, а также из нескольких соединенных вместе драгоценных камней, вмещающие около двух котил. И очень большие чаши, называемые панафинейскими, некоторые вмещали два хоя, а некоторые — даже больше».

DRINKING-CUPS.

Существует также проарон. Это была деревянная чаша, в которую афиняне наливали смешанное вино. «В полых проаронах», — говорит Памфил.

90. Затем есть пелика. Каллистрат в своем «Комментарии к фракиянке» Кратина называет ее киликой. Но Кратет во второй книге своего трактата об аттическом диалекте пишет так: «Хои, как мы уже сказали, назывались пеликами. Но форма этого сосуда была сначала такой же, как у панафинейских чаш, когда он назывался пеликой; но впоследствии его стали делать той же формы, что и энохою, подобно тем, что ставят на стол во время празднеств, которые прежде называли ольпами, используя их для разливания вина, как говорит Ион Хиосский в своих «Сыновьях Эврита»:

You make a noise, intemperately drawing

Superfluous wine from the large casks with olpæ.

Но теперь сосуд такого рода, который был тем или иным образом освящен, ставят на стол только во время празднеств. А тот, что используется в повседневной жизни, изменил свою форму, будучи теперь обычно сделанным наподобие черпака, и мы называем его хоем». Но Клитарх говорит, что коринфяне, византийцы и киприоты называют сосуд для масла, который обычно называют лекифом, ольпой, а фессалийцы называют его прохоем. Селевк же говорит, что беотийцы называют килику пелихной, но Евфроний в своих «Комментариях» говорит, что они дают это название хою.

91. Существует пелла. Это сосуд, напоминающий скифос, имеющий более широкое дно, в который люди доили скот. Гомер говорит:

Thick as beneath some shepherd's thatch'd abode,

The pails πέλλαι high foaming with a milky flood,

The buzzing flies, a persevering train,

Incessant swarm, and chased, return again.

Но Гиппонакт называет ее пеллидой, говоря:

Drinking from pellides; for there was not

A culix there,—the slave had fallen down,

And broken it to pieces;

показывая, я полагаю, весьма ясно, что пеллида не была питьевой чашей, но что в этом случае они использовали ее как таковую из-за отсутствия обычной килики. И в другом месте он говорит:

And they at different times from out the pella

Did drink; and then again Arete pledged them.

Но Феникс Колофонский в своих ямбах истолковывает это слово как идентичное фиале, говоря:

For Thales,—honestest of all the citizens,

And, as they say, by far the best of men

Who at that time were living upon earth,—

Took up a golden pellis.

И в другой части он говорит:

And with one hand he pours from out the pellis,

Weak as he was in all his limbs and fingers,

A sharp libation of sour vinegar,

Trembling, like age, by Boreas much shaken.

Но Клитарх в своих «Диалектах» говорит, что фессалийцы и эолийцы называют подойник пеллетером, но что питьевую чашу они называют пеллой. Филета же в своих «Разностях» говорит, что беотийцы дают название пеллетер килике.

92. Существует также пентаплоя. Филохор упоминает ее во второй книге своего трактата об аттических делах. Аристодем же в третьей книге своего «Комментария к Пиндару» говорит, что на третий день Скир в Афинах празднуются игры, в которых юноши состязаются в беге; и что они бегут, держа в руках виноградную ветвь, нагруженную плодами, которая называется осх. И они бегут от храма Вакха к храму Минервы Скирады; и тот, кто одержал победу, берет чашу вида, называемого пентаплой, и пирует с остальными бегунами. Чаша же называется пентаплой, так как содержит пять ингредиентов, поскольку в ней есть вино, мед, сыр, мука и немного масла.

Существует петахн. Это чаша плоской формы, о которой упоминает Алексид в своем «Дропиде»; и этот отрывок уже был процитирован. И Аристофан также упоминает ее в своих драмах, где говорит:

And every one indoors drinks out of petachna.

93. Существует также племохоя. Это глиняный сосуд, по форме напоминающий волчок, не очень устойчивый; и некоторые люди называют его котилиском, как сообщает нам Памфил. Но они используют его в Элевсине в последний день Мистерий, который они называют Племохои, от названия чаш. И в этот день они наполняют две племохои и ставят одну, обращенную на восток, а другую — на запад, произнося над ними мистическую формулу слов; и автор «Пирифоя» называет их (кто бы он ни был, будь то тиран Критий или Еврипид), говоря:

That with well-omen'd words we now may pour

These plemochoæ into the gulf below.

DRINKING-CUPS.

Существует также сосуд, называемый пристис; и то, что это разновидность чаши, уже было сказано в дискуссии о батиакии.

94. Существует также прохит. Это разновидность питьевой чаши, как говорит Симарист в четвертой книге своих «Синонимов». Но Ион Хиосский в своих элегиях говорит:

But let the cupbearing maidens fill for us

A crater with their silver prochytæ;

а Филета в своих «Разностях» говорит, что это деревянный сосуд, из которого пьют сельские жители: и Александр также упоминает его в своем «Тигоне». А Ксенофонт в восьмой книге своей «Киропедии» называет некоторые виды килик прохоидами, записывая так (и именно о персах он говорит): «Но у них был обычай не приносить прохоиды на свои пиры, очевидно, потому, что они считают, что умеренное питье полезно как для тела, так и для ума. И даже сейчас сохраняется обычай, что их не приносят; но они выпивают такое количество вина, что вместо того, чтобы выносить их чаши, выносят их самих, когда они уже не могут выйти самостоятельно в вертикальном положении».

Существует также прусий; и уже было сказано, что это вертикальный вид чаши и что она получила свое название от Прусия, царя Вифинии, который был человеком, весьма известным своей роскошью и изнеженностью; как упоминает Никандр Халкидонский в четвертой книге своей «Истории событий жизни Прусия».

95. Существуют также реонты; ибо это было название, данное некоторым чашам: и Астидамант упоминает их в своем «Меркурии», говоря так:

First of all were two silver craters large,

And fifty phialæ, and ten cymbia,

And twelve rheonta, two of which were gold,

The others silver;—of the gold ones, one

Was like a griffin, one like Pegasus.

Существует также рюсис. Феодор называет ее золотой фиалой; а Кратин в своих «Законах» говорит: «Совершая возлияние из рюсиса».

96. Существует также родиада. Дифил в своем «Штурмующем стены» (но Каллимах называет пьесу «Евнух») говорит так:

And they intend to drink more plenteously

Than rhodiaca or rhyta can supply.

Диоксипп также упоминает эту чашу в своем «Скупом»; как и Аристотель в своем трактате «О пьянстве»; и так же Линкей Самосский в своих «Письмах».

97. Существует также ритон (ῥυτόν). Буква «υ» краткая, и слово имеет острое ударение на последнем слоге. Демосфен в своей речи против Мидия говорит о «ритонах, кимбиях и фиалах». Но Дифил в своем «Евнухе», или «Солдате» (и эта пьеса является новым изданием его «Штурмующего стены»), говорит:

And they intend to drink more plenteously

Than rhodiaca or rhyta can supply.

А Эпиник в своих «Подложных девицах» говорит:

A. And of the large-sized rhyta three are here;

To-day one will be forced to drink more steadily,

By the clepsydra.

B. This, I think, will act

Both ways.

A. Why, 'tis an elephant!

B. Yes, he

Is bringing round his elephants.

A. A rhytus,

Holding two choes, such as e'en an elephant

Could hardly drink; but I have drunk it often.

B. Yes, for you're very like an elephant.

A. There is besides another kind of cup,

Its name a trireme; this, too, holds one choeus.

И, говоря о ритоне, он говорит:

A. Bellerophon, on Pegasus's back,

Fought and subdued the fire-breathing Chimæra.

B. Well, take this cup.

Но прежде питьевой рог также называли ритоном; и оказывается, что этот вид сосуда был впервые изготовлен царем Птолемеем Филадельфом, чтобы его несли статуи Арсинои: ибо в правой руке она держит сосуд этого рода, полный всех плодов сезона; этим создатели его стремились показать, что этот рог богаче рога Амалфеи. И о нем упоминает Теокл в своих «Итифалликах» так:

For all the journeymen to-day

Have sacrificed Soteria;

And in their company I've drunk this cup,

And now I go to my dear king.

DRINKING-CUPS.

Но Дионисий Синопский в своем «Женском спасителе», перечисляя некоторые чаши, также упомянул ритон, как я сказал ранее; но Хедил в своих эпиграммах, упоминая ритон, изготовленный инженером или механиком Ктесибием, говорит так:

Come hither, all ye drinkers of sheer wine,—

Come, and within this shrine behold this rhytus,

The cup of fair Arsinoe Zephyritis,

The true Egyptian Besa, which pours forth

Shrill sounds, what time its stream is open'd wide,—

No sound of war; but from its golden mouth

It gives a signal for delight and feasting,

Such as the Nile, the king of flowing rivers,

Pours as its melody from its holy shrines,

Dear to the priests of sacred mysteries.

But honour this invention of Ctesibius,

And come, O youths, to fair Arsinoe's temple.

Но Теофраст в своем трактате «О пьянстве» говорит, что чаша, называемая ритоном, дается только героям. Дорофей Сидонский говорит, что ритоны напоминают рога, но продырявлены с обоих концов, и люди пьют из них снизу, когда они испускают слабую струю; и что он получил свое название от истечения из них жидкости (ἀπὸ τῆς ῥύσεως).

98. Существует также саннакра. Кратет в пятой книге своего трактата об аттическом диалекте говорит, что это питьевая чаша, которая носит это имя, но это персидская чаша. Но Филимон в своей «Вдове», упоминая батиакии и шутя над нелепостью названия, говорит:

The sannacra, and hippotragelaphi,

And batiacia, and sannacia.

Существует также селевкида; и мы уже упоминали, что эта чаша получила свое название от царя Селевка; Аполлодор Афинский сделал то же самое утверждение. Но Полемон в первой главе своего трактата, адресованного Адею, говорит, что эти кубки очень похожи друг на друга: селевкида, родиада и антигонида.

Затем есть скаллий. Это маленькая чаша (κυλίκον), которой эолийцы совершают возлияния, как говорит нам Филета в своих «Разностях».

99. Существует также скифос. Некоторые люди образуют родительный падеж этого слова «σκύθος» неизменно с «ς»; но они ошибаются: ибо иногда «σκύθος» — мужского рода, как «λύχνος», и тогда мы образуем его родительный падеж без «ς», но когда «σκύθος» — среднего рода, тогда мы должны склонять с «ς», «σκύθος σκύθους», как «τεῖχος τείχους». Но аттические писатели используют именительный падеж как в мужском, так и в среднем роде. И Гесиод во второй книге своей «Меламподии» пишет слово с «π», «σκύπθοσ»:

To him came Mares, a swift messenger,

Straight from his house; he fill'd a silver cup (σκύθος),

And brought it in his hand, and gave it to the king.

И в другом месте он говорит:

And then the prophet in his right hand took

The chain that held the bull; and on his back

Iphiclus laid his hand: and following then,

Holding a cup (σκύπθος) in one hand, in the other

Raising a staff, brave Phylacus advanced,

And, standing amid the servants, thus he spoke.

И таким же образом Анаксимандр говорит в своей «Героологии», где он говорит: «Амфитрион же, разделив добычу между своими союзниками и имея чашу (σκύπθος), которую он выбрал для себя...». И в другом месте он говорит: «Нептун же отдает свой σκύπθος Телебою, своему собственному сыну, а Телебой — Птеселаю; и тот, получив его, уплыл». И таким же образом Анакреонт сказал:

But I, in my right hand holding

A σκύπθος full of wine,

Drank to the health of the white-crested Erxion.

(И в этой последней строке он использует глагол «ἐξέπινον» вместо «προέεπινον». Ибо, говоря правильно, «προπίνω» означает дать кому-то другому выпить перед собой. И так Улисс у Гомера:

Gave to Arete first the well-fill'd cup.

И в «Илиаде» он говорит:

And first he fill'd a mighty cup of wine,

Then pledg'd the hero, Peleus' son divine;

ибо они имели обыкновение, наполнив свои чаши, предлагать друг другу дружеское приветствие.) Паниасид в третьей книге своей «Гераклеи» говорит:

This wine he pour'd into an ample bowl,

Radiant with gold, and then with frequent draughts

He drain'd the flowing cup.

Еврипид в своем «Эврисфее» использует слово в мужском роде:

And a long cup (σκύφος τε μακρός).

И так же делает Ахей в своей «Омфале»:

The goblet of the god invites me (ὁ δὲ σκύθος με τοῦ θεοῦ ῾Ἀλεἶ).

DRINKING-CUPS.

И Симонид также, говоря о чаше с ручками, говорит: «οὐατόεντα σκύφον». Но Ион в своей «Омфале» говорит:

There is no wine in the cup (οἶνος οὐκ ἔνι ἐν τῷ σκύφεἰ),

образуя «σκύφει» правильно от «σκύφος» как существительное среднего рода. И таким же образом Эпихарм в своем «Циклопе» говорит:

Come, pour the wine into the cup (ἐς τὸ σκύφος).

И Алексид в своей «Левкадии» говорит:

And with his aged lips he drank

A mighty cup μέγα σκύφος of fragrant wine.

И Эпиген в своей «Вакханке» говорит:

I rejoiced when I received τὸ σκύφος.

И Федим в первой книге своей «Гераклеи» говорит:

A mighty cup (εὐρὺ σκύφος) of well-grain'd timber framed,

And fill'd with honied wine.

И также у Гомера Аристофан Византийский пишет:

But having filled a cup σκύφος, he gave it him,

Having himself drunk from the same.

Но Аристарх в этой строке пишет «σκύφον», а не «σκύφος».

Но Асклепиад Мирлейский в своем трактате о «Несториде» говорит, что никто из тех, кто жил в городе, и никто из людей со средним достатком не использовали скифос (τῷ σκύφει) и киссибий; но только свинопасы, пастухи и люди в полях, как, например, Эвмей,

Gave him the cup (σκύφος) from which he drank himself,

Well fill'd with wine.

И Алкман говорит:

And often on the highest mountain tops,

When some most tuneful festival of song

Is held in honour of the Gods, you hold

A golden vessel,—a fine, ample cup σκύφον̓,

Such as the shepherds, pasturing their flocks

On the high hills, delight in, . . . . . . . .

 . . . . . . . . . . . . have made cheese

Most delicate and white to look upon.

И Эсхил в своих «Перребах» говорит:

Where are my many gifts and warlike spoils,—

Where are my gold and silver cups (σκυφώματα)̣?

И Стесихор называет чашу на столе Фола Кентавра «σκύφειον δέπας», используя «σκύφειον» как синоним «σκυφοειδές». И он говорит, когда речь идет о Геркулесе:

And taking a huge scyphus-shaped cup (σκύπφειον δέπας),

Holding three measures, to his lips he raised it,

Full of rich wine, which Pholus wisely mix'd

And gave him; and at one good draught he drank it.

И Архипп в своем «Амфитрионе» использовал это слово в среднем роде.

100. Что же касается слова «λάγυνον», то говорят, что это название меры у греков, как и слова «χοὸς» и «κοτύλη». И говорят, что «λάγυνον» содержит двенадцать аттических «κότυλαι». И в Патрах, говорят, есть обычная мера, называемая «ἡ λάγυνος». Но Никострат в своей «Гекате» использовал это слово в мужском роде, «ὁ λάγυνος», где он говорит:

A. And yet among the flagons into which

We pour'd the wine out of the casks, now tell me

What is the measure some of them contain (πηλίκοι τινές̣)?

B. They hold three choes each.

И снова он говорит:

Bring us the full flagon (τὸν μεστὸν λάγυνον).

И в пьесе под названием «Диван» он говорит:

And this most odious flagon's (λάγυνος οὗτος) full of vinegar.

Дифил в своих «Спасенных людях» говорит:

I have an empty flagon, my good woman,

And a full wallet.

А Линкей Самосский в своем письме к Диагору говорит: «Во время твоего пребывания на Самосе, о Диагор, я знаю, что ты часто приходил на пиры в мой дом, на которых каждому человеку ставили флягу, наполненную вином, чтобы позволить каждому пить в свое удовольствие». А Аристотель в своей «Конституции фессалийцев» говорит, что это слово используется фессалийцами в женском роде, как «ἡ λάγυνος». И эпический поэт Риан в своих эпиграммах говорит:

This flagon (ἥδε λάγυνος), O Archinus, seems to hold

One half of pitch from pines, one half of wine;

And I have never met a leaner kid:

And he who sent these dainties to us now,

Hippocrates, has done a friendly deed,

And well deserves to meet with praise from all men.

Но Дифил в своих «Братьях» использовал это слово в среднем роде:

O conduct worthy of a housebreaker

Or felon, thus to take a flagon now

Under one's arm, and so go round the inns;

And then to sell it, while, as at a picnic,

One single vintner doth remain behind,

Defrauded by his wine-merchant.

DRINKING-CUPS.

И строка в «Гериониде» Стесихора

A measure of three flagons (ἔμμετρον ὡς τριλάγυνον̓),

оставляет совершенно неопределенным, к какому роду следует относить это слово, насколько это касается данной строки. Но Эратосфен говорит, что слова «πέτασος» и «στάμνος» также используются некоторыми авторами как существительные женского рода.

101. Но название «σκύφος» происходит от «σκαφὶς», маленькой лодки. И это также круглый сосуд, сделанный из дерева, предназначенный для приема молока или сыворотки; как сказано у Гомера:

Capacious chargers all around were laid,

Full pails (σκαφίδες), and vessels of the milking trade.

Если только «σκύφος» не является квази-«σκύθος», потому что скифы имели обыкновение пить больше, чем прилично. Но Иероним Родосский в своем трактате «О пьянстве» говорит, что напиваться называется «σκυθίζω»; ибо «θ» — родственная буква «φ». Но в более поздние времена скифосы делали из глины и серебра, подражая деревянным. И первыми изготовителями чаш такого рода были беотийцы, которые получили высокую репутацию за их производство; потому что Геркулес первоначально использовал эти чаши в своих походах. По этой причине их называют «гераклеотическими» некоторые люди. И они отличаются от других чаш; ибо у них на ручках есть то, что называется цепью Геркулеса. И Вакхилид упоминает беотийские скифосы в этих словах (обращая свою речь к Кастору и Поллуксу и призывая их присутствовать на пиру):

Here there are no mighty joints

Of oxen slain,—no golden plate,

No purple rich embroidery;

But there is a cheerful mind,

And a sweetly-sounding Muse,

And plenty of delicious wine,

In cups of Theban workmanship (Βοιωτίοισιν ἐν σκύφοισιν̓).

А после беотийских скифосов наибольшей репутацией пользовались родосские, работы Дамократа. А следующими за ними были сиракузские чаши. Но «σκύφος» называется эпиротами «λυρτὸς», как сообщает Селевк; а метимнейцами он называется «σκύθος», как говорит Парменон в своей книге о диалектах. А Деркиллида Лакедемонского прозвали Скифом, как рассказывает Эфор в своей восемнадцатой книге, где он говорит следующее: «Лакедемоняне послали Деркиллида в Азию вместо Фимброна, услышав, что варвары имели обыкновение делать все посредством обмана и хитрости; по этой причине они послали Деркиллида, думая, что он меньше всех людей склонен быть обманутым; ибо он был совсем не лакедемонского и простого нрава, а чрезвычайно хитрым и свирепым; по этой причине сами лакедемоняне называли его Скифом».

102. Существует также табаита. Аминт в первой книге своего трактата о «Станциях Азии», говоря о том, что называется воздушным медом, пишет следующее: «Они собирают его с листьями и хранят, делая его таким же образом, как сирийские фруктовые лепешки, но некоторые делают его в форме шариков; и когда они собираются использовать его в пищу, они ломают кусочки этих лепешек в деревянные чаши, которые они называют табаитами, и размачивают их, а затем процеживают и пьют жидкость; и напиток очень похож на разбавленный мед, но этот гораздо слаще первого».

Существует также трагелаф. И это название, данное некоторым чашам, как упоминает Алексид в своем «Кониате»:

Cymbia, phialæ, tragelaphi, culices.

А Эвбул в своем «Приклеенном человеке» говорит:

But there are five phialæ, and two tragelaphi.

А Менандр в своем «Рыбаке» говорит:

Tragelaphi, labronii.

А Антифан в своей «Хрисиде» говорит:

And for this rich and sordid bridegroom now,

Who owns so many talents, slaves, and stewards,

And pairs of horses, camels, coverlets,—

Such loads of silver plate, such phialæ,

Triremes, tragelaphi, carchesia,

Milkpails of solid gold, vessels of all sorts;

For all the gluttons and the epicures

Call casks brimful of wine mere simple milkpails.

Существует также трирема. И то, что трирема — это название разновидности питьевой чаши, Эпикур показал в своих «Подложных девицах»; и отрывок, который является доказательством этого, уже был процитирован.

Существует также гистиака, которая является своего рода питьевой чашей. Ринтон в своем «Геркулесе» говорит:

DRINKING-CUPS.

You swallow'd, in one small hystiacum,

A cheesecake of pure meal, and groats, and flour.

103. Существует также фиала. Гомер, когда он говорит:

He placed a phiale upon the board,

By both hands to be raised (ἀμφίθετον), untouch'd by fire;

и снова, когда он говорит:

A golden phiale, and doubled fat;

говорит не о питьевой чаше, а о медном сосуде плоской формы, подобном котлу, имеющем, возможно, две ручки, по одной с каждой стороны. Но Парфений, ученик Дионисия, понимает под «ἀμφίθετον» фиалу без дна. Но Аполлодор Афинский в своем коротком эссе о кратере говорит, что это означает чашу, которую нельзя прочно поставить и уравновесить на дне, а только на горлышке. Но некоторые говорят, что так же, как слово «ἀμφιφορεὺς» используется для чаши, которую можно поднять за ручки с обеих сторон, то же самое имеется в виду под выражением «ἀμφίθετος φιάλη». Но Аристарх говорит, что это означает чашу, которую можно поставить на любой конец, на горлышко или на дно. Но Дионисий Фракийский говорит, что слово «ἀμφίθετος» означает круглый, бегущий вокруг (ἀμφιθέων) в круговой форме. А Асклепиад Мирлейский говорит: «Слово «φιάλη» путем изменения букв становится «πιάλη», чаша, которая содержит достаточно, чтобы выпить (πιεῖν ἅλις); ибо она больше, чем «ποτήριον». Но когда Гомер называет ее также «ἀπύρωτος», он имеет в виду либо то, что она была сделана без огня, либо никогда не ставилась на огонь. По этой причине он называет котел, который можно ставить на огонь, «ἐμπυριβήτης», а тот, который так не используется, — «ἄπυρος». И когда он говорит:

An ample charger, of unsullied frame,

With flowers high wrought, not blacken'd yet by flame,

он, возможно, имеет в виду сосуд, предназначенный для холодной воды. Таким образом, фиала в этом случае напоминала бы плоский медный сосуд, содержащий холодную воду. Но когда он называет ее «ἀμφίθετος», можем ли мы понимать, что она имеет две основы, по одной с каждой стороны; или «ἀμφὶ» здесь следует принимать как эквивалент «περὶ», а затем снова «περὶ» следует принимать как эквивалент «περιττὸν», так что, по сути, все, что имеется в виду под эпитетом, — это «прекрасно сделанная»; поскольку «θεῖναι» часто использовалось древними для обозначения «делать»? Это также может означать «способная быть поставленной либо на дно, либо на горлышко»; и такое размещение чаш — это ионийский и древний обычай. И даже сейчас массалиоты часто применяют его и ставят свои кубки на горлышки».

104. Но, как сказал Кратин в своих «Беглянках»:

Receive from me these round-bottom'd phialæ,

Эратосфен в одиннадцатой книге своего трактата о комедии говорит, что Ликофрон не понимал значения слова (βαλανειόμφαλος), ибо слово «ὀμφαλὸς», примененное к фиале, и слово «θόλος», примененное к бане, были почти схожи по значению; и что в этом слове довольно изящно сделан намек на пуповидную форму. Но Апион и Диодор говорят: «Есть некоторые виды фиал, у которых выступ похож на ситечко». Но Асклепиад Мирлейский в своих эссе о Кратине говорит: «βαλανειόμφαλοι» называются фиалы, потому что их выступы и сводчатые крыши бань очень похожи». И Дидим, говоря то же самое, цитирует слова Ликофрона, которые звучат так: «От выступов в женских банях, из которых они черпают воду маленькими чашами». Но Тимарх в четвертой книге своего эссе о «Меркурии» Эратосфена говорит: «Любой может предположить, что это слово содержит в себе тайный намек, потому что большинство бань в Афинах, будучи круглыми по своей форме и по всей своей обстановке, имеют небольшие выступы посередине, на которые помещен медный выступ». Ион в своей «Омфале» говорит:

Go quick, O damsels; hither bring the cups,

And the mesomphali;—

и под «μεσόμφαλοι» здесь он имеет в виду те же самые вещи, которые Кратин называет «βαλανειόμφαλοι», где он говорит:

Receive from me these round-bottom'd phialæ.

А Феопомп в своей «Алфее» сказал:

She took a golden round-bottom'd (μεσόμφαλον) phiale,

Brimful of wine; to which Telestes gave

The name of acatos;

как Телест называл фиалу «акатосом», или лодкой. Но Ферекрат, или кто бы ни был тот поэт, который сочинил «Персов», приписываемых ему, говорит в этой пьесе:

Garlands to all, and well-boss'd chrysides (ὀμφαλωταὶ χρυσίδες).

105. Но афиняне называют серебряные фиалы «ἀργυρίδες», а золотые они называют «χρυσίδες». И Ферекрат упоминает серебряную фиалу следующими словами в своих «Персах»:

DRINKING-CUPS.

Here, you sir; where are you now carrying

That silver phiale (τὴν ἀργυρίδα τηνδί)?

А Кратин упоминает золотую в своих «Законах»:

Making libations with a golden phiale (χρυσίδἰ),

He gave the serpents drink.

А Гермипп в своих «Керкопах» говорит:

He first completely drain'd an ample cup,

Golden (χρυσίδα) and round, then carried it away.

Существовала также разновидность чаши, называемая «βαλανωτὴ» фиала, под дно которой помещались золотые ножки. И Теней говорит, что среди приношений на Делосе была медная пальма, приношение наксийцев, и некоторые золотые фиалы, которым он дает эпитет «καρυωταί». Но Анаксандрид называет чаши такого фасона фиалами Марса. Эолийцы же называют фиалу «аракис».

106. Существует также фтоида; это фиалы широкой формы с выступами. Эвполид говорит:

He pledged the guests in phthoïdes,

записывая дательный падеж множественного числа «φθοῖσι»; но он должен иметь острое ударение на последнем слоге; как «καρσὶ», «παισὶ», «φθειρσί».

Существует также филотесия. Это разновидность килики, в которой они предлагали друг другу выпить из дружбы, как говорит Памфил. И Демосфен говорит: «И он предложил ему выпить в филотесии». И Алексид говорит:

We, in our private and public capacity,

Do pledge you now in this philotesian culix.

Но, помимо названия чаши, компания, пирующая вместе, также называлась «φιλοτήσιον». Аристофан говорит:

Now does the shadow of the descending sun

Mark seven feet: 'tis time for supper now,

And the philotesian company invites me.

Но именно из системы предложения друг другу выпить на этих пирах чаша получила название филотесия — как в «Лисистрате»:

O thou Persuasion, mistress of my soul!

And you, O philotesian cup of wine.

Существуют также хонны. Среди гортинцев это название, данное разновидности чаши, напоминающей териклей, сделанной из меди, которую, как говорит Гермонакс, влюбленные дарят объектам своей привязанности.

Существуют также халкидские кубки, получившие свое название и репутацию, возможно, от Халкиды во Фракии.

107. Существуют также «χυτρίδες»; Алексид в своем «Подложном ребенке» говорит:

I, seeking to do honour to the king,

To Ptolemy and to his sister, took

Four χυτρίδια of strong, untemper'd wine,

And drank them at a draught, with as much pleasure

As any one ever swallow'd half-and-half:

And, for the sake of this agreement, why

Should I not now feast in this splendid light?

Но Геродот в пятой книге своей «Истории» говорит, «что аргивяне и эгинцы приняли закон, чтобы никто никогда не использовал никакой аттический сосуд любого рода в своих жертвоприношениях, даже если он сделан из глины; но чтобы в будущем каждый пил из «χυτρίδες» своей страны». А Мелеагр Киник в своем «Симпозиуме» пишет следующее: «И тем временем он предложил глубокий залог за его здоровье, двенадцать глубоких «χυτρίδια», полных вина».

108. Существует также псигер (ψυγεὺς) или псиктер (ψυκτήρ). Платон в своем «Пире» говорит: «Но, мальчик, принеси-ка сюда псиктер, — сказал он (ибо он видел один, вмещавший более восьми котил). И вот, наполнив его, он прежде всего сам выпил, а затем велел наполнить его снова для Сократа... когда Архебул попытался разглагольствовать, мальчик, наливая вино в самый подходящий момент, опрокинул псиктер». А Алексид в своем «Колонисте» говорит —

A psygeus, holding three full cotylæ.

А Диоксипп в своем «Скупом» говорит —

And from Olympicus he then received

Six thericlean cups, and then two psycters.

А Менандр в своей пьесе под названием «Медная мастерская» говорит —

And, as the present fashion is, they shouted

For more untemper'd wine; and some one took

A mighty psycter, giving them to drink,

And so destroy'd them wretchedly.

А Эпиген в своей «Героине», перечисляя множество кубков, упоминает среди них псигер следующим образом —

Now take the boys, and make them hither bring

The thericlean and the Rhodian cups;

But bring yourself the psycter and the cyathus,

Some cymbia too.

А Страттид в своих «Психастах» —

DRINKING-CUPS.

And one man having stolen a psycter,

And his companion, who has taken away

A brazen cyathus, both lie perplex'd,

Looking for a chœnix and a cotylis.

Но Алексид в своем «Гипписке» использует уменьшительную форму и называет его псиктеридием (ψυκτηρίδιον), говоря —

I went to see my friend while at his inn,

And there I met a dark-complexion'd man,

And told my slaves, for I brought two from home,

To put in sight the well-clean'd drinking-cups:

There was a silver cyathus, and cups

Weighing two drachmas each; a cymbium,

Whose weight was four; a ψυκτηρίδιον,

Weighing two obols, thinner than Philippides.

109. Но Гераклеон Эфесский говорит: «Кубок, который мы называем псигер, некоторые именуют псиктерией, но аттические писатели подшучивают над псигером как над иностранным названием». Эвфорион в своей «Женщине, восстанавливающей [статую]» говорит —

But when they call a ψυγεὺς a ψυκτηρία,

And σεύτλιον τεῦλα, and the φακῆ φακεὺς,

What can one do? For I rightly said,

Give me, I pray, Pyrgothemis, some change

For this your language, as for foreign money.

А Антифан в своих «Рыцарях» говорит —

How then are we to live? Our bedclothes are

A saddlecloth, and our well-fitting hat

Only a psycter. What would you have more?

Here is the very Amalthean horn.

А в «Карне» он прямо заявляет, что при разливании вина они использовали псиктер вместо киафа. Ибо после того, как он сказал —

And putting on the board a tripod and cask,

And psycter too, he gets drunk on the wine;

в следующем отрывке он изображает своего героя говорящим —

So will the drink be fiercer: therefore now,

If any one should say it is not fit

T' indulge in wine at present, just leave out

This cask, and this one single drinking-cup,

And carry all the rest away at once.

Но Дионисий, ученик Трифона, в своем трактате «О названиях» говорит: «Древние называли псигер дином». А Никандр из Фиатиры говорит, что леса и тенистые места, посвященные богам, также называются псиктерами, как места, где можно охладиться (ἀναψύξαι). Эсхил в своих «Юношах» говорит —

And gentle airs, in the cool, shady places (ψυκτηρίοις);

а Еврипид в своем «Фаэтоне» говорит —

The trees, affording a cool shade (ψυκτήρια),

Shall now embrace him in their loving arms;

а автор поэмы под названием «Эгимий», был ли это Гесиод или только Керкоп Милетский, говорит —

There shall my cool shade (ψυκτήριον) be, O king of men.

110. Существует также ойд. Так назывался питейный кубок, как сообщает нам Трифон в своем «Ономастиконе»; кубок, который давали тому, кто пел сколии, — как показывает Антифан в своих «Двойниках» —

A. What will there be, then, for the gods?

B. Why, nothing,

Unless now some one mixes wine for them.

A. Stop; take this ᾠδὸς, and abandon all

Those other worn-out fashions; sing no more

Of Telamon, or Pæon, or Harmodius.

Существуют также оосцифии. Что касается формы этих кубков, Асклепиад Мирлейский в своем «Эссе о Несториде» говорит, что у него два дна: одно из них приделано к чаше кубка и составляет с ней единое целое, а другое прикреплено к нему, начинаясь с острого конца и заканчиваясь широким дном, на котором стоит кубок.

Существует также ὠὸν, или яйцевидный кубок. Динон в третьей книге своих «Дел Персии» говорит следующее: «Существует также хлеб под названием потибазис, приготовленный из ячменя и жареной пшеницы; и венок из листьев кипариса; и вино, смешанное в золотом ооне, из которого пьет сам царь».

111. Плутарх, сказав это и получив одобрение всех присутствующих, попросил фиалу, из которой совершил возлияние Музам и их матери Мнемозине, и выпил за здоровье каждого присутствующего, говоря: «Как если бы кто-то, взяв в руку кубок, будучи богатым человеком, преподнес его в дар, пенящийся соком лозы»; и выпив не только за молодого жениха, но и за всех его друзей, он передал кубок мальчику, попросив его обойти всех, говоря, что это и есть правильное значение фразы «пить по кругу» (κύκλῳ πίνειν), цитируя стихи Менандра из его «Перинфянки» —

And the old woman did not leave untouch'd

One single cup, but drank of all that came.

А затем в своей «Фанатичной женщине» он говорит —

DRINKING-CUPS.

And then again she carries round to all

A cup of unmix'd wine.

А Еврипид в своих «Критских женщинах» говорит —

Farewell all other things, as long

As cups of wine go freely round.

А когда грамматик Леонид потребовал кубок побольше и сказал: «Давайте пить крепко (κρατηρίζωμεν), друзья мои» (ибо это слово, как говорит Лисаний Киренский, Геродор использовал применительно к пирушкам, когда говорит: «Но когда они закончили жертвоприношение, они перешли к пиру, кратерам, молитвам и пеанам»; а поэт, автор поэмы под названием «Шуты» — пьесы, которую, как говорит Дурид, мудрый Платон всегда держал в руках — говорит где-то ἐκεκρατηρίχημες, что значит «мы напились»); «Но теперь, во имя богов, — сказал Понтиан, — вы пьете так, как едва ли подобает, из больших кубков, имея перед глазами того самого восхитительного и остроумного автора Ксенофонта, который в своем «Пире» говорит: «Но Сократ, в свою очередь, сказал: «Но мне кажется теперь, о мужи, что нам следует пить крепко. Ибо вино, в самом деле, увлажняя дух, усыпляет горести, как мандрагора — людей; но оно пробуждает все радостные чувства, как масло — огонь. И мне кажется, что тела людей подвержены тем же влияниям, что и тела тех вещей, которые растут в земле; ибо сами растения, когда Бог дает им слишком много пить, не могут поднять головы, и не могут расцветать в свое время. Но когда они пьют ровно столько, сколько им полезно, и не более, тогда они растут в вертикальном положении, цветут и приносят плоды. Так и в нашем случае: если мы выпьем слишком много за один раз, наши тела и умы быстро приходят в беспорядок, и мы не можем даже правильно дышать, не говоря уже о том, чтобы говорить. Но если наши рабы будут орошать нас (говоря языком Горгия) в небольших количествах из маленьких кубков, тогда мы не будем вынуждены пьянеть от вина; но, мягко побуждаемые, мы перейдем к веселому и радостному настроению».

112. Теперь любой, кто рассмотрит эти выражения искусного Ксенофонта, может понять, почему блестящий Платон проявлял такую ревность к нему. Но, возможно, отчасти это объясняется тем, что эти люди с самого начала испытывали дух соперничества друг к другу, каждый осознавая свои собственные силы; и, возможно, они очень рано начали бороться за первенство, как мы можем предположить не только из того, что они оба написали о Кире, но и из других их сочинений на схожие темы. Ибо они оба написали произведение под названием «Пир»; и в этих двух произведениях один из них выпроваживает флейтисток, а другой вводит их; и один, как уже было сказано, отказывается пить из больших кубков, а другой изображает Сократа пьющим из псиктера до утра. И в своем трактате о душе Платон, перечисляя всех присутствующих, не делает даже малейшего упоминания о Ксенофонте. И касательно Кира один говорит, что с ранней юности он обучался всем национальным обычаям своей страны; но Платон, как будто в духе прямого противоречия, говорит в третьей книге своих «Законов»: «Что касается Кира, то я считаю, что в других отношениях он был действительно искусным и осторожным полководцем, но что он никогда не получал ни малейшей доли надлежащего образования и что он никогда ни на йоту не обращал свой ум к управлению делами. Но он, по-видимому, с ранней юности был занят войной и отдавал своих детей на воспитание женам». И опять же, Ксенофонт, который присоединился к Киру с десятью тысячами греков в его походе в Персию и который был прекрасно осведомлен о предательстве Менона Фессалийского и знал, что он был причиной убийства Клеарха Тиссаферном, и который также знал нрав этого человека, насколько он был угрюм и развращен, — дал нам полный отчет обо всем, что с ним связано. Но изысканный Платон, который почти говорит: «Все это неправда», — произносит длинный панегирик тому, кто постоянно клеветал на всех остальных. И в своем «Государстве» он изгоняет Гомера из своего города и всю поэзию театрального рода; и все же он сам писал диалоги в театральном стиле — манере письма, изобретателем которой он сам не был; ибо Алексамен Теосский до него изобрел этот стиль диалога, как согласно сообщают Никий из Никеи и Сотион. А Аристотель в своем трактате «О поэтах» пишет так: «Не будем же называть те мимы, как их называют, Софрона, которые написаны метром, беседами и подражаниями; или те диалоги Алексамена из Теоса, которые были написаны до сократических диалогов»; — Аристотель, самый ученый из всех людей, утверждая здесь совершенно определенно, что Алексамен сочинил свои диалоги до Платона. И Платон также клевещет на Фрасимаха Халкидонского, говоря, что он был софистом в манере, соответствующей его имени. И он также нападает на Гиппия, Горгия и Парменида; и в одном диалоге под названием «Протагор» он нападает на многих — человек, который в своем «Государстве» сказал: «Когда, как я думаю, город, управляемый демократией, испытывает жажду свободы и встречает плохих виночерпиев, он напивается слишком неразбавленным напитком...»

PLATO.

113. И говорят также, что сам Горгий, когда читал диалог, которому Платон дал его имя, сказал своим друзьям: «Как хорошо Платон умеет писать ямбы!» А Гермипп в своей книге о Горгии говорит: «Когда Горгий пребывал в Афинах, после того как он принес в Дельфы золотое изображение самого себя, которое находится там сейчас, и когда Платон, увидев его, сказал: «Прекрасный и золотой Горгий пришел к нам», Горгий ответил: «Это действительно прекрасный молодой Архилох, которого теперь породили Афины». Но другие говорят, что Горгий, прочитав диалог Платона, сказал присутствующим, что он никогда не говорил ничего из того, что ему там приписывается, и никогда не слышал, чтобы Платон говорил подобные вещи. И говорят, что Федон также сказал то же самое, когда прочитал трактат о душе, по каковому поводу было хорошо сказано Тимоном о нем —

"How that learned Plato invented fictitious marvels!"

Ибо их соответствующие возрасты едва ли допустят, чтобы Сократ Платона когда-либо действительно имел беседу с Парменидом, чтобы он обращался к нему и чтобы тот отвечал ему на таком языке. И что хуже всего, он сказал, хотя не было ни малейшего повода для такого утверждения, что Зенон был любимцем Парменида, который был его согражданином. И действительно, невозможно, чтобы Федр жил во времена Сократа, тем более чтобы он был его любимцем. И опять же, невозможно, чтобы Парал и Ксантипп, сыновья Перикла, умершие от чумы, беседовали с Протагором, когда он во второй раз приехал в Афины, так как они умерли раньше. И мы могли бы упомянуть много других подробностей относительно его работ, чтобы показать, насколько полностью вымышленными являются его диалоги.

114. Но то, что Платон был недоброжелателен ко всем, ясно из того, что он говорит в своем диалоге под названием «Ион»; в котором, прежде всего, он оскорбляет всех поэтов, а затем всех тех, кто был возведен народом на высшие должности, таких как Фаносфен Андросский, Аполлодор Кизикский, а также Гераклид Клазоменский. А в своем «Меноне» он оскорбляет тех, кто был величайшими людьми среди афинян — Аристида и Фемистокла; и он превозносит Менона, который предал греков. Но в своем «Евтидеме» он нападает на этого же Менона и его брата Дионисодора и называет их людьми, медленно обучающимися чему-либо хорошему, и спорщиками, упрекая их в бегстве из Хиоса, который был их родным городом, откуда они уехали и поселились в Фуриях. И в своем эссе о мужестве он нападает на Мелесия, сына того Фукидида, который возглавлял партию, противостоящую Периклу, и Лисимаха, сына Аристида Справедливого, говоря, что оба они были далеки от добродетелей своих отцов. А что касается того, что он сказал об Алкивиаде в своем «Пире», то это не годится для того, чтобы быть вынесенным на свет; как и то, что он говорит в первом из диалогов, которые носят его имя. Ибо второй «Алкивиад», как говорят некоторые люди, является работой Ксенофонта; так же как «Алкиона» считается работой Леона Академика, как говорит Никий из Никеи. Теперь то, что он сказал против Алкивиада, я опущу; но я не могу не упомянуть, что он называет афинский народ случайным судьей, руководствующимся только внешним видом. И он хвалит лакедемонян, а также превозносит персов, которые являются врагами всех греков.

И он называет Клиния, брата Алкивиада, сумасшедшим; а сыновей Перикла он выставляет глупцами; а Мидия он называет человеком, годным только на то, чтобы убивать перепелов; а о народе афинян он говорит, что он носит красивую маску, но что нужно сорвать эту маску и посмотреть на него тогда; ибо он говорит, что тогда будет видно, что он лишь облачен в благовидную внешность красоты, которая не является подлинной.

PLATO.

115. Но в «Кимоне» он не воздерживается от обвинений в адрес Фемистокла, Алкивиада, Миронида и даже самого Кимона; а его «Критон» содержит инвективу против Софокла; и его «Горгий» содержит инвективу не только против человека, в честь которого он назван, но и против Архелая, царя Македонии, которого он упрекает не только в низком происхождении, но и в убийстве своего господина. И это тот самый Платон, которого Спевсипп представляет как человека, который, будучи большим другом Архелая, помог Филиппу завладеть царством. Во всяком случае, Каристий Пергамский в своих «Исторических комментариях» пишет следующее: «Спевсипп, услышав, что Филипп использует клеветнические выражения в отношении Платона, написал нечто подобное в своем письме к нему: «Как будто люди не знают, что Филипп изначально получил царство при содействии Платона». Ибо Платон послал Евфрея Орейского к Пердикке, который убедил его выделить определенный округ Филиппу; и так он, содержа войска в той стране, когда Пердикка умер, имея все свои силы в состоянии готовности, захватил верховную власть». Но правда ли все это или нет, знает Бог.

Но его прекрасный «Протагор», помимо того, что содержит нападки на многих поэтов и мудрецов, также разоблачает жизнь Каллия с гораздо большей суровостью, чем Эвполид в своих «Льстецах». А в его «Менексене» не только Гиппий Элидский выставлен на посмешище, но также Антифон Рамнунтский и музыкант Лампр. И дня бы мне не хватило, если бы я захотел перечислить имена всех тех, кто был оскорблен этим мудрым человеком. И действительно, я не хвалю Антисфена; ибо он, оскорбив многих людей, не воздержался даже от самого Платона, но, дав ему ненавистное имя Сатон, опубликовал диалог под этим названием.

116. Но Гегесандр Дельфийский в своих «Комментариях», говоря о всеобщей недоброжелательности Платона ко всем, пишет следующее: «После смерти Сократа, когда многие из его друзей, присутствовавших на пиру, были очень подавлены, Платон, присутствовавший там, взяв кубок, призывал их не падать духом, так как он сам был вполне способен возглавить школу; и, сказав это, он предложил Аполлодору выпить за его здоровье: и тот сказал: «Я бы предпочел принять кубок с ядом от Сократа, чем этот залог вина от тебя». Ибо Платон считался завистливым человеком и обладал характером, который был далек от похвального; ибо он высмеивал Аристиппа, когда тот отправился навестить Дионисия, хотя сам трижды плавал на Сицилию — один раз с целью исследования потоков лавы, извергаемых горой Этна, когда он жил у старшего Дионисия и находился в опасности из-за его недовольства; и дважды он ездил навестить младшего Дионисия».

И опять же, хотя Эсхин был бедным человеком и имел только одного ученика, Ксенократа, он переманил его у него; и он также был уличен в подстрекательстве к началу судебного преследования против Федона, которое, в случае успеха, превратило бы его в раба; и в целом он проявлял чувства мачехи ко всем ученикам Сократа. По каковому поводу Сократ, сделав не очень необоснованное предположение относительно него, сказал в присутствии нескольких человек, что ему приснился сон, в котором он думал, что видел следующее видение. «Ибо я думал, — сказал он, — что Платон превратился в ворону, прыгнул мне на голову, начал царапать мое лысое место, крепко ухватился и начал оглядываться по сторонам. Я думаю, поэтому, — сказал он, — что ты, о Платон, скажешь много лживых вещей о моей голове». А Платон, помимо своей недоброжелательности, был очень амбициозен и тщеславен; и он сказал: «Мою последнюю тунику, мое стремление к славе, я откладываю в самой смерти — в своем завещании, в своей похоронной процессии и в своем погребении», как рассказывает Диоскорид в своих «Меморабилиях». А что касается его желания основывать города и создавать законы, кто не скажет, что это очень амбициозные чувства? И это ясно из того, что он говорит в «Тимее»: «Я испытываю те же чувства к своему государственному устройству, что и художник к своим работам; ибо как он хотел бы видеть их наделенными силой движения и действия, так и я хочу видеть граждан, которых я здесь описываю».

117. Но что касается того, что он сказал в своих диалогах, что может кто-либо сказать? Ибо учение о душе, которую он выставляет бессмертной даже после того, как она отделяется от тела, и после распада последнего, было впервые упомянуто Гомером; ибо он сказал, что душа Патрокла —

Fled to the shades below,

Lamenting its untimely fate, and leaving

Its vigour and its youth.

PLATO.

Если бы, следовательно, кто-то сказал, что это также аргумент Платона, все равно я не вижу, какую пользу мы получили от него; ибо если бы кто-то согласился, что души умерших переселяются в другие сущности и поднимаются в какой-то более высокий и чистый район, как причастные к его легкости, все равно что мы получили бы от этой теории? Ибо, поскольку у нас нет ни воспоминаний о том, где мы были раньше, ни восприятия того, существовали ли мы вообще, что мы получаем от такого бессмертия?

А что касается книги «Законов», составленной им, и «Государства», которое было написано до «Законов», какую пользу они принесли нам? И все же он должен был (как Ликург — лакедемонянам, Солон — афинянам, а Залевк — фурийцам), если они были превосходны, убедить кого-то из греков принять их. Ибо закон (как говорит Аристотель) — это форма слов, решенная общим согласием города, указывающая, как следует делать все. И как мы можем считать поведение Платона чем-то иным, кроме как смехотворным; поскольку, когда уже было три афинских законодателя, имевших громкое имя — Дракон, сам Платон и Солон, — граждане придерживаются законов двух других, но высмеивают законы Платона? И с «Государством» дело обстоит так же. Даже если его государственное устройство — лучшее из всех возможных, все же, если оно не убеждает нас принять его, какая нам от него польза? Платон, таким образом, по-видимому, писал свои законы не для людей, которые реально существуют, а скорее для набора людей, выдуманных им самим; так что приходится искать людей, которые будут ими пользоваться. Но для него было бы лучше написать такие вещи, в которых он мог бы убедить людей; и не действовать подобно людям, которые только молятся, а скорее подобно тем, кто хватается за то, что само идет им в руки.

118. Однако, чтобы не говорить больше об этом пункте, если бы кто-то просмотрел его «Тимея», «Горгия» и другие диалоги того же характера, в которых он обсуждает различные предметы образования, предметы натурфилософии и многие другие обстоятельства — даже если рассматривать их в этом свете, он не заслуживает восхищения по этой причине; ибо можно найти те же самые темы, рассматриваемые другими, либо лучше, чем им, либо, во всяком случае, не хуже. Ибо Феопомп Хиосский в своей книге «Против школы Платона» говорит: «Мы найдем большую часть его диалогов бесполезными и ложными, а еще большее число — заимствованными у других людей; так как некоторые из них происходят из школы Аристиппа, некоторые — из школы Антисфена, а многие — из школы Брисона Гераклейского». А что касается рассуждений, в которые он пускается о человеке, мы также ищем в его аргументах то, чего не находим. Но что мы находим, так это пиры, разговоры о любви и другие весьма непристойные речи, которые он сочинял с большим презрением к тем, кто должен был их читать, так как большая часть его учеников была тиранического и клеветнического нрава.

119. Ибо Евфрей, когда он пребывал у царя Пердикки в Македонии, был не менее царем, чем другой, будучи человеком развращенного и клеветнического нрава, который управлял всем окружением царя столь холодно, что никому не позволялось участвовать в его развлечениях, если он не знал чего-то о геометрии или философии; по каковому поводу, после того как Филипп получил правительство, Парменион, поймав его в Орее, предал его смерти; как рассказывает Каристий в своих «Исторических комментариях». А Каллипп Афинский, который сам был учеником Платона, будучи товарищем и соучеником Диона и путешествовавший с ним в Сиракузы, когда увидел, что Дион пытается сделать себя хозяином царства, убил его; а впоследствии, пытаясь сам узурпировать верховную власть, был также убит. А Эвагон Лампсакский (как говорит Эврипил, и Диэкл Книдский в девяносто первой книге своих «Комментариев», а также оратор Демохар в своем аргументе в защиту Софокла против Фило), одолжив своему родному городу деньги под залог его Акрополя и будучи впоследствии не в состоянии вернуть их, пытался захватить тиранию, пока лампсакцы не напали на него, не выплатили ему деньги и не изгнали его из города. А Тимей Кизикский (как рассказывает тот же Демохар), раздав деньги и зерно своим согражданам и будучи по этой причине признанным кизикцами отличным человеком, подождав немного времени, попытался свергнуть государственное устройство с помощью Аридея; и, будучи преданным суду, осужденным и заклейменным позором, он оставался в городе до глубокой старости, будучи, однако, всегда считавшимся опозоренным и бесчестным.

PLATO.

И таковы теперь некоторые из академиков, которые живут скандальной и позорной жизнью. Ибо они, приобретя нечестивыми и неестественными средствами огромные богатства путем обмана, в настоящее время высоко ценятся; как Херон из Пеллены, который был учеником не только Платона, но и Ксенократа. И он тоже, узурпировав верховную власть в своей стране и осуществляя ее с большой суровостью, не только изгнал самых добродетельных людей в городе, но и отдал имущество господ их рабам, а также отдал им их жен, заставляя их принимать их в качестве своих мужей; почерпнув все эти замечательные идеи из того превосходного «Государства» и тех незаконных «Законов» Платона.

120. По каковому поводу Эфипп, комический поэт, в своем «Потерпевшем кораблекрушение» высмеял самого Платона и некоторых его знакомых как сикофантов ради денег, показывая, что они имели обыкновение одеваться самым дорогостоящим образом и что они уделяли больше внимания элегантности своих персон, чем даже самые экстравагантные люди среди нас. И он говорит следующее —

Then some ingenious young man rising up,

Some pupil of the New Academy,

Brought up at Plato's feet and those of Bryso,

That bold, contentious, covetous philosopher,—

And urged by strong necessity, and able,

By means of his small-wages-seeking art,

To speak before th' assembly, in a manner

Not altogether bad; having his hair

Carefully trimm'd with a new-sharpen'd razor,

And letting down his beard in graceful fall,

Putting his well-shod foot in his neat slipper,

Binding his ancles in the equal folds

Of his well-fitting hose, and well protected

Across the chest with the breastplate of his cloak,

And leaning, in a posture dignified,

Upon his staff; said, as it seems to me,

With mouthing emphasis, the following speech,

More like a stranger than a citizen,—

"Men of the land of wise Athenians."

А здесь давайте положим конец этой части дискуссии, мой друг Тимократ. И мы перейдем далее к разговору о тех, кто был печально известен своей роскошью.

ЛОНДОН: Р. КЛЭЙ, ПЕЧАТНИК, БРЭД-СТРИТ-ХИЛЛ.

Сноски

[54] «Ниже приводится примечание Дакампия к этой строке: — Пока сжигали труп умершего человека, те, кто присутствовал на похоронах, обходя погребальный костер, чтобы увидеть лицо покойника со всех сторон, ходили вокруг, как велел распорядитель похорон, иногда поворачиваясь направо (ἐπὶ δεξιὰ), иногда налево (ἐπ' ἀριστερά). Писатели по греческим древностям отмечали, что те, кто следовал за трупом к гробнице, обходили погребальный костер справа налево, а когда похороны заканчивались, возвращались, идя слева направо». — Швейг.

[55] Одиссея, XI, 209.

[56] Илиада, XVI, 225, версия Поупа.

[57] Илиада, IV, 3.

[58] Аттический талант весил чуть меньше пятидесяти семи фунтов, а вавилонский талант относился к аттическому как семь к шести; но Бёк считает вавилонский талант равным эгинскому, который составлял около восьмидесяти двух с четвертью фунтов. Аттическая мина была чуть меньше фунта; эгинская — чуть меньше одного фунта шести унций, составляя всегда одну шестидесятую часть таланта.

[59] Одиссея, III, 40.

[60] В греческом тексте стоит ἕνδεκα, одиннадцать, что соответствует количеству букв в Διὸς Σωτῆρος. Я изменил число, чтобы оно соответствовало буквам в «Зевсу Спасителю».

[61] Лидделл и Скотт говорят, что слово κύλιξ «вероятно, происходит от того же корня, что и κυλίνδω, κύλινδρος, из-за их круглой формы, ибо υ противоречит любой связи с κίω или κοῖλος».

[62] Кантарос был также разновидностью жука, которому поклонялись в Египте, и как таковой иногда призывался в клятве.

[63] Здесь есть игра слов с именем, как если бы Пелей происходил от πηλὸς, глина.

[64] Эта цитата из Никомаха безнадежно испорчена.

[65] Манес был небольшой медной фигуркой.

[66] Это было название, данное спартанским сисситиям; по-видимому, оно происходит от φείδομαι (щадить), но, вероятно, является скорее искажением от φιλίτια (пиры любви), термина, соответствующего критской εταιρεία, от которой, как говорили, они были заимствованы. В древности они назывались ἀνδρεῖα, как на Крите. — См. Смит, Dict. Ant. v. Syssitia.

[67] Κυκεὼν, смесь, особенно освежающий напиток, приготовленный из ячменной муки, тертого сыра и прамнийского вина (Ил. XI, 624), в который Цирцея добавляет мед (Од. X, 234), а когда он готов, кладет магические снадобья. — См. Лидделл и Скотт, в voc.

[68] Это относится к строке из «Мирмидонян» Эсхила, процитированной Аристофаном —

τάδ οὐχ ὑπ̓ ἄλλων ἀλλὰ τοῖς αὑτῶν πτεροῖς ἁλισκόμεσθα,

and (perhaps) imitated by Waller—

 "That eagle's fate and mine are one,

 Who on the shaft that made him die,

 Espied a feather of his own,

 Wherewith he wont to soar so high."

[69] θρασύμαχος, дерзкий спорщик; имя, происходящее от θρασὺς, дерзкий, и μάχομαι, бороться.

Примечания транскриптора.

1. Молча исправлены простые орфографические, грамматические и типографские ошибки.

2. Сохранены анахроничные и нестандартные написания, как в печатном издании.

3. Последняя глава (КНИГА VII) Том I повторяется как первая глава этого тома (Том II). Повторение не было удалено.

4. Греческие слова могут отображаться некорректно во всех браузерах. Наведение курсора на греческое слово вызовет всплывающую транслитерацию слова.

5. Ряды звездочек представляют либо эллипсис в поэтической цитате, либо место, где оригинальный греческий текст был слишком испорчен, чтобы его мог прочитать переводчик. Другие многоточия соответствуют оригиналу.