Электронная книга проекта «Гутенберг», «Данные этики», автор Герберт Спенсер

 

 

 Note:

 Images of the original pages are available through
 Internet Archive. See

 https://archive.org/details/dataofethic00spenuoft

 

 

The book cover image was created by the
transcriber, using an illustration from the original book, and is
placed in the Public Domain.

ГЕРБЕРТ СПЕНСЕР.

ДАННЫЕ ЭТИКИ

Герберта Спенсера, автора «Основных начал», «Воспитания» и др.

ИЗДАТЕЛЬСТВО A. L. BURT COMPANY, НЬЮ-ЙОРК

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА.

Обращение к программе «Системы синтетической философии» покажет, что публикуемые здесь главы составляют первый раздел труда «Основы морали», которым завершается вся Система. Поскольку второй и третий тома «Основ социологии» еще не опубликованы, этот выпуск последующего труда выходит не на своем месте.

Я был вынужден отступить от первоначально установленного порядка из опасения, что упорное следование ему может привести к тому, что завершающий труд серии останется невыполненным. Намеки, повторявшиеся в последние годы со все возрастающей частотой и отчетливостью, показали мне, что здоровье может окончательно пошатнуться, даже если жизнь не прервется, прежде чем я достигну последней части задачи, которую я наметил для себя. Эту последнюю часть задачи я считаю целью, по отношению к которой все предыдущие части являются вспомогательными. Мое первое эссе, состоящее из писем о «Надлежащей сфере деятельности правительства», написанное еще в 1842 году, смутно указывало на то, что я считал определенными общими принципами добра и зла в политическом поведении, и с того времени моей конечной целью, лежащей в основе всех ближайших целей, было нахождение научной основы для принципов добра и зла в поведении в целом. Оставить эту цель невыполненной после столь обширной подготовки к ее осуществлению было бы неудачей, вероятность которой мне неприятно созерцать, и я стремлюсь предотвратить ее, если не полностью, то хотя бы частично. Отсюда шаг, который я предпринимаю сейчас. Хотя этот первый раздел труда, завершающего Синтетическую философию, конечно, не может содержать конкретных выводов, которые будут изложены во всем труде, он подразумевает их таким образом, что для их точной формулировки не требуется ничего, кроме логической дедукции.

Я тем более стремлюсь наметить в общих чертах, если не могу завершить, этот заключительный труд, поскольку установление правил правильного поведения на научной основе является насущной потребностью. Теперь, когда моральные предписания теряют авторитет, придаваемый им их предполагаемым священным происхождением, секуляризация морали становится императивной. Мало что может быть более катастрофичным, чем распад и гибель регулятивной системы, которая больше не подходит, прежде чем другая и более подходящая регулятивная система выросла, чтобы заменить ее. Большинство тех, кто отвергает нынешнее вероучение, по-видимому, полагают, что контролирующий орган, предоставляемый им, можно безопасно отбросить, а образовавшуюся пустоту не заполнять никаким другим контролирующим органом. Между тем, те, кто защищает нынешнее вероучение, утверждают, что в отсутствие руководства, которое оно дает, никакое руководство существовать не может: божественные заповеди, по их мнению, являются единственно возможными ориентирами. Таким образом, между этими крайними противниками существует определенная общность. Одни считают, что пробел, оставленный исчезновением кодекса сверхъестественной этики, не нужно заполнять кодексом естественной этики, а другие считают, что он не может быть так заполнен. И те, и другие созерцают вакуум, который одни желают, а другие страшатся. Поскольку изменение, которое обещает или грозит вызвать это состояние, желанное или пугающее, быстро прогрессирует, те, кто верит, что вакуум может быть заполнен и что он должен быть заполнен, призваны сделать что-то в соответствии со своей верой.

К этой более частной причине я могу добавить более общую. Большой вред был причинен отталкивающим аспектом, который обычно придается моральному правилу его толкователями, и огромные выгоды ожидаются от представления морального правила в том привлекательном аспекте, который оно имеет, когда не искажено суеверием и аскетизмом. Если отец, сурово навязывающий многочисленные команды, некоторые нужные, а некоторые ненужные, добавляет к своему строгому контролю поведение, совершенно лишенное сочувствия; если его дети вынуждены тайком искать удовольствия или, робко поднимая глаза от своих игр, всегда встречают холодный взгляд или, чаще, хмурый вид, его правление неизбежно будет нелюбимым, если не ненавистным, и целью будет уклоняться от него, насколько это возможно. Напротив, отец, который, будучи столь же твердым в поддержании ограничений, необходимых для благополучия его детей или благополучия других лиц, не только избегает ненужных ограничений, но, давая свое одобрение всем законным удовольствиям и предоставляя средства для них, смотрит на их игры с одобряющей улыбкой, едва ли не сможет завоевать влияние, которое, будучи не менее эффективным в данный момент, будет также постоянно эффективным. Контроль таких двух отцов символизирует контроль Морали такой, какая она есть, и Морали такой, какой она должна быть.

И не только от этой чрезмерной суровости этического учения, завещанного нам суровым прошлым, проистекает вред. Дальнейший вред проистекает из непрактичности его идеала. В яростной реакции против крайнего эгоизма жизни, как она ведется в варварских обществах, оно настаивало на жизни совершенно неэгоистичной. Но точно так же, как безудержный эгоизм жестокой воинственности не мог быть исправлен попытками абсолютного подчинения эго в монастырях и обителях, так и проступки обычного человечества, как они существуют сейчас, не могут быть исправлены поддержанием стандарта самоотречения, выходящего за пределы человеческих достижений. Скорее, эффект заключается в том, чтобы вызвать отчаянный отказ от всех попыток более высокой жизни. И не только усилие достичь невозможного заканчивается таким образом, но оно одновременно дискредитирует возможное. Из-за связи с правилами, которые нельзя соблюдать, правила, которые можно соблюдать, теряют свой авторитет.

Много неблагоприятных комментариев, я не сомневаюсь, будет высказано по поводу теории правильного поведения, которую обрисовывают следующие страницы. Критики определенного класса, далеко не радуясь тому, что этические принципы, иначе выведенные ими, совпадают с этическими принципами, научно выведенными, оскорблены этим совпадением. Вместо того чтобы признать существенное сходство, они распространяются о поверхностном различии. Со времен преследований произошло любопытное изменение в поведении так называемой ортодоксии по отношению к так называемой гетеродоксии. Было время, когда еретик, принужденный пытками отречься, удовлетворял власть внешним соответствием: видимого согласия было достаточно, как бы глубоко ни продолжало оставаться реальное несогласие. Но теперь, когда еретика больше нельзя принудить к исповеданию обычного верования, его верование стараются представить как можно более противоположным обычному. Отклоняется ли он от установленной теологической догмы? Тогда он должен быть атеистом; как бы недопустимым он ни считал этот термин. Считает ли он спиритуалистические интерпретации явлений недействительными? Тогда он должен быть классифицирован как материалист; как бы возмущенно он ни отвергал это имя. И точно так же, какие бы различия ни существовали между естественной моралью и сверхъестественной моралью, стало политикой преувеличивать их до фундаментальных антагонизмов. В соответствии с этой политикой, вероятно, будут выделены для порицания из этого тома доктрины, которые, взятые сами по себе, могут легко быть представлены как совершенно неверные. С целью ясности я рассматривал отдельно некоторые коррелятивные аспекты поведения, делая выводы, каждый из которых становится неверным, если его отделить от другого; и тем самым дал обильную возможность для искажения.

Отношения этого труда к работам, предшествующим ему в серии, таковы, что предполагают частые ссылки. Содержа, как он это делает, результат принципов, изложенных в каждой из них, я счел невозможным обойтись без повторного изложения этих принципов. Далее, представление их в их отношениях к различным этическим теориям сделало необходимым в каждом случае кратко напоминать читателю, что они собой представляют и как они выведены. Отсюда количество повторений, которое некоторым, вероятно, покажется утомительным. Я, однако, не очень сожалею об этом почти неизбежном результате; ибо только путем разнообразного повторения чуждые концепции могут быть навязаны сопротивляющимся умам.

Июнь, 1879 г.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER I.

 
Page.

Conduct in General
1

CHAPTER II.

The Evolution of Conduct
7

CHAPTER III.

Good and Bad Conduct
23

CHAPTER IV.

Ways of Judging Conduct
54

CHAPTER V.

The Physical View
75

CHAPTER VI.

The Biological View
88

CHAPTER VII.

The Psychological View
121

CHAPTER VIII.

The Sociological View
157

CHAPTER IX.

Criticisms and Explanations
178

CHAPTER X.

The Relativity of Pains and Pleasures
206

CHAPTER XI.

Egoism versus Altruism
221

CHAPTER XII.

Altruism versus Egoism
237

CHAPTER XIII.

Trial and Compromise
258

CHAPTER XIV.

Conciliation
285

CHAPTER XV.

Absolute and Relative Ethics
304

CHAPTER XVI.

The Scope of Ethics
332

ДАННЫЕ ЭТИКИ.

ГЛАВА I. ПОВЕДЕНИЕ В ОБЩЕМ ВИДЕ.

§ 1. Доктрина о том, что корреляты подразумевают друг друга — что нельзя мыслить отца, не думая о ребенке, и что не может быть сознания высшего без сознания низшего — имеет одним из своих обычных примеров необходимую связь между концепциями целого и части. Помимо первичной истины о том, что никакая идея целого не может быть сформирована без зарождающейся идеи частей, составляющих его, и что никакая идея части не может быть сформирована без зарождающейся идеи некоторого целого, к которому она принадлежит, существует вторичная истина о том, что не может быть правильной идеи части без правильной идеи коррелятивного целого. Существует несколько способов, которыми неадекватное знание одного влечет за собой неадекватное знание другого.

Если часть мыслится без какой-либо связи с целым, она сама становится целым — независимой сущностью; и ее отношения к существованию в целом понимаются неверно. Далее, размер части по сравнению с размером целого должен быть понят неверно, если целое не только признается включающим ее, но и представляется в своем полном объеме. И опять же, положение, которое часть занимает по отношению к другим частям, не может быть правильно понято, если нет некоторой концепции целого как в его распределении, так и в его количестве.

Еще больше, когда часть и целое, вместо того чтобы быть связаны только статически, связаны динамически, должно быть общее понимание целого, прежде чем часть может быть понята. Дикарем, который никогда не видел транспортного средства, не может быть сформирована идея использования и действия колеса. Несимметрично просверленному диску эксцентрика не может быть приписано место или цель деревенским жителем, не знакомым с механизмами. Даже механик, если он никогда не заглядывал в пианино, будет, если ему показать демпфер, неспособен понять его функцию или относительную ценность.

Больше всего, однако, там, где целое является органическим, полное понимание части подразумевает обширное понимание целого. Предположим, существо, не знающее человеческого тела, находит отделенную руку. Если она не будет ошибочно принята им за предполагаемое целое, вместо того чтобы быть понятой как часть, все же ее отношения к другим частям и ее структура были бы совершенно необъяснимы. Допуская, что сотрудничество ее костей и мышц могло быть угадано, все же никакая мысль не могла быть сформирована о доле, принимаемой рукой в действиях неизвестного целого, к которому она принадлежала; также не могло быть дано никакой интерпретации нервам и сосудам, разветвляющимся через нее, которые по отдельности относятся к определенным центральным органам. Теория структуры руки подразумевает теорию структуры тела в целом.

И эта истина справедлива не только для материальных агрегатов, но и для нематериальных агрегатов — агрегированных движений, дел, мыслей, слов. Движения Луны не могут быть полностью интерпретированы без учета движений Солнечной системы в целом. Процесс заряжания ружья бессмысленен, пока не известны последующие действия, выполняемые с ружьем. Фрагмент предложения, если не непонятен, то неверно интерпретируется в отсутствие остальной части. Отрежьте его начало и конец, и остальная часть демонстрации ничего не доказывает. Доказательства, представленные истцом, часто вводят в заблуждение, пока доказательства, которые представляет ответчик, не будут объединены с ними.

§ 2. Поведение — это целое; и, в некотором смысле, это органическое целое — агрегат взаимозависимых действий, выполняемых организмом. Тот раздел или аспект поведения, с которым имеет дело Этика, является частью этого органического целого — частью, компоненты которой неразрывно связаны с остальными. Как принято считать, раздувание огня, или чтение газеты, или прием пищи — это действия, с которыми Мораль не имеет дела. Открытие окна для проветривания комнаты, надевание пальто, когда погода холодная, считаются не имеющими этического значения. Это, однако, все части поведения. Поведение, которое мы называем хорошим, и поведение, которое мы называем плохим, включены, наряду с поведением, которое мы называем безразличным, в концепцию поведения в целом. Целое, частью которого является Этика, — это целое, состоящее из теории поведения в целом; и это целое должно быть понято, прежде чем часть может быть понята. Давайте рассмотрим это положение более внимательно.

И во-первых, как мы определим поведение? Оно не совпадает с агрегатом действий, хотя и почти совпадает. Такие действия, как действия эпилептика во время припадка, не включены в нашу концепцию поведения: концепция исключает бесцельные действия. И признавая это исключение, мы одновременно признаем все, что включено. Определение поведения, которое возникает, — это либо действия, приспособленные к целям, либо приспособление действий к целям, в зависимости от того, созерцаем ли мы сформированный корпус действий или думаем только о форме. И поведение в его полном значении должно быть принято как охватывающее все приспособления действий к целям, от простейших до самых сложных, каковы бы ни были их особые природы и рассматриваются ли они отдельно или в их совокупности.

Поведение в целом, будучи таким образом отделенным от несколько большего целого, состоящего из действий в целом, давайте теперь спросим, какое различие обычно проводится между поведением, по которому выносятся этические суждения, и остальной частью поведения. Как уже было сказано, большая часть обычного поведения безразлична. Пойду ли я сегодня к водопаду? или буду бродить вдоль морского берега? Здесь цели этически безразличны. Если я пойду к водопаду, пойду ли я через пустошь или выберу путь через лес? Здесь средства этически безразличны. И из часа в час большинство вещей, которые мы делаем, не должны оцениваться как хорошие или плохие в отношении либо целей, либо средств.

Не менее ясно и то, что переход от безразличных действий к действиям, которые являются хорошими или плохими, постепенен. Если друг, который со мной, исследовал морской берег, но не видел водопада, выбор той или иной цели больше не является этически безразличным. И если, при выборе водопада в качестве нашей цели, путь через пустошь слишком длинный для его сил, в то время как более короткий путь через лес — нет, выбор средств больше не является этически безразличным. Опять же, если вероятным результатом совершения одной экскурсии, а не другой, является то, что я не вернусь вовремя, чтобы успеть на встречу, или если выбор более длинного маршрута влечет за собой этот риск, а выбор более короткого — нет, решение в пользу той или иной цели или средств приобретает иным образом этический характер; и если встреча является важной, или очень важной, или жизненно важной для себя или других, этический характер становится выраженным. Эти примеры достаточно подскажут истину о том, что поведение, с которым Мораль не имеет дела, переходит в поведение, которое является моральным или аморальным, малыми степенями и бесчисленными способами.

Но поведение, которое должно быть осмыслено научно, прежде чем мы сможем научно осмыслить те способы поведения, которые являются объектами этических суждений, — это поведение, неизмеримо более широкое по диапазону, чем то, что только что было указано. Полное понимание поведения не может быть получено путем созерцания поведения только человеческих существ; мы должны рассматривать это как часть универсального поведения — поведения, демонстрируемого всеми живыми существами. Ибо очевидно, что это подпадает под наше определение — действия, приспособленные к целям. Поведение высших животных по сравнению с поведением человека, и поведение низших животных по сравнению с поведением высших, главным образом различаются тем, что приспособления действий к целям относительно просты и относительно неполны. И как в других случаях, так и в этом случае мы должны интерпретировать более развитое через менее развитое. Точно так же, как для того, чтобы полностью понять часть поведения, с которой имеет дело Этика, мы должны изучить человеческое поведение в целом; так, чтобы полностью понять человеческое поведение в целом, мы должны изучить его как часть того большего целого, которое состоит из поведения живых существ в целом.

И даже это целое не мыслится с необходимой полнотой, пока мы думаем только о поведении, которое в настоящее время проявляется вокруг нас. Мы должны включить в нашу концепцию менее развитое поведение, из которого это возникло с течением времени. Мы должны рассматривать поведение, которое сейчас показывают нам существа всех порядков, как результат поведения, которое привело жизнь всякого рода к ее нынешней высоте. И это равносильно тому, чтобы сказать, что нашим подготовительным шагом должно быть изучение эволюции поведения.

ГЛАВА II. ЭВОЛЮЦИЯ ПОВЕДЕНИЯ.

§ 3. Мы стали вполне знакомы с идеей эволюции структур среди восходящих типов животных. В значительной степени мы стали знакомы с мыслью, что эволюция функций шла pari passu (параллельно) с эволюцией структур. Теперь, продвигаясь на шаг вперед, мы должны сформировать концепцию эволюции поведения, как коррелирующую с этой эволюцией структур и функций.

Эти три предмета должны быть четко разграничены. Очевидно, что факты, которые излагает сравнительная морфология, образуют целое, которое, хотя его нельзя рассматривать в общем или в деталях без учета фактов, относящихся к сравнительной физиологии, является по существу независимым. Не менее ясно и то, что мы можем посвятить наше внимание исключительно той прогрессивной дифференциации функций и комбинации функций, которая сопровождает развитие структур — можем не говорить больше о характере и связях органов, чем это подразумевается в описании их отдельных и совместных действий. И предмет поведения лежит вне предмета функций, если не так далеко, как это лежит вне предмета структур, все же достаточно далеко, чтобы сделать его существенно отдельным. Ибо те функции, которые уже разнообразно скомбинированы для достижения того, что мы считаем единичными телесными актами, бесконечно перекомбинируются для достижения той координации телесных актов, которая известна как поведение.

Мы имеем дело с функциями в истинном смысле, пока мы думаем о них как о процессах, осуществляемых внутри тела; и, не выходя за пределы физиологии, мы можем рассматривать их приспособленные комбинации, пока они рассматриваются как части жизненного консенсуса. Если мы наблюдаем, как легкие насыщают кислородом кровь, которую сердце посылает к ним; как сердце и легкие вместе снабжают насыщенной кислородом кровью желудок, и тем самым позволяют ему выполнять свою работу; как они сотрудничают с различными секреторными и экскреторными железами для содействия пищеварению и удаления отходов; и как все они соединяются, чтобы поддерживать мозг в пригодном состоянии для осуществления тех действий, которые косвенно способствуют поддержанию жизни в целом; мы имеем дело с функциями. Даже рассматривая, как части, которые действуют непосредственно на окружающую среду — ноги, руки, крылья — выполняют свои обязанности, мы все еще имеем дело с функциями в том их аспекте, который составляет физиологию, пока мы ограничиваем наше внимание внутренними процессами и внутренними комбинациями их.

Но мы вступаем в предмет поведения, когда начинаем изучать такие комбинации среди действий сенсорных и моторных органов, которые проявляются внешне. Предположим, что вместо наблюдения за теми сокращениями мышц, с помощью которых оптические оси сходятся и фокусы глаз настраиваются (что является частью физиологии), и вместо наблюдения за сотрудничеством других нервов, мышц и костей, с помощью которых рука перемещается в определенное место и пальцы сжимаются (что также является частью физиологии), мы наблюдаем, как оружие захватывается рукой под руководством глаз. Мы теперь переходим от мысли о комбинированных внутренних функциях к мысли о комбинированных внешних движениях. Несомненно, если бы мы могли проследить церебральные процессы, которые сопровождают это, мы бы нашли внутреннюю физиологическую координацию, соответствующую внешней координации действий. Но это допущение согласуется с утверждением, что, когда мы игнорируем внутреннюю комбинацию и обращаем внимание только на внешнюю комбинацию, мы переходим от части физиологии к части поведения. Ибо, хотя можно возразить, что внешняя комбинация, приведенная в качестве примера, слишком проста, чтобы быть правильно включенной под названием поведения, все же мгновение размышления показывает, что она соединена с тем, что мы называем поведением, незаметными градациями. Предположим, захваченное оружие используется для отражения удара. Предположим, наносится ответный удар. Предположим, агрессор бежит, и его преследуют. Предположим, происходит борьба и передача его полиции. Предположим, следуют многие и разнообразные акты, составляющие судебное преследование. Очевидно, что начальное приспособление акта к цели, неотделимое от остальных, должно быть включено вместе с ними под одну и ту же общую рубрику; и очевидно, что от этого начального простого приспособления, по сути не имеющего морального характера, мы переходим постепенно к самым сложным приспособлениям и к тем, по которым выносятся моральные суждения.

Следовательно, исключая все внутренние координации, наш предмет здесь — это агрегат всех внешних координаций; и этот агрегат включает не только простейшие, а также самые сложные, выполняемые человеческими существами, но также те, которые выполняются всеми низшими существами, рассматриваемыми как менее или более развитые.

§ 4. Уже вопрос: Что составляет прогресс в эволюции поведения, когда мы прослеживаем его от низших типов живых существ до высших? был отвечен по смыслу. Несколько примеров теперь выведут ответ на видное место.

Мы видели, что поведение отличается от совокупности действий исключением бесцельных действий; но в ходе эволюции это различие возникает постепенно. У самых низших существ большинство движений, совершаемых из момента в момент, имеют не более распознаваемые цели, чем борьба эпилептика. Инфузория плавает случайным образом, определяемая в своем курсе не воспринимаемым объектом, который нужно преследовать или от которого нужно убежать, а, по-видимому, изменяющимися стимулами в ее среде; и ее акты, не приспособленные каким-либо заметным образом к целям, приводят ее то в контакт с каким-то питательным веществом, которое она поглощает, то в окрестности какого-то существа, которым она проглатывается и переваривается. Не имея тех развитых чувств и моторных способностей, которыми обладают высшие животные, девяносто девять из ста этих крошечных животных, каждое из которых живет всего несколько часов, исчезают либо из-за недоедания, либо из-за разрушения. Поведение состоит из действий, настолько мало приспособленных к целям, что жизнь продолжается только до тех пор, пока случайности окружающей среды благоприятны. Но когда среди водных существ мы наблюдаем одно, которое, хотя все еще низкого типа, намного выше инфузории — скажем, коловратку — мы видим, как вместе с большим размером, более развитыми структурами и большей способностью комбинировать функции идет прогресс в поведении. Мы видим, как своими вращающимися ресничками она всасывает в качестве пищи этих мелких животных, движущихся вокруг; как своим цепким хвостом она прикрепляется к какому-то подходящему объекту; как, втягивая свои внешние органы и сокращая свое тело, она сохраняет себя от того или иного вреда, время от времени угрожающего; и как таким образом, лучше приспосабливая свои собственные действия, она становится менее зависимой от действий, происходящих вокруг, и так сохраняет себя в течение более длительного периода.

Высшее подцарство, как Моллюски, еще лучше иллюстрирует этот контраст. Когда мы сравниваем низкого моллюска, такого как плавающая асцидия, с высоким моллюском, таким как головоногий, нам снова показывают, что большая органическая эволюция сопровождается более развитым поведением. Находясь во власти каждого морского существа, достаточно большого, чтобы проглотить его, и дрейфуя по течениям, которые могут случайно удержать его в море или могут случайно оставить его фатально выброшенным на берег, асцидия демонстрирует лишь небольшое приспособление актов к целям по сравнению с головоногим; который, то ползая по пляжу, то исследуя скалистые расщелины, то плавая в открытой воде, то бросаясь за рыбой, то прячась от какого-то более крупного животного в облаке чернил, и используя свои присосочные руки в одно время для закрепления себя, а в другое для удержания своей добычи; выбирает, комбинирует и соразмеряет свои движения из минуты в минуту, чтобы избежать опасностей, которые угрожают, в то время как использует шансы на пищу, которые предлагаются: так показывая нам разнообразные виды деятельности, которые, достигая специальных целей, достигают общей цели обеспечения продолжения деятельности.

Среди позвоночных животных мы аналогично прослеживаем, вместе с прогрессом в структурах и функциях, этот прогресс в поведении. Рыба, блуждающая наугад в поисках чего-нибудь поесть, способная обнаружить это по запаху или зрению только на коротких расстояниях, и то и дело бросающаяся прочь в тревоге при приближении более крупной рыбы, делает приспособления актов к целям, которые относительно немногочисленны и просты по своим видам; и показывает нам, как следствие, насколько мала средняя продолжительность жизни. Так мало выживает до зрелости, что, чтобы компенсировать разрушение невылупившихся молодых особей, мелкой рыбешки и полувзрослых особей, миллион икринок должен быть отложен треской, чтобы две могли достичь возраста нереста. Напротив, у высокоразвитого млекопитающего, такого как слон, те общие действия, выполняемые совместно с рыбой, гораздо лучше приспособлены к своим целям. Зрением, а также, вероятно, обонянием, он обнаруживает пищу на относительно больших расстояниях; и когда, с интервалами, возникает потребность в бегстве, достигается относительно большая скорость. Но главное различие возникает из добавления новых наборов приспособлений. Мы имеем комбинированные действия, которые облегчают питание — отламывание сочных и плодоносящих ветвей, выбор съедобных растений на сравнительно широком пространстве; и, в случае опасности, безопасность может быть достигнута не только бегством, но, при необходимости, защитой или атакой: приводя в комбинированное использование бивни, хобот и тяжелые ноги. Далее, мы видим различные вспомогательные акты, приспособленные к вспомогательным целям — то поход в реку для прохлады и использование хобота как средства проецирования воды на тело; то использование ветки для сметания мух со спины; то издание сигнальных звуков для тревоги стада и адаптация действий к таким звукам, когда они сделаны другими. Очевидно, эффект этого более высокоразвитого поведения заключается в обеспечении баланса органических действий в течение гораздо более длительных периодов.

И теперь, изучая действия высших млекопитающих, человечества, мы не только обнаруживаем, что приспособления актов к целям как более многочисленны, так и лучше, чем среди низших млекопитающих, но мы обнаруживаем то же самое при сравнении действий высших рас людей с действиями низших рас. Если мы возьмем любую из основных достигнутых целей, мы увидим большую полноту достижения цивилизованным человеком, чем дикарем; и мы также видим достижение относительно многочисленных второстепенных целей, способствующих основным целям. В питании ли это? Пища получается более регулярно в ответ на аппетит; она гораздо выше по качеству; она свободна от грязи; она больше по разнообразию; она лучше приготовлена. В тепле ли это? Характеры тканей и форм предметов, используемых для одежды, и их адаптации к требованиям изо дня в день и из часа в час, намного превосходят. В жилищах ли это? Между укрытием из веток и травы, которое строит самый низший дикарь, и особняком цивилизованного человека, контраст в аспекте не более экстремален, чем контраст в количестве и эффективности приспособлений актов к целям, проявленный в их соответствующих конструкциях. И когда с обычными видами деятельности дикаря мы сравниваем обычные цивилизованные виды деятельности — как бизнес торговца, который включает умноженные и сложные транзакции, растянутые на длительные периоды, или как профессиональные занятия, подготовленные тщательными исследованиями и ежедневно осуществляемые в бесконечно разнообразных формах, или как политические дискуссии и агитации, направленные то на проведение этой меры, то на поражение той — мы видим наборы приспособлений актов к целям, не только неизмеримо превосходящие те, что наблюдаются среди низших рас людей по разнообразию и запутанности, но наборы, которым низшие расы людей не представляют ничего аналогичного. И вместе с этой большей проработанностью жизни, вызванной преследованием более многочисленных целей, идет та увеличенная продолжительность жизни, которая составляет высшую цель.

И здесь предлагается необходимость дополнения этой концепции развивающегося поведения. Ибо, помимо того, что это улучшающееся приспособление актов к целям, такое как способствует продлению жизни, это такое, которое способствует увеличению количества жизни. Пересмотр примеров, приведенных выше, покажет, что продолжительность жизни сама по себе не является мерой эволюции поведения; но что количество жизни должно быть принято во внимание. Устрица, адаптированная своей структурой к рассеянной пище, содержащейся в воде, которую она всасывает, и защищенная своей раковиной почти от всех опасностей, может жить дольше, чем каракатица, которая имеет такие превосходные способности справляться с многочисленными случайностями; но тогда сумма жизненных действий в течение любого данного интервала гораздо меньше у устрицы, чем у каракатицы. Так червь, обычно защищенный от большинства врагов землей, через которую он прорывается, которая также поставляет достаточное количество его скудной пищи, может иметь большую долговечность, чем многие из его членистых родственников, насекомых; но одно из них в течение своего существования как личинка и имаго может испытать большее количество изменений, которые составляют жизнь. И не иначе обстоит дело, когда мы сравниваем более развитых с менее развитыми среди человечества. Разница между средними продолжительностями жизней дикаря и цивилизованного человека не является истинной мерой разницы между совокупностями их двух жизней, рассматриваемых как агрегаты мысли, чувства и действия. Следовательно, оценивая жизнь путем умножения ее длины на ее широту, мы должны сказать, что увеличение ее, которое сопровождает эволюцию поведения, проистекает из увеличения обоих факторов. Более умноженные и разнообразные приспособления актов к целям, с помощью которых более развитое существо из часа в час выполняет более многочисленные требования, по отдельности добавляют к деятельности, которая осуществляется параллельно, и по отдельности помогают сделать большим период, в течение которого такие одновременные действия продолжаются. Каждая дальнейшая эволюция поведения расширяет агрегат действий, способствуя при этом удлинению его.

§ 5. Обратимся теперь к дальнейшему аспекту явлений, отдельному от последнего, но обязательно связанному с ним. До сих пор мы рассматривали только те приспособления актов к целям, которые имеют своей конечной целью полную индивидуальную жизнь. Теперь мы должны рассмотреть те приспособления, которые имеют своей конечной целью жизнь вида.

Самосохранение в каждом поколении все время зависело от сохранения потомства предыдущими поколениями. И в той мере, в какой эволюция поведения, способствующего индивидуальной жизни, высока, подразумевая высокую организацию, ранее должно было существовать высокоразвитое поведение, способствующее воспитанию молодых. На протяжении восходящих ступеней животного царства этот второй вид поведения представляет стадии прогресса, подобные тем, которые мы наблюдали в первом. Внизу, где структуры и функции мало развиты, а способность приспособления актов к целям невелика, нет поведения, должным образом названного, способствующего спасению вида. Поведение, поддерживающее расу, подобно поведению, поддерживающему себя, возникает постепенно из того, что нельзя назвать поведением: приспособленные действия предшествуют неприспособленным.

Простейшие спонтанно делятся и подразделяются вследствие физических изменений, над которыми они не имеют контроля; или, в другое время, после периода покоя, распадаются на крошечные части, каждая из которых вырастает в новых особей. Ни в том, ни в другом случае нельзя утверждать наличие поведения. Выше процесс заключается в созревании, с интервалами, зародышевых клеток и сперматозоидов, которые, при случае, отправляются в окружающую воду и оставляются на произвол судьбы: возможно, одна из десяти тысяч выживает до зрелости. Здесь, опять же, мы видим только развитие и рассеивание, происходящие отдельно от родительской заботы. Типы выше этих, как рыбы, которые выбирают подходящие места, в которых откладывают свою икру, или как высшие ракообразные, которые носят массы икры с собой, пока они не вылупятся, демонстрируют приспособления актов к целям, которые мы можем должным образом назвать поведением, хотя оно и простейшего вида. Там, где, как среди некоторых рыб, самец охраняет яйца, отгоняя злоумышленников, существует дополнительное приспособление актов к целям; и применимость названия поведения более решительна.

Переходя сразу к существам, намного превосходящим, таким как птицы, которые, строя гнезда и сидя на своих яйцах, кормят свои выводки в течение значительных периодов и дают им помощь после того, как они могут летать; или таким как млекопитающие, которые, вскармливая своих молодых в течение некоторого времени, продолжают впоследствии приносить им пищу или защищать их, пока они кормятся, пока они не достигнут возраста, в котором они могут обеспечить себя; нам показывают, как это поведение, которое способствует поддержанию расы, развивается рука об руку с поведением, которое способствует самоподдержанию. Та лучшая организация, которая делает возможным последнее, делает возможным и первое.

Человечество демонстрирует большой прогресс подобного рода. По сравнению с животными, дикарь, более высокий в своем самоподдерживающем поведении, выше также в своем расоподдерживающем поведении. Большее число потребностей потомства обеспечивается; и родительская забота, длящаяся дольше, распространяется на дисциплинирование потомства в искусствах и привычках, которые подготавливают их к их условиям существования. Поведение этого порядка, равно как и поведение первого порядка, мы видим развивающимся в еще большей степени, когда мы поднимаемся от дикаря к цивилизованному человеку. Приспособления актов к целям в воспитании детей становятся гораздо более сложными, одинаково по количеству встреченных целей, разнообразию используемых средств и эффективности их адаптаций; и помощь и надзор продолжаются в течение гораздо большей части ранней жизни.

Прослеживая эволюцию поведения, чтобы мы могли сформировать истинную концепцию поведения в целом, мы должны таким образом признать эти два вида как взаимно зависимые. Говоря в общем, ни один не может развиваться без эволюции другого; и высшие эволюции обоих должны быть достигнуты одновременно.

§ 6. Однако заключить, что при достижении идеального приспособления актов к целям, способствующим индивидуальной жизни и воспитанию потомства, эволюция поведения становится полной, — значит заключить ошибочно. Или, скорее, я должен сказать, что это ошибка — предполагать, что любой из этих видов поведения может принять свою высшую форму, без того чтобы его высшая форма была принята третьим видом поведения, который еще предстоит назвать.

Многочисленные существа всех видов, которые наполняют землю, не могут жить полностью отдельно друг от друга, но более или менее находятся в присутствии друг друга — мешают друг другу. В значительной мере приспособления актов к целям, которые мы рассматривали, являются компонентами той «борьбы за существование», которая ведется как между членами одного и того же вида, так и между членами разных видов; и, очень часто, успешное приспособление, сделанное одним существом, влечет за собой неуспешное приспособление, сделанное другим существом, либо того же вида, либо другого вида. Чтобы плотоядное могло жить, травоядные должны умереть; и чтобы его молодые могли быть выращены, молодые более слабых существ должны остаться сиротами. Поддержание ястреба и его выводка влечет за собой смерти многих мелких птиц; и чтобы мелкие птицы могли размножаться, их потомство должно быть накормлено бесчисленными принесенными в жертву червями и личинками. Конкуренция среди членов одного и того же вида имеет сходные, хотя и менее заметные результаты. Более сильный часто уносит силой добычу, которую поймал более слабый. Монополизируя определенные охотничьи угодья, более свирепые загоняют других своего вида в менее благоприятные места. С травоядными животными тоже верно то же самое: лучшая пища обеспечивается более энергичными особями, в то время как менее энергичные и хуже питающиеся погибают либо непосредственно от недоедания, либо косвенно от возникающей неспособности избежать врагов. То есть, среди существ, чьи жизни ведутся антагонистически, каждый из двух видов поведения, очерченных выше, должен оставаться несовершенно развитым. Даже у тех немногих их видов, которым мало что угрожает от врагов или конкурентов, как львы или тигры, все еще существует неизбежная неудача в приспособлениях актов к целям к концу жизни. Смерть от голода из-за неспособности поймать добычу показывает недостижение поведением своего идеала.

Это несовершенно развитое поведение вводит нас через антитезу к поведению, которое совершенно развито. Созерцание этих приспособлений актов к целям, которые упускают полноту, потому что они не могут быть сделаны одним существом без того, чтобы другие существа не были предотвращены от их совершения, вызывает мысль о приспособлениях таких, что каждое существо может совершать их, не предотвращая их совершение другими существами. Что высшая форма поведения должна быть так выделена, является неизбежным следствием; ибо, пока форма поведения такова, что приспособления актов к целям одними делают необходимыми неприспособления другими, остается место для модификаций, которые приводят поведение в форму, избегающую этого, и тем самым делающую совокупность жизни большей.

От абстрактного перейдем к конкретному. Признавая людей существами, чье поведение наиболее развито, давайте спросим, при каких условиях их поведение во всех трех аспектах его эволюции достигает своего предела. Очевидно, пока жизни ведутся полностью хищнически, как у дикарей, приспособления актов к целям не достигают этой высшей формы поведения во всех отношениях. Индивидуальная жизнь, плохо ведомая из часа в час, преждевременно обрывается; воспитание потомства часто терпит неудачу и является неполным, когда не терпит неудачи; и в той мере, в какой цели самоподдержания и расоподдержания встречены, они встречены разрушением других существ другого вида или того же вида. В социальных группах, сформированных путем соединения и пересоединения примитивных орд, поведение остается несовершенно развитым в той пропорции, в какой продолжаются антагонизмы между группами и антагонизмы между членами одной и той же группы — два признака, обязательно связанные; поскольку природа, которая побуждает к международной агрессии, побуждает к агрессии индивидов друг на друга. Следовательно, предел эволюции может быть достигнут поведением только в постоянно мирных обществах. То идеальное приспособление актов к целям в поддержании индивидуальной жизни и воспитании новых особей, которое осуществляется каждым без препятствования другим в осуществлении подобных идеальных приспособлений, в самом своем определении показано как составляющее вид поведения, к которому можно приблизиться только по мере того, как война уменьшается и вымирает.

Пробел в этом очерке должен быть теперь заполнен. Остается дальнейший прогресс, еще даже не намеченный. Ибо помимо такого поведения, что каждый достигает своих целей, не предотвращая других от достижения их целей, члены общества могут оказывать взаимную помощь в достижении целей. И если, либо косвенно путем промышленного сотрудничества, либо непосредственно путем добровольной помощи, сограждане могут облегчить друг другу приспособления актов к целям, тогда их поведение принимает еще более высокую фазу эволюции; поскольку все, что облегчает совершение приспособлений каждым, увеличивает совокупность сделанных приспособлений и служит для того, чтобы сделать жизни всех более полными.

§ 7. Читатель, который вспоминает определенные пассажи в «Основных началах», в «Основах биологии» и в «Основах психологии», воспримет вышеприведенное как пересказ в другой форме обобщений, изложенных в этих работах. Особенно он будет напомнен о положении, что Жизнь есть «определенная комбинация гетерогенных изменений, как одновременных, так и последовательных, в соответствии с внешними сосуществованиями и последовательностями»; и еще более о той сокращенной и менее специфической формуле, в которой Жизнь, как говорят, есть «непрерывное приспособление внутренних отношений к внешним отношениям».

Представление фактов, сделанное здесь, отличается от представлений, сделанных ранее, главным образом игнорированием внутренней части соответствия и вниманием исключительно к той внешней части, которая состоит из видимых действий. Но оба они находятся в гармонии; и читатель, который желает далее подготовить себя к рассмотрению нашей настоящей темы с точки зрения эволюции, может с выгодой присоединить к вышеприведенному более специальному аспекту явлений более общие аспекты, очерченные ранее.

После этого мимолетного замечания я возвращаюсь к основному положению, изложенному в этих двух главах, которое, я думаю, было полностью оправдано. Руководствуясь истиной о том, что, поскольку поведение, с которым имеет дело Этика, является частью поведения в целом, поведение в целом должно быть понято в общем, прежде чем эта часть может быть понята специально; и руководствуясь дальнейшей истиной о том, что для понимания поведения в целом мы должны понять эволюцию поведения, мы были приведены к тому, чтобы увидеть, что Этика имеет своим предметом ту форму, которую универсальное поведение принимает в течение последних стадий своей эволюции. Мы также пришли к выводу, что эти последние стадии в эволюции поведения — это те, которые демонстрируются высшим типом существа, когда он вынужден, из-за увеличения численности, жить все больше и больше в присутствии своих собратьев. И последовало следствие, что поведение приобретает этическую санкцию в той пропорции, в какой виды деятельности, становясь все менее и менее воинственными и все более и более промышленными, являются такими, которые не делают необходимыми взаимный вред или препятствия, но согласуются с сотрудничеством и взаимной помощью и способствуются ими.

Эти следствия Гипотезы эволюции, мы теперь увидим, гармонируют с ведущими моральными идеями, к которым люди пришли иным образом.

ГЛАВА III. ХОРОШЕЕ И ПЛОХОЕ ПОВЕДЕНИЕ.

§ 8. Сравнивая его значения в различных связях и наблюдая, что у них общего, мы узнаем существенное значение слова; и существенное значение слова, которое применяется разнообразно, может быть лучше всего изучено путем сравнения друг с другом тех его применений, которые расходятся наиболее широко. Давайте таким образом установим, что означают хорошее и плохое.

В каких случаях мы различаем как хороший нож, ружье, дом? И какая черта заставляет нас говорить о плохом зонтике или плохой паре ботинок? Характеры, здесь предсказываемые словами хороший и плохой, не являются внутренними характерами; ибо помимо человеческих потребностей такие вещи не имеют ни достоинств, ни недостатков. Мы называем эти предметы хорошими или плохими в зависимости от того, насколько они хорошо или плохо приспособлены для достижения предписанных целей. Хороший нож — это тот, который будет резать; хорошее ружье — это то, которое стреляет далеко и точно; хороший дом — это тот, который должным образом дает искомые укрытие, комфорт и удобство. Напротив, плохость, приписываемая зонтику или паре ботинок, относится к их неудачам в выполнении целей защиты от дождя и комфортной защиты ног, с должным вниманием к внешнему виду.

Так обстоит дело, когда мы переходим от неодушевленных предметов к неодушевленным действиям. Мы называем день плохим, в который штормы мешают нам удовлетворить некоторые из наших желаний. Хороший сезон — это выражение, используемое, когда погода способствовала производству ценных урожаев.

Если от безжизненных вещей и действий мы переходим к живым, мы аналогично обнаруживаем, что эти слова в их текущих применениях относятся к эффективному подчинению. Доброта или плохость легавой или охотничьей собаки, овцы или быка, игнорируя все другие атрибуты этих существ, относятся в одном случае к пригодности их действий для осуществления целей, для которых люди используют их, а в другом случае к качествам их плоти, как адаптирующим ее для поддержания человеческой жизни.

А те действия людей, которые, морально рассматриваемые, безразличны, мы классифицируем как хорошие или плохие в зависимости от их успеха или неудачи. Хороший прыжок — это прыжок, который, игнорируя отдаленные цели, хорошо достигает непосредственной цели прыжка; и удар в бильярде называется хорошим, когда движения искусно приспособлены к требованиям. Противоположно, плохость походки, которая является шаркающей, и речи, которая невнятна, утверждается из-за относительной неприспособленности актов к целям.

Таким образом, признавая значения хорошего и плохого, как они используются иначе, мы лучше поймем их значения, как они используются при характеристике поведения под его этическими аспектами. Здесь тоже наблюдение показывает, что мы применяем их в зависимости от того, являются ли приспособления актов к целям эффективными или нет. Эта истина несколько замаскирована. Запутанность социальных отношений такова, что действия людей часто одновременно влияют на благополучие себя, потомства и сограждан. Отсюда возникает путаница в суждении о действиях как о хороших или плохих; поскольку действия, хорошо приспособленные для достижения целей одного порядка, могут предотвратить достижение целей других порядков. Тем не менее, когда мы распутываем три порядка целей и рассматриваем каждый отдельно, становится ясно, что поведение, которое достигает каждого вида цели, рассматривается как относительно хорошее; и рассматривается как относительно плохое, если оно не достигает ее.

Возьмем сначала первичный набор приспособлений — те, что способствуют индивидуальной жизни. Помимо одобрения или неодобрения его дальнейших целей, человек, который сражается, как говорят, делает хорошую защиту, если его защита хорошо приспособлена для самосохранения; и, суждения о других аспектах его поведения остаются прежними, он навлекает на себя неблагоприятный вердикт, в той мере, в какой его непосредственные акты касаются, если они тщетны. Доброта, приписываемая деловому человеку, как таковому, измеряется активностью и способностью, с которой он покупает и продает с выгодой; и может сосуществовать с жестким обращением с иждивенцами, которое порицается. Хотя, неоднократно одалживая деньги другу, который топит один заем за другим, человек делает то, что, рассматриваемое само по себе, считается похвальным; однако, если он делает это до степени, приводящей к его собственной гибели, он считается заслуживающим порицания за самопожертвование, зашедшее слишком далеко. И так обстоит дело с мнениями, которые мы выражаем из часа в час о тех актах людей вокруг, которые влияют на их здоровье и личное благополучие. «Вы не должны были этого делать»; — это упрек, данный тому, кто переходит улицу среди опасного потока транспортных средств. «Вы должны были сменить одежду»; — говорится другому, который простудился после того, как промок. «Вы были правы, взяв квитанцию»; «вы были неправы, инвестировав без совета»; — это обычные критические замечания. Все такие одобряющие и неодобряющие высказывания делают молчаливое утверждение, что, при прочих равных условиях, поведение является правильным или неправильным в зависимости от того, делают ли его специальные акты, хорошо или плохо приспособленные к специальным целям, или не делают они способствующими общей цели самосохранения.

Эти этические суждения, которые мы выносим в отношении эгоистических поступков, обычно мало подчеркиваются; отчасти потому, что побуждения эгоистических желаний, как правило, достаточно сильны и не нуждаются в моральном принуждении, а отчасти потому, что побуждения альтруистических желаний, менее сильные и часто подавляемые, действительно нуждаются в моральном принуждении. Отсюда возникает контраст. Переходя ко второму классу приспособлений действий к целям, которые способствуют воспитанию потомства, мы больше не находим никакой неясности в применении к ним слов «хороший» и «плохой» в зависимости от того, являются ли они эффективными или неэффективными. Выражения «хороший уход» и «плохой уход», относятся ли они к снабжению пищей, количеству и качеству одежды или к должному удовлетворению младенческих потребностей час за часом, молчаливо признают в качестве особых целей, которые должны быть достигнуты, содействие жизненным функциям с прицелом на общую цель продолжения жизни и роста. Мать называют хорошей, если она, заботясь обо всех физических потребностях своих детей, также корректирует свое поведение способами, способствующими их психическому здоровью; а плохой отец — это тот, кто либо не обеспечивает свою семью предметами первой необходимости, либо иным образом действует во вред их телам или умам. То же самое касается образования, которое им дается или для них обеспечивается. Хорошее или плохое утверждается в отношении него (хотя часто с малой последовательностью) в зависимости от того, насколько его методы адаптированы к физическим и психическим требованиям, чтобы способствовать жизни детей в данный момент, одновременно подготавливая их к ведению полноценной и продолжительной взрослой жизни.

Наиболее решительно, однако, слова «хороший» и «плохой» применяются к поведению в том его третьем разделе, который включает в себя поступки, посредством которых люди воздействуют друг на друга. При поддержании собственной жизни и воспитании потомства приспособления действий людей к целям настолько склонны препятствовать аналогичным приспособлениям других людей, что настаивание на необходимых ограничениях должно быть постоянным; а вред, причиняемый вмешательством людей в действия друг друга, направленные на поддержание жизни, настолько велик, что запреты должны быть категоричными. Отсюда тот факт, что слова «хороший» и «плохой» стали специально ассоциироваться с действиями, которые способствуют полноценной жизни других, и действиями, которые препятствуют их полноценной жизни. Доброта, взятая сама по себе, предполагает прежде всего поведение того, кто помогает больным восстановить нормальную жизнеспособность, помогает несчастным вернуть средства к существованию, защищает тех, кому угрожает вред в отношении личности, собственности или репутации, и содействует всему, что обещает улучшить жизнь всех его ближних. Напротив, злоба вызывает в памяти, как свой главный коррелят, поведение того, кто, ведя свою собственную жизнь, вредит жизни других, нанося ущерб их телам, уничтожая их имущество, обманывая их, клевеща на них.

Таким образом, действия всегда называются хорошими или плохими в зависимости от того, насколько они хорошо или плохо приспособлены к целям; и любая непоследовательность в нашем использовании этих слов проистекает из непоследовательности целей. Здесь, однако, изучение поведения в целом и эволюции поведения подготовило нас к тому, чтобы гармонизировать эти интерпретации. Вышеизложенное показывает, что поведение, к которому мы применяем название «хорошее», является относительно более развитым поведением; а «плохое» — это название, которое мы применяем к поведению, которое является относительно менее развитым. Мы видели, что эволюция, стремящаяся всегда к самосохранению, достигает своего предела, когда индивидуальная жизнь является наибольшей как по длине, так и по широте; и теперь мы видим, что, оставляя в стороне другие цели, мы рассматриваем как хорошее поведение, способствующее самосохранению, а как плохое — поведение, ведущее к самоуничтожению. Было показано, что вместе с возрастающей силой поддержания индивидуальной жизни, которую приносит эволюция, идет возрастающая сила увековечения вида путем воспитания потомства, и что в этом направлении эволюция достигает своего предела, когда необходимое число молодых особей, сохраненных до зрелости, становится пригодным для жизни, полной по своей полноте и продолжительности; и здесь оказывается, что родительское поведение называется хорошим или плохим в зависимости от того, приближается ли оно к этому идеальному результату или не достигает его. Наконец, мы пришли к выводу, что установление ассоциированного состояния как делает возможной, так и требует такой формы поведения, при которой жизнь может быть завершена в каждом и в его потомстве не только без предотвращения завершения ее в других, но и с содействием ей в других; и мы обнаружили выше, что это та форма поведения, которая наиболее решительно называется хорошей. Более того, точно так же, как мы видели там, что эволюция становится наивысшей возможной, когда поведение одновременно достигает наибольшей совокупности жизни в себе, в потомстве и в ближних; так и здесь мы видим, что поведение, называемое хорошим, поднимается до поведения, мыслимого как наилучшее, когда оно выполняет все три класса целей одновременно.

§ 9. Содержится ли какой-либо постулат в этих суждениях о поведении? Есть ли какое-либо допущение, сделанное при назывании хорошими действий, способствующих жизни в себе или других, и плохими тех, которые прямо или косвенно ведут к смерти, частной или общей? Да; было сделано допущение чрезвычайной значимости — допущение, лежащее в основе всех моральных оценок.

Вопрос, который должен быть определенно поставлен и на который нужно ответить перед вступлением в любую этическую дискуссию, — это вопрос, в последнее время сильно волнующий: стоит ли жить? Примем ли мы пессимистический взгляд? Или мы примем оптимистический взгляд? Или мы, взвесив пессимистические и оптимистические аргументы, придем к выводу, что чаша весов склоняется в пользу квалифицированного оптимизма?

От ответа на этот вопрос полностью зависит каждое решение относительно хорошего или плохого характера поведения. Теми, кто считает, что жизнь — это не благо, а несчастье, поведение, которое ее продлевает, должно скорее порицаться, чем хвалиться; поскольку прекращение нежелательного существования является тем, чего следует желать, то, что вызывает его прекращение, должно приветствоваться; в то время как действия, способствующие его продолжению, будь то в себе или в других, должны порицаться. Те же, кто, с другой стороны, придерживается оптимистического взгляда или кто, если не являются чистыми оптимистами, все же полагает, что в жизни добро превосходит зло, привержены противоположным оценкам; и должны рассматривать как поведение, подлежащее одобрению, то, которое поощряет жизнь в себе и других, и как поведение, подлежащее неодобрению, то, которое вредит или угрожает жизни в себе или других.

Конечный вопрос, следовательно, таков: была ли эволюция ошибкой; и особенно та эволюция, которая улучшает приспособление действий к целям на восходящих ступенях организации? Если считается, что лучше было бы вообще не иметь никакого одушевленного существования и что чем скорее оно подойдет к концу, тем лучше; тогда возникает один набор выводов относительно поведения. Если, напротив, считается, что чаша весов склоняется в пользу одушевленного существования, и если, далее, считается, что в будущем этот баланс может быть увеличен; тогда возникает противоположный набор выводов. Даже если бы было заявлено, что ценность жизни следует судить не по ее внутреннему характеру, а скорее по ее внешним последствиям — по определенным результатам, которые следует ожидать, когда жизнь пройдет, — конечный вопрос вновь появляется в новой форме. Ибо, хотя сопутствующее вероучение может отрицать преднамеренное сокращение жизни, которая является жалкой, оно не может оправдать необоснованное удлинение такой жизни. Законодательство, способствующее увеличению долголетия, с пессимистической точки зрения оставалось бы предосудительным, в то время как с оптимистической точки зрения оно было бы похвальным.

Но теперь, имеют ли эти непримиримые мнения что-то общее? Поскольку людей можно разделить на две школы, расходящиеся по этому конечному вопросу, возникает запрос — есть ли что-то, что их радикально противоположные взгляды принимают как должное? В оптимистическом утверждении, молчаливо сделанном при использовании слов «хороший» и «плохой» обычным образом; и в пессимистическом утверждении, открыто сделанном, которое подразумевает, что слова «хороший» и «плохой» должны использоваться в обратных смыслах; обнаруживает ли исследование какое-либо общее утверждение — какое-либо утверждение, которое, содержась в обоих из них, может считаться более достоверным, чем любое из них — какое-либо общепринятое утверждение?

§ 10. Да, существует один постулат, в котором согласны пессимисты и оптимисты. Оба их аргумента исходят из того, что самоочевидно, что жизнь хороша или плоха в зависимости от того, приносит ли она избыток приятного чувства или нет. Пессимист говорит, что он осуждает жизнь, потому что она приводит к большему количеству боли, чем удовольствия. Оптимист защищает жизнь в убеждении, что она приносит больше удовольствия, чем боли. Каждый делает тот вид чувствительности, который сопровождает жизнь, критерием. Они согласны в том, что оправдание жизни как состояния бытия зависит от этого вопроса — поднимается ли среднее сознание выше точки безразличия в приятное чувство или падает ниже нее в болезненное чувство. Подразумевание, общее для их антагонистических взглядов, заключается в том, что поведение должно способствовать сохранению индивида, семьи и общества, только при условии, что жизнь приносит больше счастья, чем страданий.

Смена места действия не может изменить вердикт. Если либо пессимист, говоря, что боли жизни преобладают, либо оптимист, говоря, что удовольствия преобладают, настаивает на том, что боли, перенесенные здесь, должны быть компенсированы удовольствиями, полученными в будущем; и что таким образом жизнь, оправдана ли она или нет в своих непосредственных результатах, оправдана в своих конечных результатах; подразумевание остается тем же самым. Решение все еще достигается путем взвешивания удовольствий против болей. Одушевленное существование было бы осуждено обоими как проклятие, если бы к избытку страданий, перенесенных здесь, был добавлен избыток страданий, которые предстоит перенести в будущем. И для того, чтобы кто-либо из них рассматривал одушевленное существование как благословение, если здесь его боли, как считается, превышают его удовольствия, он должен считать, что в будущем его удовольствия превысят его боли. Таким образом, нет ухода от признания того, что, называя хорошим поведение, которое способствует жизни, и плохим поведение, которое препятствует ей или разрушает ее, и тем самым подразумевая, что жизнь есть благословение, а не проклятие, мы неизбежно утверждаем, что поведение является хорошим или плохим в зависимости от того, являются ли его совокупные эффекты приятными или болезненными.

Можно представить только одну теорию, в соответствии с которой могут быть даны другие интерпретации хорошего и плохого. Эта теория заключается в том, что люди были созданы с намерением, чтобы они были источниками страданий для самих себя; и что они обязаны продолжать жить, чтобы их создатель мог иметь удовлетворение от созерцания их страданий. Хотя это не теория, открыто разделяемая многими — хотя она не сформулирована никем таким отчетливым образом; тем не менее, немало людей принимают ее в замаскированной форме. Низшие верования пронизаны убеждением, что вид страдания приятен богам. Происходящие от кровожадных предков, такие боги естественно представляются как удовлетворенные причинением боли: при жизни они находили удовольствие в пытках других существ; и предполагается, что наблюдение за пытками до сих пор доставляет им удовольствие. Подразумеваемые концепции живут долго. Достаточно назвать индийских факиров, которые висят на крюках, и восточных дервишей, которые наносят себе раны, чтобы показать, что в значительно развитых обществах все еще можно найти многих, кто думает, что подчинение мукам приносит божественную милость. И не распространяясь о фактах и покаяниях, будет ясно, что среди христианских народов существовало и существует убеждение, что Божество, которое Иеффай думал умилостивить, принося в жертву свою дочь, может быть умилостивлено самопричиненными болями. Далее, сопутствующая этому концепция, что действия, приятные самому себе, оскорбительны для Бога, сохранилась вместе с ней и до сих пор широко распространена; если не в сформулированных догмах, то в убеждениях, которые явно действенны.

Несомненно, в современные дни такие убеждения приняли квалифицированные формы. Удовлетворения, которые свирепые боги, как предполагалось, чувствовали при созерцании пыток, были в значительной мере преобразованы в удовлетворение, испытываемое божеством при созерцании того самопричинения боли, которое, как считается, способствует конечному счастью. Но ясно, что те, кто придерживается этого модифицированного взгляда, исключены из класса, чью позицию мы здесь рассматриваем. Ограничиваясь этим классом — предполагая, что от дикаря, который приносит жертвы богу-каннибалу, есть потомки среди цивилизованных, которые считают, что человечество было создано для страданий и что их долг — продолжать жить в страданиях ради удовольствия своего создателя, мы можем только признать тот факт, что дьяволопоклонники еще не вымерли.

Опуская людей этого класса, если таковые есть, как находящихся вне или ниже аргументации, мы обнаруживаем, что все остальные открыто или молчаливо придерживаются того, что окончательным оправданием поддержания жизни может быть только получение от нее избытка приятного чувства над болезненным чувством; и что доброта или плохость могут быть приписаны действиям, которые способствуют жизни или препятствуют жизни, только при этом предположении.

И здесь мы возвращаемся к тем первичным значениям слов «хороший» и «плохой», которые мы пропустили при рассмотрении их вторичных значений. Ибо, вспоминая, что мы называем хорошими и плохими вещи, которые непосредственно производят приятные и неприятные ощущения, а также сами ощущения — хорошее вино, хороший аппетит, плохой запах, плохая головная боль — мы видим, что, ссылаясь непосредственно на удовольствия и боли, эти значения гармонируют с теми, которые косвенно ссылаются на удовольствия и боли. Если мы называем хорошим само приятное состояние, как хороший смех — если мы называем хорошим непосредственную причину приятного состояния, как хорошая музыка — если мы называем хорошим любого агента, который способствует непосредственно или отдаленно приятному состоянию, как хороший магазин, хороший учитель — если мы называем хорошим, рассматриваемым внутренне, каждое действие, так приспособленное к своей цели, чтобы способствовать самосохранению и тому избытку удовольствия, который делает самосохранение желательным — если мы называем хорошим каждый вид поведения, который помогает жизням других, и делаем это под убеждением, что жизнь приносит больше счастья, чем страданий; тогда становится неоспоримым, что, принимая во внимание непосредственные и отдаленные эффекты на всех лиц, хорошее является повсеместно приятным.

§ 11. Различные влияния — моральные, теологические и политические — сговариваются, чтобы заставить людей скрывать от самих себя эту истину. Как в более узких случаях, так и в этом самом широком случае, они становятся настолько поглощенными средствами, с помощью которых достигается цель, что в конечном итоге принимают их за саму цель. Точно так же, как деньги, которые являются средством удовлетворения потребностей, начинают рассматриваться скрягой как единственная вещь, ради которой стоит работать, оставляя потребности неудовлетворенными; так и поведение, которое люди сочли предпочтительным, потому что оно наиболее способствует счастью, стало считаться внутренне предпочтительным, не только чтобы быть сделанным непосредственной целью (чем оно и должно быть), но чтобы быть сделанным конечной целью, исключая истинную конечную цель. И все же перекрестный допрос быстро заставляет каждого признать истинную конечную цель. Точно так же, как скряга, попрошенный оправдаться, вынужден ссылаться на способность денег покупать желаемые вещи как на свою причину ценить их; так и моралист, который считает это поведение внутренне хорошим, а то внутренне плохим, если его прижать к стене, не имеет иного выбора, кроме как вернуться к их эффектам, приносящим удовольствие и боль. Чтобы доказать это, достаточно заметить, насколько невозможно было бы думать о них так, как мы думаем, если бы их эффекты были обратными.

Предположим, что раны и синяки вызывали приятные ощущения и влекли за собой повышенную способность к работе и получению удовольствия; стали бы мы рассматривать нападение так же, как сейчас? Или предположим, что самокалечение, скажем, путем отрезания руки, было одновременно внутренне приятным и способствовало выполнению процессов, посредством которых достигается личное благополучие и благополучие иждивенцев; стали бы мы считать, как сейчас, что преднамеренное нанесение вреда собственному телу должно порицаться? Или, опять же, предположим, что залезание в карман человека вызывало у него радостные эмоции, проясняя его перспективы; считалась бы кража преступлением, как в существующих юридических книгах и моральных кодексах? В этих крайних случаях никто не может отрицать, что то, что мы называем плохостью действий, приписывается им исключительно по той причине, что они влекут за собой боль, непосредственную или отдаленную, и не была бы так приписана, если бы они влекли за собой удовольствие.

Если мы рассмотрим наши концепции с их обратной стороны, этот общий факт заставляет нас обратить на него внимание с равной отчетливостью. Представьте, что забота о больном человеке всегда увеличивала боли болезни. Представьте, что родственники сироты, которые взяли его на попечение, тем самым неизбежно приносили ему страдания. Представьте, что погашение денежных требований другого человека к вам оборачивалось к его невыгоде. Представьте, что приписывание человеку благородного поведения препятствовало его социальному благополучию и последующему удовлетворению. Что бы мы сказали об этих действиях, которые сейчас попадают в класс, который мы называем похвальным? Не классифицировали бы мы их, напротив, как предосудительные?

Используя, таким образом, в качестве наших критериев эти наиболее выраженные формы хорошего и плохого поведения, мы находим неоспоримым, что наши идеи об их доброте и плохости действительно происходят из нашего осознания уверенности или вероятности того, что они будут производить удовольствия или боли где-либо. И эта истина выявляется с равной ясностью при изучении стандартов различных моральных школ; ибо анализ показывает, что каждая из них черпает свой авторитет из этого конечного стандарта. Этические системы грубо различимы в зависимости от того, принимают ли они за свои кардинальные идеи (1) характер агента; (2) природу его мотива; (3) качество его поступков; и (4) результаты. Каждое из них может быть охарактеризовано как хорошее или плохое; и те, кто не оценивает образ жизни по его влиянию на счастье, оценивают его по подразумеваемой доброте или плохости в агенте, в его мотиве или в его поступках. У нас есть совершенство в агенте, установленное как критерий, по которому должно судиться поведение. Помимо агента, у нас есть его чувство, рассматриваемое как моральное. И помимо чувства, у нас есть его действие, рассматриваемое как добродетельное.

Хотя различия, таким образом обозначенные, имеют так мало определенности, что слова, отмечающие их, используются взаимозаменяемо, все же им соответствуют доктрины, частично непохожие друг на друга; которые мы можем здесь удобно рассмотреть отдельно, с целью показать, что все их критерии доброты являются производными.

§ 12. Странно, что понятие, столь абстрактное, как понятие совершенства, или некоторой идеальной полноты природы, когда-либо считалось тем, из чего может быть развита система руководства; как это было в общем виде у Платона и более отчетливо у Джонатана Эдвардса. Совершенство синонимично доброте в высшей степени; и, следовательно, определять хорошее поведение в терминах совершенства — значит косвенно определять хорошее поведение в терминах самого себя. Естественно, поэтому, случается, что понятие совершенства, как и понятие доброты, может быть сформулировано только в отношении целей.

Мы утверждаем несовершенство любой неодушевленной вещи, такой как инструмент, если ей не хватает какой-то части, необходимой для эффективного действия, или если какая-то часть сформирована так, чтобы не выполнять свое назначение наилучшим образом. Совершенство утверждается о часах, если они показывают точное время, как бы прост ни был их корпус; и несовершенство утверждается о них из-за неточного отсчета времени, как бы красиво они ни были украшены. Хотя мы называем вещи несовершенными, если обнаруживаем в них какие-либо повреждения или дефекты, даже когда они не умаляют эффективности; все же мы делаем это потому, что они подразумевают то низшее мастерство или тот износ, с которым неэффективность обычно соединяется в опыте: отсутствие мелких несовершенств обычно ассоциируется с отсутствием крупных несовершенств.

Применительно к живым существам слово «совершенство» имеет то же значение. Идея совершенной формы скаковой лошади выводится путем обобщения из тех наблюдаемых черт скаковых лошадей, которые обычно сопровождали достижение наивысшей скорости; и идея совершенной конституции скаковой лошади аналогично относится к выносливости, которая позволяет ей продолжать эту скорость в течение самого долгого времени. С людьми, физически рассматриваемыми, то же самое: мы не можем представить иного критерия совершенства, кроме как полной способности всех органов выполнять свои соответствующие функции. То, что наша концепция совершенного баланса между внутренними частями и совершенной пропорции между внешними частями происходит таким образом, становится ясным при наблюдении, что несовершенство любого внутреннего органа, такого как легкие, сердце или печень, приписывается по той единственной причине, что он неспособен полностью удовлетворить требования, которые предъявляет к нему деятельность организма; и при наблюдении, что концепция недостаточного размера или слишком большого размера конечности выводится из накопленного опыта относительно того соотношения между конечностями, которое в высшей степени способствует выполнению всех необходимых действий.

И совершенства в ментальной природе у нас нет другого измерения. Если утверждается несовершенство памяти, суждения, темперамента, оно утверждается из-за неадекватности требованиям жизни; и представить совершенный баланс интеллектуальных способностей и эмоций — значит представить ту пропорцию между ними, которая обеспечивает полное выполнение каждого и всякого обязательства, как того требует случай.

Так что совершенство человека, рассматриваемого как агент, означает быть устроенным для осуществления полного приспособления действий к целям любого рода. И поскольку, как показано выше, полное приспособление действий к целям — это то, что одновременно обеспечивает и составляет жизнь, которая является наиболее развитой, как по широте, так и по длине; в то время как, как также показано, оправданием всего, что увеличивает жизнь, является получение от жизни большего счастья, чем страданий; из этого следует, что способствование счастью является конечным критерием совершенства в природе человека. Чтобы полностью убедиться в этом, достаточно наблюдать, как выглядит это утверждение, когда оно инвертировано. Достаточно предположить, что каждое приближение к совершенству влечет за собой большее страдание для себя, или других, или обоих, чтобы показать через противопоставление, что приближение к совершенству действительно означает приближение к тому, что обеспечивает большее счастье.

§ 14. Перейдем теперь от взгляда тех, кто делает совершенство бытия стандартом, к взгляду тех, кто делает добродетельность действия стандартом. Я здесь не имею в виду моралистов, которые, решив эмпирически или рационально, индуктивно или дедуктивно, что действия определенных видов имеют характер, который мы называем добродетельным, утверждают, что такие действия должны выполняться без учета непосредственных последствий: у них есть достаточное оправдание. Но я имею в виду моралистов, которые предполагают, что у них есть концепции добродетели как цели, не выведенной из какой-либо другой цели, которые думают, что идея добродетели не разложима на более простые идеи.

Это доктрина, которая, по-видимому, была принята Аристотелем. Я говорю, по-видимому, была, потому что его утверждения далеки от согласованности друг с другом. Признавая счастье высшей целью человеческих усилий, на первый взгляд кажется, что его нельзя считать типичным для тех, кто делает добродетель высшей целью. Тем не менее, он ставит себя в эту категорию, пытаясь определить счастье в терминах добродетели, вместо того чтобы определять добродетель в терминах счастья. Несовершенное отделение слов от вещей, которое характеризует греческую спекуляцию в целом, по-видимому, было причиной этого. В примитивном мышлении имя и называемый объект ассоциируются таким образом, что одно рассматривается как часть другого — настолько, что знание имени дикаря рассматривается им как обладание частью его бытия и, как следствие, силой причинить ему зло. Эта вера в реальную связь между словом и вещью, продолжающаяся через низшие стадии прогресса и долго выживающая в молчаливом допущении, что значения слов внутренне присущи, пронизывает диалоги Платона и прослеживается даже у Аристотеля. Ибо иначе трудно понять, почему он так неполно диссоциировал абстрактную идею счастья от конкретных форм счастья.

Естественно, там, где отделение слов как символов от вещей как символизируемых несовершенно, должна быть трудность в придании абстрактным словам достаточно абстрактного значения. Если на первых стадиях языка конкретное имя не может быть отделено в мысли от конкретного объекта, к которому оно принадлежит, можно сделать вывод, что в процессе формирования последовательно более высоких ступеней абстрактных имен придется сопротивляться тенденции интерпретировать каждое более абстрактное имя в терминах какого-то одного класса менее абстрактных имен, которые оно покрывает. Отсюда, я думаю, тот факт, что Аристотель предполагает, что счастье ассоциируется с каким-то одним порядком человеческой деятельности, а не со всеми порядками человеческой деятельности. Вместо того чтобы включать в него приятные чувства, сопровождающие действия, которые составляют простое житие, каковые действия, по его словам, человек имеет общего с овощами; и вместо того чтобы заставлять его включать ментальные состояния, которые дает жизнь внешнего восприятия, каковые, по его словам, человек имеет общего с животными в целом, он исключает их из своей идеи счастья и включает в него только способы сознания, сопровождающие рациональную жизнь. Утверждая, что надлежащая работа человека «состоит в активном упражнении ментальных способностей сообразно с разумом», он заключает, что «высшее благо человека будет состоять в выполнении этой работы с превосходством или добродетелью: в этом он обретет счастье». И он находит подтверждение своему взгляду в его соответствии с ранее высказанными взглядами; говоря: «наше понятие почти согласуется с теми, кто помещает счастье в добродетель; ибо мы говорим, что оно состоит в действии добродетели; то есть не просто в обладании, но в использовании».

Теперь подразумеваемая вера в то, что добродетель может быть определена иначе, чем в терминах счастья (ибо иначе утверждение состоит в том, что счастье должно быть получено действиями, способствующими счастью), связана с платоновской верой в то, что существует идеальное или абсолютное благо, которое дает частным и относительным благам их свойство доброты; и аргумент, аналогичный тому, который Аристотель использует против концепции блага Платона, может быть использован против его собственной концепции добродетели. Как с благом, так и с добродетелью — она не единственная, а множественная: в собственной классификации Аристотеля добродетель, когда рассматривается в целом, превращается в добродетели. Те, которые он называет добродетелями, должны так называться вследствие некоторого общего характера, который является либо внутренним, либо внешним. Мы можем классифицировать вещи вместе либо потому, что они сделаны похожими тем, что все имеют в себе некоторую особенность, как мы делаем позвоночных животных, потому что все они имеют позвоночные столбы; либо мы можем классифицировать их вместе из-за некоторой общности в их внешних отношениях, как когда мы группируем пилы, ножи, молотки, бороны под заголовком инструментов. Классифицируются ли добродетели как таковые из-за некоторой внутренней общности природы? Тогда должна быть идентифицируема общая черта во всех кардинальных добродетелях, которые специфицирует Аристотель: «Мужество, Умеренность, Щедрость, Великодушие, Пышность, Кротость, Любезность или Дружелюбие, Правдивость, Справедливость». Какова теперь черта, которой обладают совместно Великодушие и Кротость? И если какая-либо такая общая черта может быть распутана, является ли она той, которая также составляет существенную черту в Правдивости? Ответ должен быть: Нет. Добродетели, следовательно, не будучи классифицируемы как таковые из-за внутренней общности характера, должны быть классифицируемы как таковые из-за чего-то внешнего; и это нечто не может быть ничем иным, кроме счастья, которое, по словам Аристотеля, состоит в практике их. Они объединены своим общим отношением к этому результату; в то время как они не объединены своими внутренними природами.

Возможно, еще более ясно вывод может быть сделан так: Если добродетель является первичной и независимой, нельзя дать никакой причины, почему должно быть какое-либо соответствие между добродетельным поведением и поведением, которое является приносящим удовольствие в своих совокупных эффектах на себя, или других, или обоих; и если нет необходимого соответствия, мыслимо, что поведение, классифицируемое как добродетельное, должно быть приносящим боль в своих совокупных эффектах. Чтобы мы могли увидеть последствие такого представления, давайте возьмем две добродетели, считающиеся типично таковыми в древние времена и в современные времена — мужество и целомудрие. По гипотезе, следовательно, мужество, проявляемое одинаково в самообороне и в защите страны, должно мыслиться не только как влекущее за собой боли случайно, но как являющееся необходимой причиной страдания для индивида и для государства; в то время как, по подразумеванию, отсутствие его оборачивается личным и общим благополучием. Аналогично, по гипотезе, мы должны мыслить, что нерегулярные сексуальные отношения являются прямо и косвенно полезными — что прелюбодеяние способствует домашней гармонии и тщательному воспитанию детей; в то время как супружеские отношения, по мере того как они являются постоянными, порождают раздор между мужем и женой и влекут за собой для их потомства страдание, болезнь и смерть. Если не утверждается, что мужество и целомудрие все еще могли бы считаться добродетелями, будучи при этом продуктивными страдания, должно быть признано, что концепция добродетели не может быть отделена от концепции поведения, производящего счастье; и что, поскольку это относится ко всем добродетелям, как бы иначе они ни были непохожи, именно из их способствования счастью они приходят к тому, чтобы классифицироваться как добродетели.

§ 19. Когда от тех этических оценок, которые принимают совершенство природы или добродетельность действия в качестве критериев, мы переходим к тем, которые принимают за критерий прямоту мотива, мы приближаемся к интуитивной теории морали; и мы можем удобно иметь дело с такими оценками посредством критики этой теории.

Под интуитивной теорией я здесь подразумеваю не ту, которая признает как произведенные унаследованными эффектами продолжающегося опыта чувства симпатии и отвращения, которые мы имеем к действиям определенных видов; но я имею в виду теорию, которая рассматривает такие чувства как божественно данные и как независимые от результатов, испытанных собой или предками. «Существует, следовательно», — говорит Хатчесон, — «как каждый может убедить себя внимательным вниманием и размышлением, естественное и непосредственное определение одобрять определенные привязанности и действия, следующие за ними»; и поскольку, вместе с другими своего времени, он верит в особое сотворение человека и всех других существ, это «естественное чувство непосредственного превосходства» он рассматривает как сверхъестественно полученное руководство. Хотя он говорит, что чувства и действия, таким образом интуитивно признанные хорошими, «все согласны в одном общем характере, стремлении к счастью других»; все же он вынужден мыслить это как предопределенное соответствие. Тем не менее, можно показать, что способствование счастью, здесь представленное как случайная черта действий, которые получают эти врожденные моральные одобрения, действительно является критерием, по которому эти одобрения признаются моральными. Интуитивисты питают доверие к этим вердиктам совести просто потому, что они смутно, если не отчетливо, воспринимают их как согласующиеся с раскрытиями этого конечного критерия. Наблюдайте доказательство.

По гипотезе, неправильность убийства известна моральной интуицией, которую человеческий разум был изначально устроен давать; и гипотеза, следовательно, отрицает допущение, что это чувство его неправильности возникает, непосредственно или косвенно, из осознания того, что убийство влечет за собой вычет из счастья, прямо и косвенно. Но если вы попросите приверженца этой доктрины противопоставить свою интуицию интуиции фиджийца, который, считая убийство почетным действием, беспокоен, пока не отличился убийством кого-либо; и если вы спросите его, каким образом цивилизованная интуиция должна быть оправдана в оппозиции к интуиции дикаря, никакой путь не открыт, кроме показа того, как соответствие одной способствует благополучию, в то время как соответствие другой влечет за собой страдание, индивидуальное и общее. Когда спрашивают, почему моральное чувство, которое говорит ему, что неправильно брать чужие товары, должно быть подчинено скорее, чем моральное чувство туркмена, который доказывает, насколько заслуженным он считает воровство, совершая паломничества к гробницам известных грабителей, чтобы делать подношения, интуитивист не может сделать ничего, кроме как настаивать на том, что, конечно, при условиях, подобных нашим, если не также при условиях, подобных условиям туркменов, пренебрежение требованиями людей к их собственности не только причиняет непосредственное страдание, но и влечет за собой социальное состояние, несовместимое со счастьем. Или если, опять же, от него требуется оправдание его чувства отвращения к лжи, в контрасте с чувством египтянина, который гордится мастерством во лжи (даже думая, что похвально обманывать без какой-либо иной цели, кроме практики обмана), он может сделать не больше, чем указать на социальное процветание, которому способствует полное доверие между человеком и человеком, и социальную дезорганизацию, которая следует за всеобщей неправдивостью, последствия, которые неизбежно способствуют приятным чувствам и неприятным чувствам соответственно.

Неизбежный вывод, следовательно, заключается в том, что интуитивист не игнорирует и не может игнорировать конечные выводы правильного и неправильного из удовольствия и боли. Как бы он ни был направляем, и правильно направляем, решениями совести относительно характеров действий, он пришел к тому, чтобы иметь доверие к этим решениям, потому что он воспринимает, смутно, но положительно, что соответствие им способствует благополучию его самого и других, и что пренебрежение ими влечет в долгосрочной перспективе страдание для всех. Потребуйте от него назвать любое суждение морального чувства, посредством которого он знает как правильный какой-то вид действия, который принесет избыток боли, принимая во внимание итоги в этой жизни и в любой предполагаемой другой жизни, и вы обнаружите, что он не может назвать ни одного: факт, доказывающий, что под всеми этими интуициями относительно доброты или плохости действий лежит фундаментальное допущение, что действия являются хорошими или плохими в зависимости от того, увеличивают ли их совокупные эффекты счастье людей или увеличивают их страдание.

§ 14. Любопытно видеть, как дьяволопоклонство дикаря, выживающее в различных маскировках среди цивилизованных и оставляющее как один из своих продуктов тот аскетизм, который во многих формах и степенях все еще широко преобладает, обнаруживается влияющим заметными способами на людей, которые, по-видимому, освободили себя не только от примитивных суеверий, но и от более развитых суеверий. Взгляды на жизнь и поведение, которые возникли у тех, кто умилостивлял обожествленных предков самоистязаниями, входят даже сейчас в этические теории многих лиц, которые годы назад отбросили теологию прошлого и предполагают, что они больше не находятся под ее влиянием.

В писаниях того, кто отвергает догматическое христианство вместе с еврейским культом, который предшествовал ему, карьера завоеваний, стоившая десятков тысяч жизней, повествуется с симпатией, сравнимой с тем ликованием, которое еврейские традиции показывают нам по поводу уничтожения врагов во имя Бога. Вы можете найти также удовольствие в созерцании осуществления деспотической власти, соединенное с настаиванием на спасительности состояния, в котором воли рабов и граждан смиренно подчинены волям господ и правителей — чувство, также напоминающее нам ту древнюю восточную жизнь, которую изображают библейские повествования. Вместе с этим поклонением сильному человеку — вместе с этим оправданием любой силы, которая может потребоваться для осуществления его амбиций — вместе с этой тоской по форме общества, в которой верховенство немногих является неограниченным, а добродетель многих состоит в подчинении им, мы не без удивления находим отрицание этической теории, которая принимает, в той или иной форме, наибольшее счастье как цель поведения: мы не без удивления находим эту утилитарную философию обозначенной презрительным титулом «философия свиней». И затем, служа для показа того, какое понимание было этой философии, так прозванной, нам говорят, что не счастье, а блаженство должно быть целью.

Очевидно, подразумевается, что блаженство не является видом счастья; и это подразумевание сразу же предлагает вопрос — какой это способ чувства? Если это вообще состояние сознания, оно неизбежно является одним из трех состояний — болезненным, безразличным или приятным. Оставляет ли оно обладателя в нулевой точке чувствительности? Тогда оно оставляет его точно таким, каким он был бы, если бы у него его не было. Не оставляет ли оно его в нулевой точке? Тогда оно должно оставить его ниже нуля или выше нуля.

Каждая из этих возможностей может быть осмыслена в двух формах. То, к чему применяется термин «блаженство», может быть частным состоянием сознания — одним из многих состояний, которые происходят; и при этом допущении мы должны признать его приятным состоянием, безразличным состоянием или болезненным состоянием. Иначе, блаженство — это слово, не применимое к частному состоянию сознания, но характеризующее совокупность его состояний; и в этом случае среднее совокупности должно мыслиться как такое, в котором преобладает приятное, или такое, в котором преобладает болезненное, или такое, в котором удовольствия и боли точно аннулируют друг друга. Давайте возьмем по очереди эти два мыслимых применения слова.

«Блаженны милостивые»; «Блаженны миротворцы»; «Блажен тот, кто заботится о бедных»; — это изречения, которые мы можем справедливо принять как передающие принятое значение блаженства. Что теперь мы скажем о том, кто, на данный момент, блажен в совершении акта милосердия? Является ли его ментальное состояние приятным? Если так, гипотеза отброшена: блаженство — это частная форма счастья. Является ли состояние безразличным или болезненным? В таком случае блаженный человек настолько лишен симпатии, что облегчение другого от боли или страха боли оставляет его либо полностью нетронутым, либо дает ему неприятную эмоцию. Опять же, если тот, кто блажен в установлении мира, не получает никакого удовлетворения от акта, тогда видение того, как люди вредят друг другу, не затрагивает его вовсе или дает ему удовольствие, которое превращается в боль, когда он предотвращает вред. Еще раз, сказать, что блаженство того, кто «заботится о бедных», не подразумевает никакого приятного чувства, — значит сказать, что его забота о бедных оставляет его без чувства или влечет за собой неприятное чувство. Так что если блаженство — это частный способ сознания, временно существующий как сопутствующий каждому виду благотворительного действия, те, кто отрицает, что это удовольствие или составляющая счастья, признаются либо в том, что они не довольны благополучием других, либо недовольны им.

Иначе понятое, блаженство должно, как мы видели, относиться к совокупности чувств, испытанных в течение жизни того, кто занимает себя действиями, которые слово коннотирует. Это также представляет три возможности — избыток удовольствий, избыток болей, равенство двух. Если приятные состояния в избытке, тогда блаженная жизнь может быть отличима от любой другой приятной жизни только относительным количеством или качеством ее удовольствий: это жизнь, которая делает счастье определенного вида и степени своей целью; и допущение, что блаженство не является формой счастья, отпадает. Если блаженная жизнь — это та, в которой полученные удовольствия и боли балансируют друг друга, производя среднее, которое является безразличным; или если это та, в которой удовольствия перевешиваются болями, тогда блаженная жизнь имеет характер, который пессимист утверждает о жизни в целом, и поэтому рассматривает ее как проклятую. Аннигиляция — это лучшее, будет аргументировать он, поскольку если среднее, которое является безразличным, является результатом блаженной жизни, аннигиляция сразу достигает его; и если избыток страдания является результатом этого высшего вида жизни, называемого блаженным, тем более жизнь в целом должна быть закончена.

Возможный ответ должен быть назван и устранен. Хотя признается, что частный вид сознания, сопровождающий поведение, которое является блаженным, является приятным, можно утверждать, что следование этому поведению и получение удовольствия приносит, через подразумеваемое самоотречение и настойчивое усилие, и, возможно, телесное повреждение, страдание, которое превышает его по количеству. И тогда можно настаивать на том, что блаженство, характеризующееся этим избытком совокупных болей над совокупными удовольствиями, должно тем не менее преследоваться как цель, а не счастье, состоящее из избытка удовольствий над болями. Но теперь, защитимой, хотя эта концепция блаженства может быть, когда ограничена одним индивидом или некоторыми индивидами, она становится незащитимой, когда распространена на всех индивидов; как это должно быть, если блаженство принимается за цель поведения. Чтобы увидеть это, нам достаточно спросить, для какой цели эти боли в избытке над удовольствиями должны быть перенесены. Блаженство, будучи идеальным состоянием для всех лиц, и самопожертвования, совершаемые каждым лицом в следовании этому идеальному состоянию, имея своей целью помочь всем другим лицам в достижении подобного идеального состояния, из этого следует, что блаженное, хотя и болезненное состояние каждого, должно быть приобретено путем содействия подобным блаженным, хотя и болезненным состояниям других: блаженное сознание должно быть составлено созерцанием их сознаний в состоянии среднего страдания. Принимает ли кто-либо этот вывод? Если нет, его отказ от него включает признание того, что мотив для перенесения болей при совершении действий, называемых блаженными, — это не получение для других подобных болей блаженства, а получение удовольствий для других, и что, таким образом, удовольствие где-то является молчаливо подразумеваемой конечной целью.

Вкратце, следовательно, блаженство имеет своим необходимым условием существования увеличенное счастье, положительное или отрицательное, в том или ином сознании, и исчезает полностью, если мы предполагаем, что действия, называемые блаженными, как известно, вызывают уменьшение счастья у других, а также у самого действующего.

§ 15. Чтобы прояснить значение общего аргумента, изложенного в этой главе, его последовательные части должны быть кратко суммированы.

То, что в последней главе мы обнаружили как высокоразвитое поведение, — это то, что в этой главе мы находим тем, что называется хорошим поведением; и идеальная цель естественной эволюции поведения, там признанная, здесь мы признаем как идеальный стандарт поведения, этически рассматриваемый.

Действия, приспособленные к целям, которые, составляя внешнюю видимую жизнь от момента к моменту, способствуют продолжению жизни, мы видели, становятся, по мере прогресса эволюции, лучше приспособленными, пока, наконец, они не делают жизнь каждого индивида полной по длине и широте, в то же время эффективно способствуя воспитанию молодых, и делают и то, и другое не только без препятствования другим индивидам делать подобное, но и оказывая помощь им в делании подобного. И здесь мы видим, что доброта утверждается о таком поведении под каждым из этих трех аспектов. При прочих равных условиях, хорошо приспособленные, самосохраняющиеся действия мы называем хорошими; при прочих равных условиях, мы называем хорошими действия, которые хорошо приспособлены для воспитания потомства, способного к полноценной жизни; и при прочих равных условиях, мы приписываем доброту действиям, которые способствуют полноценной жизни других.

Это суждение как хорошего поведения, которое способствует жизни в каждом и во всех, мы обнаружили, включает допущение, что одушевленное существование является желательным. Пессимистом поведение, которое способствует жизни, не может последовательно называться хорошим: называть его хорошим подразумевает некоторую форму оптимизма. Мы видели, однако, что пессимисты и оптимисты оба начинают с постулата, что жизнь — это благословение или проклятие в зависимости от того, является ли среднее сознание, сопровождающее ее, приятным или болезненным. И поскольку открытые или подразумеваемые пессимисты и оптимисты того или иного оттенка, взятые вместе, составляют всех людей, из этого следует, что этот постулат повсеместно принят. Откуда следует, что если мы называем хорошим поведение, способствующее жизни, мы можем сделать это только с подразумеванием, что оно способствует избытку удовольствий над болями.

Истину о том, что поведение рассматривается нами как хорошее или плохое в зависимости от того, являются ли его совокупные результаты для себя или других, или обоих, приятными или болезненными, мы обнаружили при исследовании вовлеченной во все текущие суждения о поведении: доказательством является то, что обращение применений слов создает абсурды. И мы обнаружили, что каждый другой предложенный стандарт поведения черпает свой авторитет из этого стандарта. Будь то совершенство природы назначенная надлежащая цель, или добродетельность действия, или прямота мотива, мы видели, что определение совершенства, добродетели, прямоты неизбежно сводит нас к счастью, испытанному в какой-либо форме, в какое-либо время, каким-либо лицом, как фундаментальной идее. Не могли мы обнаружить и никакой понятной концепции блаженства, кроме той, которая подразумевает поднятие сознания, индивидуального или общего, до более счастливого состояния; либо путем смягчения болей, либо увеличения удовольствий.

Даже с теми, кто судит о поведении с религиозной точки зрения, а не с этической точки зрения, то же самое. Люди, которые стремятся умилостивить Бога, причиняя боли себе, или воздерживаются от удовольствий, чтобы избежать оскорбления его, делают это, чтобы избежать больших конечных болей или получить большие конечные удовольствия. Если бы положительным или отрицательным страданием здесь они ожидали достичь большего страдания в будущем, они не делали бы так, как делают. То, что они сейчас считают долгом, они не считали бы долгом, если бы оно обещало вечное страдание вместо вечного счастья. Более того, если есть кто-либо, кто верит, что человеческие существа были созданы, чтобы быть несчастными, и что они должны продолжать жить, чтобы демонстрировать свое несчастье для удовлетворения своего создателя, такие верующие обязаны использовать этот стандарт суждения; ибо удовольствие их дьявольского бога — это цель, которая должна быть достигнута.

Так что ни одна школа не может избежать принятия за конечную моральную цель желательного состояния чувства, называемого любым именем — удовлетворение, наслаждение, счастье. Удовольствие где-то, в какое-то время, для какого-то существа или существ является неоспоримым элементом концепции. Это такая же необходимая форма моральной интуиции, как пространство является необходимой формой интеллектуальной интуиции.

ГЛАВА IV. СПОСОБЫ СУЖДЕНИЯ О ПОВЕДЕНИИ.

§ 17. Интеллектуальный прогресс ни одной чертой не характеризуется так адекватно, как развитием идеи причинности, поскольку развитие этой идеи включает развитие столь многих других идей. Прежде чем может быть сделан какой-либо шаг, мысль и язык должны были продвинуться достаточно далеко, чтобы сделать свойства или атрибуты мыслимыми как таковые, отдельно от объектов; чего на низких стадиях человеческого интеллекта они не являются. Опять же, даже простейшее понятие причины, как мы понимаем его, может быть достигнуто только после того, как многие подобные примеры были сгруппированы в простое обобщение; и через все восходящие ступени более высокие понятия причинности подразумевают более широкие понятия общности. Далее, поскольку в уме должны быть сгруппированы конкретные причины многих видов, прежде чем может возникнуть концепция причины, отдельно от частных причин, из этого следует, что подразумевается прогресс в абстрактности мысли. Сопутствующим образом подразумевается признание постоянных отношений между явлениями, порождающих идеи единообразия последовательности и сосуществования — идею естественного закона. Эти продвижения могут идти только так быстро, как восприятия и результирующие мысли делаются определенными использованием мер, служащих для ознакомления ума с точным соответствием, истиной, определенностью. И только когда растущая наука накапливает примеры количественных отношений, предвиденных и проверенных, во всем расширяющемся диапазоне явлений, причинность начинает мыслиться как необходимая и универсальная. Так что, хотя все эти кардинальные концепции помогают друг другу в развитии, мы можем правильно сказать, что концепция причинности особенно зависит в своем развитии от развития остальных; и поэтому является лучшим мерилом интеллектуального развития в целом.

Как медленно, вследствие своей зависимости, развивается понятие причинности, показывает беглый взгляд на факты. Мы с удивлением слышим о дикаре, который, упав с обрыва, приписывает неудачу своей опоры злонамеренному демону; и мы улыбаемся при виде родственного представления древнего грека о том, что его смерти помешала богиня, расстегнувшая для него ремешок шлема, за который его тащил враг. Но ежедневно, без удивления, мы слышим людей, которые описывают себя как спасенных от кораблекрушения «божественным вмешательством», которые говорят о том, что «провиденциально» опоздали на поезд, попавший в роковую катастрофу, и называют «милостью» то, что избежали травм от упавшей дымовой трубы, — людей, которые в таких случаях признают физическую причинность не более, чем нецивилизованные или полуцивилизованные народы. Ведда, который думает, что неудача при попадании стрелой в животное произошла из-за неадекватного призыва к духу предков, и христианский священник, который читает молитвы над больным в ожидании, что течение его болезни будет таким образом остановлено, различаются лишь в отношении агента, от которого они ожидают сверхъестественной помощи, и явлений, которые должны быть им изменены: необходимые отношения между причинами и следствиями молчаливо игнорируются последним в той же мере, что и первым. Недостаточная вера в причинность, действительно, проявляется даже у тех, чья дисциплина была специально приспособлена для формирования этой веры, — даже у людей науки. В течение поколения после того, как геологи стали униформистами в геологии, они оставались катастрофистами в биологии: признавая только естественные факторы в генезисе земной коры, они приписывали сверхъестественному фактору генезис организмов на ее поверхности. Более того, среди тех, кто убежден, что живые существа в целом эволюционировали в результате постоянного взаимодействия повсеместно действующих сил, есть некоторые, кто делает исключение для человека; или кто, если они признают, что его тело эволюционировало таким же образом, как тела других существ, утверждают, что его разум не эволюционировал, а был специально создан. Если, таким образом, универсальная и необходимая причинность только сейчас приближается к полному признанию даже теми, чьи исследования ежедневно подтверждают ее, мы можем ожидать, что она будет очень мало признана среди людей в целом, чья культура не была рассчитана на то, чтобы внушить им ее; и мы можем ожидать, что она будет наименее признана ими в отношении тех классов явлений, среди которых, вследствие их сложности, причинность наиболее трудно проследить — психических, социальных, моральных.

Почему я здесь делаю эти размышления о том, что кажется не относящимся к делу предметом? Я делаю это потому, что при изучении различных этических теорий меня поражает тот факт, что все они характеризуются либо полным отсутствием идеи причинности, либо ее неадекватным присутствием. Будь то теологические, политические, интуитивистские или утилитарные, все они демонстрируют, если не в одинаковой степени, то все же в значительной степени те недостатки, которые проистекают из этого отсутствия. Мы рассмотрим их в указанном порядке.

§ 18. Школа морали, которую правильно рассматривать как все еще существующего представителя древнейшей школы, — это та, которая не признает иного правила поведения, кроме предполагаемой воли Бога. Она берет свое начало от дикаря, чьим единственным сдерживающим фактором, помимо страха перед ближним, является страх перед духом предков; и чье понятие морального долга, в отличие от понятия социальной благоразумности, возникает из этого страха. Здесь этическое учение и религиозное учение идентичны — они ни в какой степени не дифференцировались.

Эта примитивная форма этического учения, измененная лишь постепенным вымиранием множества второстепенных сверхъестественных агентов и сопутствующим развитием одного универсального сверхъестественного агента, сохраняется с большой силой до наших дней. Религиозные верования, как установленные, так и диссидентские, воплощают убеждение, что добро и зло являются добром и злом просто в силу божественного установления. И это молчаливое допущение перешло из систем теологии в системы морали; или, скорее, скажем, что моральные системы на ранних стадиях развития, мало дифференцированные от сопутствующих теологических систем, участвовали в этом допущении. Мы видим это в трудах стоиков, а также в трудах некоторых христианских моралистов. Среди недавних я могу привести «Очерки о принципах морали» Джонатана Даймонда, квакера, который делает «авторитет Божества единственным основанием долга, а Его сообщенную волю — единственным конечным мерилом добра и зла». И не только писатели, принадлежащие к столь относительно нефилософской секте, придерживаются этого взгляда; его придерживаются с различиями писатели, принадлежащие к сектам, отличающимся противоположным образом. Ибо они утверждают, что при отсутствии веры в божество не было бы морального руководства; и это равносильно утверждению, что моральные истины не имеют иного происхождения, кроме воли Бога, которая, если не рассматривается как явленная в священных писаниях, должна рассматриваться как явленная в совести.

Это допущение при проверке оказывается самоубийственным. Если нет иных источников для добра и зла, кроме этой провозглашенной или интуитивно постигаемой божественной воли, тогда, как утверждается, если бы не было знания о божественной воле, действия, ныне известные как злые, не были бы известны как злые. Но если люди не знали, что такие действия злы, потому что они противоречат божественной воле, и, таким образом, совершая их, не согрешали непослушанием; и если они не могли иначе знать, что они злы, тогда они могли бы совершать их безразлично, наравне с действиями, ныне классифицируемыми как правильные: результаты, практически рассматриваемые, были бы теми же самыми. В том, что касается светских дел, не было бы никакой разницы между ними; ибо сказать, что в делах жизни возникли бы какие-либо беды от продолжения совершения действий, называемых злыми, и прекращения совершения действий, называемых добрыми, — значит сказать, что они сами по себе производят определенные вредные последствия и определенные полезные последствия; что означает, что существует иной источник моральных правил, чем явленная или выведенная божественная воля: они могут быть установлены путем индукции из этих наблюдаемых последствий.

Из этого вывода я не вижу выхода. Должно быть либо признано, либо отрицаемо, что действия, называемые добрыми, и действия, называемые злыми, естественным образом ведут, одни — к человеческому благополучию, а другие — к человеческому неблагополучию. Признается ли это? Тогда это признание равносильно утверждению, что эта обусловленность показана опытом; и это влечет за собой отказ от доктрины, что нет иного происхождения морали, кроме божественных предписаний. Отрицается ли, что действия, классифицируемые как добрые и злые, различаются по своему эффекту? Тогда молчаливо утверждается, что человеческие дела шли бы так же хорошо и в неведении этого различия; и предполагаемая потребность в заповедях от Бога исчезает.

И здесь мы видим, насколько полностью отсутствует концепция причины. Это представление о том, что такие-то действия делаются соответственно добрыми и злыми просто божественным предписанием, равносильно представлению о том, что такие-то действия не имеют по самой природе вещей таких-то видов последствий. Если здесь и нет неосознанности причинности, то есть ее игнорирование.

§ 19. Следуя Платону и Аристотелю, которые делают государственные постановления источниками добра и зла; и следуя Гоббсу, который утверждает, что не может быть ни справедливости, ни несправедливости, пока не существует регулярно установленная принудительная власть для издания и исполнения приказов; немало современных мыслителей полагают, что нет иного источника добра и зла в поведении, кроме закона. И это подразумевает веру в то, что моральное обязательство берет начало в актах парламента и может быть изменено тем или иным образом большинством голосов. Они высмеивают идею о том, что люди имеют какие-либо естественные права, и утверждают, что права являются полностью результатами конвенции: необходимым следствием чего является то, что обязанности также таковы. Прежде чем рассматривать, согласуется ли эта теория с внешними истинами, давайте понаблюдаем, насколько она последовательна внутри себя.

В продолжение своего аргумента о том, что права и обязанности берут начало в установленных социальных соглашениях, Гоббс говорит:

«Где не было договора, там не было передано никакого права, и каждый человек имеет право на все; и, следовательно, никакое действие не может быть несправедливым. Но когда договор заключен, то нарушить его — несправедливо; и определение несправедливости есть не что иное, как неисполнение договора. И все, что не является несправедливым, есть справедливое. Поэтому, прежде чем имена справедливого и несправедливого могут иметь место, должна быть некая принудительная власть, чтобы принуждать людей в равной степени к исполнению их договоров страхом некоторого наказания, большего, чем выгода, которую они ожидают от нарушения своего договора».

В этом параграфе существенными положениями являются: справедливость есть исполнение договора; исполнение договора подразумевает власть принуждения к нему: «справедливое и несправедливое не могут иметь места», если людей не принуждают исполнять их договоры. Но это значит, что люди не могут исполнять свои договоры без принуждения. Допустим, что справедливость есть исполнение договора. Теперь предположим, что он исполняется добровольно: существует справедливость. В таком случае, однако, существует справедливость при отсутствии принуждения; что противоречит гипотезе. Единственный мыслимый ответ — абсурдный: добровольное исполнение договора невозможно. Утверждайте это, и доктрина о том, что добро и зло возникают с установлением суверенитета, защитима. Откажитесь утверждать это, и доктрина исчезает.

От внутренних несоответствий перейдем теперь к внешним. Оправдание своей доктрины абсолютной гражданской власти как источника правил поведения Гоббс ищет в страданиях, вызванных хронической войной между человеком и человеком, которая должна существовать при отсутствии общества; полагая, что при любом виде правления возможна лучшая жизнь, чем в естественном состоянии. Теперь, принимаем ли мы безосновательную и беспочвенную теорию о том, что люди передали свои свободы суверенной власти того или иного рода с целью обещанного увеличения удовлетворения; или мы принимаем рациональную теорию, индуктивно обоснованную, что состояние политического подчинения постепенно установилось через опыт увеличения удовлетворения, получаемого при нем; в любом случае остается очевидным, что акты суверенной власти не имеют иного оправдания, кроме их подчиненности цели, ради которой она возникла. Потребности, которые инициируют правление, сами предписывают действия правления. Если его действия не отвечают потребностям, они неоправданны. Авторитет закона, таким образом, согласно гипотезе, является производным; и никогда не может превзойти авторитет того, из чего он производен. Если общее благо, или благосостояние, или полезность является высшей целью, и если государственные постановления оправданы как средства к этой высшей цели, тогда государственные постановления имеют такой авторитет, который проистекает из способствования этой высшей цели. Когда они правильны, это только потому, что первоначальный авторитет одобряет их; и они неверны, если не несут его одобрения. То есть поведение не может быть сделано добрым или злым законом; но его доброта или зло определяется в конечном счете его эффектами как естественно способствующими или не способствующими жизни граждан.

Еще больше, когда рассматриваются конкретно, чем когда рассматриваются абстрактно, взгляды Гоббса и его последователей оказываются противоречивыми. Присоединяясь к общему убеждению, что без такой безопасности жизни, которая позволяет людям бесстрашно заниматься своими делами, не может быть ни счастья, ни процветания, индивидуального или общего, они соглашаются, что меры по предотвращению убийства, непредумышленного убийства, нападения и т. д. необходимы; и они выступают за ту или иную пенитенциарную систему как обеспечивающую лучшие сдерживающие факторы: аргументируя таким образом, как в отношении зол, так и в отношении средств правовой защиты, что такие-то причины, по природе вещей, произведут такие-то эффекты. Они признают как выводимую априори истину, что люди не будут откладывать собственность, если не смогут рассчитывать с большой вероятностью на получение преимуществ от нее; что, следовательно, там, где грабеж не контролируется, или где хищный правитель присваивает любые доходы, которые его подданные не могут эффективно скрыть, производство едва ли превысит немедленное потребление; и что неизбежно не будет того накопления капитала, которое требуется для социального развития, со всеми его вспомогательными средствами для благосостояния. Ни в том, ни в другом случае, однако, они не замечают, что молчаливо утверждают необходимость определенных ограничений поведения как выводимых из необходимых условий для полной жизни в социальном состоянии; и тем самым делают авторитет закона производным, а не первоначальным.

Если кем-либо из этой школы будет сказано, что определенные моральные обязательства, которые следует отличать как кардинальные, должны быть признаны имеющими основу глубже, чем законодательство, и что задача законодательства — не создавать, а лишь обеспечивать их соблюдение — если, я говорю, признавая это, они продолжают утверждать законодательное происхождение для второстепенных требований и обязанностей; тогда мы имеем следствие, что в то время как одни виды поведения, по природе вещей, имеют тенденцию приводить к определенным видам результатов, другие виды поведения, по природе вещей, не имеют тенденции приводить к определенным видам результатов. В то время как для этих действий естественно добрые или злые последствия должны быть допущены, для тех действий может быть отрицаемо, что они имеют естественно добрые или злые последствия. Только после утверждения этого можно последовательно утверждать, что действия последнего класса делаются правильными или неправильными законом. Ибо если такие действия имеют какие-либо внутренние тенденции производить полезные или вредные эффекты, то эти внутренние тенденции обеспечивают оправдание для законодательных требований или запретов; и сказать, что требования или запреты делают их правильными или неправильными, — значит сказать, что они не имеют внутренних тенденций производить полезные или вредные эффекты.

Здесь, следовательно, мы имеем еще одну теорию, выдающую недостаточную осознанность причинности. Адекватная осознанность причинности дает непреодолимое убеждение, что от самых серьезных до самых тривиальных действий людей в обществе должны проистекать последствия, которые, совершенно независимо от правового воздействия, способствуют благополучию или неблагополучию в большей или меньшей степени. Если убийства социально вредны, запрещены они законом или нет — если присвоение одним человеком чужих доходов силой приносит особые и общие беды, независимо от того, противоречит ли это указам правителя или нет — если неисполнение контракта, если обман, если фальсификация причиняют вред сообществу в той мере, в какой они распространены, совершенно независимо от запретов; тогда разве не очевидно, что то же самое справедливо для всех деталей поведения людей? Разве не ясно, что когда законодательство настаивает на определенных действиях, которые имеют естественно полезные эффекты, и запрещает другие, которые имеют естественно вредные эффекты, действия не делаются добрыми или злыми законодательством; но законодательство черпает свой авторитет из естественных эффектов действий? Непризнание этого подразумевает непризнание естественной причинности.

§ 20. Не иначе обстоит дело и с чистыми интуитивистами, которые считают, что моральные восприятия являются врожденными в первоначальном смысле — мыслители, чей взгляд состоит в том, что люди были божественно наделены моральными способностями; а не то, что они возникли в результате унаследованных модификаций, вызванных накопленным опытом.

Утверждать, что мы знаем, что некоторые вещи правильны, а другие — неправильны, в силу сверхъестественно данной совести; и тем самым молчаливо утверждать, что мы иначе не знаем добра от зла; — значит молчаливо отрицать любые естественные отношения между действиями и результатами. Ибо если существуют какие-либо такие отношения, то мы можем установить путем индукции, или дедукции, или того и другого, каковы они. И если признано, что из-за таких естественных отношений счастье производится этим видом поведения, который поэтому должен быть одобрен, в то время как страдание производится тем видом поведения, который поэтому должен быть осужден; тогда признано, что правильность или неправильность действий определимы и должны быть окончательно определены добротой или злостью эффектов, которые проистекают из них; что противоречит гипотезе.

Действительно, можно возразить, что эффекты этой школой намеренно игнорируются; которая учит, что курсы, признанные моральной интуицией как правильные, должны преследоваться без учета последствий. Но при исследовании оказывается, что последствия, которые следует игнорировать, — это частные последствия, а не общие последствия. Когда, например, говорится, что собственность, потерянная другим, должна быть возвращена, независимо от зла для нашедшего, который, возможно, может, вернув ее, потерять то, что сохранило бы его от голодной смерти, имеется в виду, что в соответствии с принципом немедленные и особые последствия должны быть проигнорированы, а не рассеянные и отдаленные последствия. Чем нам показано, что хотя теория запрещает открытое признание причинности, существует негласное признание ее.

И это подразумевает черту, на которую я обращаю внимание. Концепция естественной причинности развита настолько несовершенно, что существует лишь неясное осознание того, что во всем человеческом поведении преобладают необходимые отношения причин и следствий, и что из них в конечном счете выводятся все моральные правила, как бы они ни были непосредственно выведены из моральных интуиций.

§ 21. Как ни странно, даже утилитарная школа, которая на первый взгляд кажется отличающейся от остальных признанием естественной причинности, если и не так далека от полного ее признания, то все же очень далека.

Поведение, согласно ее теории, должно оцениваться путем наблюдения результатов. Когда в достаточно многочисленных случаях было обнаружено, что поведение такого рода причиняет зло, а поведение такого рода приносит добро, эти виды поведения должны оцениваться как неправильные и правильные соответственно. Теперь, хотя кажется, что происхождение моральных правил в естественных причинах таким образом утверждается по импликации, оно утверждается лишь частично. Импликация состоит просто в том, что мы должны установить путем индукции, что такие-то беды или выгоды действительно сопровождают такие-то действия; и затем сделать вывод, что подобные отношения будут сохраняться в будущем. Но принятие этих обобщений и выводов из них не равносильно признанию причинности в полном смысле этого слова. Пока признается только некоторое отношение между причиной и следствием в поведении, а не само отношение, полностью научная форма знания не была достигнута. В настоящее время утилитаристы не обращают внимания на это различие. Даже когда на это указывают, они игнорируют тот факт, что эмпирический утилитаризм — это лишь переходная форма, которую нужно пройти на пути к рациональному утилитаризму.

В письме к г-ну Миллю, написанном около шестнадцати лет назад, в котором я отвергал звание антиутилитариста, которое он применил ко мне (письмо впоследствии было опубликовано в работе г-на Бэйна «Умственная и моральная наука»), я попытался прояснить указанное выше различие; и я должен здесь процитировать некоторые отрывки из этого письма.

Взгляд, который я отстаиваю, заключается в том, что Мораль, собственно так называемая — наука о правильном поведении — имеет своей целью определить, как и почему определенные способы поведения являются вредными, а определенные другие способы — полезными. Эти добрые и злые результаты не могут быть случайными, но должны быть необходимыми следствиями устройства вещей; и я полагаю, что дело Моральной науки — вывести из законов жизни и условий существования, какие виды действий неизбежно стремятся производить счастье, а какие — производить несчастье. Сделав это, ее дедукции должны быть признаны законами поведения; и им следует следовать независимо от прямой оценки счастья или страдания.

Возможно, аналогия наиболее ясно покажет мое значение. На своих ранних стадиях планетарная Астрономия состояла не более чем из накопленных наблюдений относительно положений и движений солнца и планет; из которых накопленных наблюдений со временем стало эмпирически предсказываться, с приближением к истине, что некоторые из небесных тел будут иметь определенные положения в определенное время. Но современная наука планетарной Астрономии состоит из дедукций из закона тяготения — дедукций, показывающих, почему небесные тела неизбежно занимают определенные места в определенное время. Теперь, вид отношения, который таким образом существует между древней и современной Астрономией, аналогичен виду отношения, который, как я полагаю, существует между Моралью-целесообразностью и Моральной наукой, собственно так называемой. И возражение, которое я имею к текущему Утилитаризму, заключается в том, что он не признает более развитой формы Морали — не видит, что он достиг лишь начальной стадии Моральной науки.

Несомненно, если утилитаристов спросят, может ли быть чистой случайностью, что этот вид действия причиняет зло, а тот приносит добро, они ответят — Нет: они признают, что такие последовательности являются частями необходимого порядка среди явлений. Но хотя эта истина вне вопроса; и хотя, если существуют причинные отношения между действиями и их результатами, правила поведения могут стать научными только тогда, когда они выведены из этих причинных отношений; продолжает существовать полное удовлетворение той формой утилитаризма, в которой эти причинные отношения практически игнорируются. Предполагается, что в будущем, как и сейчас, полезность должна определяться только наблюдением результатов: и что нет возможности узнать путем дедукции из фундаментальных принципов, какое поведение должно быть вредным и какое поведение должно быть полезным.

§ 22. Чтобы сделать более конкретной концепцию этической науки, указанную здесь, позвольте мне представить ее в конкретном аспекте, начиная с простого примера и усложняя этот пример последовательными шагами.

Если, перевязав главную артерию, мы остановим большую часть крови, идущей к конечности, то, пока конечность выполняет свою функцию, те части, которые задействованы, должны истощаться быстрее, чем восстанавливаться: откуда последующая инвалидность. Отношение между надлежащим получением питательных веществ через артерии и надлежащим выполнением обязанностей конечностью является частью физического порядка. Если, вместо того чтобы перекрывать снабжение конкретной конечности, мы сильно обескровим пациента, тем самым отвлекая материалы, необходимые для восстановления не одной конечности, а всех конечностей, и не только конечностей, но и внутренностей, возникает как мышечная слабость, так и ослабление жизненных функций. Здесь, опять же, причина и следствие необходимо связаны. Вред, который возникает от большого истощения, возникает независимо от какого-либо божественного повеления, или политического постановления, или моральной интуиции. Теперь сделаем шаг вперед. Предположим, что человеку мешают принимать достаточно твердой и жидкой пищи, содержащей те вещества, которые постоянно извлекаются из его крови при восстановлении тканей: предположим, у него рак пищевода и он не может глотать — что происходит? Этим косвенным истощением, как и прямым истощением, он неизбежно становится неспособным выполнять действия здорового человека. В этом случае, как и в других случаях, связь между причиной и следствием является такой, которая не может быть установлена или изменена никакой властью, внешней по отношению к самим явлениям. Опять же, скажем, что вместо того, чтобы быть остановленным после прохождения рта, то, что он проглотил бы, останавливается до достижения рта; так что изо дня в день человек вынужден истощать свои ткани в добывании пищи, и изо дня в день пищу, которую он добыл для удовлетворения этого истощения, ему насильственно мешают есть. Как и прежде, прогресс к смерти от голода неизбежен — связь между действиями и эффектами независима от какой-либо предполагаемой теологической или политической власти. И точно так же, если, будучи принуждаемым кнутом к труду, он не получает адекватного возврата в пище, возникают столь же определенные беды, столь же независимые от священного или светского постановления.

Перейдем теперь к тем действиям, которые чаще считаются поводами для правил поведения. Предположим, что человека постоянно грабят того, что было дано ему в обмен на его труд и с помощью чего он должен был восполнить нервно-мышечные затраты и обновить свои силы. Не менее, чем прежде, связь между поведением и следствием укоренена в устройстве вещей; неизменна законом, созданным государством, и не нуждается в установлении эмпирическим обобщением. Если действие, которым затронут человек, находится на шаг дальше от результатов или производит результаты менее решительного рода, мы все же видим ту же основу для морали в физическом порядке. Представьте, что оплата за его услуги производится частично фальшивой монетой; или что она задерживается после согласованной даты; или что то, что он покупает для еды, фальсифицировано непитательным веществом. Очевидно, что любым из этих деяний, которые мы осуждаем как несправедливые и которые наказываются законом, происходит, как и прежде, вмешательство в нормальное приспособление физиологического восстановления к физиологическому истощению. Не иначе обстоит дело и тогда, когда мы переходим к видам поведения, действующим еще более отдаленно. Если ему мешают обеспечить свое требование, если классовое преобладание мешает ему действовать, или если подкупленный судья выносит вердикт, противоречащий доказательствам, или если свидетель лжесвидетельствует, не имеют ли эти деяния, хотя они затрагивают его более косвенно, ту же первоначальную причину для их неправильности?

Даже с действиями, которые причиняют рассеянный и неопределенный вред, дело обстоит так же. Предположим, что с человеком, вместо того чтобы обращаться мошеннически, клевещут. Существует, как и прежде, препятствие для осуществления жизнеподдерживающей деятельности; ибо потеря репутации пагубно влияет на его дела. И это еще не все. Психическая депрессия, вызванная частично, делает его неспособным к энергичной деятельности и, возможно, приводит к плохому здоровью. Так что злонамеренное или небрежное распространение ложных утверждений стремится как уменьшить его жизнь, так и уменьшить его способность поддерживать жизнь. Отсюда его позорность.

Более того, если мы проследим до их конечных разветвлений эффекты, вызванные любым из этих актов, которые мораль, называемая интуитивной, порицает — если мы спросим, какие результаты не только для самого индивида, но и для его близких — если мы заметим, как обнищание мешает воспитанию его детей, влекущее за собой недоедание или неадекватную одежду, приводящее, возможно, к смерти некоторых и конституциональному повреждению других; мы видим, что в силу необходимых связей вещей эти акты, помимо стремления в первую очередь понизить жизнь индивида, подвергшегося агрессии, стремятся, во вторую очередь, понизить жизни всей его семьи, и в-третьих, понизить жизнь общества в целом; которое повреждается всем, что повреждает его единицы.

Более отчетливый смысл теперь будет виден в утверждении, что утилитаризм, который признает только принципы поведения, достигнутые индукцией, является лишь подготовительным к утилитаризму, который выводит эти принципы из процессов жизни, осуществляемых при установленных условиях существования.

§ 22. Таким образом, оправдано утверждение, сделанное в начале, что, независимо от их отличительных характеров и их особых тенденций, все текущие методы этики имеют один общий дефект — они пренебрегают конечными причинными связями. Конечно, я не имею в виду, что они полностью игнорируют естественные последствия действий; но я имею в виду, что они признают их только случайно. Они не возводят в метод установление необходимых отношений между причинами и следствиями и выведение правил поведения из сформулированного их изложения.

Каждая наука начинается с накопления наблюдений и вскоре обобщает их эмпирически; но только когда она достигает стадии, на которой ее эмпирические обобщения включены в рациональное обобщение, она становится развитой наукой. Астрономия уже прошла через свои последовательные стадии: сначала коллекции фактов; затем индукции из них; и, наконец, дедуктивные интерпретации их как следствий из универсального принципа действия среди масс в пространстве. Описания структур и табуляции пластов, сгруппированные и сравненные, привели постепенно к отнесению различных классов геологических изменений к магматическим и водным действиям; и теперь молчаливо признается, что геология становится наукой в собственном смысле, только по мере того, как такие изменения объясняются в терминах тех естественных процессов, которые возникли в остывающей и затвердевающей земле, подверженной солнечному теплу и действию луны на ее океан. Наука о жизни была и остается демонстрирующей подобную серию шагов; эволюция органических форм в целом связывается с физическими действиями, действующими с самого начала; и жизненные явления, которые представляет каждый организм, начинают пониматься как связанные наборы изменений в частях, образованных из материй, которые подвержены определенным силам и высвобождают другие силы. Так обстоит дело с разумом. Ранние идеи относительно мысли и чувства игнорировали все, что похоже на причину, кроме признания тех эффектов привычек, которые были навязаны вниманию людей и выражены в пословицах; но растут интерпретации мысли и чувства как коррелятов действий и реакций нервной структуры, которая находится под влиянием внешних изменений и производит в теле адаптированные изменения: импликация состоит в том, что психология становится наукой по мере того, как эти отношения явлений объясняются как следствия конечных принципов. Социология, также представленная до недавнего времени только случайными идеями о социальной организации, разбросанными по массам бесполезных сплетен, предоставленных нам историками, начинает признаваться некоторыми как также наука; и такие наброски ее, которые время от времени появлялись в форме эмпирических обобщений, теперь начинают принимать характер обобщений, сделанных последовательными путем выведения из причин, лежащих в человеческой природе, помещенной в данные условия. Ясно, следовательно, что Этика, которая является наукой, имеющей дело с поведением ассоциированных человеческих существ, рассматриваемая под одним из своих аспектов, должна претерпеть подобную трансформацию; и, будучи в настоящее время неразвитой, может считаться развитой наукой только тогда, когда она претерпела эту трансформацию.

Предполагается подготовка в более простых науках. Этика имеет физический аспект; поскольку она рассматривает человеческую деятельность, которая, наряду со всеми затратами энергии, соответствует закону сохранения энергии: моральные принципы должны соответствовать физическим необходимостям. Она имеет биологический аспект; поскольку она касается определенных эффектов, внутренних и внешних, индивидуальных и социальных, жизненных изменений, происходящих в высшем типе животного. Она имеет психологический аспект; ибо ее предмет — это совокупность действий, которые побуждаются чувствами и направляются интеллектом. И она имеет социологический аспект; ибо эти действия, некоторые из них прямо, а все они косвенно, влияют на ассоциированных существ.

Какова импликация? Принадлежа под одним аспектом к каждой из этих наук — физической, биологической, психологической, социологической — она может найти свои конечные интерпретации только в тех фундаментальных истинах, которые общи для всех них. Мы уже пришли к выводу в общем виде, что поведение в целом, включая поведение, с которым имеет дело Этика, может быть полностью понято только как аспект эволюционирующей жизни; и теперь мы пришли к этому выводу более специальным образом.

§ 23. Здесь, следовательно, мы должны перейти к рассмотрению моральных явлений как явлений эволюции; будучи вынуждены сделать это, обнаружив, что они составляют часть совокупности явлений, которые эволюция выработала. Если вся видимая вселенная была эволюционирована — если солнечная система в целом, земля как ее часть, жизнь в целом, которую несет земля, так же как и жизнь каждого отдельного организма — если психические явления, демонстрируемые всеми существами, вплоть до высших, наряду с явлениями, представленными совокупностями этих высших — если все они соответствуют законам эволюции; то необходимое следствие состоит в том, что те явления поведения у этих высших существ, с которыми связана Мораль, также соответствуют.

Предыдущие тома подготовили путь для обращения с моралью, как она задумана таким образом. Используя выводы, которые они содержат, давайте теперь понаблюдаем, какие данные предоставляются ими. Мы возьмем последовательно — физический взгляд, биологический взгляд, психологический взгляд и социологический взгляд.

ГЛАВА V. ФИЗИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД.

§ 24. Каждое мгновение мы мгновенно переходим от воспринимаемых действий людей к мотивам, подразумеваемым ими; и таким образом приводимся к формулированию этих действий в ментальных терминах, а не в телесных терминах. Мысли и чувства упоминаются, когда мы говорим о чьих-либо делах с похвалой или порицанием; а не те внешние проявления, которые раскрывают мысли и чувства. Отсюда мы становимся забывчивыми об истине, что поведение, как оно фактически переживается, состоит из изменений, распознаваемых осязанием, зрением и слухом.

Эта привычка созерцать только психическую сторону поведения настолько подтверждена, что требуется усилие, чтобы созерцать только физическую сторону. Как бы неоспоримо ни было то, что поведение другого по отношению к нам состоит из движений его тела и конечностей, его лицевых мышц и его голосового аппарата, все же кажется парадоксальным сказать, что это единственные элементы поведения, действительно известные нам, в то время как элементы поведения, о которых мы исключительно думаем как о составляющих его, не известны, а выведены.

Здесь, однако, игнорируя на время выведенные элементы в поведении, мы должны иметь дело с воспринимаемыми элементами — мы должны наблюдать его черты, рассматриваемые как набор комбинированных движений. Принимая точку зрения эволюции и помня, что в то время как совокупность эволюционирует, не только материя, составляющая ее, но и движение этой материи переходит от неопределенной некогерентной гомогенности к определенной когерентной гетерогенности, мы должны теперь спросить, демонстрирует ли поведение, по мере того как оно поднимается к своим высшим формам, в возрастающих степенях эти характеристики; и не демонстрирует ли оно их в наибольшей степени, когда достигает той высшей формы, которую мы называем моральной.

§ 25. Будет удобно сначала иметь дело с чертой возрастающей когерентности. Поведение низкоорганизованных существ широко контрастирует с поведением высокоорганизованных существ тем, что его последовательные части слабо связаны. Случайные движения, которые совершает анималькуль, не имеют отношения к движениям, сделанным мгновением ранее; и они не влияют специфическими способами на движения, сделанные непосредственно после. Сегодняшние блуждания рыбы в поисках пищи, хотя, возможно, показывая своими приспособлениями к ловле различных видов добычи в разное время, слегка определенный порядок, не связаны с блужданиями вчерашнего и завтрашнего дня. Но такие более развитые существа, как птицы, показывают нам в строительстве гнезд, сидении на яйцах, выращивании птенцов и помощи им после того, как они полетят, наборы движений, которые образуют зависимую серию, охватывающую значительный период. И наблюдая сложность актов, выполняемых при добывании и фиксации волокон гнезда или при ловле и принесении молодым каждой порции пищи, мы обнаруживаем в комбинированных движениях латеральную когерентность, а также продольную когерентность.

Человек, даже в своем низшем состоянии, демонстрирует в своем поведении гораздо более когерентные комбинации движений. Благодаря сложным манипуляциям, совершаемым при изготовлении оружия, которое должно служить для охоты в следующем году, или при строительстве каноэ и вигвамов для постоянного использования — благодаря актам агрессии и защиты, которые связаны с травмами, давно полученными или совершенными, дикарь демонстрирует совокупность движений, которая, в некоторых своих частях, держится вместе в течение длительных периодов. Более того, если мы рассмотрим многие движения, подразумеваемые транзакциями каждого дня, в лесу, на воде, в лагере, в семье, мы увидим, что эта когерентная совокупность движений состоит из многих второстепенных совокупностей, которые по отдельности когерентны внутри себя и друг с другом.

У цивилизованного человека эта черта развитого поведения становится еще более заметной. Каким бы ни было его дело, его процессы включают относительно многочисленные зависимые движения; и изо дня в день оно осуществляется так, чтобы показать связи между настоящими движениями и движениями, давно ушедшими, а также движениями, ожидаемыми в далеком будущем. Помимо многих дел, связанных друг с другом, которые фермер проходит, присматривая за своим скотом, направляя своих рабочих, следя за своей молочной фермой, покупая свои инструменты, продавая свою продукцию и т. д., дело получения его аренды включает многочисленные комбинированные движения, от которых зависят движения последующих лет; и удобряя свои поля с целью больших доходов или прокладывая дренажи с тем же мотивом, он выполняет акты, которые являются частями когерентной комбинации, относительно обширной. Что то же самое справедливо для лавочника, производителя, банкира, очевидно; и эта повышенная когерентность поведения среди цивилизованных поразит нас еще больше, когда мы вспомним, как его части часто продолжаются в связанном расположении в течение жизни, с целью сколотить состояние, основать семью, получить место в парламенте.

Теперь отметьте, что большая когерентность среди его компонентных движений широко отличает поведение, которое мы называем моральным, от поведения, которое мы называем аморальным. Применение слова «распущенный» к последнему и слова «сдержанный» к первому подразумевает это — подразумевает, что поведение низшего рода, состоящее из беспорядочных актов, имеет свои части относительно свободными в их отношениях друг с другом; в то время как поведение высшего рода, привычно следующее фиксированному порядку, таким образом приобретает характерное единство и когерентность. В той мере, в какой поведение является тем, что мы называем моральным, оно демонстрирует сравнительно устоявшиеся связи между антецедентами и консеквентами; ибо совершение правильного подразумевает, что при данных условиях комбинированные движения, составляющие поведение, будут следовать таким образом, который может быть специфицирован. Напротив, в поведении того, чьи принципы не высоки, последовательности движений сомнительны. Он может заплатить деньги, а может и нет; он может выполнить свою встречу, а может и не выполнить; он может сказать правду, а может солгать. Слова «надежность» и «ненадежность», используемые для характеристики двух соответственно, достаточно подразумевают, что действия одного могут быть предсказаны, в то время как действия другого — нет; и это подразумевает, что последовательные движения, составляющие одно, имеют более постоянные отношения друг к другу, чем те, которые составляют другое — являются более когерентными.

§ 26. Неопределенность сопровождает некогерентность в поведении, которое мало эволюционировало; и на протяжении восходящих стадий эволюционирующего поведения существует все более определенная координация движений, составляющих его.

Такие изменения формы, которые показывают нам грубейшие простейшие, совершенно расплывчаты — не допускают точного описания; и хотя у высших видов движения частей более определимы, все же движение целого в отношении направления неопределенно: нет никакого приспособления его к этой или другой точке в пространстве. У таких кишечнополостных животных, как полипы, мы видим части, движущиеся способами, которым не хватает точности; и у одной из локомоторных форм, как медуза, курс, взятый иначе наугад, может быть описан только как тот, который несет его к свету, где присутствуют степени света и тьмы. Среди членистоногих существ контраст между следом червя, поворачивающего то туда, то сюда наугад, и определенным курсом, взятым пчелой в ее полете от цветка к цветку или обратно в улей, показывает нам то же самое; акты пчелы при строительстве ячеек и кормлении личинок далее демонстрируют точность в одновременных движениях, а также в последовательных движениях. Хотя движения, совершаемые рыбой при преследовании своей добычи, имеют значительную определенность, все же они простого рода и в этом отношении контрастируют с множеством определенных движений тела, головы и конечностей, совершаемых плотоядным млекопитающим в ходе подстерегания, загона и захвата травоядного; и далее, рыба не показывает нам ни одного из тех определенно скорректированных наборов движений, которые у млекопитающего способствуют выращиванию молодых.

Гораздо большая определенность, если не в комбинированных движениях, образующих отдельные акты, то в приспособлениях многих комбинированных актов к различным целям, характеризует человеческое поведение, даже на его низших стадиях. При изготовлении и использовании оружия и в маневрировании дикарской войны многочисленные движения, все точные в своих адаптациях к ближайшим целям, организованы для достижения отдаленных целей, с точностью, не имеющей аналогов среди низших существ. Жизни цивилизованных людей демонстрируют эту черту гораздо более заметно. Каждое промышленное искусство иллюстрирует эффекты движений, которые по отдельности определенны; и которые определенно организованы в одновременном и последовательном порядке. Бизнес-транзакции любого рода характеризуются точными отношениями между наборами движений, составляющими акты, и целями, выполненными во времени, месте и количестве. Более того, ежедневная рутина каждого человека показывает нам в своих периодах и количествах активности, отдыха, расслабления измеренное расположение, которое не показано нам делами блуждающего дикаря, у которого нет фиксированных времен для охоты, сна, кормления или любого одного вида действия.

Моральное поведение отличается от аморального поведения таким же образом и в такой же степени. Совестливый человек точен во всех своих транзакциях. Он поставляет точный вес за указанную сумму; он дает определенное качество в исполнении понимания; он платит полную сумму, которую он договорился сделать. Во времени, как и в количествах, его акты полностью отвечают ожиданиям. Если он заключил бизнес-контракт, он ко дню; если встречу — то к минуте. Точно так же в отношении правды: его утверждения точно соответствуют фактам. Так же и в его семейной жизни. Он поддерживает супружеские отношения, которые определенны в контрасте с отношениями, которые возникают в результате нарушения брачного контракта; и как отец, приспосабливая свое поведение с заботой к природе каждого ребенка и к случаю; он избегает слишком многого и слишком малого похвалы или порицания, награды или наказания. Не иначе обстоит дело и в его разнообразных актах. Сказать, что он обращается справедливо с теми, кого он нанимает, ведут ли они себя хорошо или плохо, — значит сказать, что он приспосабливает свои акты к их заслугам; и сказать, что он рассудителен в своей благотворительности, — значит сказать, что он распределяет свою помощь с дискриминацией вместо того, чтобы распределять ее без разбора добрым и злым, как это делают те, у кого нет адекватного чувства своих социальных обязанностей.

Что прогресс к прямоте поведения есть прогресс к должным образом пропорциональному поведению, и что должным образом пропорциональное поведение относительно определенно, мы можем видеть с другой точки зрения. Одной из черт поведения, которое мы называем аморальным, является излишество; в то время как умеренность привычно характеризует моральное поведение. Теперь излишества подразумевают крайние расхождения действий от некоторой середины, в то время как поддержание середины подразумевается умеренностью; откуда следует, что действия последнего рода могут быть определены более близко, чем действия первого. Ясно, что поведение, которое, будучи несдержанным, переходит в большие и неисчислимые колебания, в этом отличается от сдержанного поведения, колебания которого, по импликации, падают в более узкие пределы. И падение в более узкие пределы требует относительной определенности движений.

§ 27. Что на протяжении восходящих форм жизни, наряду с возрастающей гетерогенностью структуры и функции, идет возрастающая гетерогенность поведения — возрастающее разнообразие в наборах внешних движений и комбинированных наборах таких движений — не нуждается в детальном показе. Также не нужно показывать, что, становясь относительно большой в движениях, составляющих поведение нецивилизованного человека, эта гетерогенность стала еще больше в тех, которые совершает цивилизованный человек. Мы можем сразу перейти к той дальнейшей степени подобного контраста, которую мы видим при восхождении от поведения аморального к поведению морального.

Вместо того чтобы признать этот контраст, большинство читателей будут склонны идентифицировать моральную жизнь с жизнью, мало варьирующейся в своей деятельности. Но здесь мы наталкиваемся на дефект в текущей концепции морали. Эта сравнительная однородность в совокупности движений, которая идет вместе с моралью, как она обычно понимается, не только не является моральной, но и является обратной моральной. Чем лучше человек выполняет каждое требование жизни, одинаково в отношении своего собственного тела и разума, в отношении тел и разумов тех, кто зависит от него, и в отношении тел и разумов своих сограждан, тем более разнообразной становится его деятельность. Чем полнее он делает все эти вещи, тем более гетерогенными должны быть его движения.

Тот, кто удовлетворяет только личные потребности, проходит, при прочих равных условиях, менее многообразные процессы, чем тот, кто также удовлетворяет потребности жены и детей. Предполагая, что нет других различий, добавление семейных отношений неизбежно делает действия человека, который выполняет обязанности мужа и родителя, более гетерогенными, чем действия человека, у которого нет таких обязанностей для выполнения, или, имея их, не выполняет их; и сказать, что его действия более гетерогенны, — значит сказать, что существует большая гетерогенность в комбинированных движениях, которые он совершает. То же самое справедливо для социальных обязательств. Они, в той мере, в какой гражданин должным образом выполняет их, значительно усложняют его движения. Если он полезен низшим, зависящим от него, если он принимает участие в политической агитации, если он помогает в распространении знаний, он, каждым из этих способов, добавляет к своим видам деятельности — делает свои наборы движений более многообразными; так отличаясь от человека, который является рабом одного желания или группы желаний.

Хотя необычно рассматривать как имеющие моральный аспект те виды деятельности, которые включает культура, все же для немногих, кто считает, что должное упражнение всех высших способностей, интеллектуальных и эстетических, должно быть включено в концепцию полной жизни, здесь идентифицируемой с идеально моральной жизнью, будет очевидно, что дальнейшая гетерогенность подразумевается ими. Ибо каждый из таких видов деятельности, состоящий из той игры этих способностей, которая в конечном счете добавляется к их жизнеподдерживающим использованиям, добавляет к многообразию агрегированных движений.

Короче говоря, следовательно, если поведение является наилучшим возможным по каждому случаю, из этого следует, что, поскольку случаи бесконечно разнообразны, акты будут бесконечно разнообразны, чтобы соответствовать — гетерогенность в комбинациях движений будет экстремальной.

§ 28. Эволюция в поведении, рассматриваемая под ее моральным аспектом, подобно всей другой эволюции, направлена к равновесию. Я не имею в виду, что она направлена к равновесию, достигнутому при смерти, хотя это, конечно, конечное состояние, которое эволюция высшего человека имеет общего со всей низшей эволюцией; но я имею в виду, что она направлена к подвижному равновесию.

Мы видели, что поддержание жизни, выраженное в физических терминах, есть поддержание сбалансированной комбинации внутренних действий перед лицом внешних сил, стремящихся опрокинуть ее; и мы видели, что продвижение к высшей жизни было приобретением способности поддерживать баланс в течение более длительного периода, путем последовательных добавлений органических приспособлений, которые своими действиями противодействуют, все более полно, возмущающим силам. Здесь, следовательно, мы приводимся к выводу, что жизнь, называемая моральной, есть та, в которой это поддержание подвижного равновесия достигает полноты или приближается наиболее близко к полноте.

Эта истина ясно обнаруживается при наблюдении того, как физиологические ритмы, которые лишь смутно проявляются в начале организации, становятся более регулярными, а также более разнообразными по своим видам по мере развития организации. Периодичность лишь слабо выражена в действиях, внутренних и внешних, самых грубых типов. Там, где жизнь находится на низком уровне, существует пассивная зависимость от случайностей среды; и это влечет за собой большие нерегулярности в жизненных процессах. Прием пищи полипом происходит с интервалами, то короткими, то очень длинными, в зависимости от обстоятельств; и использование ее происходит путем медленного распределения поглощенной части по тканям, чему способствуют лишь нерегулярные движения тела существа; в то время как аэрация, если она осуществляется, подобным же образом лишена следов ритма. Значительно выше мы все еще находим весьма несовершенную периодичность; как, например, у низших моллюсков, которые, хотя и обладают сосудистыми системами, не имеют надлежащего кровообращения, а лишь медленное движение сырой крови, то в одном направлении по сосудам, то, после паузы, в противоположном. Только при хорошо развитых структурах появляются ритмичный пульс и ритм дыхательных действий. А затем у птиц и млекопитающих, наряду с большой быстротой и регулярностью этих существенных ритмов, и наряду с вытекающей отсюда большой жизненной активностью и, следовательно, большими затратами, устанавливается сравнительная регулярность в ритме пищеварительных действий, а также в ритме активности и отдыха; поскольку быстрые потери, которым способствуют быстрая пульсация и дыхание, требуют довольно регулярного снабжения питательными веществами, а также повторяющихся интервалов сна, во время которых восстановление может компенсировать потери. И с этих стадий подвижное равновесие, характеризующееся такими взаимозависимыми ритмами, постоянно улучшается путем противодействия все большему числу тех действий, которые стремятся нарушить его.

Так происходит и по мере нашего восхождения от дикаря к цивилизованному человеку и от низшего среди цивилизованных к высшему. Ритм внешних действий, необходимый для поддержания ритма внутренних действий, становится одновременно более сложным и более полным, превращая их в лучшее подвижное равновесие. Нерегулярности, которые условия существования навязывают первобытным людям, постоянно вызывают широкие отклонения от среднего состояния подвижного равновесия — широкие колебания; которые подразумевают его несовершенство в данный момент и приводят к его преждевременному разрушению. У таких цивилизованных людей, которых мы называем плохо ведущими себя, частые возмущения подвижного равновесия вызываются теми излишествами, которые характеризуют образ жизни, при котором периодичность сильно нарушена; и обычным результатом является то, что ритм внутренних действий часто расстраивается, а подвижное равновесие, ставшее от этого несовершенным, обычно сокращается по продолжительности. В то время как тот, у кого внутренние ритмы поддерживаются наилучшим образом, — это тот, у кого внешние действия, необходимые для удовлетворения всех потребностей и обязанностей, выполняемые по мере их возникновения, способствуют подвижному равновесию, которое является одновременно сложным и продолжительным.

Конечно, подразумевается, что человек, который таким образом достигает предела эволюции, существует в обществе, соответствующем его природе, является человеком среди людей, подобно ему устроенных, которые каждый в отдельности находятся в гармонии с той социальной средой, которую они сформировали. Это, действительно, единственная возможность. Ибо производство высшего типа человека может идти только pari passu (параллельно) с производством высшего типа общества. Подразумеваемые условия — это те, которые были описаны ранее как сопутствующие наиболее развитому поведению — условия, при которых каждый может удовлетворить все свои потребности и вырастить надлежащее число потомства, не только не мешая другим делать то же самое, но и помогая им в этом. И очевидно, если рассматривать с физической стороны, поведение индивида, так устроенного и связанного с подобными индивидами, является таким, при котором все действия, то есть совокупные движения всех видов, стали такими, чтобы должным образом соответствовать каждому повседневному процессу, каждому обычному событию и каждой случайности в его среде. Полная жизнь в полном обществе — это лишь другое название для полного равновесия между скоординированной деятельностью каждой социальной единицы и деятельностью совокупности единиц.

§ 29. Даже для читателей предыдущих томов, а тем более для других читателей, это представление морального поведения в физических терминах покажется странным или даже абсурдным. Однако сделать это было необходимо. Если то перераспределение материи и движения, которое составляет эволюцию, происходит во всех агрегатах, то его законы должны выполняться в наиболее развитом существе, как и во всем остальном; и его действия, будучи разложены на движения, должны служить примером этих законов. Мы обнаруживаем, что это так и есть. Существует полное соответствие между моральной эволюцией и эволюцией, как она определена физически.

Поведение, как оно фактически известно нам в восприятии, а не как оно интерпретируется в сопутствующих чувствах и идеях, состоит из совокупных движений. Поднимаясь по различным ступеням одушевленных существ, мы находим, что эти совокупные движения характеризуются возрастающей связностью, возрастающей определенностью, рассматриваемой как по отдельности, так и в их скоординированных группах, и возрастающей гетерогенностью; и при переходе от низших к высшим типам человека, а также при переходе от менее морального к более моральному типу человека эти черты развивающегося поведения становятся еще более заметными. Далее, мы видим, что возрастающая связность, определенность и гетерогенность совокупных движений способствуют лучшему поддержанию подвижного равновесия. Там, где эволюция невелика, оно очень несовершенно и вскоре прерывается; с продвижением эволюции, приносящей большую силу и интеллект, оно становится более устойчивым и более продолжительным перед лицом неблагоприятных воздействий; в человеческом роде в целом оно сравнительно регулярно и долговечно; и его регулярность и долговечность наиболее велики у высших.

ГЛАВА VI. БИОЛОГИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД.

§ 30. Истина о том, что идеально моральный человек — это тот, у кого подвижное равновесие совершенно или наиболее близко к совершенству, становится, при переводе на физиологический язык, истиной о том, что он — тот, у кого функции всех видов выполняются должным образом. Каждая функция имеет некоторую связь, прямую или косвенную, с потребностями жизни: сам факт ее существования как результата эволюции является доказательством того, что она была обусловлена, непосредственно или отдаленно, приспособлением внутренних действий к внешним действиям. Следовательно, невыполнение ее в нормальной пропорции есть невыполнение требования для полной жизни. Если происходит дефектное выполнение функции, организм испытывает некоторый вредный результат, вызванный этой недостаточностью. Если выполнение чрезмерно, это влечет за собой реакцию на другие функции, которая тем или иным образом снижает их эффективность.

Правда, во время полного расцвета сил, пока импульс органических действий велик, расстройство, вызванное умеренным избытком или недостатком любой функции, вскоре исчезает — равновесие восстанавливается. Но тем не менее верно, что всегда некоторое расстройство является результатом избытка или недостатка, что оно влияет на каждую функцию, телесную и умственную, и что оно представляет собой временное снижение уровня жизни.

Помимо временного недостижения полной жизни, подразумеваемого чрезмерным или недостаточным выполнением функции, это влечет за собой, как конечный результат, сокращение продолжительности жизни. Если какая-то функция привычно выполняется сверх требования или в недостатке по отношению к требованию; и если, как следствие, происходит часто повторяющееся возмущение функций в целом, возникает некоторое хроническое расстройство в балансе функций. Неизбежно воздействуя на структуры и регистрируя в них свои накопленные эффекты, это расстройство вызывает общее ухудшение; и когда жизненные энергии начинают угасать, подвижное равновесие, будучи дальше от совершенства, чем оно могло бы быть в противном случае, скорее разрушается: смерть оказывается более или менее преждевременной.

Следовательно, моральный человек — это тот, чьи функции — многочисленные и разнообразные по своим видам, как мы видели, — все выполняются в степенях, должным образом приспособленных к условиям существования.

§ 31. Как бы странно ни выглядел этот вывод, тем не менее, здесь следует сделать заключение, что выполнение каждой функции является, в некотором смысле, моральным обязательством.

Обычно считается, что мораль требует от нас лишь сдерживать те жизненные действия, которые в нашем нынешнем состоянии часто доводятся до излишества, или те, которые конфликтуют со средним благополучием, частным или общим; но она также требует от нас осуществлять эти жизненные действия до их нормальных пределов. Все животные функции, наравне со всеми высшими функциями, имеют, если понимать их таким образом, свою императивность. Признавая тот факт, что в нашем переходном состоянии, характеризующемся очень несовершенным приспособлением конституции к условиям, моральные обязательства высших видов часто требуют поведения, которое физически вредно; мы должны также признать тот факт, что, если рассматривать его в отрыве от других эффектов, аморально так обращаться с телом, чтобы каким-либо образом уменьшить полноту или силу его жизнеспособности.

Отсюда вытекает один критерий действий. В каждом случае можно задать вопросы: способствует ли действие поддержанию полной жизни в данный момент? и способствует ли оно продлению жизни в полной мере? Ответить «да» или «нет» на любой из этих вопросов — значит имплицитно классифицировать действие как правильное или неправильное в отношении его непосредственных последствий, чем бы оно ни было в отношении его отдаленных последствий.

Кажущаяся парадоксальность этого утверждения проистекает из тенденции, которой так трудно избежать, судить о выводе, предполагающем идеальное человечество, по его применимости к человечеству, существующему в настоящее время. Вышеприведенный вывод относится к тому высшему поведению, в котором, как мы видели, эволюция поведения завершается — тому поведению, в котором осуществление всех приспособлений актов к целям, способствующим полной индивидуальной жизни, вместе со всеми теми, которые способствуют поддержанию потомства и подготовке его к зрелости, не только согласуется с осуществлением подобных приспособлений другими, но и содействует этому. И эта концепция поведения в его конечной форме подразумевает концепцию природы, имеющей такое поведение в качестве своего спонтанного результата — продукта своей нормальной деятельности. Понимая дело таким образом, становится очевидным, что при таких условиях любое недовыполнение функции, так же как и любое излишество функции, подразумевает отклонение от наилучшего поведения или от совершенно морального поведения.

§ 32. До сих пор, рассматривая поведение с биологической точки зрения, мы рассматривали его составляющие действия только в их физиологических аспектах; оставляя без внимания их психологические аспекты. Мы признали телесные изменения и проигнорировали сопутствующие умственные изменения. И на первый взгляд кажется необходимым для нас здесь сделать это; поскольку учет состояний сознания, по-видимому, подразумевает включение психологического взгляда в биологический взгляд.

Однако это не так. Как было указано в «Основах психологии», §§ 52, 53, мы вступаем в психологию в собственном смысле слова только тогда, когда начинаем рассматривать психические состояния и их отношения, считая их относящимися к внешним агентам и их отношениям. Пока мы занимаемся исключительно модусами ума как коррелятами нервных изменений, мы имеем дело с тем, что там было выделено как эстетофизиология. Мы переходим к психологии только тогда, когда рассматриваем соответствие между связями субъективных состояний и связями объективных действий. Здесь, следовательно, не выходя за пределы нашей непосредственной темы, мы можем иметь дело с чувствами и функциями в их взаимных зависимостях.

Мы не можем не сделать этого; потому что психические изменения, которые сопровождают многие физические изменения в организме, являются биологическими факторами в двух отношениях. Те чувства, классифицируемые как ощущения, которые, будучи непосредственно инициированы в телесной структуре, сопровождают определенные состояния жизненно важных органов и, более заметно, определенные состояния внешних органов, теперь служат главным образом в качестве руководств к выполнению функций, но отчасти в качестве стимулов, а теперь служат главным образом в качестве стимулов, но в меньшей степени в качестве руководств. Зрительные ощущения, которые, будучи скоординированными, позволяют нам направлять наши движения, также, если они яркие, повышают частоту дыхания; в то время как ощущения холода и тепла, значительно подавляя или повышая жизненные действия, служат также для целей различения. Точно так же чувства, классифицируемые как эмоции, которые не локализуемы в телесной структуре, действуют более общими способами, как руководства и стимулы — оказывая влияния на выполнение функций, более мощные, чем те, которые имеют большинство ощущений. Страх, в то же время, когда он побуждает к бегству и развивает силы, затрачиваемые на него, также влияет на сердце и пищеварительный канал; в то время как радость, побуждая к настойчивости в действиях, приносящих ее, одновременно возвышает висцеральные процессы.

Следовательно, рассматривая поведение в его биологическом аспекте, мы вынуждены учитывать то взаимодействие чувств и функций, которое существенно для животной жизни во всех ее более развитых формах.

§ 33. В «Основах психологии», § 124, было показано, что неизбежно, во всем одушевленном мире в целом, «страдания являются коррелятами действий, вредных для организма, в то время как удовольствия являются коррелятами действий, способствующих его благополучию»; поскольку «из гипотезы эволюции неизбежно следует, что расы чувствующих существ могли возникнуть только при таких условиях». Аргумент был следующим:

Если мы заменим слово «Удовольствие» эквивалентной фразой — чувство, которое мы стремимся вызвать в сознании и удержать там, и если мы заменим слово «Страдание» эквивалентной фразой — чувство, которое мы стремимся изгнать из сознания и не допускать туда; мы сразу увидим, что если состояния сознания, которые существо стремится поддерживать, являются коррелятами вредных действий, а состояния сознания, которые оно стремится изгнать, являются коррелятами полезных действий, то оно должно быстро исчезнуть из-за упорства во вредном и избегания полезного. Другими словами, могли выжить только те расы существ, у которых, в среднем, приятные или желаемые чувства сопровождали деятельность, способствующую поддержанию жизни, в то время как неприятные и привычно избегаемые чувства сопровождали деятельность, прямо или косвенно разрушительную для жизни; и всегда, при прочих равных условиях, должны были быть наиболее многочисленные и продолжительные выживания среди рас, у которых эти приспособления чувств к действиям были наилучшими, постоянно стремясь привести к совершенному приспособлению.

Правильные связи между актами и результатами должны устанавливаться в живых существах еще до возникновения сознания; и после возникновения сознания эти связи не могут измениться иначе, как став лучше установленными. В самом начале жизнь поддерживается упорством в актах, которые способствуют ей, и воздержанием от актов, которые препятствуют ей; и всякий раз, когда чувствительность появляется как сопровождение, ее формы должны быть такими, чтобы в одном случае производимое чувство было такого рода, которое будет искомым — удовольствие, а в другом случае — такого рода, которое будет избегаемым — страдание. Наблюдайте необходимость этих отношений, как они проявляются в конкретном.

Растение, которое окутывает зарытую кость сплетением корешков, или картофель, который направляет свои побеги к решетке, через которую свет проникает в погреб, показывает нам, что изменения, которые сами внешние агенты вызывают в его тканях, являются изменениями, которые помогают использованию этих агентов. Если мы спросим, что произошло бы, если бы корни растения росли не к тому месту, где была влага, а прочь от него, или если бы его листья, способные благодаря свету к ассимиляции, тем не менее изгибались к темноте, мы увидим, что смерть была бы результатом отсутствия существующих приспособлений. Это общее отношение еще лучше показано на насекомоядном растении, таком как Dionaea muscipula, которое держит свою ловушку закрытой вокруг животной материи, но не вокруг другой материи. Здесь очевидно, что стимул, возникающий от первой части поглощенного вещества, сам по себе вызывает те действия, посредством которых масса вещества используется для пользы растения.

Когда мы переходим от растительных организмов к бессознательным животным организмам, мы видим подобную связь между склонностью и преимуществом. Наблюдая, как щупальца полипа прикрепляются к живому существу или какому-либо животному веществу и начинают смыкаться вокруг него, в то время как они безразличны к прикосновению другого вещества, нам точно так же показывают, что диффузия некоторых питательных соков в щупальца, которая является начальной ассимиляцией, вызывает движения, осуществляющие захват. И очевидно, что жизнь прекратилась бы, если бы эти отношения были обратными.

Не иначе обстоит дело и с этой фундаментальной связью между контактом с пищей и приемом пищи среди сознательных существ, вплоть до самых высших. Пробование вещества на вкус подразумевает прохождение его молекул через слизистую оболочку языка и неба; и это поглощение, когда оно происходит с веществом, служащим пищей, является лишь началом поглощения, осуществляемого по всему пищеварительному каналу. Более того, ощущение, сопровождающее это поглощение, когда оно того рода, который производится пищей, инициирует в том месте, где оно наиболее сильно, перед глоткой, автоматический акт глотания, способом, грубо аналогичным тому, каким стимул поглощения в щупальцах полипа инициирует захват.

Если от этих процессов и отношений, которые подразумевают контакт между поверхностью существа и веществом, которое оно принимает, мы обратимся к тем, которые вызываются диффузными частицами вещества, составляющими для сознательных существ его запах, мы встретим родственную общую истину. Точно так же, как после контакта некоторые молекулы массы пищи поглощаются частью, которой коснулись, и возбуждают акт захвата, так поглощаются и те из ее молекул, которые, распространяясь по воде, достигают организма; и, будучи поглощенными им, возбуждают те действия, посредством которых осуществляется контакт с массой. Если физическая стимуляция, вызванная рассеянными частицами, не сопровождается сознанием, все же моторные изменения, которые она вызывает, должны способствовать выживанию организма, если они таковы, что заканчиваются контактом; и должно быть относительное недоедание и смертность организмов, у которых вызванные сокращения не приводят к этому результату. Не может быть также сомнения в том, что всякий раз и везде, где физическая стимуляция имеет сопутствующую чувствительность, она должна быть такой, которая согласуется с движением к питательному веществу и способствует ему: это должна быть не отталкивающая, а привлекающая чувствительность. И это, что справедливо для низшего сознания, должно быть справедливо повсюду; как мы видим, это происходит у всех таких высших существ, которые привлекаются к своей пище запахом.

Помимо тех движений, которые вызывают локомоцию, те, которые осуществляют захват, должны не менее определенно стать таким образом приспособленными. Молекулярные изменения, вызванные поглощением питательного вещества из органического вещества при контакте или из соседнего органического вещества, инициируют движения, которые являются неопределенными там, где организация низка, и которые становятся более определенными с продвижением организации. В самом начале, пока недифференцированная протоплазма везде является поглощающей и везде сократимой, изменения формы, инициированные физической стимуляцией соседнего питательного вещества, являются расплывчатыми и неэффективно приспособленными к его использованию; но постепенно, наряду со специализацией на части, которые являются сократимыми, и части, которые являются поглощающими, эти движения становятся лучше приспособленными; ибо неизбежно индивиды, у которых они наименее приспособлены, исчезают быстрее, чем те, у которых они наиболее приспособлены. Признавая эту необходимость, мы должны здесь особенно признать дальнейшую необходимость. Отношение между этими стимуляциями и приспособленными сокращениями должно быть таким, чтобы увеличение одного вызывало увеличение другого; поскольку направления разрядов будучи однажды установленными, большая стимуляция вызывает большее сокращение, а большее сокращение, вызывая более тесный контакт со стимулирующим агентом, вызывает увеличение стимула и тем самым само еще более увеличивается. И теперь мы подходим к следствию, которое нас особенно касается. Ясно, что по мере возникновения сопутствующей чувствительности, она не может быть неприятной, побуждающей к воздержанию, а должна быть приятной, побуждающей к упорству. Приятное ощущение должно быть само по себе стимулом к сокращению, посредством которого приятное ощущение поддерживается и увеличивается; или должно быть настолько связано со стимулом, что они увеличиваются вместе. И это отношение, которое, как мы видим, непосредственно устанавливается в случае фундаментальной функции, должно быть косвенно установлено со всеми другими функциями; поскольку неустановление его в каком-либо конкретном случае подразумевает, постольку, неприспособленность к условиям существования.

Таким образом, двумя способами можно доказать, что существует первоначальная связь между актами, приносящими удовольствие, и продолжением или увеличением жизни, и, как следствие, между актами, приносящими страдание, и уменьшением или потерей жизни. С одной стороны, начиная с самых низших живых существ, мы видим, что полезный акт и акт, который есть тенденция совершить, изначально являются двумя сторонами одного и того же; и не могут быть разъединены без фатальных результатов. С другой стороны, если мы рассматриваем развитых существ, как они существуют сейчас, мы видим, что каждый индивид и вид изо дня в день поддерживается в живых преследованием приятного и избеганием неприятного.

Таким образом, подходя к фактам с другой стороны, анализ приводит нас к другой грани той конечной истины, раскрытой анализом в предыдущей главе. Мы обнаружили, что невозможно сформулировать этические концепции, из которых сознание удовольствия, какого-либо рода, в какое-либо время, для какого-либо существа, отсутствует, так же как невозможно сформулировать концепцию объекта, из которого сознание пространства отсутствует. И теперь мы видим, что эта необходимость мысли проистекает из самой природы чувствующего существования. Чувствующее существование может эволюционировать только при условии, что акты, приносящие удовольствие, являются актами, поддерживающими жизнь.

§ 34. Несмотря на уже сделанные объяснения, голое провозглашение этого как конечной истины, лежащей в основе всех оценок правильного и неправильного, у многих, если не у большинства, вызовет удивление. Имея в виду определенные полезные результаты, которым предшествуют неприятные состояния сознания, такие как те, которые обычно сопровождают труд; и имея в виду вредные результаты, которые следуют за получением определенных удовольствий, такие как те, которые производит излишество в питье; большинство молчаливо или открыто верят, что перенесение страданий в целом полезно, а получение удовольствий в целом вредно. Исключения настолько заполняют их умы, что исключают правило.

Когда их спрашивают, они вынуждены признать, что страдания, сопровождающие раны, ушибы, растяжения, являются сопутствующими злу, как для страдальца, так и для окружающих его; и что предвидение таких страданий служит сдерживающим фактором от неосторожных или опасных действий. Они не могут отрицать, что пытки от ожогов или ошпаривания, и страдания, которые производят сильный холод, голод и жажда, неразрывно связаны с постоянными или временными вредами, стремящимися сделать того, кто их переносит, неспособным делать то, что должно быть сделано, либо для его собственного благополучия, либо для благополучия других. Агонию начинающегося удушья они вынуждены признать как гарантию жизни и должны допустить, что избегание ее способствует всему, что жизнь может принести или достичь. Не откажутся они и признать, что тот, кто закован в холодном, сыром подземелье, в темноте и тишине, страдает в здоровье и эффективности, как от положительных страданий, так и от сопутствующих отрицательных страданий, вызванных отсутствием света, свободы, общения.

И наоборот, они не сомневаются, что, несмотря на случайные излишества, удовольствие, которое сопровождает прием пищи, идет рука об руку с физической пользой; и что польза тем больше, чем острее удовлетворение аппетита. У них нет иного выбора, кроме как признать, что инстинкты и чувства, которые так непреодолимо побуждают к браку, и те, которые находят свое удовлетворение в воспитании потомства, дают огромный избыток пользы после вычета всех зол. И не смеют они сомневаться, что удовольствие, получаемое от накопления собственности, оставляет большой баланс преимущества, частного и общественного, после учета всех недостатков. Тем не менее, как бы многочисленны и заметны ни были случаи, в которых удовольствия и страдания, сенсационные и эмоциональные, служат стимулами к правильным актам и сдерживающими факторами от неправильных актов, они остаются незамеченными; и внимание обращается только на те случаи, когда люди прямо или косвенно вводятся ими в заблуждение. Хорошая работа в существенных вопросах игнорируется; и плохая работа в несущественных вопросах признается единственной.

Отвечают ли, что более интенсивные страдания и удовольствия, которые имеют непосредственное отношение к телесным потребностям, направляют нас правильно; в то время как более слабые страдания и удовольствия, не непосредственно связанные с поддержанием жизни, направляют нас неправильно? Тогда подразумевается, что система руководства удовольствиями и страданиями, которая оправдала себя у всех типов существ ниже человеческого, терпит неудачу у человеческого. Или, скорее, допущение состоит в том, что у человечества она преуспевает постольку, поскольку идет выполнение определенных императивных потребностей, она терпит неудачу в отношении потребностей, которые не являются императивными. Те, кто так думает, должны, во-первых, показать нам, как провести грань между ними; а затем показать нам, почему система, которая преуспевает у низших, не будет преуспевать у высших.

§ 35. Несомненно, однако, после всего сказанного, будет вновь поднята та же трудность — будут приведены примеры вредных удовольствий и благотворных страданий. Пьяница, игрок, вор, которые каждый по отдельности преследуют удовольствия, будут названы в доказательство того, что преследование удовольствий вводит в заблуждение; в то время как самопожертвующий родственник, работник, который упорствует через усталость, честный человек, который ограничивает себя, чтобы оплатить свои долги, будут названы в доказательство того, что неприятные модусы сознания сопровождают акты, которые действительно полезны. Но после напоминания факта, указанного в § 20, что это возражение не направлено против руководства удовольствиями и страданиями в целом, поскольку оно лишь подразумевает, что особые и ближайшие удовольствия и страдания должны игнорироваться из соображений отдаленных и диффузных удовольствий и страданий; и, после признания того, что у человечества, как оно в настоящее время устроено, руководство ближайшими удовольствиями и страданиями терпит неудачу в широком круге случаев; я перехожу к изложению интерпретации, которую Биология дает этим аномалиям, как не являющимся необходимыми и постоянными, а случайными и временными.

Уже, показывая, что среди низших существ удовольствия и страдания все время направляли поведение, посредством которого жизнь эволюционировала и поддерживалась, я указал, что, поскольку условия существования для каждого вида периодически менялись, периодически возникали частичные несоответствия чувств требованиям, требующие перенастройки. Эта общая причина расстройства, действующая на все чувствующие существа, действовала на человеческие существа необычайно решительным, настойчивым и сложным образом. Достаточно противопоставить образ жизни, которому следовали первобытные люди, блуждающие в лесах и живущие на дикой пище, образу жизни, которому следуют сельские жители, ремесленники, торговцы и профессиональные люди в цивилизованном обществе, чтобы увидеть, что конституция, телесная и умственная, хорошо приспособленная к одному, плохо приспособлена к другому. Достаточно наблюдать эмоции, поддерживаемые в каждом диком племени, хронически враждебном соседним племенам, а затем наблюдать эмоции, которые мирное производство и обмен приводят в действие, чтобы увидеть, что эти два не только не похожи, но и противоположны. И достаточно отметить, как во время социальной эволюции идеи и чувства, соответствующие воинственным действиям, осуществляемым принудительным сотрудничеством, были в противоречии с идеями и чувствами, соответствующими промышленным действиям, осуществляемым добровольным сотрудничеством, чтобы увидеть, что внутри каждого общества всегда существовал и продолжает существовать конфликт между двумя моральными натурами, приспособленными к этим двум непохожим образам жизни. Очевидно, тогда, эта перенастройка конституции к условиям, включающая перенастройку удовольствий и страданий для руководства, которую все существа время от времени претерпевают, была в человеческом роде во время цивилизации особенно трудной, не только из-за величины перехода от малых кочевых групп к обширным оседлым обществам, и от хищнических привычек к мирным привычкам, но также потому, что старая жизнь вражды между обществами поддерживалась наряду с новой жизнью дружбы внутри каждого общества. Пока сосуществуют два образа жизни, столь радикально противоположных, как воинственный и промышленный, человеческая природа не может стать должным образом приспособленной ни к одному из них.

Что отсюда проистекает такая неудача руководства удовольствиями и страданиями, как это ежедневно демонстрируется, мы обнаруживаем, наблюдая, в каких частях поведения неудача наиболее заметна. Как показано выше, приятные и болезненные ощущения довольно хорошо приспособлены к обязательным физическим требованиям: польза от соответствия ощущениям, которые побуждают нас в отношении питания, дыхания, поддержания температуры и т. д., неизмеримо превышает случайные беды, и такие несоответствия, которые возникают, могут быть приписаны переходу от жизни на открытом воздухе первобытного человека к жизни в помещении, которую цивилизованный человек часто вынужден вести. Именно эмоциональные удовольствия и страдания в такой значительной степени не соответствуют потребностям жизни, как она ведется в обществе, и именно их перенастройка осуществляется способом, показанным выше, столь медленным, потому что столь трудным.

С биологической точки зрения, тогда, мы видим, что связи между удовольствием и полезным действием и между страданием и вредным действием, которые возникли, когда началось чувствующее существование, и продолжались среди одушевленных существ вплоть до человека, в целом проявляются и в нем на протяжении низшей и более полно организованной части его природы; и должны все более полно проявляться на протяжении высшей части его природы, по мере того как его адаптация к условиям социальной жизни увеличивается.

§ 37. Биология имеет дальнейшее суждение относительно отношений удовольствий и страданий к благополучию. Помимо связей между актами, полезными для организма, и удовольствиями, сопровождающими их выполнение, и между актами, вредными для организма, и страданиями, вызывающими воздержание от них, существуют связи между удовольствием в целом и физиологическим возвышением, и между страданием в целом и физиологическим угнетением. Каждое удовольствие увеличивает жизнеспособность; каждое страдание уменьшает жизнеспособность. Каждое удовольствие поднимает прилив жизни; каждое страдание опускает прилив жизни. Давайте рассмотрим, во-первых, страдания.

Под общими бедами, которые проистекают из подчинения страданиям, я не имею в виду те, которые возникают из диффузных эффектов местных органических поражений, такие как те, которые следуют за аневризмой, вызванной интенсивным усилием вопреки протестующим ощущениям, или такие, которые следуют за варикозным расширением вен, вызванным постоянным игнорированием усталости в ногах, или такие, которые следуют за атрофией, вызванной в мышцах, которые настойчиво напрягаются, когда крайне утомлены; но я имею в виду общие беды, вызванные тем конституциональным расстройством, которое страдание немедленно вызывает. Они заметны, когда страдания остры, будь то сенсационные или эмоциональные.

Телесная агония, долго переносимая, вызывает смерть от истощения. Чаще, останавливая действие сердца на время, она вызывает ту временную смерть, которую мы называем обмороком. В других случаях следствием является рвота. И там, где такие явные расстройства не возникают, мы все же, в бледности и дрожи, прослеживаем общую прострацию. Помимо фактической потери жизни, вызванной подчинением сильному холоду, существуют депрессии жизнеспособности, менее заметные, вызванные менее экстремальным холодом — временное ослабление, следующее за слишком долгим погружением в ледяную воду; нервное истощение и увядание, вытекающие из неадекватной одежды. Точно так же обстоит дело с подчинением сильной жаре: мы имеем вялость, достигающую иногда истощения; мы имеем, у слабых лиц, обморок, сменяющийся временной дебилитацией; и в дымящихся тропических джунглях европейцы заражаются лихорадками, которые, когда не являются фатальными, часто влекут за собой пожизненные неспособности. Рассмотрите, опять же, беды, которые следуют за насильственным усилием, продолжаемым вопреки болезненным чувствам — теперь усталость, которая разрушает аппетит или останавливает пищеварение, если пища принимается, подразумевая неудачу восстановительных процессов, когда они наиболее нужны; а теперь прострация сердца, здесь длящаяся некоторое время, а там, где нарушение повторялось изо дня в день, ставшая постоянной: сводя остаток жизни к более низкому уровню.

Не менее заметны угнетающие эффекты эмоциональных страданий. Бывают случайные случаи смерти от горя; и в других случаях душевные страдания, которые вызывает бедствие, подобно телесным страданиям, показывают свои эффекты обмороком. Часто за плохой новостью следует болезнь; и постоянная тревога вызовет потерю аппетита, постоянное несварение желудка и уменьшенную силу. Чрезмерный страх, будь то вызванный физической или моральной опасностью, будет, подобным же образом, останавливать на время процессы питания; и, нередко, у беременных женщин вызывает выкидыш; в то время как, в менее экстремальных случаях, холодный пот и неуверенные руки указывают на общее снижение жизненных действий, влекущее за собой частичную неспособность тела или ума или обоих. Насколько сильно эмоциональное страдание расстраивает висцеральные действия, показывает нам тот факт, что непрерывное беспокойство нередко сопровождается желтухой. И здесь, действительно, отношение между причиной и следствием оказалось доказанным прямым экспериментом. Сделав такие приготовления, что желчный проток собаки доставлял свой продукт вне тела, Клод Бернар наблюдал, что до тех пор, пока он ласкал собаку и держал ее в хорошем настроении, секреция шла с нормальной скоростью; но при сердитом разговоре и на время таком обращении с ней, чтобы вызвать депрессию, поток желчи был остановлен.

Если следует сказать, что злые результаты таких видов доказано происходят только тогда, когда страдания, телесные или умственные, велики, ответ заключается в том, что у здоровых лиц вредные возмущения, вызванные малыми страданиями, хотя и не легко прослеживаемые, все же производятся; и что у тех, чьи жизненные силы сильно уменьшены болезнью, легкие физические раздражения и пустяковые моральные неприятности часто вызывают рецидивы.

Совершенно противоположны конституциональные эффекты удовольствия. Иногда, хотя и редко, случается, что у слабых лиц интенсивное удовольствие — удовольствие, которое почти является страданием — дает нервный шок, который вреден; но он не делает этого у тех, кто не ослаблен добровольным или принудительным подчинением действиям, вредным для организма. В нормальном порядке удовольствия, большие и малые, являются стимулами к процессам, посредством которых поддерживается жизнь.

Среди ощущений могут быть приведены те, которые производятся ярким светом. Солнечный свет оживляет в сравнении с мраком — даже луч возбуждает волну удовольствия; и эксперименты показали, что солнечный свет повышает частоту дыхания: повышенное дыхание является индексом повышенных жизненных действий в целом. Тепло, которое приятно по степени, благоприятствует действию сердца и способствует различным функциям, которым это способствует. Хотя те, кто в полном расцвете сил и должным образом одеты, могут поддерживать свою температуру зимой и могут переваривать дополнительную пищу, чтобы компенсировать потерю тепла, иначе обстоит дело со слабыми; и, по мере того как жизнеспособность угасает, благотворность тепла становится заметной. Что польза сопровождает приятные ощущения, производимые свежим воздухом, и приятные ощущения, которые сопровождают мышечное действие после должного отдыха, и приятные ощущения, вызванные отдыхом после усилия, не может быть поставлено под сомнение. Получение этих удовольствий способствует поддержанию тела в пригодном состоянии для всех целей жизни.

Еще более очевидны физиологические выгоды эмоциональных удовольствий. Каждая сила, телесная и умственная, увеличивается «хорошим настроением», которое является нашим названием для общего эмоционального удовлетворения. Истина о том, что фундаментальные жизненные действия — действия питания — способствуются смехотворным разговором, или, скорее, приятным чувством, вызывающим смех, является старой; и каждый диспептик знает, что в бодрящей компании большой и разнообразный обед, включающий не очень перевариваемые вещи, может быть съеден безнаказанно и, действительно, с пользой, в то время как маленький, тщательно выбранный обед из простых вещей, съеденный в одиночестве, будет сопровождаться несварением желудка. Этот поразительный эффект на пищеварительную систему сопровождается эффектами, столь же определенными, хотя и менее заметными, на кровообращение и дыхание. Опять же, тот, кто, освобожденный от ежедневных трудов и тревог, получает наслаждение от прекрасного пейзажа или оживлен новинками, которые он видит за границей, возвращается, показывая тонизированным лицом и живой манерой, большую энергию, с которой он готов преследовать свое призвание. Инвалиды особенно, на чьем суженном пределе жизнеспособности влияние условий наиболее заметно, привычно показывают выгоды, извлекаемые из приятных состояний чувства. Живой социальный круг, звонок старого друга или даже переезд в более светлую комнату, благодаря вызванной веселости, значительно улучшат физическое состояние. Вкратце, как знает каждый медицинский человек, нет такого тоника, как счастье.

Эти диффузные физиологические эффекты удовольствий и страданий, которые соединены с местными или особыми физиологическими эффектами, являются, действительно, очевидно неизбежными. Мы видели («Основы психологии», §§ 123–125), что в то время как тяга, или отрицательное страдание, сопровождает недостаточную активность органа, и в то время как положительное страдание сопровождает его сверхактивность, удовольствие сопровождает его нормальную активность. Мы видели, что путем эволюции никакие другие отношения не могли быть установлены; поскольку, через все низшие типы существ, если дефект или избыток функции не производил никакой неприятной чувствительности, а средняя функция — никакой приятной чувствительности, не было бы ничего, чтобы обеспечить пропорциональное выполнение функции. И поскольку одним из законов нервного действия является то, что каждый стимул, помимо прямого разряда на конкретный орган, на который воздействуют, косвенно вызывает общий разряд по всей нервной системе («Основы психологии», §§ 21, 39), получается, что остальные органы, все влияемые, как они есть, нервной системой, участвуют в стимуляции. Так что помимо помощи, более медленно проявляемой, которую органы оказывают друг другу через физиологическое разделение труда, есть помощь, более быстро проявляемая, которую дает взаимное возбуждение. В то время как есть польза, которую вскоре почувствует весь организм от должного выполнения каждой функции, есть немедленная польза от возвышения ее функций в целом, вызванного сопутствующим удовольствием; и от страданий, будь то избытка или недостатка, также приходят эти двойные эффекты, немедленные и отдаленные.

§ 38. Непризнание этих общих истин порочит моральные спекуляции в целом. Из оценок правильного и неправильного, привычно сформулированных, эти физиологические эффекты, произведенные на актера его чувствами, полностью опущены. Молчаливо предполагается, что удовольствия и страдания не имеют реакций на тело получателя, влияющих на его пригодность для обязанностей жизни. Единственные признанные реакции — это те, которые на характере; относительно которых текущее предположение состоит в том, что принятие удовольствий вредно, а подчинение страданиям полезно. Понятие, отдаленно происходящее от призрачной теории дикаря, что ум и тело независимы, имеет, среди своих различных следствий, это убеждение, что состояния сознания никоим образом не связаны с телесными состояниями. «Вы получили свое удовлетворение — оно прошло; и вы такой же, как были раньше», — говорит моралист одному. И другому он говорит: «Вы перенесли страдание — оно закончилось; и на этом дело заканчивается». Оба утверждения ложны. Оставляя без внимания косвенные результаты, прямые результаты заключаются в том, что один сделал шаг прочь от смерти, а другой сделал шаг к смерти.

Оставляя без внимания, я говорю, косвенные результаты. Именно эти косвенные результаты, здесь на момент оставленные без внимания, моралист имеет исключительно в виду, будучи настолько занят ими, что игнорирует прямые результаты. Удовлетворение, возможно, купленное по чрезмерной цене, возможно, наслажденное, когда работа должна была быть сделана, возможно, вырванное у законного претендента, рассматривается только в отношении отдаленных вредных эффектов, и никакой зачет не делается для немедленных полезных эффектов. И наоборот, от положительных и отрицательных страданий, переносимых теперь в преследовании некоторого будущего преимущества, теперь в выполнении обязанностей, теперь в совершении щедрого акта, отдаленное благо является единственным, на чем останавливаются, а ближайшее зло игнорируется. Последствия, приятные и болезненные, испытанные актером немедленно, не имеют значения; и они становятся важными только тогда, когда предвидятся как происходящие в будущем для актера или других лиц. И далее, будущие страдания, переносимые актером, считаются не имеющими значения, если они являются результатом самоотречения, и подчеркиваются только тогда, когда они являются результатом самодовольства. Очевидно, оценки, так сформулированные, ошибочны; и очевидно, преобладающие суждения о поведении, основанные на таких оценках, должны быть искажены. Отметьте аномалии мнения, произведенные.

Если, как следствие болезни, полученной в преследовании незаконного удовлетворения, приступ ирита повреждает зрение, вред должен быть засчитан среди тех, что влекутся аморальным поведением; но если, независимо от протестующих ощущений, глаза используются в учебе слишком скоро после офтальмии, и следует слепота на годы или на всю жизнь, влекущая за собой не только личное несчастье, но и бремя на других, моралисты молчат. Сломанная нога, которую вызывает несчастный случай пьяницы, считается среди тех страданий, навлеченных на себя и семью невоздержанностью, которые формируют основание для порицания ее; но если беспокойство о выполнении обязанностей побуждает к продолжению использования растянутого колена вопреки боли и вызывает хроническую хромоту, включающую недостаток упражнений, последующее плохое здоровье, неэффективность, беспокойство и несчастье, предполагается, что этика не имеет вердикта, который можно дать по этому вопросу. Студент, который провалился, потому что потратил на развлечения время и деньги, которые должны были пойти на учебу, обвиняется в том, что делает родителей несчастными и готовит для себя жалкое будущее; но другой, который, думая исключительно о требованиях к нему, читает ночь за ночью с горячей или ноющей головой и, ломаясь, не может получить свою степень, но возвращается домой разбитым в здоровье и неспособным содержать себя, называется с жалостью только, как не подлежащий никакому моральному суждению; или, скорее, моральное суждение, вынесенное, полностью благоприятно.

Таким образом, признавая беды, вызванные только некоторыми видами поведения, люди в целом, и моралисты как выразители их убеждений, игнорируют страдания и смерть, ежедневно причиняемые вокруг них игнорированием того руководства, которое установилось в ходе эволюции. Ведомые молчаливым предположением, общим для языческих стоиков и христианских аскетов, что мы настолько дьявольски организованы, что удовольствия вредны, а страдания полезны, люди со всех сторон дают примеры жизней, разрушенных упорством в действиях, против которых восстают их ощущения. Вот один, который, промокший до нитки и сидящий на холодном ветру, фыркает на свои дрожания и получает ревматическую лихорадку, с последующей болезнью сердца, которая делает бесполезной короткую жизнь, оставшуюся ему. Вот другой, который, игнорируя болезненные чувства, работает слишком скоро после изнурительной болезни и устанавливает расстроенное здоровье, которое длится до конца его дней и делает его бесполезным для себя и других. Теперь отчет о юноше, который, упорствуя в гимнастических подвигах вопреки едва выносимому напряжению, разрывает кровеносный сосуд и, долго отложенный на полку, постоянно поврежден; в то время как теперь о человеке в среднем возрасте, который, доводя мышечное усилие до болезненного излишества, внезапно вызывает грыжу. В этой семье случай афазии, распространяющегося паралича и смерти, вызванный тем, что ели слишком мало и делали слишком много; в той, размягчение мозга было вызвано непрекращающимися умственными усилиями, против которых чувства ежечасно протестовали; и в других, менее серьезные поражения мозга были получены чрезмерной учебой, продолжаемой независимо от дискомфорта и тяги к свежему воздуху и упражнениям. Даже без накопления особых примеров, истина навязывается нам видимыми чертами классов. Забоченный деловой человек, слишком долго находящийся в своем офисе, кадаверный барристер, проливающий пол-ночи над своими делами, слабые фабричные руки и нездоровые швеи, проводящие долгие часы в плохом воздухе, анемичные, плоскогрудые школьницы, сгибающиеся над многими уроками и лишенные шумной игры, не меньше, чем шеффилдские шлифовщики, которые умирают от удушающей пыли, и крестьяне, искалеченные ревматизмом из-за воздействия, показывают нам широко распространенные беды, вызванные упорством в действиях, отталкивающих ощущения, и пренебрежением действиями, которые ощущения побуждают. Более того, доказательство еще более обширно и заметно. Что такое хилые деформированные дети, видимые в бедных районах, как не дети, чьи аппетиты к пище и желания тепла не были адекватно удовлетворены? Что такое популяции, ограниченные в росте и преждевременно состарившиеся, как части Франции показывают нам, как не популяции, поврежденные работой в избытке и пищей в недостатке: одно подразумевает положительное страдание, другое отрицательное страдание? Что такое следствие той большей смертности, которая происходит среди людей, ослабленных лишениями, если не то, что телесные страдания способствуют фатальным болезням? Или еще раз, что мы должны вывести из ужасного количества болезней и смертей, перенесенных армиями в поле, питаемыми скудными и плохими провизиями, лежащими на сырой земле, подверженными экстремальным жаре и холоду, неадекватно защищенными от дождя и подверженными изнурительным усилиям; если не ужасные беды, вызванные постоянным подверганием тела лечению, против которого протестуют чувства?

Для аргумента не имеет значения, являются ли действия, влекущие такие эффекты, добровольными или непроизвольными. С биологической точки зрения не имеет значения, являются ли мотивы, побуждающие их, высокими или низкими. Жизненные функции не принимают никаких извинений на том основании, что пренебрежение ими было неизбежным, или что причина пренебрежения была благородной. Прямые и косвенные страдания, вызванные несоответствием законам жизни, одинаковы, что бы ни вызывало несоответствие; и не могут быть опущены в любой рациональной оценке поведения. Если цель этического исследования состоит в установлении правил правильной жизни; и если правила правильной жизни — это те, общие результаты которых, индивидуальные и общие, прямые и косвенные, наиболее способствуют человеческому счастью; тогда абсурдно игнорировать немедленные результаты и признавать только отдаленные результаты.

§ 38. Здесь можно было бы настаивать на необходимости предварения изучения моральной науки изучением биологической науки. Здесь можно было бы остановиться на ошибке, которую люди совершают, думая, что они могут понять те особые явления человеческой жизни, с которыми имеет дело Этика, уделяя мало или никакого внимания общим явлениям человеческой жизни и совершенно игнорируя явления жизни в целом. И, несомненно, была бы истина в выводе, что такое знакомство с миром живых существ, которое раскрывает роль, которую удовольствия и страдания сыграли в органической эволюции, помогло бы исправить эти односторонние концепции моралистов. Нельзя, однако, утверждать, что отсутствие этого знания является единственной причиной или главной причиной их односторонности. Ибо факты такого рода, как приведенные выше, которые, при должном внимании, предотвратили бы такие искажения моральной теории, являются фактами, для изучения которых не требуется биологических исследований, но которые ежедневно бросаются в глаза всем. Истина, скорее, в том, что общее сознание настолько одержимо чувствами и идеями, противоречащими выводам, необходимым из знакомых доказательств, что доказательства не получают никакого внимания. Эти неблагоприятные чувства и идеи имеют несколько корней.

Существует теологический корень. Как было показано ранее, из поклонения предкам-каннибалам, которые находили удовольствие в созерцании пыток, возникло примитивное представление о божествах, которых задабривали перенесением страданий и, следовательно, прогневляли получением удовольствий. Через религии полуцивилизованных народов, в которых это представление о божественной природе остается заметным, оно сохранялось в постепенно видоизменяющихся формах вплоть до наших времен и до сих пор окрашивает верования как тех, кто придерживается господствующего вероучения, так и тех, кто номинально его отвергает.

Существует другой корень в примитивной и до сих пор сохраняющейся воинственности. Пока социальные антагонизмы продолжают порождать войну, которая заключается в стремлении причинить боль и смерть, подвергаясь при этом риску боли и смерти, и которая неизбежно влечет за собой большие лишения, необходимо, чтобы физические страдания — рассматриваются ли они сами по себе или в свете тех зол, которые они оставляют после себя, — считались чем-то маловажным, и чтобы среди удовольствий, признаваемых наиболее достойными, были те, которые приносит победа.

Частично развитый индустриализм также не лишен своего корня. С социальной эволюцией, которая подразумевает переход от жизни странствующих охотников к жизни оседлых народов, занятых трудом, и которая поэтому влечет за собой деятельность, сильно отличающуюся от той, к которой приспособлена первобытная конституция, приходит недогрузка способностей, для которых социальное состояние не предоставляет сферы применения, и перенапряжение способностей, требуемых для социального состояния; первое подразумевает отказ от определенных удовольствий, а второе — подчинение определенным страданиям. Отсюда, вместе с тем ростом населения, который делает борьбу за существование напряженной, ежедневно становится необходимым перенесение страданий и принесение в жертву удовольствий.

И всегда и везде среди людей возникает теория, соответствующая их практике. Дикая природа, порождающая концепцию дикого божества, развивает теорию сверхъестественного контроля, достаточно строгую и жестокую, чтобы влиять на поведение человека. С подчинением деспотическому правительству, достаточно суровому в своих ограничениях, чтобы держать в порядке варварские натуры, вырастает теория божественного права на власть и долга абсолютного подчинения. Там, где война становится делом жизни из-за существования воинственных соседей, добродетели, необходимые для войны, начинают считаться высшими добродетелями; в то время как, напротив, когда индустриализм становится преобладающим, насилие и обман, которыми гордятся воины, начинают считаться преступными. Таким образом, возникает сносное приспособление фактически принятой (а не номинально принятой) теории правильной жизни к жизни, как она ведется изо дня в день. Если жизнь такова, что требует привычного отказа от удовольствий и перенесения страданий, вырастает соответствующая этическая система, при которой получение удовольствий молчаливо порицается, а перенесение страданий открыто одобряется. Вред, влекущий за собой избыточные удовольствия, подчеркивается, в то время как польза, которую приносят нормальные удовольствия, игнорируется; а благие результаты, достигаемые подчинением страданиям, полностью излагаются, в то время как зло упускается из виду.

Но, признавая желательность и, более того, необходимость этических систем, приспособленных, подобно религиозным и политическим системам, к их соответствующим временам и местам, мы должны здесь рассматривать первые, как и другие, в качестве переходных. Мы должны сделать вывод, что, подобно более чистому вероучению и лучшему правительству, более истинная этика принадлежит к более развитому социальному состоянию.

Будучи a priori приведенными к заключению, что искажения должны существовать, мы получаем возможность распознать как таковые те искажения, которые мы находим: соответствующие по своей природе, как они это делают, нашим ожиданиям. И нам навязывается истина, что научная мораль возникает лишь по мере того, как односторонние концепции, приспособленные к преходящим условиям, развиваются в двусторонние концепции. Наука о правильной жизни должна учитывать все последствия, поскольку они влияют на счастье, лично или социально, прямо или косвенно; и насколько она игнорирует какой-либо класс последствий, настолько она перестает быть наукой.

§ 39. Таким образом, подобно физическому взгляду, биологический взгляд соответствует взгляду, полученному при рассмотрении поведения в целом с точки зрения Эволюции.

То, что было физически определено как подвижное равновесие, мы определяем биологически как баланс функций. Следствием такого баланса является то, что различные функции, в своих видах, величинах и комбинациях, приспособлены к различным видам деятельности, которые поддерживают и составляют полноценную жизнь; и быть так приспособленным — значит достичь цели, к которой постоянно стремится эволюция поведения.

Переходя к чувствам, которые сопровождают выполнение функций, мы видим, что по необходимости в ходе эволюции органической жизни удовольствия стали сопутствующими факторами нормальных величин функций, в то время как страдания, положительные и отрицательные, стали сопутствующими факторами избытков и дефектов функций. И хотя у каждого вида нарушения этих отношений часто вызываются изменениями условий, они всегда восстанавливаются: альтернативой является исчезновение вида.

Человечество, наследуя от существ низших видов такие приспособления между чувствами и функциями, которые касаются фундаментальных телесных потребностей, и ежедневно принуждаемое настоятельными чувствами делать то, что поддерживает жизнь, и избегать того, что приносит немедленную смерть, подверглось изменению условий, необычайно значительному и запутанному. Это значительно нарушило руководство со стороны ощущений и в гораздо большей степени нарушило руководство со стороны эмоций. Результат заключается в том, что во многих случаях удовольствия не связаны с действиями, которые должны быть выполнены, а страдания — с действиями, которых следует избегать, а наоборот.

Несколько влияний объединились, чтобы заставить людей игнорировать правильное функционирование этих отношений между чувствами и функциями и замечать все то неблагополучие, которое в них видится. Отсюда, в то время как зло, которое влекут за собой некоторые удовольствия, подробно обсуждается, польза, обычно сопровождающая получение удовольствий, остается незамеченной; в то же время польза, достигаемая через определенные страдания, преувеличивается, в то время как огромный вред, который приносят страдания, преуменьшается.

Эти этические теории, характеризующиеся этими извращениями, являются продуктами и соответствуют тем формам социальной жизни, которые порождают несовершенно приспособленные конституции людей. Но с прогрессом адаптации, приводящим способности и потребности в гармонию, такие несоответствия опыта и вытекающие из них искажения теории должны уменьшаться; пока вместе с полной адаптацией человечества к социальному состоянию не придет признание истин, что действия являются полностью правильными только тогда, когда, помимо того, что они способствуют будущему счастью, частному и общему, они являются немедленно приятными, и что болезненность, не только конечная, но и непосредственная, является сопутствующим фактором действий, которые являются неправильными.

Таким образом, с биологической точки зрения этическая наука становится спецификацией поведения ассоциированных людей, которые по отдельности устроены так, что различные самосохраняющие действия, действия, необходимые для воспитания потомства, и те, которых требует социальное благополучие, выполняются в спонтанном проявлении должным образом пропорциональных способностей, каждая из которых при действии дает свой квант удовольствия, и которые, как следствие, устроены так, что избыток или недостаток в любом из этих действий приносит свой квант страдания, немедленного и отдаленного.

Примечание к § 33. В своей «Физической этике» г-н Альфред Баррат выразил взгляд, который здесь требует внимания. Постулируя Эволюцию и ее общие законы, он ссылается на определенные отрывки в «Основах психологии» (1-е изд., ч. III, гл. VIII, стр. 395 и сл.; ср. ч. IV, гл. IV), в которых я рассматривал отношение между раздражением и сокращением, которое «отмечает зарю чувствительной жизни»; указал, что «первичная ткань должна по-разному реагировать на контакт с питательными и непитательными веществами» — первые для водных существ являются растворимыми, а вторые — нерастворимыми; и аргументировал, что сокращение, посредством которого выступающая часть ризопода втягивает фрагмент усвояемого вещества, «вызвано начинающимся поглощением усвояемого вещества». Г-н Баррат, полагая, что сознание «должно рассматриваться как неизменное свойство животной жизни и, в конечном счете, в своих элементах, материальной вселенной» (стр. 43), рассматривает эти реакции животной ткани на стимулы как подразумевающие чувство того или иного рода. «Некоторые виды приложенной силы, — говорит он, — сопровождаются движениями оттягивания и удаления, другие — такими, которые обеспечивают продолжение впечатления. Эти два вида сокращения являются феноменами и внешними признаками боли и удовольствия соответственно. Следовательно, ткань действует так, чтобы обеспечить удовольствие и избежать боли, по закону столь же физическому и естественному, как тот, по которому стрелка поворачивается к полюсу, а дерево — к свету» (стр. 52). Не подвергая сомнению то, что сырой материал сознания присутствует даже в недифференцированной протоплазме и везде существует потенциально в той Непознаваемой Силе, которая, будучи иначе обусловленной, проявляется в физическом действии («Основы психологии», § 272–3), я возражаю против вывода, что он сначала существует в формах удовольствия и боли. Они, как я полагаю, возникают, подобно более специальным чувствам, путем соединения конечных элементов сознания («Основы психологии», §§ 60, 61): являясь, по сути, общими аспектами этих более специальных чувств, когда они достигают определенных интенсивностей. Учитывая, что даже у существ, которые развили нервные системы, большая часть жизненных процессов осуществляется посредством бессознательных рефлекторных действий, я не вижу уместности в допущении существования того, что мы понимаем под сознанием, у существ, не только лишенных нервных систем, но и лишенных структур в целом.

Примечание к § 36. Более одного раза в «Эмоциях и воле» д-р Бэн настаивает на связи между удовольствием и возвышением жизненной силы, а также на связи между болью и подавлением жизненной силы. Как показано выше, я согласен с взглядом, принятым им; который, действительно, поставлен вне спора общим опытом, а также более специальным опытом врачей.

Когда, однако, из бодрящего и расслабляющего эффектов удовольствия и боли соответственно д-р Бэн выводит первоначальные тенденции упорствовать в действиях, которые доставляют удовольствие, и воздерживаться от тех, которые причиняют боль, я обнаруживаю, что не могу согласиться с ним. Он говорит: «Мы предполагаем движения, спонтанно начатые и случайно вызывающие удовольствие; затем мы предполагаем, что с удовольствием будет увеличение жизненной энергии, в котором счастливые движения будут участвовать, тем самым увеличивая удовольствие. Или, с другой стороны, мы предполагаем, что спонтанные движения причиняют боль, и предполагаем, что с болью будет уменьшение энергии, распространяющееся на движения, которые вызывают зло, тем самым обеспечивая средство» (3-е изд., стр. 315). Эта интерпретация, подразумевающая, что «счастливые движения» лишь участвуют в эффектах возросшей жизненной энергии, вызванной удовольствием, не кажется мне согласующейся с наблюдением. Истина, по-видимому, заключается скорее в том, что, хотя существует сопутствующее общее увеличение мышечного тонуса, специально возбуждаемые мышцы — это те, которые своим усиленным сокращением способствуют усиленному удовольствию. И наоборот, предположение, что воздержание от спонтанных движений, которые причиняют боль, обусловлено общим мышечным расслаблением, в котором участвуют мышцы, вызывающие эти конкретные движения, кажется мне противоречащим тому факту, что оттягивание обычно принимает форму не пассивного спада, а активного удаления. Далее, можно заметить, что, как бы ни была боль в конечном счете подавляющей для системы в целом, мы не можем сказать, что она сразу подавляет мышечные энергии. Не просто, как признает д-р Бэн, острая боль вызывает спазматические движения, но боли всех видов, как сенсационные, так и эмоциональные, стимулируют мышцы («Эссе», 1-я серия, стр. 360, 1, или 2-е изд., том I, стр. 211, 12). Боль, однако (а также удовольствие, когда оно очень интенсивно), одновременно оказывает тормозящий эффект на все рефлекторные действия; и поскольку жизненные функции в целом осуществляются посредством рефлекторных действий, это торможение, возрастающее с интенсивностью боли, пропорционально подавляет жизненные функции. Остановка сердечной деятельности и обморок — это крайний результат этого торможения; и внутренние органы в целом ощущают его эффекты в степенях, пропорциональных степеням боли. Боль, следовательно, хотя и непосредственно вызывая разрядку мышечной энергии, как это делает удовольствие, в конечном счете снижает мышечную силу, снижая те жизненные процессы, от которых зависит снабжение энергией. Следовательно, мы не можем, я думаю, приписать быстрое воздержание от мышечных движений, вызывающих боль, уменьшению потока энергии; ибо это уменьшение ощущается только через интервал. И наоборот, мы не можем приписать упорство в мышечном акте, который приносит удовольствие, результирующему возвышению энергии; но должны, как указано в § 33, приписать его установлению линий разрядки между местом приятной стимуляции и теми сократительными структурами, которые поддерживают и усиливают акт, вызывающий стимуляцию — связям, родственным рефлекторным, в которые они переходят посредством незаметных градаций.

ГЛАВА VII. ПСИХОЛОГИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД.

§ 40. В последней главе, поскольку она имела дело с чувствами в их отношениях к поведению, признавались только их физиологические аспекты: их психологические аспекты были пропущены. В этой главе, напротив, нас не интересуют конституциональные связи между чувствами, как стимулами или сдерживающими факторами, и физическими благами, которые должны быть получены, или вредом, которого следует избегать; ни реактивные эффекты чувств на состояние организма, как приспосабливающие или не приспосабливающие его к будущему действию. Здесь мы должны рассмотреть представленные удовольствия и страдания, сенсационные и эмоциональные, как составляющие преднамеренные мотивы — как формирующие факторы в сознательных приспособлениях действий к целям.

§ 41. Рудиментарный психический акт, еще не дифференцированный от физического акта, подразумевает возбуждение и движение. У существа низкого типа прикосновение к пище возбуждает хватание. У несколько более высокого существа запах от питательного вещества вызывает движение тела к веществу. И там, где существует рудиментарное зрение, внезапное затемнение света, подразумевающее прохождение чего-то крупного, вызывает конвульсивные мышечные движения, которые по большей части уносят тело от источника опасности. В каждом из этих случаев мы можем выделить четыре фактора. Существует (a) то свойство внешнего объекта, которое первично воздействует на организм — вкус, запах или непрозрачность; и в связи с таким свойством во внешнем объекте существует тот характер (b), который делает овладение им или бегство от него полезным. Внутри организма существует (c) впечатление или ощущение, которое производит свойство (a), служащее стимулом; и с ним связано моторное изменение (d), посредством которого осуществляется овладение или бегство.

Теперь Психология главным образом озабочена связью между отношением a-b и отношением c-d во всех тех формах, которые они принимают в ходе эволюции. Каждый из факторов и каждое из отношений становятся более запутанными по мере продвижения организации. Вместо того чтобы быть единичным, идентифицирующий атрибут a часто становится в среде высшего животного кластером атрибутов; таких как размер, форма, цвета, движения, демонстрируемые далеким существом, которое является опасным. Фактор b, с которым связана эта комбинация атрибутов, становится совокупностью характеров, сил, привычек, которые делают его врагом. Из субъективных факторов c становится сложным набором визуальных ощущений, скоординированных друг с другом и с идеями и чувствами, установленными опытом таких врагов, и составляющих мотив к бегству; в то время как d становится сложной и часто продолжительной серией бегов, прыжков, уверток, нырков и т. д., совершаемых при уклонении от врага.

В человеческой жизни мы находим те же четыре внешних и внутренних фактора, еще более многообразных и запутанных в своих составах и связях. Весь ансамбль физических атрибутов a, представленный поместьем, которое рекламируется для продажи, не поддается перечислению; и ансамбль различных полезностей b, идущих вместе с этими атрибутами, также не поддается краткой спецификации. Восприятия и идеи, симпатии и антипатии c, вызванные видом поместья, и которые, будучи соединенными и пересоединенными, в конечном счете формируют мотив для его покупки, составляют целое, слишком большое и сложное для описания; и транзакции, юридические, денежные и другие, пройденные при совершении покупки и вступлении во владение, едва ли менее многочисленны и сложны.

Не должны мы упускать из виду и тот факт, что по мере прогресса эволюции не только факторы увеличиваются в сложности, но и отношения между ними. Первоначально a прямо и просто связано с b, в то время как c прямо и просто связано с d. Но в конечном счете связи между a и b, а также между c и d становятся очень косвенными и запутанными. С одной стороны, как показывает нам первая иллюстрация, вкусовые качества и питательность тесно связаны друг с другом; как и стимуляция, вызванная первым, и сокращение, которое использует второе. Но, как мы видим в последней иллюстрации, связь между видимыми чертами поместья и теми характерами, которые составляют его ценность, является одновременно отдаленной и сложной; в то время как переход от высококомпозитного мотива покупателя к многочисленным действиям сенсорных и моторных органов, по отдельности запутанным, которые осуществляют покупку, происходит через запутанное сплетение мыслей и чувств, составляющих его решение.

После этого объяснения будет понята истина, иначе изложенная в «Основах психологии». Разум состоит из чувств и отношений между чувствами. Путем соединения отношений и идей отношений возникает интеллект. Путем соединения чувств и идей чувств возникает эмоция. И, при прочих равных условиях, эволюция того или другого велика пропорционально тому, насколько велика композиция. Одним из необходимых следствий является то, что познание становится выше пропорционально тому, насколько оно удалено от рефлекторного действия; в то время как эмоция становится выше пропорционально тому, насколько она удалена от ощущения.

А теперь из различных следствий этого широкого взгляда на психологическую эволюцию давайте понаблюдаем за теми, которые касаются мотивов и действий, классифицируемых как моральные и аморальные.

§ 42. Психический процесс, посредством которого в любом случае осуществляется приспособление действий к целям и который в своих высших формах становится предметом этических суждений, как было сказано выше, делится на возникновение чувства или чувств, составляющих мотив, и мысль или мысли, посредством которых мотив формируется и в конечном счете выливается в действие. Первый из этих элементов, первоначально возбуждение, становится простым ощущением; затем сложным ощущением; затем кластером частично презентативных и частично репрезентативных ощущений, формирующих зарождающуюся эмоцию; затем кластером исключительно идеальных или репрезентативных ощущений, формирующих эмоцию в собственном смысле; затем кластером таких кластеров, формирующих сложную эмоцию; и в конечном счете становится еще более запутанной эмоцией, состоящей из идеальных форм таких сложных эмоций. Другой элемент, начинающийся с того немедленного перехода одиночного стимула в одиночное движение, называемого рефлекторным действием, вскоре становится набором ассоциированных разрядок стимулов, производящих ассоциированные движения, составляющие инстинкт. Шаг за шагом возникают более запутанные комбинации стимулов, несколько изменчивые в своих способах соединения, ведущие к сложным движениям, аналогично изменчивым в своих приспособлениях; откуда возникают случайные колебания в сенсомоторных процессах. Вскоре достигается стадия, на которой комбинированные кластеры впечатлений, не все присутствующие вместе, выливаются в действия, не все одновременные; подразумевая представление результатов, или мысль. Впоследствии следуют стадии, в которых различные мысли имеют время пройти, прежде чем композитные мотивы произведут соответствующие действия. Пока, наконец, не возникнут те долгие раздумья, во время которых оцениваются вероятности различных последствий и взвешиваются побуждения коррелятивных чувств, составляющие спокойное суждение. Что под любым из своих аспектов поздние формы этого психического процесса являются высшими, этически рассматриваемыми, а также рассматриваемыми иначе, будет легко увидеть.

Ибо с самого начала усложнение чувствительности сопровождало лучшие и более многочисленные приспособления действий к целям; как и усложнение движения, и усложнение координирующего или интеллектуального процесса, объединяющего их. Откуда следует, что действия, характеризующиеся более сложными мотивами и более запутанными мыслями, все это время обладали высшим авторитетом для руководства. Некоторые примеры сделают это ясным.

Вот водное существо, направляемое запахом органического вещества к вещам, служащим пищей; но существо, которое, не имея другого руководства, находится во власти более крупных существ, приближающихся. Вот другое, которое, также направляемое к пище запахом, обладает рудиментарным зрением; и поэтому заставляется спазматически отпрянуть от движущегося тела, которое распространяет этот запах, в тех случаях, когда оно достаточно велико, чтобы вызвать внезапное затемнение света — обычно враг. Очевидно, что жизнь часто будет спасена путем подчинения более позднему и высшему стимулу, вместо более раннего и низшего.

Наблюдайте на более продвинутой стадии параллельный конфликт. Это зверь, который преследует других ради добычи и, либо не имея опыта, либо побуждаемый яростным голодом, нападает на того, кто сильнее его, и погибает. И наоборот, это зверь, который, побуждаемый голодом, столь же острым, но либо индивидуальным опытом, либо эффектами унаследованного опыта, осознав зло по виду того, кто сильнее его, удерживается от нападения и спасает свою жизнь, подчиняя первичный мотив, состоящий из жаждущих ощущений, вторичному мотиву, состоящему из идеальных чувств, отчетливых или смутных.

Поднимаясь сразу от этих примеров поведения у животных к примерам человеческого поведения, мы увидим, что контрасты между низшими и высшими обычно имеют те же черты. Дикарь низшего типа пожирает всю пищу, захваченную в сегодняшней охоте, и, голодный на завтра, возможно, должен днями терпеть муки голода. Высший дикарь, представляя более живо те последствия страданий, если дичь не будет найдена, удерживается своим сложным чувством от того, чтобы полностью поддаться своему простому чувству. Аналогично противопоставляются двое в инертности, которая идет вместе с отсутствием предусмотрительности, и активности, которую производит должная предусмотрительность. Первобытный человек, склонный к праздности и управляемый ощущениями момента, не будет напрягаться, пока не придется избегать реальных страданий; но человек несколько продвинутый, способный более отчетливо воображать будущие удовлетворения и страдания, побуждается мыслью о них преодолеть свою любовь к покою: уменьшение страданий и смертности, возникающее из этого преобладания репрезентативных чувств над презентативными чувствами.

Не останавливаясь на том факте, что среди цивилизованных людей те, кто ведет жизнь чувств, противопоставляются таким же образом тем, чьи жизни в значительной степени заняты удовольствиями не чувственного рода, позвольте мне указать, что существуют аналогичные контрасты между руководством со стороны менее сложных репрезентативных чувств, или низших эмоций, и руководством со стороны более сложных репрезентативных чувств, или высших эмоций. Когда, ведомый своей приобретательностью — ре-репрезентативным чувством, которое, действуя под должным контролем, способствует благополучию, — вор берет чужую собственность; его действие определяется определенными воображаемыми непосредственными удовольствиями относительно простых видов, а не менее ясно воображаемыми возможными страданиями, которые являются более отдаленными и относительно запутанными видами. Но у добросовестного человека есть адекватный сдерживающий мотив, еще более ре-репрезентативный по своей природе, включающий не только идеи наказания и не только идеи утраченной репутации и краха, но включающий идеи притязаний человека, владеющего собственностью, и страданий, которые потеря ее повлечет для него: все это соединено с общим отвращением к действиям, вредным для других, которое возникает из унаследованных эффектов опыта. И здесь, в конце, мы видим, как мы видели в начале, что руководство со стороны более сложного чувства, в среднем, способствует благополучию больше, чем руководство со стороны более простого чувства.

То же самое справедливо и в отношении интеллектуальных координаций, посредством которых стимулы выливаются в движения. Низшие действия, называемые рефлекторными, в которых впечатление, произведенное на афферентный нерв, вызывает посредством разрядки через эфферентный нерв сокращение, показывают нам очень ограниченное приспособление действий к целям: впечатление является простым, и результирующее движение простым, внутренняя координация также является простой. Очевидно, что когда есть несколько чувств, которые могут быть вместе затронуты внешним объектом; и когда, в зависимости от того, как такой объект дискриминируется как того или иного рода, движения, совершаемые в ответ, комбинируются тем или иным способом; промежуточные координации неизбежно являются более запутанными. И очевидно, что каждый дальнейший шаг в эволюции интеллекта, всегда инструментальный для лучшего самосохранения, демонстрирует эту же общую черту. Приспособления, посредством которых более запутанные действия делаются соответствующими более запутанным обстоятельствам, подразумевают более сложные и, следовательно, более преднамеренные и сознательные координации; пока, когда мы приходим к цивилизованным людям, которые в своем повседневном бизнесе, принимая во внимание многие данные и условия, приспосабливают свои действия к различным последствиям, мы видим, что интеллектуальные действия, становясь того рода, который мы называем судебным, являются одновременно очень сложными и очень преднамеренными.

Наблюдайте, следовательно, что следует относительно относительных авторитетов мотивов. На протяжении всего подъема от низших существ к человеку и от низших типов человека к высшим, самосохранение увеличивалось за счет подчинения простых возбуждений сложным возбуждениям — подчинения непосредственных ощущений идеям ощущений, которые должны прийти — перевешивания консервативных чувств репрезентативными чувствами, а репрезентативных чувств — ре-репрезентативными чувствами. По мере того как жизнь продвигалась, сопутствующая чувствительность становилась все более идеальной; и среди чувств, производимых соединением идей, высшие, и те, которые эволюционировали позже всего, являются пере-соединенными или дважды идеальными. Отсюда следует, что как проводники, чувства имеют авторитеты, пропорциональные степеням, в которых они удалены по своей сложности и своей идеальности от простых ощущений и аппетитов.

Дальнейшее следствие становится ясным при изучении интеллектуальных сторон этих психических процессов, посредством которых действия приспосабливаются к целям. Там, где они низки и просты, они включают руководство только непосредственных действий непосредственными стимулами — вся транзакция в каждом случае, длящаяся лишь мгновение, относится только к непосредственному результату. Но с развитием интеллекта и растущей идеальностью мотивов цели, к которым приспосабливаются действия, перестают быть исключительно непосредственными. Более идеальные мотивы касаются целей, которые являются более отдаленными; и с приближением к высшим типам настоящие цели становятся все более подчиненными тем будущим целям, которые идеальные мотивы имеют своими объектами. Отсюда возникает определенная презумпция в пользу мотива, который относится к отдаленному благу, по сравнению с тем, который относится к непосредственному благу.

§ 43. В последней главе я намекнул, что помимо нескольких влияний, названных там как способствующие аскетическому убеждению, что делание вещей, которые являются приятными, является вредным, в то время как перенесение неприятных вещей является полезным, оставалось назвать влияние более глубокого происхождения. Это проецируется в предыдущих параграфах.

Ибо общая истина, что руководство такими простыми удовольствиями и страданиями, как те, что возникают от выполнения или отрицания телесных желаний, является, под одним аспектом, низшим по сравнению с руководством теми удовольствиями и страданиями, которые дают сложные идеальные чувства, привела к убеждению, что побуждения телесных желаний должны игнорироваться. Далее, общая истина, что стремление к непосредственным удовлетворениям является, под одним аспектом, низшим по сравнению со стремлением к конечным удовлетворениям, привела к убеждению, что непосредственные удовлетворения не должны цениться.

На ранних стадиях каждой науки достигнутые обобщения недостаточно квалифицированы. Дискриминирующие утверждения сформулированных истин возникают позже, путем ограничения недискриминирующих утверждений. Как и с телесным зрением, которое сначала оценивает только самые широкие черты объектов и поэтому ведет к грубым классификациям, которые развитое зрение, впечатлительное к незначительным различиям, должно исправлять, так и с ментальным зрением в отношении общих истин случается, что сначала индукции, ошибочно сделанные всеобъемлющими, должны ждать скептицизма и критического наблюдения, чтобы ограничить их, принимая во внимание незамеченные различия. Следовательно, мы можем ожидать, что текущие этические выводы будут слишком широкими. Давайте отметим, как тремя способами эти доминирующие верования, как профессиональных моралистов, так и людей в целом, делаются ошибочными из-за отсутствия квалификаций.

Во-первых, авторитет низших чувств как проводников отнюдь не всегда ниже авторитета высших чувств, а часто выше. Ежедневно возникают случаи, когда ощущениям нужно повиноваться, а не чувствам. Пусть кто-нибудь подумает о том, чтобы просидеть всю ночь голым в снежную бурю, или прожить неделю без еды, или позволить держать свою голову под водой в течение десяти минут, и он увидит, что удовольствия и страдания, непосредственно связанные с поддержанием жизни, не могут быть полностью подчинены удовольствиям и страданиям, косвенно связанным с поддержанием жизни. Хотя во многих случаях руководство со стороны простых чувств, а не со стороны сложных чувств, является вредным, в других случаях руководство со стороны сложных чувств, а не со стороны простых чувств, является фатальным; и на широком диапазоне случаев их относительные авторитеты как проводников являются неопределенными. Допустим, что у преследуемого человека протестующие чувства, сопровождающие интенсивное и продолжительное усилие, должны, чтобы сохранить жизнь, быть перевешены страхом перед его преследователями; может все же случиться, что, упорствуя, пока он не упадет, результирующее истощение вызывает смерть, хотя, если бы преследование было прекращено, смерть иначе не наступила бы. Допустим, что вдова, оставшаяся в бедности, должна отказывать своему аппетиту, чтобы она могла дать достаточно еды своим детям, чтобы сохранить их живыми; однако отказ от ее аппетита, доведенный слишком далеко, может оставить их не только полностью без еды, но и без опеки. Допустим, что, работая мозгом непрерывно от рассвета до заката, человек в денежных затруднениях должен игнорировать бунтующие телесные ощущения в послушании добросовестному желанию ликвидировать претензии к нему; однако он может довести это подчинение простых чувств сложным чувствам до степени разрушения своего здоровья и неудачи в той цели, которую, при меньшем подчинении, он мог бы достичь. Ясно, следовательно, что подчинение низших чувств должно быть условным подчинением. Верховенство высших чувств должно быть квалифицированным верховенством.

Другим способом обобщение, обычно делаемое, ошибается из-за избытка. С истиной, что жизнь высока пропорционально тому, как простые презентативные чувства находятся под контролем сложных репрезентативных чувств, оно соединяет, как если бы они были следствиями, определенные положения, которые не являются следствиями. Текущая концепция заключается не в том, что низшее должно уступить высшему, когда они конфликтуют, а в том, что низшее должно игнорироваться, даже когда нет конфликта. Эта тенденция, которую породил рост моральных идей, осуждать подчинение низшим чувствам, когда высшие чувства протестуют, породила тенденцию осуждать низшие чувства, рассматриваемые по существу. «Я действительно думаю, что она делает вещи, потому что ей нравится их делать», — однажды сказала мне одна леди по поводу другой: форма выражения и манера, обе подразумевающие убеждение не только в том, что такое поведение является неправильным, но и в том, что каждый должен признать его неправильным. И широко распространено понятие такого рода. На практике, действительно, понятие очень часто не действует. Хотя оно побуждает к различным случайным аскетизмам, как у тех, кто считает одинаково мужественным и полезным обходиться без пальто в холодную погоду или упорствовать всю зиму в принятии окунания на открытом воздухе, все же, как правило, приятные чувства, сопровождающие должное выполнение телесных потребностей, принимаются: принятие, действительно, достаточно настоятельное. Но, забывая об этих противоречиях в своей практике, люди обычно выдают смутную идею, что есть что-то унизительное, или вредное, или и то, и другое, в том, чтобы делать то, что приятно, и избегать того, что неприятно. «Приятно, но неправильно» — это фраза, часто используемая таким образом, что подразумевает, что они естественно связаны. Как было намекнуто выше, однако, такие убеждения являются результатом смутного понимания общей истины, что более сложные и репрезентативные чувства, в среднем, обладают более высоким авторитетом, чем простые и презентативные чувства. Понятая с дискриминацией, эта истина подразумевает, что авторитет простого, обычно меньший, чем у сложного, но иногда больший, должен привычно приниматься, когда сложное не противостоит.

Еще третьим способом этот принцип подчинения воспринимается неверно. Одним из контрастов между ранее эволюционировавшими чувствами и позже эволюционировавшими чувствами является то, что они относятся соответственно к более непосредственным эффектам действий и к более отдаленным эффектам; и, говоря в общем, руководство тем, что близко, является низшим по сравнению с руководством тем, что далеко. Отсюда возникло убеждение, что, независимо от их видов, удовольствия настоящего должны быть принесены в жертву удовольствиям будущего. Мы видим это в максиме, часто внушаемой детям при еде, что они должны оставить самый вкусный кусочек до последнего: проверка на непредусмотрительную уступку непосредственному импульсу соединяется здесь с молчаливым обучением, что то же самое удовлетворение становится более ценным по мере того, как оно становится более отдаленным. Такое мышление прослеживается на протяжении повседневного поведения; отнюдь не во всех, конечно, но в тех, кто отличается как благоразумные и хорошо урегулированные в своем поведении. Спеша с завтраком, чтобы успеть на поезд, хватая сэндвич в середине дня и съедая поздний обед, когда он настолько измотан, что неспособен к вечернему отдыху, деловой человек ведет жизнь, в которой не только удовлетворения телесных желаний, но и удовлетворения высших вкусов и чувств, насколько возможно, игнорируются, чтобы отдаленные цели могли быть достигнуты; и все же, если вы спросите, что это за отдаленные цели, вы обнаружите (в случаях, где нет родительских обязанностей), что они включены в концепцию более комфортной жизни в будущем. Настолько укоренилось это убеждение, что неправильно искать непосредственные наслаждения и правильно искать только отдаленные, что вы можете услышать от занятого человека, который был на увеселительной прогулке, своего рода извинение за свое поведение. Он отводит неблагоприятные суждения своих друзей, объясняя, что состояние его здоровья вынудило его взять отпуск. Тем не менее, если вы прощупаете его относительно его будущего, вы обнаружите, что его амбиция — со временем уйти на покой и посвятить себя полностью отдыху, который он сейчас несколько стыдится принимать.

Общая истина, раскрытая изучением эволюционирующего поведения, субчеловеческого и человеческого, что для лучшего сохранения жизни примитивные, простые, презентативные чувства должны контролироваться позже эволюционировавшими, сложными и репрезентативными чувствами, таким образом, в ходе цивилизации, стала признаваться людьми; но обязательно сначала слишком недискриминирующим образом. Текущая концепция, хотя она ошибается, подразумевая, что авторитет высшего над низшим является неограниченным, ошибается также, подразумевая, что правилу низшего нужно сопротивляться, даже когда оно не конфликтует с правилом высшего, и далее ошибается, подразумевая, что удовлетворение, которое формирует правильную цель, если оно отдаленное, формирует неправильную цель, если оно непосредственное.

§ 44. Не говоря об этом прямо, мы здесь прослеживали генезис морального сознания. Ибо несомненно, что существенной чертой в моральном сознании является контроль одного чувства или чувств каким-то другим чувством или чувствами.

Среди высших животных мы можем видеть, достаточно отчетливо, конфликт чувств и подчинение более простых более сложным; как когда собака удерживается от того, чтобы схватить еду, страхом перед наказаниями, которые могут прийти, если она поддастся своему аппетиту; или как когда она перестает скрести нору, чтобы не потерять своего хозяина, который ушел вперед. Здесь, однако, хотя есть подчинение, нет сознательного подчинения — нет интроспекции, раскрывающей факт, что одно чувство уступило другому. Так обстоит дело даже с человеческими существами, когда они мало развиты ментально. Досоциальный человек, бродящий семьями и управляемый такими ощущениями и эмоциями, которые вызваны обстоятельствами момента, хотя иногда подверженный конфликтам мотивов, встречает сравнительно мало случаев, в которых преимущество откладывания непосредственного на отдаленное навязывается его вниманию; нет у него и интеллекта, необходимого для анализа и обобщения тех из этих случаев, которые происходят. Только по мере того, как социальная эволюция делает жизнь более сложной, ограничения — многочисленными и сильными, зло импульсивного поведения — заметным, а комфорт, который можно получить, обеспечивая будущее, — достаточно определенным, могут прийти опыты, достаточно многочисленные, чтобы сделать знакомой пользу подчинения более простых чувств более сложным. Только тогда, тоже, возникает достаточная интеллектуальная сила, чтобы сделать индукцию из этих опытов, за которой следует достаточное накопление индивидуальных индукций в публичную и традиционную индукцию, внушаемую каждому поколению по мере того, как оно вырастает.

И здесь мы вводимся в определенные факты глубокого значения. Этот сознательный отказ от непосредственного и частного блага ради получения отдаленного и общего блага, хотя это кардинальная черта самоограничения, называемого моральным, является также кардинальной чертой самоограничений, отличных от тех, что называются моральными — ограничений, которые происходят из страха перед видимым правителем, невидимым правителем и обществом в целом. Всякий раз, когда индивид воздерживается от делания того, к чему побуждает мимолетное желание, чтобы впоследствии не пострадать от юридического наказания, или божественного возмездия, или общественного порицания, или всего этого, он отказывается от близкого и определенного удовольствия, а не рискует отдаленными и большими, хотя и менее определенными, страданиями, которые принятие его может навлечь на него; и, наоборот, когда он переносит некоторую настоящую боль, чтобы он мог пожать некоторое вероятное будущее удовольствие, политическое, религиозное или социальное. Но хотя все эти четыре вида внутреннего контроля имеют общую черту, что более простые и менее идеальные чувства сознательно перевешиваются более сложными и идеальными чувствами; и хотя, сначала, они практически совпадают и неразличимы, все же, в ходе социальной эволюции, они дифференцируются; и, в конечном счете, моральный контроль, с его сопутствующими концепциями и чувствами, emerges как независимый. Давайте взглянем на ведущие аспекты процесса.

В то время как, как в самых грубых группах, не существует ни политического, ни религиозного правления, главным сдерживающим фактором для немедленного удовлетворения каждого желания по мере его возникновения является осознание зла, которое гнев соплеменников-дикарей может повлечь за собой, если удовлетворение желания получено за их счет. На этой ранней стадии воображаемые страдания, которые составляют управляющий мотив, — это те, которые склонны быть причиненными существами подобной природы, неразличимыми по силе: политические, религиозные и социальные ограничения пока представлены только этим взаимным страхом перед возмездием.

Когда особая сила, навык или мужество делают одного из них лидером в битве, он неизбежно внушает больший страх, чем любой другой, и приходит более решительный контроль над такими удовлетворениями желаний, которые причинят ему вред или обидят его. Постепенно, по мере того как посредством привычной войны устанавливается вождество, зло, которое считается вероятным возникнуть от разгневания вождя, не только агрессией на него, но и неповиновением ему, становится различимым как от меньших зол, которые вызывают другие личные антагонизмы, так и от более диффузных зол, которые считаются возникающими от социального порицания. То есть, политический контроль начинает дифференцироваться от более неопределенного контроля взаимного страха.

Тем временем развивалась теория призраков. Во всех, кроме самых грубых групп, двойник умершего человека, задабриваемый при смерти и впоследствии, мыслится как способный причинить вред выжившим. Следовательно, по мере того как теория призраков становится установленной и определенной, вырастает другой вид контроля над немедленным удовлетворением желаний — контроль, состоящий из идей о зле, которое призраки могут причинить, если их обидеть; и когда политическое главенство урегулируется, и призраки мертвых вождей, мыслимые как более могущественные и неумолимые, чем другие призраки, особенно страшатся, начинает принимать форму ограничение, отличаемое как религиозное.

Долгое время эти три набора ограничений, которые их коррелятивные санкции, хотя и становясь отдельными в сознании, остаются совпадающими, и делают это потому, что они по большей части относятся к одной цели — успеху в войне. На долге кровной мести настаивают, даже когда еще не существует ничего, что можно назвать социальной организацией. По мере того как вождь приобретает преобладание, убийство врагов становится политическим долгом; и по мере того как гнев мертвых вождей начинает страшить, убийство врагов становится религиозным долгом. Лояльность к правителю, пока он жив и после того, как он умирает, все больше показывается тем, что жизнь держится в его распоряжении для целей войны. Самые ранние принятые наказания — это наказания за неподчинение и за нарушения обрядов, которые выражают подчинение — все они воинственны по происхождению. В то время как божественные предписания, первоначально традиции воли мертвого короля, главным образом относятся к уничтожению народов, с которыми он был во вражде, и божественный гнев или одобрение мыслятся как определяемые степенями, в которых показывается подчинение ему, прямо поклонением и косвенно выполнением этих предписаний. Фиджиец, о котором говорят, что при входе в другой мир он рекомендует себя, рассказывая о своих успехах в битве, и который, когда жив, описывается как иногда сильно расстроенный, если он думает, что не убил достаточно врагов, чтобы порадовать своих богов, показывает нам результирующие идеи и чувства и напоминает нам о родственных идеях и чувствах, преданных древними расами.

Ко всему этому добавьте, что контроль социального мнения, помимо того, что он непосредственно осуществляется, как на самой ранней стадии, похвалой храбрых и порицанием трусливых, начинает косвенно осуществляться с родственным общим эффектом аплодисментами лояльности к правителю и благочестия к богу. Так что три дифференцированные формы контроля, которые вырастают вместе с воинственной организацией и действием, принуждая родственные ограничения и стимулы, также принуждают друг друга; и их отдельные и совместные дисциплины имеют общую черту, что они включают принесение в жертву непосредственных частных выгод для получения более отдаленных и общих выгод.

В то же время под теми же тремя санкциями развивались ограничения и стимулы другого порядка, аналогично характеризующиеся подчинением непосредственного отдаленному. Совместные агрессии на людей вне общества не могут процветать, если есть много агрессий человека на человека внутри общества. Война подразумевает сотрудничество; и сотрудничество предотвращается антагонизмами среди тех, кто должен сотрудничать. Мы видели, что в примитивной неуправляемой группе главным сдерживающим фактором для немедленного удовлетворения своих желаний каждым человеком является страх перед возмездием других людей, если они будут обижены принятием этого удовлетворения; и через ранние стадии социального развития этот страх перед возмездием продолжает быть главным мотивом к такому воздержанию, какое существует. Но хотя долго после того, как политическая власть стала установленной, принятие личного удовлетворения за обиды сохраняется, рост политической власти постепенно сдерживает его. Тот факт, что успех в войне находится под угрозой, если его последователи сражаются между собой, навязывается вниманию правителя. У него есть сильный мотив для сдерживания ссор и, следовательно, для предотвращения агрессий, которые вызывают ссоры; и по мере того как его власть становится больше, он запрещает агрессии и налагает наказания за неповиновение. Вскоре политические ограничения этого класса, подобно тем, что из предыдущего класса, принуждаются религиозными ограничениями. Проницательный вождь, преуспевающий в войне отчасти потому, что он таким образом принуждает порядок среди своих последователей, оставляет после себя традицию команд, которые он привычно давал. Страх перед его призраком имеет тенденцию вызывать уважение к этим командам; и они в конечном счете приобретают священность. С дальнейшей социальной эволюцией приходят, аналогичным образом, дальнейшие запреты, сдерживающие агрессии менее серьезных видов; пока в конечном счете не вырастает корпус гражданских законов. И затем, способом, показанным, возникают верования относительно божественного неодобрения этих второстепенных, а также основных гражданских правонарушений: заканчиваясь, иногда, набором религиозных предписаний, гармонирующих с политическими предписаниями и принуждающих их; в то время как одновременно развивается, как прежде, социальная санкция для этих правил внутреннего поведения, укрепляющая политические и религиозные санкции.

Но теперь заметьте, что в то время как эти три контроля, политический, религиозный и социальный, по отдельности ведут людей к подчинению непосредственных удовлетворений отдаленным удовлетворениям; и в то время как они в этом отношении подобны моральному контролю, который привычно требует подчинения простых презентативных чувств сложным репрезентативным чувствам и откладывания настоящего на будущее; все же они не составляют моральный контроль, а являются только подготовительными к нему — являются контролями, внутри которых моральный контроль эволюционирует. Команде политического правителя сначала повинуются не из-за ее воспринимаемой правоты, а просто потому, что это его команда, за неповиновение которой будет наказание. Контроль — это не ментальное представление злых последствий, которые запрещенное действие, по природе вещей, вызовет: но это ментальное представление фиктивных злых последствий. Вплоть до нашего времени мы прослеживаем в юридических фразах первоначальную доктрину, что агрессия одного гражданина на другого является неправильной и будет наказана не столько из-за вреда, причиненного ему, сколько из-за подразумеваемого игнорирования воли короля. Аналогично, греховность нарушения божественного предписания повсеместно в одно время, и до сих пор многими, считалась состоящей в неповиновении Богу, а не в преднамеренном причинении вреда; и даже сейчас это общее убеждение, что действия являются правильными только если выполнены в сознательном выполнении божественной воли: более того, являются даже неправильными, если выполнены иначе. То же самое справедливо и в отношении того дальнейшего контроля, осуществляемого общественным мнением. При прослушивании замечаний, сделанных относительно соответствия социальным правилам, заметно, что нарушение их осуждается не столько из-за какой-либо существенной неуместности, сколько из-за того, что авторитет мира игнорируется. Насколько несовершенно истинно моральный контроль даже сейчас дифференцирован от этих контролей, внутри которых он эволюционировал, мы видим в том факте, что системы морали, критикуемые в начале, по отдельности идентифицируют моральный контроль с одним или другим из них. Ибо моралисты одного класса выводят моральные правила из команд высшей политической власти. Те другого класса не признают иного происхождения для них, кроме явной божественной воли. И хотя люди, которые берут социальное предписание за свое руководство, не формулируют свою доктрину, все же убеждение, часто выдаваемое, что поведение, которое общество разрешает, не является предосудительным, подразумевает, что есть те, кто думает, что правильное и неправильное могут быть сделаны таковыми общественным мнением.

Прежде чем сделать следующий шаг, мы должны обобщить результаты этого анализа. Основные истины, которые нам следует усвоить относительно этих трех форм внешнего контроля, которым подвержена социальная единица, таковы: во-первых, они развивались вместе с эволюцией общества как средства социального самосохранения, необходимые в данных условиях, и, следовательно, в основном согласуются друг с другом. Во-вторых, соответствующие внутренние ограничения, возникающие в социальной единице, представляют собой отражения отдаленных результатов, которые являются скорее случайными, чем необходимыми — юридическое наказание, сверхъестественное возмездие, общественное порицание. В-третьих, эти результаты, более простые и более непосредственно вызванные личными действиями, могут быть представлены более ярко, чем результаты, которые действия естественным образом влекут за собой в ходе вещей; и поэтому представления о них более действенны для неразвитых умов. В-четвертых, поскольку с ограничениями, возникающими таким образом, всегда соединяется мысль о внешнем принуждении, возникает понятие обязательства, которое таким образом привычно связывается с отказом от немедленных частных выгод ради отдаленных и общих благ. В-пятых, моральный контроль в значительной мере соответствует трем вышеуказанным формам контроля в отношении своих предписаний, а также соответствует общему характеру психических процессов, обеспечивающих соблюдение этих предписаний, но отличается от них по своей особой природе.

§ 45. Теперь мы готовы увидеть, что ограничения, правильно определяемые как моральные, отличаются от тех ограничений, из которых они развиваются и с которыми долгое время смешиваются, в следующем: они относятся не к внешним эффектам действий, а к их внутренним эффектам. Истинно моральный сдерживающий фактор против убийства состоит не в представлении о повешении как о последствии, или в представлении о мучениях в аду как о последствии, или в представлении об ужасе и ненависти, возбуждаемых в ближних, а в представлении о необходимых естественных результатах: причинении предсмертной агонии жертве, уничтожении всех ее возможностей счастья, сопряженных страданиях для ее близких. Ни мысль о тюремном заключении, ни о божественном гневе, ни об общественном позоре не составляет морального сдерживающего фактора против кражи, а мысль о вреде, причиненном ограбленному лицу, соединенная с смутным осознанием общего зла, вызываемого пренебрежением правами собственности. Те, кто порицает прелюбодеяние по моральным соображениям, наполняют свой ум не идеями иска о возмещении ущерба, или будущего наказания, следующего за нарушением заповеди, или потери репутации, а идеями о несчастье, причиненном оскорбленной жене или мужу, разрушенных жизнях детей и тех повсеместных бедах, которые сопутствуют пренебрежению брачными узами. И наоборот, человек, движимый моральным чувством помочь другому в беде, не рисует себе никакой награды здесь или в загробной жизни, а рисует только то лучшее состояние, которое он пытается создать. Тот, кто морально побуждается бороться против социального зла, не имеет перед своим умом ни материальной выгоды, ни народных аплодисментов, а только те беды, которые он стремится устранить, и то возросшее благополучие, которое последует за их устранением. Таким образом, моральный мотив во всем отличается от мотивов, с которыми он связан, тем, что вместо того, чтобы состоять из представлений о случайных, побочных, не необходимых последствиях действий, он состоит из представлений о последствиях, которые действия порождают естественным образом. Эти представления не все отчетливы, хотя некоторые из них обычно присутствуют, но они образуют совокупность нечетких представлений, накопленных опытом результатов подобных действий в жизни индивида, наложенных на еще более нечеткое, но объемное сознание, обусловленное унаследованными эффектами такого опыта у предков, формируя чувство, которое является одновременно массивным и смутным.

И теперь мы видим, почему моральные чувства и соответствующие им ограничения возникли позже, чем чувства и ограничения, исходящие от политических, религиозных и социальных авторитетов, и почему они так медленно и даже до сих пор так неполно отделялись от них. Ибо только благодаря этим низшим чувствам и ограничениям могли поддерживаться условия, при которых развиваются высшие чувства и ограничения. Это одинаково верно как для эгоистических чувств, так и для альтруистических чувств. Страдания, которые принесет непредусмотрительность, и удовольствия, которые можно получить, накапливая вещи для будущего использования и трудясь для их получения, могут быть привычно противопоставлены в мысли только по мере того, как устоявшиеся социальные порядки делают накопление возможным; и чтобы могли возникнуть такие устоявшиеся порядки, должны вступить в игру страх перед видимым правителем, перед невидимым правителем и перед общественным мнением. Только после того, как политические, религиозные и социальные ограничения создали стабильное сообщество, может появиться достаточный опыт страданий — положительных и отрицательных, сенсационных и эмоциональных, — которые вызывают преступления агрессии, чтобы породить то моральное отвращение к ним, которое состоит в осознании их внутренне злых результатов. И еще более очевидно, что такое моральное чувство, как чувство абстрактной справедливости, которое оскорбляется не только материальным ущербом, причиненным людям, но и политическими устройствами, ставящими их в невыгодное положение, может развиться только после того, как достигнутая социальная стадия даст привычный опыт как страданий, проистекающих непосредственно от несправедливости, так и тех, что проистекают косвенно от классовых привилегий, которые облегчают несправедливость.

То, что чувства, называемые моральными, имеют указанную природу и происхождение, далее подтверждается тем фактом, что мы связываем с ними это название пропорционально той степени, в которой они обладают этими характеристиками: во-первых, быть репрезентативными; во-вторых, быть связанными скорее с косвенными, чем с прямыми эффектами, и, как правило, скорее с отдаленными, чем с непосредственными; и в-третьих, относиться к эффектам, которые по большей части являются общими, а не частными. Так, хотя мы осуждаем одного человека за расточительность и одобряем бережливость, проявленную другим, мы не классифицируем их действия соответственно как порочные и добродетельные. Эти слова слишком сильны; нынешние и будущие результаты здесь слишком мало различаются по конкретности и идеальности, чтобы слова были полностью применимы. Предположим, однако, что расточительность неизбежно влечет за собой бедствие для жены и детей — влечет за собой страдания, распределенные по жизни других, а также самого себя, и порочность расточительности становится ясной. Предположим далее, что, побуждаемый желанием избавить свою семью от нищеты, которую он на них навлек, расточитель подделывает вексель или совершает какое-то другое мошенничество. Хотя, оценивая отдельно, мы характеризуем его преобладающую эмоцию как моральную и делаем ему скидку с учетом этого, все же его действие, взятое в целом, мы осуждаем как аморальное: мы считаем обладающими высшим авторитетом чувства, которые отвечают на имущественные притязания людей — чувства, которые являются репрезентативными в более высокой степени и относятся к более отдаленным, распределенным последствиям. Различие, привычно признаваемое между относительными уровнями справедливости и великодушия, хорошо иллюстрирует эту истину. Мотив, вызывающий великодушный поступок, имеет отношение к эффектам более конкретного, частного и непосредственного рода, чем мотив к совершению справедливости, который, помимо непосредственных эффектов, обычно менее конкретных, чем те, что рассматривает великодушие, включает в себя осознание отдаленных, вовлеченных, распределенных эффектов поддержания справедливых отношений. И справедливость мы считаем выше великодушия.

Пониманию этого длинного аргумента поможет приведение здесь дальнейшего отрывка из вышеупомянутого письма к г-ну Миллю, следующего за уже процитированным из него отрывком.

«Чтобы сделать любую позицию полностью понятной, кажется необходимым добавить, что в соответствии с фундаментальными положениями развитой моральной науки в человеческом роде развивались и до сих пор развиваются определенные фундаментальные моральные интуиции; и что, хотя эти моральные интуиции являются результатами накопленного опыта полезности, постепенно организованного и унаследованного, они стали совершенно независимыми от сознательного опыта. Точно так же, как я верю, что интуиция пространства, которой обладает любой живой индивид, возникла из организованного и консолидированного опыта всех предшествующих индивидов, которые завещали ему свои медленно развивавшиеся нервные организации — точно так же, как я верю, что эта интуиция, требующая лишь того, чтобы ее сделали определенной и полной посредством личного опыта, практически стала формой мысли, по-видимому, совершенно независимой от опыта; так же я верю, что опыт полезности, организованный и консолидированный через все прошлые поколения человеческого рода, порождал соответствующие нервные модификации, которые посредством постоянной передачи и накопления стали в нас определенными способностями моральной интуиции — определенными эмоциями, реагирующими на правильное и неправильное поведение, которые не имеют видимого основания в индивидуальном опыте полезности. Я также придерживаюсь мнения, что точно так же, как интуиция пространства реагирует на точные демонстрации геометрии и имеет свои грубые выводы, интерпретируемые и проверяемые ими; так и моральные интуиции будут реагировать на демонстрации моральной науки и будут иметь свои грубые выводы, интерпретируемые и проверяемые ими».

К этому, мимоходом, я добавлю лишь то, что гипотеза эволюции таким образом позволяет нам примирить противоположные моральные теории, как она позволяет нам примирить противоположные теории познания. Ибо как доктрина врожденных форм интеллектуальной интуиции приходит в гармонию с эмпирической доктриной, когда мы признаем производство интеллектуальных способностей путем наследования эффектов, вызванных опытом; так и доктрина врожденных способностей морального восприятия становится совместимой с утилитарной доктриной, когда видно, что предпочтения и отвращения становятся органическими путем наследования эффектов приятных и болезненных переживаний у предков.

§ 46. Необходимо ответить на один дальнейший вопрос: как возникает чувство морального обязательства в целом? Откуда берется чувство долга, рассматриваемое как отличное от различных чувств, которые побуждают к умеренности, предусмотрительности, доброте, справедливости, правдивости и т. д.? Ответ заключается в том, что это абстрактное чувство, порожденное способом, аналогичным тому, которым порождаются абстрактные идеи.

Идея каждого цвета первоначально имела полную конкретность, приданную ей объектом, обладающим этим цветом; как показывают нам некоторые немодифицированные названия, такие как оранжевый и фиолетовый. Отделение каждого цвета от объекта, специально связанного с ним в мысли вначале, происходило по мере того, как цвет начинал ассоциироваться в мысли с объектами, отличными от первого и отличными друг от друга. Идея оранжевого цвета мыслилась в абстракции тем полнее, чем больше различные оранжевые объекты, запомненные нами, взаимно уничтожали свои разнообразные атрибуты и оставляли в остатке свой общий атрибут.

Так же обстоит дело, если мы поднимемся на ступень выше и заметим, как возникает абстрактная идея цвета, отдельная от конкретных цветов. Если бы все вещи были красными, концепция цвета в абстракции не могла бы существовать. Представьте, что каждый объект был либо красным, либо зеленым, и очевидно, что умственной привычкой было бы думать об одном или другом из этих двух цветов в связи с любым названным предметом. Но умножьте цвета так, чтобы мысль блуждала нерешительно среди идей о них, которые возникают вместе с любым названным объектом, и результатом станет понятие неопределенного цвета — общего свойства, которым обладают объекты, воздействуя на нас светом со своих поверхностей, а также своими формами. Ибо очевидно, что понятие этого общего свойства — это то, что остается постоянным, пока воображение рисует все возможные разновидности цвета. Это единообразная черта во всех цветных вещах; то есть — цвет в абстракции.

Слова, относящиеся к количеству, дают случаи более выраженного отделения абстрактного от конкретного. Группируя различные вещи как малые в сравнении либо с теми, что относятся к их роду, либо с теми, что относятся к другим родам, и аналогично группируя некоторые объекты как сравнительно великие, мы получаем противоположные абстрактные понятия малости и величины. Применяемые к бесчисленным весьма разнообразным вещам — не только объектам, но и силам, временам, числам, ценностям — они стали настолько слабо связанными с конкретными вещами, что их абстрактные значения очень расплывчаты.

Далее, мы должны отметить, что абстрактная идея, сформированная таким образом, часто приобретает иллюзорную независимость; как мы можем заметить в случае движения, которое, будучи отделенным в мысли от всех конкретных тел, скоростей и направлений, иногда упоминается так, как будто его можно мыслить отдельно от чего-то движущегося.

Теперь все это справедливо как для субъективного, так и для объективного; и среди других состояний сознания справедливо для эмоций, как они известны путем интроспекции. Путем группировки тех репрезентативных чувств, описанных выше, которые, различаясь между собой в других отношениях, имеют общий компонент, и путем последующего взаимного уничтожения их разнообразных компонентов, этот общий компонент становится относительно ощутимым и превращается в абстрактное чувство. Так производится чувство морального обязательства или долга. Давайте пронаблюдаем его генезис.

Мы видели, что в ходе прогресса одушевленного существования более поздние, более сложные и более репрезентативные чувства, служащие для приспособления поведения к более отдаленным и общим потребностям, все время обладали авторитетом в качестве руководств, превосходящим авторитет более ранних и простых чувств — за исключением случаев, когда последние интенсивны. Этот высший авторитет, нераспознаваемый низшими типами существ, которые не могут обобщать, и мало распознаваемый первобытными людьми, обладающими лишь слабыми способностями к обобщению, стал отчетливо признаваться по мере того, как продолжались цивилизация и сопутствующее умственное развитие. Накопленный опыт породил сознание того, что руководство чувствами, которые относятся к отдаленным и общим результатам, обычно более способствует благополучию, чем руководство чувствами, подлежащими немедленному удовлетворению. Ибо каков общий характер чувств, побуждающих к честности, правдивости, усердию, предусмотрительности и т. д., которые люди привычно находят лучшими побудителями, чем аппетиты и простые импульсы? Все они являются сложными, репрезентативными чувствами, занятыми будущим, а не настоящим. Идея авторитетности, следовательно, стала связываться с чувствами, имеющими эти черты: подразумевается, что низшие и простые чувства лишены авторитета. И эта идея авторитетности является одним из элементов в абстрактном сознании долга.

Но есть и другой элемент — элемент принудительности. Он происходит из опыта тех различных форм ограничений, которые, как описано выше, утвердились в ходе цивилизации — политических, религиозных и социальных. К эффектам наказаний, налагаемых законом и общественным мнением на поведение определенных видов, д-р Бэйн относит чувство морального обязательства. И я согласен с ним в той мере, в какой считаю, что именно ими порождается чувство принуждения, которое включает в себя сознание долга и которое указывает слово «обязательство». Существование более раннего и глубокого элемента, порожденного, как описано выше, однако, я думаю, подразумевается тем фактом, что некоторые из высших эгоистических чувств, побуждающие к благоразумию и экономии, имеют моральный авторитет в противовес более простым эгоистическим чувствам: показывая, что помимо всякой мысли о фиктивных наказаниях за непредусмотрительность, чувство, состоящее из представления о естественных наказаниях, приобрело признанное превосходство. Но принимая в основном взгляд, что страхи перед политическими и социальными наказаниями (к которым, я думаю, должны быть добавлены религиозные) породили то чувство принудительности, которое сопутствует мысли об откладывании настоящего ради будущего и личных желаний ради притязаний других, здесь для нас главное отметить, что это чувство принудительности становится косвенно связанным с чувствами, определяемыми как моральные. Ибо поскольку политические, религиозные и социальные сдерживающие мотивы в основном сформированы из представленных будущих результатов; и поскольку моральный сдерживающий мотив в основном сформирован из представленных будущих результатов; случается так, что представления, имея много общего и часто возбуждаясь в одно и то же время, страх, соединенный с тремя их наборами, становится по ассоциации соединенным с четвертым. Мысль о внешних эффектах запрещенного действия возбуждает страх, который продолжает присутствовать, пока обдумываются внутренние эффекты действия; и, будучи таким образом связанным с этими внутренними эффектами, вызывает смутное чувство морального принуждения. Возникая, как это делает моральный мотив, лишь медленно из среды политических, религиозных и социальных мотивов, он долгое время участвует в том сознании подчинения какому-то внешнему агентству, которое соединено с ними; и только по мере того, как он становится отчетливым и преобладающим, он теряет это связанное сознание — только тогда чувство обязательства угасает.

Это замечание подразумевает молчаливый вывод, который для большинства будет очень поразительным, что чувство долга или морального обязательства является преходящим и будет уменьшаться по мере того, как увеличивается морализация. Как бы поразительно это ни было, этот вывод может быть удовлетворительно защищен. Даже сейчас прослеживается прогресс к подразумеваемому конечному состоянию. Нередко можно наблюдать, что настойчивость в выполнении долга в конечном итоге превращает его в удовольствие; и это равносильно признанию того, что, хотя поначалу мотив содержит элемент принуждения, в конце концов этот элемент принуждения отмирает, и действие выполняется без какого-либо сознания того, что его обязаны выполнять. Контраст между юношей, которому предписано усердие, и деловым человеком, настолько поглощенным делами, что его нельзя заставить расслабиться, показывает нам, как выполнение работы, первоначально под сознанием того, что она должна быть сделана, может в конечном итоге перестать иметь какое-либо такое сопутствующее сознание. Иногда, действительно, отношение меняется на обратное; и деловой человек упорствует в работе из чистой любви к ней, когда ему говорят, что он не должен. И это касается не только эгоистических чувств. То, что поддержание и защита жены мужем часто происходят исключительно из чувств, непосредственно удовлетворяемых этими действиями, без всякой мысли о «должен»; и что воспитание детей родителями во многих случаях становится поглощающим занятием без всякого принудительного чувства «долга»; — это очевидные истины, которые показывают нам, что даже сейчас, с некоторыми из фундаментальных альтруистических обязанностей, чувство обязательства отступило на задний план сознания. И в некоторой степени это так с альтруистическими обязанностями высшего рода. Совестливость во многих переросла ту стадию, в которой чувство принуждающей силы соединено с прямотой действия. Истинно честный человек, встречающийся здесь и там, не только лишен мысли о юридическом, религиозном или социальном принуждении, когда он выполняет справедливое требование к нему, но он лишен мысли о самопринуждении. Он делает правильную вещь с простым чувством удовлетворения от ее выполнения; и, действительно, нетерпелив, если что-то мешает ему получить удовлетворение от ее выполнения.

Очевидно, тогда, при полной адаптации к социальному состоянию, тот элемент в моральном сознании, который выражается словом «обязательство», исчезнет. Высшие действия, необходимые для гармоничного ведения жизни, будут такими же само собой разумеющимися, как и те низшие действия, которые побуждают простые желания. В свои надлежащие времена, места и пропорции моральные чувства будут направлять людей так же спонтанно и адекватно, как сейчас это делают ощущения. И хотя, вместе с их регулирующим влиянием, когда это требуется, будут существовать латентные идеи о зле, которое принесло бы несоответствие; они будут занимать ум не больше, чем идеи о зле голодания в то время, когда здоровый аппетит удовлетворяется едой.

§ 47. Это подробное изложение, которое потребовалось из-за чрезвычайной сложности предмета, может иметь свои ведущие идеи, переформулированные следующим образом:

Символизируя через a и b связанные явления в окружающей среде, которые каким-то образом касаются благополучия организма; и символизируя через c и d впечатления, простые или сложные, которые организм получает от одного, и движения, единичные или комбинированные, посредством которых его действия адаптируются для встречи с другим; мы видели, что психология в целом занимается связью между отношением a b и отношением c d. Далее, мы видели, что по смыслу психологический аспект этики — это тот аспект, под которым приспособление c d к a b предстает не просто как интеллектуальная координация, а как координация, в которой удовольствия и страдания являются в равной степени факторами и результатами.

Было показано, что на протяжении всей эволюции мотив и действие становятся более сложными, по мере того как адаптация внутренних связанных действий к внешним связанным действиям расширяется в диапазоне и разнообразии. Откуда последовало следствие, что более поздние развитые чувства, более репрезентативные и ре-репрезентативные по своей конституции и относящиеся к более отдаленным и широким потребностям, имеют в среднем авторитет в качестве руководств, больший, чем имеют более ранние и простые чувства.

После того как мы таким образом заметили, что даже низшее существо управляется иерархией чувств, устроенной так, что общее благополучие зависит от определенного подчинения низшего высшему, мы увидели, что у человека, по мере того как он переходит в социальное состояние, возникает потребность в различных дополнительных подчинениях низшего высшему: сотрудничество становится возможным только благодаря им. К ограничениям, состоящим из ментальных представлений о внутренних эффектах действий, которые в своих более простых формах развивались с самого начала, добавляются ограничения, вызванные ментальными представлениями о внешних эффектах в форме политических, религиозных и социальных наказаний.

С эволюцией общества, ставшей возможной благодаря институтам, поддерживающим порядок и связывающим в умах людей чувство обязательства с предписанными действиями и воздержанием от запрещенных действий, возникли возможности увидеть плохие последствия, естественно вытекающие из запрещенного поведения, и хорошие последствия из требуемого поведения. Отсюда со временем выросли моральные отвращения и одобрения: опыт внутренних эффектов здесь неизбежно приходит позже, чем опыт внешних эффектов, и поэтому производит свои результаты позже.

Мысли и чувства, составляющие эти моральные отвращения и одобрения, будучи все время тесно связанными с мыслями и чувствами, составляющими страхи перед политическими, религиозными и социальными наказаниями, неизбежно стали участвовать в сопутствующем чувстве обязательства. Принудительный элемент в сознании долга в целом, развитый общением с внешними агентствами, которые обеспечивают выполнение обязанностей, распространился по ассоциации через то сознание долга, правильно называемое моральным, которое занято внутренними результатами вместо внешних результатов.

Но это самопринуждение, которое на относительно высокой стадии становится все более и более заменой принуждению извне, должно само по себе, на еще более высокой стадии, практически исчезнуть. Если какое-то действие, для которого специального мотива недостаточно, выполняется в повиновении чувству морального обязательства, этот факт доказывает, что соответствующая специальная способность еще не равна своей функции — не приобрела такой силы, чтобы требуемая активность стала ее нормальной активностью, приносящей должное количество удовольствия. Таким образом, при полной эволюции чувство обязательства, обычно не присутствующее в сознании, будет пробуждаться только в тех чрезвычайных случаях, которые побуждают к нарушению законов, в остальном спонтанно соблюдаемых.

И это приводит нас к психологическому аспекту того вывода, который в последней главе был достигнут под его биологическим аспектом. Удовольствия и страдания, которые порождают моральные чувства, будут, подобно телесным удовольствиям и страданиям, становиться стимулами и сдерживающими факторами, настолько приспособленными по своей силе к потребностям, что моральное поведение будет естественным поведением.

ГЛАВА VIII. СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ВЗГЛЯД.

§ 48. Не только для человеческого рода, но и для каждого рода существуют законы правильной жизни. Учитывая его среду и его структуру, для каждого вида существ существует набор действий, адаптированных по своим видам, количествам и комбинациям для обеспечения наивысшего сохранения, которое позволяет его природа. Животное, как и человек, имеет потребности в пище, тепле, активности, отдыхе и так далее, которые должны быть удовлетворены в определенных относительных степенях, чтобы сделать его жизнь полноценной. Поддержание своего рода подразумевает удовлетворение особых желаний, сексуальных и филопрогенитивных, в должных пропорциях. Следовательно, существует предполагаемая формула для деятельности каждого вида, которая, если бы ее можно было вывести, составила бы систему морали для этого вида. Но такая система морали имела бы мало или вообще не имела бы отношения к благополучию других, кроме себя и потомства. Безразличное к индивидам своего собственного рода, как низшее существо, и привычно враждебное к индивидам других родов, формула для его жизни не могла бы принимать во внимание жизни тех, с которыми оно вступало в контакт; или, скорее, такая формула подразумевала бы, что поддержание его жизни находится в противоречии с поддержанием их жизней.

Но при восхождении от существ низших видов к высшему виду существ, человеку; или, точнее, при восхождении от человека на его досоциальной стадии к человеку на его социальной стадии, формула должна включать дополнительный фактор. Хотя присутствие этого фактора не является специфическим для человеческой жизни в ее развитой форме, оно все же в высшей степени характерно для нее. Хотя существуют низшие виды, проявляющие значительные степени социальности, и хотя формулы для их полной жизни должны были бы учитывать отношения, возникающие из союза, все же наш собственный вид в целом следует отличать как имеющий формулу для полной жизни, которая специально признает отношения каждого индивида к другим, в присутствии которых и в сотрудничестве с которыми он должен жить.

Этот дополнительный фактор в проблеме полной жизни, действительно, настолько важен, что необходимые модификации поведения стали составлять главную часть кодекса поведения. Поскольку унаследованные желания, которые непосредственно относятся к поддержанию индивидуальной жизни, довольно хорошо приспособлены к требованиям, не было необходимости настаивать на том соответствии им, которое способствует самосохранению. И наоборот, поскольку эти желания побуждают к деятельности, которая часто конфликтует с деятельностью других; и поскольку чувства, отвечающие на притязания других, относительно слабы, моральные кодексы подчеркивают те ограничения поведения, которые влечет за собой присутствие ближних.

С социологической точки зрения, таким образом, этика становится ничем иным, как определенным описанием форм поведения, которые приспособлены к ассоциированному состоянию таким образом, чтобы жизни каждого и всех могли быть величайшими из возможных, как по длине, так и по широте.

§ 49. Но здесь мы сталкиваемся с фактом, который запрещает нам таким образом ставить на передний план благополучие граждан, рассматриваемых индивидуально, и требует от нас ставить на передний план благополучие общества в целом. Жизнь социального организма должна, как цель, стоять выше жизней его единиц. Эти две цели не гармоничны вначале; и, хотя тенденция направлена к их гармонизации, они все еще частично конфликтуют.

По мере того как социальное состояние устанавливается, сохранение общества становится средством сохранения его единиц. Совместная жизнь возникла потому, что, в среднем, она оказалась более выгодной для каждого, чем жизнь врозь; и это подразумевает, что поддержание комбинации есть поддержание условий для более удовлетворительной жизни, чем та, которую имели бы объединенные лица в противном случае. Следовательно, социальное самосохранение становится проксимальной целью, имеющей приоритет над конечной целью, индивидуальным самосохранением.

Это подчинение личного благополучия социальному, однако, является условным: оно зависит от присутствия антагонистических обществ. До тех пор, пока существование сообщества находится под угрозой действиями окружающих сообществ, должно оставаться верным то, что интересы индивидов должны приноситься в жертву интересам сообщества, насколько это необходимо для спасения сообщества. Но если это очевидно, то по смыслу очевидно, что когда социальные антагонизмы прекращаются, эта потребность в жертве частных притязаний ради общественных притязаний прекращается также; или, скорее, перестают существовать какие-либо общественные притязания, находящиеся в противоречии с частными притязаниями. Все время содействие индивидуальным жизням было конечной целью; и если эта конечная цель была отложена ради проксимальной цели сохранения жизни сообщества, то это было так только потому, что эта проксимальная цель была инструментальной для конечной цели. Когда совокупность больше не находится в опасности, конечный объект стремления, благополучие единиц, больше не нуждаясь в откладывании, становится непосредственным объектом стремления.

Следовательно, возникают различные наборы выводов относительно человеческого поведения, в зависимости от того, имеем ли мы дело с состоянием привычной или случайной войны, или имеем дело с состоянием постоянного и всеобщего мира. Давайте взглянем на эти альтернативные состояния и альтернативные следствия.

§ 50. В настоящее время отдельный человек должен вести свою жизнь с должным вниманием к жизням других, принадлежащих к тому же обществу; в то время как его иногда призывают быть безразличным к жизням тех, кто принадлежит к другим обществам. Одна и та же ментальная конституция, вынужденная выполнять оба этих требования, неизбежно является несообразной; и соответствующее поведение, приспособленное сначала к одной потребности, а затем к другой, не может быть приведено в рамки какой-либо последовательной этической системы.

Ненавидь и уничтожай своего ближнего — такова сейчас команда; а затем команда — люби и помогай своему ближнему. Используй все средства, чтобы обмануть, говорит один кодекс поведения; в то время как другой кодекс говорит: будь правдив в слове и деле. Захватывай какую можешь собственность и сжигай все, что не можешь унести, — это предписания, которые одобряет религия вражды; в то время как религией дружбы воровство и поджог осуждаются как преступления. И поскольку поведение должно состоять из частей, таким образом находящихся в противоречии друг с другом, теория поведения остается запутанной.

Существует родственная непримиримость между чувствами, отвечающими формам сотрудничества, требуемым для воинственности и индустриализма соответственно. Пока социальные антагонизмы являются привычными, и пока для эффективных действий против других обществ требуется большое подчинение людям, которые командуют, на добродетели лояльности и долге безоговорочного повиновения приходится настаивать; пренебрежение волей правителя наказывается смертью. Но когда война перестает быть хронической, и растущий индустриализм приучает людей отстаивать свои собственные притязания, уважая притязания других, лояльность становится менее глубокой, авторитет правителя ставится под сомнение или отрицается в отношении различных частных действий и убеждений. Государственному диктату во многих направлениях успешно бросают вызов, и политическая независимость гражданина начинает рассматриваться как притязание, которое добродетельно поддерживать и порочно уступать. Неизбежно во время перехода эти противоположные чувства несообразно смешиваются.

Так обстоит дело и с домашними институтами при двух режимах. Пока доминирует первый, владение рабом почетно, и в рабе похвальна покорность; но по мере того как доминирующим становится последний, рабовладение становится преступлением, а рабское повиновение вызывает презрение. Не иначе обстоит дело и в семье. Подчинение женщин мужчинам, полное, пока война привычна, но квалифицированное по мере того, как мирные занятия заменяют ее, в конечном итоге начинает считаться неправильным, и утверждается равенство перед законом. В то же время меняется мнение относительно отцовской власти. Некогда бесспорное право отца лишать жизни своих детей отрицается, и долг абсолютного подчинения ему, на котором долго настаивали, меняется на долг повиновения в разумных пределах.

Если бы отношение между жизнью антагонизма с чуждыми обществами и жизнью мирного сотрудничества внутри каждого общества было постоянным отношением, можно было бы достичь некоторого постоянного компромисса между конфликтующими правилами поведения, соответствующими двум жизням. Но поскольку это отношение является переменным, компромисс никогда не может быть чем-то большим, чем временным. Всегда существует тенденция к соответствию между убеждениями и требованиями. Либо социальные устройства постепенно меняются, пока не придут в гармонию с преобладающими идеями и чувствами; либо, если окружающие условия препятствуют изменению социальных устройств, вынужденные привычки жизни модифицируют преобладающие идеи и чувства до необходимой степени. Следовательно, для каждого вида и степени социальной эволюции, определяемой внешним конфликтом и внутренней дружбой, существует соответствующий компромисс между моральным кодексом вражды и моральным кодексом дружбы: не, конечно, определяемый, последовательный компромисс, а компромисс, довольно хорошо понятый.

Этот компромисс, расплывчатый, двусмысленный, нелогичный, каким бы он ни был, тем не менее на данный момент является авторитетным. Ибо если, как показано выше, благополучие общества должно иметь приоритет над благополучием его составляющих индивидов, в течение тех стадий, в которых индивиды должны сохранять себя, сохраняя свое общество, тогда такой временный компромисс между двумя кодексами поведения, который должным образом учитывает внешнюю оборону, благоприятствуя при этом внутреннему сотрудничеству в максимально возможной степени, способствует поддержанию жизни в высшей степени; и таким образом получает окончательную санкцию. Так что запутанные и противоречивые морали, из которых каждое общество и каждая эпоха показывает нам более или менее разную, по отдельности оправданы как являющиеся приблизительно лучшими в данных обстоятельствах.

Но такие морали, по своим определениям, показаны принадлежащими к неполному поведению; не к поведению, которое полностью развито. Мы видели, что приспособления действий к целям, которые, составляя внешние проявления жизни, способствуют продолжению жизни, поднимались к некоторой идеальной форме, к которой сейчас приближается цивилизованный человек. Но эта форма не достигнута до тех пор, пока продолжаются агрессии одного общества на другое. Являются ли препятствия к полной жизни результатом посягательств сограждан или посягательств чужеземцев, не имеет значения; если они происходят, еще не существует определенного состояния. Предел эволюции поведения достигается членами каждого общества только тогда, когда, будучи достигнутым членами других обществ также, причины международного антагонизма заканчиваются одновременно с причинами антагонизма между индивидами.

И теперь, признав с социологической точки зрения необходимость и авторитет этих меняющихся систем этики, свойственных меняющимся отношениям между воинственной деятельностью и мирной деятельностью, мы должны с той же точки зрения рассмотреть систему этики, свойственную состоянию, в котором мирная деятельность не нарушается.

§ 51. Если, исключая всякую мысль об опасности или препятствиях от причин, внешних по отношению к обществу, мы зададимся целью указать те условия, при которых жизнь каждого человека, а следовательно, и совокупности, может быть величайшей из возможных, мы натолкнемся на некоторые простые, которые, как здесь изложено, принимают форму трюизмов.

Ибо, как мы видели, определение той высшей жизни, сопутствующей полностью развитому поведению, само по себе исключает все акты агрессии — не только убийство, нападение, грабеж и основные правонарушения в целом, но и второстепенные правонарушения, такие как клевета, ущерб имуществу и так далее. Прямо вычитая из индивидуальной жизни, они косвенно вызывают возмущения социальной жизни. Посягательства на других вызывают антагонизмы в них; и если их много, группа теряет связность. Следовательно, рассматривается ли целостность самой группы как цель, или рассматривается ли цель как выгода, в конечном итоге обеспеченная ее единицам путем поддержания ее целостности, или рассматривается ли непосредственная выгода ее единиц, взятых отдельно, как цель, смысл один и тот же: такие действия находятся в противоречии с достижением цели. То, что эти выводы самоочевидны и банальны (как, собственно, первые выводы, сделанные из данных каждой науки, которая достигает дедуктивной стадии, естественно являются), не должно заставлять нас легко проходить мимо всеважного факта, что с социологической точки зрения ведущие моральные законы рассматриваются как следствия из определения полной жизни, осуществляемой в социальных условиях.

Уважение к этим первичным моральным законам, однако, недостаточно. Ассоциированные люди, преследующие свои отдельные жизни, не причиняя вреда друг другу, но не помогая друг другу, не пожинают никаких преимуществ от ассоциации, кроме преимуществ общения. Если, в то время как нет сотрудничества для оборонительных целей (что здесь исключено гипотезой), также нет сотрудничества для удовлетворения потребностей, социальное состояние теряет свой raison d'être — почти, если не полностью. Существуют, действительно, люди, которые живут в состоянии, мало отличающемся от этого: как эскимосы. Но хотя они, не проявляя никакого сотрудничества, необходимого из-за войны, которая им неизвестна, ведут жизнь такую, что каждая семья существенно независима от других, случайное сотрудничество происходит. И, действительно, то, что семьи должны жить в компании, никогда не оказывая взаимной помощи, едва ли мыслимо.

Тем не менее, существуя на самом деле или только приближаясь, мы должны здесь признать как гипотетически возможное состояние, в котором эти первичные моральные законы соблюдаются; с целью наблюдения в их несложных формах, каковы отрицательные условия гармоничной социальной жизни. Сотрудничают ли члены социальной группы или нет, определенные ограничения их индивидуальной деятельности необходимы из-за их ассоциации; и, признав их возникающими в отсутствие сотрудничества, мы будем лучше подготовлены к пониманию того, как осуществляется соответствие им, когда начинается сотрудничество.

§ 52. Ибо живут ли люди вместе совершенно независимыми путями, заботясь только о том, чтобы избегать агрессии; или, продвигаясь от пассивной ассоциации к активной ассоциации, они сотрудничают, их поведение должно быть таким, чтобы достижение целей каждым, по крайней мере, не было затруднено. И становится очевидным, что когда они сотрудничают, должно быть не только отсутствие результирующего препятствия, но должно быть содействие; поскольку в отсутствие содействия не может быть мотива к сотрудничеству. Какую форму, тогда, должны принять взаимные ограничения, когда начинается сотрудничество? или, скорее — какие, в дополнение к уже указанным первичным взаимным ограничениям, являются те вторичные взаимные ограничения, необходимые для того, чтобы сделать сотрудничество возможным?

Тот, кто, живя изолированно, тратит усилия в погоне за целью, получает компенсацию за усилия, достигая цели, и таким образом достигает удовлетворения. Если он тратит усилия, не достигая цели, возникает неудовлетворенность. Удовлетворение и неудовлетворенность являются мерами успеха и неудачи в жизнеподдерживающих действиях; поскольку то, что достигается усилием, есть нечто, что прямо или косвенно способствует жизни, и таким образом оплачивает стоимость усилия; в то время как если усилие терпит неудачу, нет ничего, чтобы оплатить его стоимость, и столько жизни тратится впустую. Что должно произойти из этого, когда усилия людей объединены? Ответ станет яснее, если мы возьмем последовательные формы сотрудничества в порядке возрастающей сложности. Мы можем выделить как гомогенное сотрудничество (1) то, в котором подобные усилия объединены для подобных целей, которые одновременно наслаждаются. Как сотрудничество, которое не является полностью гомогенным, мы можем выделить (2) то, в котором подобные усилия объединены для подобных целей, которые не наслаждаются одновременно. Сотрудничество, гетерогенность которого более отчетлива, есть (3) то, в котором несходные усилия объединены для подобных целей. И наконец приходит решительно гетерогенное сотрудничество (4) то, в котором несходные усилия объединены для несходных целей.

Простейшее и самое раннее из них, в котором силы людей, сходные по виду и степени, объединены в погоне за выгодой, в которой, когда она получена, они все участвуют, наиболее привычно иллюстрируется ловлей дичи первобытными людьми: эта простейшая и самая ранняя форма индустриального сотрудничества является также той, которая наименее дифференцирована от воинственного сотрудничества; ибо сотрудники те же самые, и процессы, оба разрушительные для жизни, осуществляются аналогичными способами. Условие, при котором такое сотрудничество может успешно осуществляться, состоит в том, что сотрудники должны делить поровну добычу. Каждый, таким образом, будучи способным возместить себе пищей затраченные усилия и будучи далее способным достичь других таких желаемых целей, как поддержание семьи, получает удовлетворение: нет агрессии одного на другого, и сотрудничество гармонично. Конечно, разделенная добыча может быть лишь грубо пропорциональна нескольким усилиям, объединенным в ее получении, но на самом деле среди дикарей, как мы видим, что для гармоничного сотрудничества должно быть, существует признание принципа, что усилия, когда они объединены, должны по отдельности приносить эквивалентные выгоды, как они сделали бы, если бы они были отдельными. Более того, помимо принятия равных долей в обмен на труды, которые приблизительно равны, обычно существует попытка пропорционирования выгоды к достижению, путем назначения чего-то дополнительного, в форме лучшей части или трофея, фактическому убийце дичи. И очевидно, если существует широкий отход от этой системы разделения выгод, когда было разделение усилий, сотрудничество прекратится. Индивидуальные охотники предпочтут делать лучшее, что они могут, для себя отдельно.

Переходя от этого простейшего случая сотрудничества к случаю не столь простому — случаю, в котором гомогенность неполна — давайте спросим, как член группы может быть приведен без неудовлетворенности к затрате усилий на достижение выгоды, которая, когда достигнута, наслаждается исключительно другим? Ясно, что он может сделать это при условии, что другой впоследствии затратит подобное усилие, благотворный результат которого будет аналогично отдан им в ответ. Этот обмен эквивалентов усилия есть форма, которую принимает социальное сотрудничество, пока еще существует мало или нет разделения труда, кроме как между полами. Например, бодо и дхималы «взаимно помогают друг другу на данный момент, как в строительстве своих домов, так и в расчистке своих участков для культивации». И этот принцип — я помогу тебе, если ты поможешь мне — обычный в простых сообществах, где занятия сходны по виду, и иногда применяемый в более продвинутых сообществах, есть один из тех, при котором отношение между усилием и выгодой, больше не поддерживаемое непосредственно, поддерживается косвенно. Ибо в то время как, когда деятельность людей осуществляется отдельно или объединена способом, проиллюстрированным выше, усилие немедленно оплачивается выгодой, в этой форме сотрудничества выгода, достигнутая усилием, обменивается на подобную выгоду, которая будет впоследствии получена, когда ее попросят. И в этом случае, как и в предыдущем, сотрудничество может поддерживаться только выполнением молчаливых соглашений. Ибо если они привычно не выполняются, обычно будет отказ дать помощь, когда ее просят; и каждый человек будет оставлен делать лучшее, что он может, сам по себе. Все те преимущества, которые можно получить путем объединения усилий в делании вещей, которые находятся за пределами сил отдельного индивида, будут недостижимы. Вначале, тогда, выполнение контрактов, которые подразумеваются, если не выражены, становится условием социального сотрудничества, а следовательно, и социального развития.

От этих простых форм сотрудничества, в которых труды, осуществляемые людьми, являются подобных видов, давайте перейдем к более сложным формам, в которых они осуществляют труды несходных видов. Там, где люди взаимно помогают в строительстве хижин или валке деревьев, количество дней работы, теперь отданное одним другому, легко уравновешивается равным количеством дней работы, впоследствии отданным другим ему. И поскольку оценка относительных ценностей трудов не требуется, определенное понимание мало нужно. Но когда возникает разделение труда — когда приходят транзакции между тем, кто делает оружие, и тем, кто выделывает шкуры для одежды, или между выращивателем корней и ловцом рыбы — ни относительные количества, ни относительные качества их трудов не допускают легкого измерения; и с умножением бизнесов, подразумевающим многочисленные виды навыков и сил, перестает существовать что-либо похожее на явную эквивалентность между телесными и ментальными усилиями, противопоставленными друг другу, или между их продуктами. Следовательно, устройство не может теперь приниматься как должное, как пока вещи, обмениваемые, подобны по виду: оно должно быть заявлено. Если А позволяет Б присвоить продукт своего специального навыка, при условии, что ему позволено присвоить другой продукт специального навыка Б, получается, что, поскольку эквивалентность двух продуктов не может быть определена прямым сравнением их количеств и качеств, должно быть четкое понимание относительно того, сколько одного может быть взято в соображение столь многого другого.

Только при добровольном соглашении, тогда, больше не молчаливом и расплывчатом, а открытом и определенном, может сотрудничество гармонично осуществляться, когда разделение труда становится установленным. И как в простейшем сотрудничестве, где подобные усилия объединены для обеспечения общего блага, неудовлетворенность, вызванная у тех, кто, затратив свои труды, не получает своих долей блага, побуждает их прекратить сотрудничество; как в более продвинутом сотрудничестве, достигнутом путем обмена равных трудов подобного вида, затраченных в разное время, отвращение к сотрудничеству порождается, если ожидаемый эквивалент труда не предоставлен; так и в этом развитом сотрудничестве, неспособность любого из них отдать другому то, что было открыто признано как имеющее подобную ценность с затраченным трудом или продуктом, имеет тенденцию предотвращать сотрудничество, возбуждая недовольство его результатами. И очевидно, пока антагонизмы, таким образом вызванные, препятствуют жизням единиц, жизнь совокупности находится под угрозой из-за уменьшенной связности.

§ 53. Помимо этих сравнительно прямых бедствий, частных и общих, должны быть отмечены косвенные бедствия. Как уже подразумевалось рассуждением в последнем параграфе, не только социальная интеграция, но и социальная дифференциация затрудняется нарушением контракта.

В Части II «Принципов социологии» было показано, что фундаментальные принципы организации одинаковы для индивидуального организма и для социального организма; потому что оба состоят из взаимно зависимых частей. В одном случае, как и в другом, принятие несходных видов деятельности составляющими членами возможно только при условии, что они по отдельности выигрывают в должных степенях от деятельности друг друга. Чтобы мы могли лучше увидеть, каковы следствия в отношении социальных структур, давайте сначала отметим следствия в отношении индивидуальных структур.

Благополучие живого тела подразумевает приблизительное равновесие между отходами и восстановлением. Если деятельность влечет за собой расходы, не возмещаемые питанием, следует истощение. Если ткани способны взять из крови, обогащенной пищей, достаточно подходящих веществ, чтобы заменить те, что использованы в сделанных усилиях, вес может быть поддержан. И если выигрыш превышает потерю, результат — рост.

То, что верно для целого в его отношениях к внешнему миру, не менее верно для частей в их отношениях друг к другу. Каждый орган, как и весь организм, истощается выполнением своей функции и должен восстанавливать себя из материалов, принесенных к нему. Если количество материалов, предоставленных совместным действием других органов, недостаточно, конкретный орган истощается. Если они достаточны, он может поддерживать свою целостность. Если они в избытке, он способен увеличиваться. Сказать, что это устройство составляет физиологический контракт, значит использовать метафору, которая, хотя и не верна по аспекту, верна по существу. Ибо отношения структур на самом деле таковы, что с помощью центральной регулятивной системы каждый орган снабжается кровью пропорционально работе, которую он делает. Как было указано («Принципы социологии», § 254), хорошо развитые животные устроены так, что каждая мышца или внутренний орган, когда вызывается к действию, посылает в вазомоторные центры через определенные нервные волокна импульс, вызванный его действием; после чего через другие нервные волокна приходит импульс, вызывающий расширение его кровеносных сосудов. То есть, все другие части организма, когда они совместно требуют от него труда, немедленно начинают платить ему кровью. Во время обычного состояния физиологического равновесия потеря и выигрыш уравновешиваются, и орган заметно не меняется. Если количество его функции увеличивается в таких умеренных пределах, что местные кровеносные сосуды могут принести адекватно увеличенные поставки, орган растет: помимо замены своих потерь своими выигрышами, он получает прибыль от своих дополнительных транзакций; таким образом, будучи способным за счет дополнительных структур встречать дополнительные требования. Но если требования, предъявляемые к нему, становятся настолько велики, что поставка материалов не может идти в ногу с расходами, либо потому, что местные кровеносные сосуды недостаточно велики, либо по любой другой причине, тогда орган начинает уменьшаться из-за избытка отходов над восстановлением: начинается то, что известно как атрофия. Теперь, поскольку каждый из органов должен таким образом оплачиваться питательными веществами за свои услуги остальными, следует, что должное уравновешивание их соответствующих притязаний и платежей необходимо, непосредственно для благополучия каждого органа и косвенно для благополучия организма. Ибо в целом, сформированном из взаимно зависимых частей, все, что предотвращает должное выполнение своего долга одной частью, реагирует вредно на все части.

При изменении терминологии эти утверждения и выводы применимы к обществу. То общественное разделение труда, которое во многих других отношениях параллельно физиологическому разделению труда, параллельно ему и в этом отношении. Как было подробно показано в «Основаниях социологии» (часть II), каждый разряд должностных лиц и каждая группа производителей, по отдельности выполняющие какое-либо действие или создающие какой-либо продукт не для прямого удовлетворения собственных потребностей, а для удовлетворения потребностей сограждан в целом, занятых иным делом, могут продолжать делать это лишь до тех пор, пока затраты усилий и отдача прибыли приблизительно эквивалентны. Социальные органы, подобно индивидуальным органам, остаются стационарными, если к ним поступают нормальные пропорции товаров, производимых обществом в целом. Если из-за того, что спрос на какую-либо отрасль или профессию необычайно велик, занятые в ней получают чрезмерную прибыль, в нее устремляется больше граждан и социальная структура, состоящая из ее членов, растет; в то время как снижение спроса, а следовательно, и прибыли, либо побуждает ее членов выбирать другие карьеры, либо прекращает приток новых сил, необходимых для замены тех, кто умирает, и структура сокращается. Таким образом поддерживается та пропорция между силами составных частей, которая наиболее способствует благополучию целого.

А теперь заметьте, что главным условием достижения этого результата является выполнение контракта. Если членам какой-либо части часто не выплачивают вознаграждение или оно оказывается меньше обещанной суммы, то из-за разорения одних и отказа других от своего занятия эта часть уменьшается; и если она раньше была лишь способна выполнять свою обязанность, то теперь она становится неспособной, и общество страдает. Или если социальные потребности возлагают на какую-то часть значительное увеличение функций, и ее члены получают возможность получать за свои услуги необычайно высокие цены, то выполнение соглашений о выплате им этих высоких цен — единственный способ привлечь в эту часть такое дополнительное число членов, которое сделает ее равной возросшим требованиям. Ибо граждане не придут в нее, если обнаружат, что оговоренные высокие цены не выплачиваются.

Короче говоря, универсальной основой сотрудничества является соразмерность полученных выгод оказанным услугам. Без этого не может быть физиологического разделения труда; без этого не может быть социологического разделения труда. А поскольку разделение труда, физиологическое или социологическое, приносит пользу целому и каждой части, из этого следует, что от поддержания необходимых для него условий зависит как частное, так и общее благополучие. В обществе такие условия поддерживаются только в том случае, если сделки, явные или молчаливые, выполняются. Таким образом, помимо основного требования для гармоничного сосуществования в обществе, заключающегося в том, что его единицы не должны совершать прямую агрессию друг против друга, возникает это вторичное требование: они не должны совершать косвенную агрессию путем нарушения соглашений.

§ 54. Но теперь мы должны признать тот факт, что полного выполнения этих условий, первоначальных и производных, недостаточно. Социальное сотрудничество может быть таковым, что никто не препятствует получению нормальной отдачи от усилий, а напротив, ему способствуют справедливый обмен услугами; и все же многое может оставаться невыполненным. Существует теоретически возможная форма общества, чисто промышленная в своей деятельности, которая, хотя и приближается к моральному идеалу в своем кодексе поведения ближе, чем любое общество, не являющееся чисто промышленным, не достигает его полностью.

Ибо, хотя индустриализм требует, чтобы жизнь каждого гражданина была такой, чтобы ее можно было вести без прямой или косвенной агрессии против других граждан, он не требует, чтобы его жизнь была такой, чтобы она прямо способствовала жизни других граждан. Не является необходимым следствием индустриализма, как он определен до сих пор, чтобы каждый, помимо выгод, данных и полученных путем обмена услугами, давал и получал другие выгоды. Мыслимо общество, состоящее из людей, ведущих совершенно безобидную жизнь, добросовестно выполняющих свои контракты и эффективно воспитывающих свое потомство, которые, однако, не уступая друг другу никаких преимуществ, кроме оговоренных, не достигают той высшей степени жизни, которую делает возможным безвозмездное оказание услуг. Ежедневный опыт доказывает, что каждый пострадал бы от многих зол и потерял бы много благ, если бы никто не оказывал ему неоплачиваемую помощь. Жизнь каждого была бы в той или иной степени повреждена, если бы ему приходилось справляться со всеми непредвиденными обстоятельствами в одиночку. Более того, если бы никто не делал для своих ближних ничего большего, чем того требовало строгое выполнение контракта, частные интересы пострадали бы от отсутствия внимания к общественным интересам. Следовательно, предел эволюции поведения не достигнут до тех пор, пока, помимо избегания прямых и косвенных травм другим, не будут предприняты спонтанные усилия по содействию благополучию других.

Можно показать, что форма природы, которая таким образом к справедливости добавляет благодеяние, есть та, которую порождает адаптация к социальному состоянию. Социальный человек не достиг той гармонизации конституции с условиями, составляющей предел эволюции, до тех пор, пока остается пространство для роста способностей, которые своим упражнением приносят положительную пользу другим и удовлетворение себе. Если присутствие ближних, накладывая определенные ограничения на сферу деятельности каждого человека, открывает некоторые другие сферы деятельности, в которых чувства, достигая своего удовлетворения, не уменьшают, а увеличивают удовлетворение других, то такие сферы неизбежно будут заняты. Признание этой истины, однако, не призывает нас сильно квалифицировать ту концепцию индустриального состояния, которая была изложена выше, поскольку симпатия является корнем как справедливости, так и благодеяния.

§ 55. Таким образом, социологический взгляд на этику дополняет физический, биологический и психологический взгляды, раскрывая те условия, при которых только совместная деятельность может осуществляться таким образом, что полная жизнь каждого согласуется с полной жизнью всех и способствует ей.

Сначала благополучие социальных групп, обычно находящихся в антагонизме с другими подобными группами, имеет приоритет перед индивидуальным благополучием; и правила поведения, которые являются авторитетными в данное время, предполагают неполноту индивидуальной жизни, чтобы могла поддерживаться общая жизнь. В то же время правила должны отстаивать притязания индивидуальной жизни, насколько это возможно, поскольку от благополучия единиц во многом зависит благополучие совокупности.

По мере того как общества меньше угрожают друг другу, потребность в подчинении индивидуальных жизней общей жизни уменьшается; и с приближением к мирному состоянию общая жизнь, имевшая с самого начала своей конечной целью содействие индивидуальным жизням, начинает иметь это своей ближайшей целью.

В течение переходных стадий необходимы последовательные компромиссы между моральным кодексом, который утверждает притязания общества против притязаний индивида, и моральным кодексом, который утверждает притязания индивида против притязаний общества. И очевидно, что каждый такой компромисс, хотя и является авторитетным на данный момент, не допускает последовательного или определенного выражения.

Но постепенно, по мере того как война идет на спад — постепенно, по мере того как принудительное сотрудничество, необходимое при столкновении с внешними врагами, становится ненужным и оставляет после себя добровольное сотрудничество, которое эффективно достигает внутреннего поддержания, становится все более ясным кодекс поведения, который подразумевает добровольное сотрудничество. И только этот окончательный постоянный кодекс допускает определенную формулировку, тем самым конституируя этику как науку в отличие от эмпирической этики.

Ведущие черты кодекса, при котором обеспечивается полная жизнь посредством добровольного сотрудничества, могут быть просто сформулированы. Фундаментальное требование заключается в том, чтобы действия каждого, поддерживающие жизнь, по отдельности приносили ему те количества и виды преимуществ, которые естественно ими достигаются, и это подразумевает, во-первых, что он не должен подвергаться прямой агрессии в отношении своей личности или собственности, и, во-вторых, что он не должен подвергаться косвенной агрессии путем нарушения контракта. Соблюдение этих негативных условий для добровольного сотрудничества, облегчив жизнь в наибольшей степени посредством обмена услугами по соглашению, жизнь должна быть далее облегчена посредством обмена услугами сверх соглашения: высшая жизнь достигается только тогда, когда, помимо помощи в завершении жизни друг друга посредством определенных взаимностей помощи, люди иным образом помогают завершить жизнь друг друга.

ГЛАВА IX. КРИТИКА И ОБЪЯСНЕНИЯ.

§ 56. Сравнения предыдущих глав друг с другом наводят на различные вопросы, на которые необходимо ответить частично, если не полностью, прежде чем можно будет что-либо сделать для сведения этических принципов от абстрактных форм к конкретным.

Мы видели, что признать желательность сознательного существования — значит признать, что поведение должно быть таким, чтобы оно порождало желаемое сознание — сознание, которое является настолько приятным и настолько мало болезненным, насколько это возможно. Мы также видели, что это необходимое следствие соответствует априорному выводу о том, что эволюция жизни стала возможной только благодаря установлению связей между удовольствиями и полезными действиями, а также между болями и вредными действиями. Но общий вывод, достигнутый обоими этими путями, хотя он и охватывает область, в которую должны попадать наши частные выводы, не помогает нам прийти к этим частным выводам.

Если бы удовольствия были одного рода, различаясь только по степени; если бы боли были одного рода, различаясь только по степени; и если бы удовольствия можно было измерить по отношению к болям с определенными результатами, проблемы поведения были бы значительно упрощены. Если бы удовольствия и боли, служащие стимулами и сдерживающими факторами, одновременно присутствовали в сознании с одинаковой яркостью, или если бы они все были непосредственно предстоящими, или если бы они все были равноудалены во времени, проблемы были бы еще более упрощены. И они были бы еще более упрощены, если бы удовольствия и боли были исключительно удовольствиями и болями действующего лица. Но как желательные, так и нежелательные чувства бывают разных видов, что затрудняет количественные сравнения; некоторые из них настоящие, а некоторые будущие, что увеличивает трудность количественного сравнения; некоторые возлагаются на себя, а некоторые — на других, что опять же увеличивает трудность. Таким образом, руководство, даваемое достигнутым первичным принципом, мало полезно, если оно не дополнено руководством вторичных принципов.

Уже при признании необходимого подчинения презентативных чувств репрезентативным чувствам и подразумеваемой отсрочки настоящего ради будущего в широком спектре случаев был сделан некоторый подход к вторичному принципу руководства. Уже сейчас, признавая ограничения, которые состояние ассоциации людей накладывает на их действия, с подразумеваемой необходимостью сдерживания чувств одних видов чувствами других видов, мы увидели другой вторичный принцип руководства. Тем не менее, остается многое решить относительно относительных притязаний этих руководящих принципов, общих и специальных.

Некоторое прояснение вовлеченных вопросов будет получено путем обсуждения здесь определенных взглядов и аргументов, выдвинутых прошлыми и настоящими моралистами.

§ 57. Используя название гедонизм для той этической теории, которая делает счастье целью действия, и различая гедонизм на два вида, эгоистический и универсалистический, в зависимости от того, является ли искомое счастье счастьем самого действующего лица или счастьем всех, г-н Сиджвик утверждает, что его подразумеваемое убеждение заключается в том, что удовольствия и боли соизмеримы. В своей критике (эмпирического) эгоистического гедонизма он говорит:

«Фундаментальное допущение гедонизма, ясно сформулированное, заключается в том, что все чувства, рассматриваемые просто как чувства, могут быть расположены в определенной шкале желательности, так что желательность или приятность каждого из них находится в определенном отношении к желательности всех остальных». — «Методы этики», 2-е изд., стр. 115.

И, утверждая, что это его допущение, он переходит к указанию трудностей на пути гедонистического расчета; по-видимому, с целью намекнуть, что эти трудности свидетельствуют против гедонистической теории.

Теперь, хотя можно показать, что, назвав интенсивность, продолжительность, определенность и близость удовольствия или боли чертами, входящими в оценку их относительной ценности, Бентам связал себя с указанным допущением; и хотя, возможно, разумно принимается как должное, что гедонизм в том виде, в каком он представлен им, идентичен гедонизму в целом; все же мне кажется, что гедонист, эмпирический или иной, не обязательно связан этим допущением. То, что наибольший избыток удовольствий над болями должен быть целью действия, — это убеждение, которое он может последовательно придерживаться даже после признания того, что оценки удовольствий и болей обычно расплывчаты и часто ошибочны. Он может сказать, что, хотя неопределенные вещи не допускают точных измерений, все же могут быть сделаны приблизительно верные оценки их относительных ценностей, когда они значительно различаются, и он может далее сказать, что даже когда их относительные ценности не определимы, остается верным, что следует выбирать наиболее ценное. Давайте выслушаем его.

«Должник, который не может мне заплатить, предлагает погасить свой долг, передав мне одну из различных вещей, которыми он владеет — бриллиантовое украшение, серебряную вазу, картину, экипаж. Отложив в сторону другие вопросы, я утверждаю, что в моих денежных интересах выбрать наиболее ценную из них, но я не могу сказать, какая из них наиболее ценная. Становится ли от этого сомнительным утверждение, что в моих денежных интересах выбрать наиболее ценную? Разве я не должен выбирать как можно лучше, и если я выбираю неправильно, должен ли я отказаться от своего основания для выбора? Должен ли я сделать вывод, что в деловых вопросах я не могу действовать на принципе, что при прочих равных условиях следует предпочесть более выгодную сделку, потому что во многих случаях я не могу сказать, какая из них более выгодная, и часто выбирал менее выгодную? Потому что я считаю, что из многих опасных путей я должен выбрать наименее опасный, делаю ли я «фундаментальное допущение», что пути могут быть расположены по шкале опасности, и должен ли я отказаться от своего убеждения, если не могу их так расположить? Если я не обязан делать это по последовательности, то я не обязан по последовательности отказываться от принципа, что наибольший избыток удовольствий над болями должен быть целью действия, потому что «соизмеримость удовольствий и болей» не может быть утверждена».

В конце своих глав об эмпирическом гедонизме сам г-н Сиджвик говорит, что он «не думает, что общий опыт человечества, беспристрастно изученный, действительно подтверждает мнение о том, что эгоистический гедонизм обязательно является самоубийственным»; добавляя, однако, что «нельзя отрицать, что неопределенность гедонистического расчета имеет большой вес». Но здесь фундаментальное допущение гедонизма, что счастье является целью действия, все еще предполагает допущение, что «чувства могут быть расположены в определенной шкале желательности». Мы видели, что это не так: его фундаментальное допущение ни в малейшей степени не опровергается доказательством того, что такое их расположение непрактично.

К аргументу г-на Сиджвика есть дальнейшее возражение, не менее серьезное, что в какой бы степени он ни свидетельствовал против эгоистического гедонизма, в большей степени он свидетельствует против универсалистического гедонизма, или утилитаризма. Он признает, что он свидетельствует в той же степени; говоря: «какой бы вес ни придавался возражениям, выдвинутым против этого допущения [соизмеримости удовольствий и болей], он, конечно, должен свидетельствовать против данного метода». Он не только свидетельствует, но свидетельствует двояким образом. Я имею в виду не просто то, что, как он указывает, допущение становится значительно сложнее, если мы принимаем во внимание всех чувствующих существ и если мы включаем потомство вместе с существующими индивидами. Я имею в виду, что, принимая в качестве цели, которую нужно достичь, величайшее счастье существующих индивидов, образующих единое сообщество, набор трудностей, стоящих на пути эгоистического гедонизма, соединяется с другим набором трудностей, не менее великих, когда мы переходим от него к универсалистическому гедонизму. Ибо если веления универсалистического гедонизма должны быть выполнены, это должно происходить под руководством индивидуальных суждений, или корпоративных суждений, или и тех, и других. Теперь любое из таких суждений, исходящее от одного ума или от любой совокупности умов, обязательно воплощает выводы относительно счастья других лиц; немногие из них известны, а подавляющее большинство никогда не видели. Все эти лица имеют натуры, отличающиеся бесчисленными способами и степенями от натур тех, кто формирует суждения; и счастье, на которое они по отдельности способны, отличается друг от друга и отличается от счастья тех, кто формирует суждения. Следовательно, если против метода эгоистического гедонизма существует возражение, что собственные удовольствия и боли человека, отличающиеся по своим видам, интенсивностям и временам возникновения, несоизмеримы; то против метода универсалистического гедонизма можно утверждать, что к несоизмеримости собственных удовольствий и болей каждого судьи (которые он должен использовать в качестве стандартов) теперь должна быть добавлена гораздо более выраженная несоизмеримость удовольствий и болей, которые, как он полагает, испытываются бесчисленными другими лицами, все из которых иначе устроены, чем он сам и чем друг от друга.

Более того — на пути универсалистического гедонизма существует тройной набор трудностей. К двойной неопределенности цели должна быть добавлена неопределенность средств. Если гедонизм, эгоистический или универсалистический, должен перейти от мертвой теории к живой практике, должны быть приняты решения о действиях того или иного рода для достижения предложенных объектов; и при оценке двух методов мы должны рассмотреть, насколько можно судить о пригодности соответственно требуемых действий. Если, преследуя свои собственные цели, индивид подвержен риску быть введенным в заблуждение ошибочными мнениями при неправильной корректировке своих действий, то гораздо более он подвержен риску быть введенным в заблуждение ошибочными мнениями при неправильной корректировке более сложных действий к более сложным целям, составляющим благополучие других людей. Это так, если он действует в одиночку, чтобы принести пользу немногим другим; и это еще более так, если он сотрудничает со многими, чтобы принести пользу всем. Делать всеобщее счастье непосредственным объектом преследования означает многочисленные и сложные инструменты, управляемые тысячами невидимых и непохожих лиц, и работающие на миллионы других лиц, невидимых и непохожих. Даже те немногие факторы в этой огромной совокупности приспособлений и процессов, которые известны, известны очень несовершенно, а подавляющая их масса неизвестна. Таким образом, даже предполагая, что оценка удовольствий и болей для сообщества в целом более практична, или даже столь же практична, как оценка индивидом своих собственных удовольствий и болей; все же управление поведением с целью достижения одной цели гораздо труднее, чем управление им с целью достижения другой. Следовательно, если метод эгоистического гедонизма неудовлетворителен, то гораздо более неудовлетворительным по тем же и сходным причинам является метод универсалистического гедонизма, или утилитаризма.

И здесь мы подходим к выводу, который было целью предыдущей критики выявить. Возражение, сделанное против гедонистического метода, содержит истину, но включает в себя и неправду. Ибо, хотя утверждение, что счастье, будь то индивидуальное или общее, является целью действия, не опровергается доказательством того, что оно не может ни в одной из форм быть оценено путем измерения его компонентов; все же можно признать, что руководство в стремлении к счастью путем простого взвешивания удовольствий и болей, если оно частично практично в определенном диапазоне поведения, является тщетным в гораздо более широком диапазоне. Вполне последовательно утверждать, что счастье является конечной целью действия, и в то же время отрицать, что его можно достичь, сделав его непосредственной целью. Я иду с г-ном Сиджвиком настолько далеко, что соглашаюсь с выводом, что «мы должны, по крайней мере, признать желательность подтверждения или исправления результатов таких сравнений [удовольствий и болей] любым другим методом, на который мы можем найти основания полагаться»; а затем я иду дальше и говорю, что на протяжении большой части поведения руководство такими сравнениями должно быть полностью отброшено и заменено другим руководством.

§ 58. Антитеза, на которой здесь настаивают, между гедонистической целью, рассматриваемой в абстракции, и методом, который современный гедонизм, будь то эгоистический или универсалистический, связывает с этой целью; и соединение принятия одного с отвержением другого; обязывает нас к открытому обсуждению двух кардинальных элементов этической теории. Я могу удобно начать это обсуждение с критики еще одной из критических замечаний г-на Сиджвика о методе гедонизма.

Хотя мы не можем дать отчет о тех простых удовольствиях, которые дают чувства, потому что они неразложимы, мы отчетливо знаем их характер как состояний сознания. Напротив, сложные удовольствия, образованные путем соединения и пересоединения идей простых удовольствий, хотя теоретически и разложимы на свои компоненты, нелегко разложить; и по мере того, как они становятся неоднородными по составу, трудность формирования понятных концепций о них возрастает. Это особенно касается удовольствий, которые сопровождают наши спортивные игры. Рассматривая их вместе с удовольствиями преследования в целом, с целью показать, что «чтобы получить их, нужно забыть о них», г-н Сиджвик замечает:

«Человек, который поддерживает на протяжении всего времени эпикурейское настроение, фиксируя свою цель на собственном удовольствии, не улавливает полного духа погони; его рвение никогда не получает той остроты, которая придает удовольствию его высший вкус и аромат. Здесь возникает то, что мы можем назвать фундаментальным парадоксом гедонизма: импульс к удовольствию, если он слишком преобладает, побеждает свою собственную цель. Этот эффект не виден, или, во всяком случае, едва виден в случае пассивных чувственных удовольствий. Но о наших активных наслаждениях в целом, классифицируются ли действия, которые они сопровождают, как «телесные» или как «интеллектуальные» (а также о многих эмоциональных удовольствиях), можно определенно сказать, что мы не можем достичь их, по крайней мере в их лучшей форме, до тех пор, пока мы концентрируем на них свою цель». — «Методы этики», 2-е изд., стр. 41.

Теперь я думаю, что мы не будем рассматривать эту истину как парадоксальную после того, как должным образом проанализируем удовольствие от преследования. Главными компонентами этого удовольствия являются: во-первых, обновленное сознание личной эффективности (сделанное ярким благодаря фактическому успеху и частично возбужденное предстоящим успехом), которое сознание личной эффективности, связанное в опыте с достигнутыми целями любого рода, пробуждает смутное, но массивное сознание результирующих удовольствий; и второе, представление об аплодисментах, которые признание этой эффективности другими приносило раньше и принесет снова; ибо идеальное удовольствие есть не что иное, как слабое возрождение реального удовольствия. Эти два вида приятного возбуждения, присутствующие у спортсмена во время погони, составляют массу желаний, побуждающих его продолжать ее; ибо все желания — это зарождающиеся формы чувств, которые должны быть получены усилиями, к которым они побуждают. И хотя во время поиска новых птиц эти репрезентативные чувства не возбуждаются так ярко, как успехом, только что достигнутым, все же они возбуждаются воображением дальнейших успехов; и тем самым делают приятными действия, составляющие преследование. Признавая, таким образом, истину, что удовольствия от преследования гораздо больше являются теми, которые получены от эффективного использования средств, чем теми, которые получены от самой цели, мы видим, что «фундаментальный парадокс гедонизма» исчезает.

Эти замечания относительно цели и средств, а также удовольствия, сопровождающего использование средств, как добавленного к удовольствию, полученному от цели, я сделал с целью привлечения внимания к факту глубокого значения. В ходе эволюции происходило наложение новых и более сложных наборов средств на более старые и простые наборы средств, и наложение удовольствий, сопровождающих использование этих последовательных наборов средств, с тем результатом, что каждое из этих удовольствий само по себе в конечном итоге стало целью. Мы начинаем с простого животного, которое без вспомогательных приспособлений проглатывает такую пищу, которую случайно встречает на своем пути; и так, как мы можем предположить, утоляет какой-то вид тяги. Здесь у нас есть первичная цель питания с ее сопутствующим удовлетворением в их простых формах. Мы переходим к более высоким типам, имеющим челюсти для захвата и кусания — челюсти, которые таким образом своими действиями облегчают достижение первичной цели. Наблюдая за животными, снабженными этими органами, мы получаем доказательства того, что использование их становится само по себе приятным независимо от цели: пример — белка, которая, помимо пищи, которую можно таким образом получить, наслаждается грызением всего, что попадает ей в лапы. Переходя от челюстей к конечностям, мы видим, что они, служа некоторым существам для преследования, а другим для бегства, аналогично приносят удовлетворение своим упражнением; как у ягнят, которые прыгают, и лошадей, которые гарцуют. Как комбинированное использование конечностей и челюстей, первоначально способствующее удовлетворению аппетита, растет, чтобы стать само по себе приятным, ежедневно иллюстрируется в играх собак. Ибо то сбивание с ног и трепание, которое, когда добыча поймана, предшествует еде, в их имитационных драках осуществляется каждым так далеко, как он осмеливается. Переходя к средствам, еще более отдаленным от цели, а именно к тем, с помощью которых преследуемые существа ловятся, нам снова показывают собаки, что когда ни одно существо не поймано, все еще есть удовлетворение в акте ловли. Рвение, с которым собака бегает за камнями или танцует и лает в предвкушении прыжка в воду за палкой, доказывает, что помимо удовлетворения аппетита и даже помимо удовлетворения от убийства добычи, есть удовлетворение в успешном преследовании движущегося объекта. На протяжении всего этого мы видим, что удовольствие, сопутствующее использованию средств для достижения цели, само становится целью.

Теперь, если мы созерцаем это как явления поведения в целом, можно различить некоторые факты, заслуживающие внимания — факты, которые, если мы оценим их значение, помогут нам в развитии наших этических концепций.

Один из них заключается в том, что среди последовательных наборов средств более поздние являются более отдаленными от первичной цели; являются, как координирующие более ранние и простые средства, более сложными; и сопровождаются чувствами, которые являются более репрезентативными.

Другой факт заключается в том, что каждый набор средств с его сопутствующими удовлетворениями в конечном итоге становится в свою очередь зависимым от того, который возник позже него. Прежде чем пищевод проглотит, челюсти должны захватить; прежде чем челюсти разорвут и принесут в пределы досягаемости пищевода кусок, пригодный для проглатывания, должно быть то сотрудничество конечностей и чувств, необходимое для убийства добычи; прежде чем это сотрудничество может иметь место, требуется гораздо более длительное сотрудничество, составляющее погоню; и даже прежде этого должны быть настойчивые действия конечностей, глаз и носа в поиске добычи. Удовольствие, сопровождающее каждый набор действий, делая возможным удовольствие, сопровождающее набор действий, который следует за ним, соединяется с представлением об этом последующем наборе действий и его удовольствии, а также о других, которые следуют по порядку; так что вместе с чувствами, сопровождающими поиск добычи, частично пробуждаются чувства, сопровождающие фактическую погоню, фактическое уничтожение, фактическое пожирание и конечное удовлетворение аппетита.

Третий факт заключается в том, что использование каждого набора средств в должном порядке составляет обязательство. Поддержание своей жизни, рассматриваемое как цель своего поведения, обязывает существо использовать последовательно средства поиска добычи, средства ловли добычи, средства убийства добычи, средства пожирания добычи.

Наконец, из этого следует, что, хотя утоление голода, непосредственно связанное с поддержанием жизни, остается до последнего конечной целью, все же успешное использование каждого набора средств в свою очередь является ближайшей целью — целью, которая временно берет верх в авторитетности.

§ 59. Отношения между средствами и целями, таким образом прослеженные на протяжении более ранних стадий эволюционирующего поведения, прослеживаются на протяжении более поздних стадий и справедливы для человеческого поведения, вплоть до его высших форм. По мере того как для лучшего поддержания жизни более простые наборы средств и удовольствия, сопровождающие их использование, дополняются более сложными наборами средств и их удовольствиями, они начинают брать верх во времени и в императивности. Эффективное использование каждого более сложного набора средств становится ближайшей целью, а сопутствующее чувство становится непосредственным искомым удовлетворением; хотя может существовать, и обычно существует, ассоциированное сознание более отдаленных целей и более отдаленных удовольствий, которые должны быть получены. Пример прояснит параллелизм.

Поглощенный своим бизнесом, торговец, если его спросят, какова его главная цель, скажет — зарабатывание денег. Он охотно признает, что достижение этой цели желательно для него в целях содействия целям, выходящим за ее пределы. Он знает, что, прямо стремясь к деньгам, он косвенно стремится к пище, одежде, жилью и комфорту жизни для себя и семьи. Но, признавая, что деньги — это лишь средство для этих целей, он настаивает на том, что действия по зарабатыванию денег предшествуют по порядку времени и обязательствам различным действиям и сопутствующим удовольствиям, которым они способствуют; и он свидетельствует о факте, что зарабатывание денег само по себе стало целью, а успех в нем — источником удовлетворения, помимо этих более отдаленных целей.

Опять же, наблюдая более внимательно за действиями торговца, мы обнаруживаем, что, хотя для цели комфортной жизни он получает деньги, и хотя для цели получения денег он покупает и продает с прибылью, что таким образом становится средством, более непосредственно преследуемым, все же он в основном занят средствами, еще более отдаленными от конечных целей, и по отношению к которым даже продажа с прибылью становится целью. Ибо, оставляя подчиненным фактическое измерение товаров и получение выручки, он занимается в основном своими общими делами — запросами относительно рынков, суждениями о будущих ценах, расчетами, переговорами, перепиской: беспокойство из часа в час заключается в том, чтобы хорошо выполнить каждую из этих вещей, косвенно способствующих получению прибыли. И эти цели предшествуют по времени и обязательствам осуществлению прибыльных продаж, точно так же, как осуществление прибыльных продаж предшествует цели зарабатывания денег, и точно так же, как цель зарабатывания денег предшествует цели удовлетворительной жизни.

Его бухгалтерский учет лучше всего иллюстрирует этот принцип в целом. Записи на дебетовую или кредитовую стороны делаются в течение всего дня; статьи классифицируются и располагаются таким образом, что в любой момент можно установить состояние каждого счета; а затем время от времени книги балансируются, и требуется, чтобы результат сошелся до пенни: удовлетворение следует за доказанной правильностью, а раздражение вызывается ошибкой. Если вы спросите, зачем весь этот сложный процесс, столь далекий от фактического получения денег и еще более далекий от наслаждений жизни, ответ будет заключаться в том, что правильное ведение счетов — это выполнение условия для цели зарабатывания денег, и оно становится само по себе ближайшей целью — обязанностью, которую нужно выполнить, чтобы можно было выполнить обязанность получения дохода, чтобы можно было выполнить обязанность содержания себя, жены и детей.

Приближаясь, как мы здесь делаем, к моральному обязательству, разве нам не показаны его отношения к поведению в целом? Разве не ясно, что соблюдение моральных принципов — это выполнение определенных общих условий для успешного осуществления специальных видов деятельности? Чтобы торговец мог процветать, он должен не только правильно вести свои книги, но и платить тем, кого он нанимает, согласно соглашению, и должен выполнять свои обязательства перед кредиторами. Разве мы не можем сказать тогда, что соответствие второму и третьему из этих требований является, подобно соответствию первому, косвенным средством для эффективного использования более прямых средств достижения благополучия? Разве мы не можем также сказать, что, поскольку использование каждого более косвенного средства в должном порядке становится само по себе целью и источником удовлетворения, так, в конечном итоге, становится использование этого самого косвенного средства? И разве мы не можем сделать вывод, что, хотя соответствие моральным требованиям предшествует по императивности соответствию другим требованиям, все же эта императивность проистекает из того факта, что выполнение других требований, самим собой или другими, или обоими, таким образом содействуется?

§ 60. Этот вопрос возвращает нас к другой стороне проблемы, поднятой ранее. Утверждая, что эмпирический утилитаризм является лишь введением в рациональный утилитаризм, я указал, что последний не берет благополучие в качестве своего непосредственного объекта преследования, а берет в качестве своего непосредственного объекта преследования соответствие определенным принципам, которые, по природе вещей, причинно определяют благополучие. И теперь мы видим, что это равносильно признанию того закона, прослеживаемого на протяжении эволюции поведения в целом, что каждый более поздний и более высокий порядок средств берет верх во времени и авторитетности над каждым более ранним и более низким порядком средств. Контраст между этическими методами, таким образом различаемыми, сделанный довольно ясным с помощью вышеприведенных иллюстраций, станет еще более ясным при созерцании их обоих, как поставленных в оппозицию ведущим представителем эмпирического утилитаризма. Рассуждая о законодательных целях, Бентам пишет:

«Но справедливость, что мы должны понимать под справедливостью: и почему не счастье, а справедливость? Что такое счастье, знает каждый человек, потому что, что такое удовольствие, знает каждый человек, и что такое боль, знает каждый человек. Но что такое справедливость — это то, что по любому поводу является предметом спора. Каково бы ни было значение слова справедливость, на какое уважение оно имеет право иначе, как средство достижения счастья».

Давайте сначала рассмотрим утверждение, сделанное здесь относительно относительной понятности этих двух целей, и давайте после этого рассмотрим, что подразумевается выбором счастья вместо справедливости.

Позитивное утверждение Бентама о том, что «что такое счастье, знает каждый человек, потому что, что такое удовольствие, знает каждый человек», встречает встречные утверждения, столь же позитивные. «Кто может сказать, — спрашивает Платон, — что такое удовольствие на самом деле, или знать его в его сущности, кроме философа, который один знаком с реальностями». Аристотель также, прокомментировав различные мнения, которых придерживаются вульгарные, политические, созерцательные люди, говорит о счастье, что «некоторым оно кажется добродетелью, другим — благоразумием, а третьим — своего рода мудростью: некоторым опять же — этими, или одним из них, с удовольствием, или, по крайней мере, не без удовольствия; другие опять же включают внешнее процветание». И Аристотель, подобно Платону, приходит к замечательному выводу, что удовольствия интеллекта, достигнутые созерцательной жизнью, составляют высшее счастье!

Как разногласия относительно природы счастья и относительных ценностей удовольствий, таким образом проявленные в древние времена, продолжаются до наших дней, показано в обсуждении г-ном Сиджвиком эгоистического гедонизма, прокомментированном выше. Далее, как было указано ранее, неопределенность, сопровождающая оценки удовольствий и болей, которая стоит на пути эгоистического гедонизма, как его обычно понимают, неизмеримо возрастает при переходе к универсалистическому гедонизму, как его обычно понимают; поскольку его теория подразумевает, что воображаемые удовольствия и боли других должны оцениваться с помощью этих удовольствий и болей самого себя, которые уже так трудно оценить. И то, что кто-либо после наблюдения за различными занятиями, в которые некоторые охотно вступают, а другие избегают, и после выслушивания различных мнений относительно привлекательности того или иного занятия или развлечения, высказанных за каждым столом, должен утверждать, что природа счастья может быть полностью согласована, чтобы сделать ее подходящей целью для прямого законодательного действия, удивительно.

Сопутствующее предложение о том, что справедливость непонятна как цель, не менее удивительно. Хотя у первобытных людей нет слов ни для счастья, ни для справедливости, все же даже среди них прослеживается подход к концепции справедливости. Закон возмездия, требующий, чтобы смерть, нанесенная одним племенем другому, была уравновешена смертью либо убийцы, либо какого-то члена его племени, показывает нам в смутной форме то понятие равенства обращения, которое составляет существенный элемент в нем.

Когда мы приходим к ранним расам, которые придали своим мыслям и чувствам литературную форму, мы находим, что эта концепция справедливости, как включающая равенство действий, становится отчетливой. Среди евреев Давид выразил словами эту ассоциацию идей, когда, молясь Богу «услышать правду», он сказал: «Пусть мой приговор выйдет от лица Твоего; пусть очи Твои видят то, что равно»; как также, среди ранних христиан, сделал Павел, когда писал Колоссянам: «Господа, давайте своим слугам то, что справедливо и равно». Комментируя различные значения справедливости, Аристотель заключает, что «справедливое, следовательно, будет законным и равным, а несправедливое — незаконным и неравным. Но поскольку несправедливый человек — это также тот, кто берет больше своей доли» и т. д. И что справедливость аналогично понималась римлянами, они доказали, включив в нее такие значения, как точный, пропорциональный, беспристрастный, по отдельности подразумевающие справедливость деления, и еще лучше путем идентификации ее с равенством (equity), которое является производным от aequus: само слово aequus имеет одно из своих значений справедливый или беспристрастный.

Это совпадение взглядов среди древних народов относительно природы справедливости распространилось на современные народы; которые всеобщим согласием в определенных кардинальных принципах, воплощенных в их правовых системах, запрещающих прямую агрессию, которая является формой неравных действий, и запрещающих косвенную агрессию путем нарушения контракта, которые являются другими формами неравных действий, все как один показывают нам идентификацию справедливости с равенством. Бентам, следовательно, неправ, когда говорит: «Но что такое справедливость — это то, что по любому поводу является предметом спора». Он более неправ, действительно, чем это казалось до сих пор. Ибо, во-первых, он совершенно искажает факты, игнорируя то, что в девяноста девяти из каждых ста ежедневных сделок между людьми не возникает спора о справедливости; но совершенное дело признается обеими сторонами как справедливо совершенное. И во-вторых, если в отношении сотой сделки возникает спор, предметом его является не «что такое справедливость», ибо признается, что это равенство; но предметом спора всегда является то, что при данных конкретных обстоятельствах составляет равенство? — широко отличный вопрос.

Таким образом, не является самоочевидным, как утверждает Бентам, что счастье — это понятная цель, в то время как справедливость — нет; но, напротив, анализ делает очевидной большую понятность справедливости как цели. И анализ показывает, почему она более понятна. Ибо справедливость, или равенство, касается исключительно количества при заданных условиях; тогда как счастье касается как количества, так и качества при условиях, которые не заданы. Когда, как в случае кражи, выгода берется, в то время как никакой эквивалентной выгоды не отдается — когда, как в случае купленных фальсифицированных товаров или уплаченной фальшивой монеты, то, что оговорено дать в обмен как имеющее равную ценность, не дается, а дается что-то меньшей ценности — когда, как в случае нарушения контракта, обязательство с одной стороны было выполнено, в то время как не было выполнения, или неполное выполнение, обязательства с другой стороны; мы видим, что, при уточнении обстоятельств, несправедливость, на которую жалуются, относится к относительным количествам действий, или продуктов, или выгод, природа которых признается только в той мере, в какой это необходимо для того, чтобы сказать, было ли дано, или сделано, или допущено каждым заинтересованным лицом столько, сколько подразумевалось молчаливым или явным пониманием как эквивалент. Но когда предложенная цель — счастье, при неуточненных обстоятельствах, проблема заключается в оценке как количеств, так и качеств, без помощи каких-либо таких определенных мер, как подразумевают акты обмена, или как подразумевают контракты, или как подразумеваются различиями между действиями того, кто совершает агрессию, и того, против кого совершена агрессия. Тот факт, что сам Бентам включает в качестве элементов в оценку каждого удовольствия или боли его интенсивность, продолжительность, определенность и близость, достаточно, чтобы показать, насколько трудна эта проблема. И когда вспоминается, что все удовольствия и боли, ощущаемые не только в конкретных случаях, но и в совокупности случаев, и по отдельности рассматриваемые под этими четырьмя аспектами, должны быть сравнены друг с другом и их относительные ценности определены, просто путем интроспекции; станет очевидным как то, что проблема усложняется добавлением неопределенных суждений о качествах к неопределенным мерам количеств, так и то, что она далее усложняется многочисленностью этих расплывчатых оценок, которые должны быть пройдены и суммированы.

Но теперь, пропуская это утверждение Бентама о том, что счастье — более понятная цель, чем справедливость, что, как мы находим, является противоположностью истины, давайте отметим несколько следствий доктрины о том, что высший законодательный орган должен сделать величайшее счастье наибольшего числа людей своей непосредственной целью.

Это подразумевает, во-первых, что счастье может быть достигнуто методами, разработанными непосредственно для этой цели, без какого-либо предварительного запроса относительно условий, которые должны быть выполнены; и это предполагает веру в то, что таких условий нет. Ибо если существуют какие-либо условия, без выполнения которых счастье не может быть достигнуто, то первым шагом должно быть установление этих условий с целью их выполнения; и признать это — значит признать, что не само счастье должно быть непосредственной целью, а выполнение условий для его достижения должно быть непосредственной целью. Альтернативы просты: либо достижение счастья не является условным, и в этом случае один способ действия так же хорош, как другой, либо оно является условным, и в этом случае требуемый способ действия должен быть прямой целью, а не счастье, которое должно быть достигнуто с его помощью.

Предполагая, что это признано, как это будет, что существуют условия, которые должны быть выполнены, прежде чем счастье может быть достигнуто, давайте далее спросим, что подразумевается предложением способов контроля поведения таким образом, чтобы способствовать счастью, без предварительного запроса, известны ли уже какие-либо такие способы? Подразумевается, что человеческий интеллект на протяжении прошлого, действуя на основе опыта, не смог обнаружить никаких таких способов; тогда как нынешний человеческий интеллект может, как ожидается, немедленно их обнаружить. Если это не утверждается, необходимо признать, что определенные условия для достижения счастья уже были частично, если не полностью, установлены; и если так, нашим первым делом должно быть их поиск. Найдя их, наш рациональный курс состоит в том, чтобы заставить существующий интеллект воздействовать на эти продукты прошлого интеллекта, с ожиданием, что он проверит их содержание, возможно, исправляя форму. Но предполагать, что никакие регулятивные принципы для поведения ассоциированных человеческих существ до сих пор не были установлены, и что они теперь должны быть установлены заново, — значит предполагать, что человек, каким он является, отличается от человека, каким он был, в невероятной степени.

Помимо игнорирования вероятности, или, скорее, уверенности, что прошлый опыт, обобщенный прошлым интеллектом, должен к этому времени раскрыть частично, если не полностью, некоторые из существенных условий для достижения счастья, предложение Бентама игнорирует сформулированное знание о них, фактически существующее. Ибо откуда берутся концепция справедливости и отвечающее ей чувство? Он вряд ли скажет, что они бессмысленны, хотя его предложение подразумевает именно это; и если он признает, что они имеют значения, он должен выбирать между двумя альтернативами, каждая из которых фатальна для его гипотезы. Являются ли они сверхъестественно вызванными способами мышления и чувствования, стремящимися заставить людей выполнять условия для счастья? Если так, их авторитет является императивным. Являются ли они способами мышления и чувствования, естественно вызванными в людях опытом этих условий? Если так, их авторитет не менее императивен. Не только, следовательно, Бентам не делает вывод, что определенные принципы руководства должны были быть к этому времени установлены, но он отказывается признать эти принципы как фактически достигнутые и присутствующие перед ним.

А затем, в конце концов, он молчаливо признает то, что открыто отрицает, говоря: «Каково бы ни было значение слова справедливость, на какое уважение оно имеет право иначе, как средство достижения счастья?». Ибо если справедливость — это средство, имеющее счастье своей целью, то справедливость должна иметь приоритет перед счастьем, как любое другое средство имеет приоритет перед любой другой целью. Собственное сложное устройство Бентама — это средство, имеющее счастье своей целью, точно так же, как справедливость, по его собственному признанию, является средством, имеющим счастье своей целью. Если, следовательно, мы можем должным образом пропустить справедливость и перейти непосредственно к цели счастья, мы можем должным образом пропустить устройство Бентама и перейти непосредственно к цели счастья. Короче говоря, мы приходим к замечательному выводу, что во всех случаях мы должны созерцать исключительно цель и должны игнорировать средства.

§ 61. Эта связь целей и средств, лежащая в основе всех этических умозрительных построений, станет еще более ясной, если мы объединим некоторые из вышеприведенных выводов с определенными выводами, сделанными в предыдущей главе. Мы увидим, что, хотя наибольшее счастье может значительно варьироваться в обществах, которые, будучи идеально организованными, находятся в различных физических условиях, существуют определенные фундаментальные условия для достижения этого наибольшего счастья, общие для всех таких обществ.

Если народ населяет местность, требующую кочевого образа жизни, то счастье каждого индивида будет наибольшим, когда его природа настолько приспособлена к требованиям его жизни, что все его способности находят свое должное применение в ежедневном перегоне и выпасе скота, доении, кочевках и тому подобном. Члены в остальном схожего сообщества, которое ведет оседлый образ жизни, достигнут своего наибольшего счастья тогда, когда их природа станет такой, что постоянное местопребывание и обусловленные им занятия будут создавать сферы, в которых каждый инстинкт и эмоция находят свое проявление и приносят сопутствующее удовольствие. Граждане крупной нации, организованной на промышленных началах, достигают своего возможного идеала счастья, когда производственная, распределительная и прочая деятельность по своему виду и объему таковы, что каждый гражданин находит в них место для всей своей энергии и способностей, получая при этом средства для удовлетворения всех своих желаний. Более того, мы можем признать не только возможным, но и вероятным конечное существование сообщества, также промышленного, члены которого, обладая природой, сходным образом реагирующей на эти требования, характеризуются также доминирующими эстетическими способностями и достигают полного счастья лишь тогда, когда значительная часть жизни наполнена эстетической деятельностью. Очевидно, что эти различные типы людей с их различными стандартами счастья, каждый из которых находит возможность этого счастья в своем собственном обществе, не нашли бы его, будучи перенесенными в любое из других обществ. Очевидно, однако, что, хотя они могли бы иметь общее счастье, сопровождающее удовлетворение жизненных потребностей, они не имели бы общего счастья в иных отношениях.

Но теперь заметьте: хотя для достижения наибольшего счастья в каждом из таких обществ особые условия, которые должны быть выполнены, должны отличаться от условий в других обществах, определенные общие условия должны быть выполнены во всех обществах. Гармоничное сотрудничество, благодаря которому только и можно достичь наибольшего счастья в любом из них, как мы видели, становится возможным только при уважении к притязаниям друг друга: не должно быть ни тех прямых агрессий, которые мы классифицируем как преступления против личности и собственности, ни тех косвенных агрессий, которые заключаются в нарушении контрактов. Таким образом, поддержание справедливых отношений между людьми является условием достижения наибольшего счастья во всех обществах, как бы сильно наибольшее счастье, достижимое в каждом из них, ни различалось по своей природе, количеству или и по тому, и по другому.

И здесь физическая аналогия может вполне подойти для придания наибольшей определенности этой кардинальной истине. Масса материи любого рода поддерживает свое состояние внутреннего равновесия до тех пор, пока ее составные частицы стоят по отношению к своим соседям на равноудаленных позициях. Принимая выводы современных физиков, которые подразумевают, что каждая молекула движется ритмично, мы приходим к тому, что сбалансированное состояние подразумевает, что каждая из них совершает свои движения в пространстве, ограниченном такими же пространствами, требуемыми для движений окружающих частиц. Если молекулы были агрегированы таким образом, что колебания одних более ограничены, чем колебания других, возникает пропорциональная нестабильность. Если количество таких чрезмерно ограниченных молекул значительно, нестабильность такова, что сцепление в какой-то части может нарушиться, и возникает трещина. Если избытки ограничений велики и многочисленны, незначительное возмущение заставляет массу распасться на мелкие фрагменты. К этому добавим, что признанным средством от этого нестабильного состояния является воздействие таких физических условий (обычно высокой температуры), которые позволяют молекулам изменять свои относительные положения так, чтобы их взаимные ограничения стали равными со всех сторон. А теперь заметьте, что это справедливо независимо от природы молекул. Они могут быть простыми; они могут быть сложными; они могут состоять из того или иного вещества тем или иным образом. Иными словами, особые виды деятельности каждой молекулы, состоящие из относительных движений ее единиц, могут быть различными по своим видам и степеням; и все же, какими бы они ни были, остается верным, что для сохранения внутреннего равновесия во всей массе молекул взаимные ограничения их деятельности должны быть везде одинаковыми.

И это является вышеописанной предпосылкой социального равновесия, каковы бы ни были особые свойства ассоциированных лиц. Предполагая, что внутри каждого общества такие лица принадлежат к одному типу, нуждаясь для осуществления своей жизни в сходных видах деятельности, и хотя эта деятельность может быть одного рода в одном обществе и другого рода в другом, допуская тем самым бесконечную вариативность, это условие социального равновесия не допускает вариаций. Оно должно быть выполнено прежде, чем полная жизнь, то есть наибольшее счастье, может быть достигнуто в любом обществе; каково бы ни было конкретное качество этой жизни или этого счастья.

§ 62. Наблюдая таким образом, как средства и цели в поведении соотносятся друг с другом и как возникают определенные выводы относительно их относительных притязаний, мы можем увидеть путь к примирению различных противоречивых этических теорий. Каждая из них воплощает части истины и просто требует объединения в надлежащем порядке, чтобы воплотить всю истину.

Теологическая теория содержит часть истины. Если вместо божественной воли, предположительно сверхъестественно явленной, мы подставим естественно явленную цель, к которой стремится Сила, проявляющаяся во всей Эволюции, то, поскольку Эволюция стремилась и продолжает стремиться к высшей жизни, следует, что следование тем принципам, с помощью которых достигается высшая жизнь, способствует этой цели. Доктрина о том, что совершенство или превосходство природы должно быть объектом стремления, в одном смысле верна; ибо она молчаливо признает ту идеальную форму бытия, которую подразумевает высшая жизнь и к которой стремится Эволюция. Существует истина также в доктрине о том, что добродетель должна быть целью; ибо это еще одна форма доктрины о том, что целью должно быть выполнение условий для достижения высшей жизни. То, что интуиции моральной способности должны направлять наше поведение, — это положение, содержащее истину; ибо эти интуиции являются медленно организованными результатами опыта, полученного расой во время жизни в присутствии этих условий. И то, что счастье является высшей целью, вне всякого сомнения верно; ибо это сопутствующее явление той высшей жизни, которую каждая теория морального руководства отчетливо или смутно имеет в виду.

Понимая таким образом их относительные позиции, мы видим, что те этические системы, которые делают добродетель, право, обязательство кардинальными целями, являются взаимодополняющими по отношению к тем этическим системам, которые делают благосостояние, удовольствие, счастье кардинальными целями. Хотя моральные чувства, порожденные у цивилизованных людей повседневным контактом с социальными условиями и постепенной адаптацией к ним, незаменимы в качестве стимулов и сдерживающих факторов; и хотя интуиции, соответствующие этим чувствам, в силу своего происхождения обладают общей авторитетностью, которую следует почтительно признавать; все же симпатии и антипатии, возникающие отсюда, вместе с их интеллектуальными выражениями, в своих примитивных формах неизбежно расплывчаты. Чтобы сделать руководство ими адекватным всем требованиям, их диктаты должны быть интерпретированы и конкретизированы наукой; для чего необходим анализ тех условий полноценной жизни, на которые они реагируют и из общения с которыми они возникли. И такой анализ требует признания счастья для каждого и для всех в качестве цели, достигаемой путем выполнения этих условий.

Следовательно, признавая в должной мере все различные этические теории, поведение в своей высшей форме будет принимать в качестве руководства врожденные восприятия правильного, должным образом просвещенные и уточненные аналитическим интеллектом, при осознании того, что эти руководящие принципы являются непосредственно высшими исключительно потому, что они ведут к конечной высшей цели — счастью, частному и общему.

ГЛАВА X. ОТНОСИТЕЛЬНОСТЬ СТРАДАНИЙ И УДОВОЛЬСТВИЙ.

§ 63. Истина кардинальной важности как данность Этики, которая была попутно упомянута в последней главе, должна быть здесь изложена в полном объеме. Я имею в виду истину о том, что не только люди разных рас, но и разные люди одной и той же расы, и даже одни и те же люди в разные периоды жизни имеют разные стандарты счастья. Хотя моралисты в некоторой степени признают это, признание является неадекватным, и далеко идущие выводы, которые следует сделать при полном признании относительности счастья, едва ли подозреваются.

В раннем возрасте существует универсальное убеждение — убеждение, которое у большинства людей лишь частично исправляется в более позднем возрасте и у очень немногих полностью рассеивается, — что есть нечто внутренне присущее приятности определенных вещей, в то время как другие вещи внутренне неприятны. Эта ошибка аналогична ошибке, которую допускает грубый реализм, и тесно связана с ней. Подобно тому, как некультурному уму кажется самоочевидным, что сладость сахара присуща самому сахару, что звук, каким мы его воспринимаем, есть звук, существующий во внешнем мире, и что тепло от огня само по себе таково, каким кажется; так же кажется самоочевидным, что сладость сахара обязательно приятна, что в красивом звуке есть нечто, что должно быть красивым для всех существ, и что приятное чувство, вызываемое теплом, есть чувство, которое любое другое сознание должно находить приятным.

Но как критика доказывает ошибочность первого набора выводов, так она доказывает ошибочность и второго набора. Не только качества внешних вещей, как они интеллектуально воспринимаются нами, относительны по отношению к нашим собственным организмам; но и приятность или болезненность чувств, которые мы связываем с такими качествами, также относительны по отношению к нашим собственным организмам. Они таковы в двойном смысле — они относительны к его структурам и относительны к состояниям этих структур.

Чтобы мы не остановились на простом номинальном принятии этих общих истин, а могли оценить их настолько, чтобы увидеть их полное значение для этической теории, мы должны здесь взглянуть на них, как на примеры, демонстрируемые живыми существами в целом. Ибо, созерцая широкие расхождения в чувствительности, сопровождающие широкие расхождения в организации, которые вызвала эволюция в целом, мы сможем лучше увидеть расхождения в чувствительности, ожидаемые от дальнейшей эволюции человечества.

§ 64. Поскольку с ними можно быстрее всего покончить, давайте сначала разберемся со страданиями: дальнейшая причина того, чтобы сначала иметь дело со страданиями, заключается в том, что мы можем таким образом немедленно распознать, а затем оставить без рассмотрения те чувственные состояния, качества которых могут рассматриваться скорее как абсолютные, чем как относительные.

Болезненность чувств, вызываемых силами, которые стремятся разрушить органические структуры, полностью или частично, конечно, обща для всех существ, способных чувствовать. Мы видели, что неизбежно, чтобы в процессе эволюции повсюду устанавливались такие связи между внешними действиями и способами сознания, которые они вызывают, что вредные действия сопровождаются неприятными чувствами, а полезные — приятными. Следовательно, давления или напряжения, которые разрывают или ушибают, и тепло, которое обжигает или ошпаривает, будучи во всех случаях частично или полностью разрушительными, во всех случаях болезненны.

Но даже здесь относительность чувств может быть в одном смысле утверждена. Ибо эффект силы данной величины или интенсивности варьируется частично в зависимости от размера и частично в зависимости от структуры существа, подвергающегося ее воздействию. Вес, который едва ощущается крупным животным, раздавливает мелкое; удар, который ломает конечность мыши, производит мало эффекта на лошадь: оружие, которое разрывает лошадь, оставляет носорога невредимым. И с этими различиями во вредоносности, несомненно, идут различия в чувствах. Лишь взглянув на иллюстрации этой истины, представленные чувствующими существами в целом, давайте рассмотрим иллюстрации, которые дает человечество.

Сравнение крепких рабочих мужчин с женщинами или детьми показывает нам, что степени механического напряжения, которые первые переносят безнаказанно, вызывают у других травмы и сопутствующие боли. Образование волдырей на нежной коже от трения, которое даже не вызывает покраснения грубой кожи, или разрыв поверхностных кровеносных сосудов и последующее обесцвечивание, вызванное у человека с дряблыми тканями ударом, который не оставляет следа на тканях с хорошим тонусом, достаточно проиллюстрируют этот контраст.

Однако боли, вызванные сильными внешними силами, относительны не только к характеру или конституциональным качествам непосредственно затронутых частей, но они также относительны в одинаково заметных, или даже в более заметных способах, к характеру нервных структур. Распространенное предположение состоит в том, что равные телесные повреждения вызывают равные боли. Но это ошибка. Удаление зуба или ампутация конечности доставляет разным людям широко различающиеся уровни страдания; варьируется не только выносливость, но и само чувство, которое нужно перенести; и это варьирование в значительной степени зависит от степени развития нервной системы. Это хорошо видно по большой нечувствительности идиотов — удары, порезы и крайности жары и холода переносятся ими с безразличием. Отношение, таким образом показанное наиболее заметным образом там, где развитие центральной нервной системы аномально низкое, показано менее заметным образом там, где развитие центральной нервной системы нормально низкое; а именно, среди низших рас людей. Многие путешественники комментировали странную черствость, проявляемую дикарями, которые были изувечены в битве или в результате несчастного случая; и хирурги в Индии говорят, что раны и операции переносятся туземцами лучше, чем европейцами. Далее, возникает обратный факт, что среди высших типов людей, с большим мозгом и более чувствительных к боли, чем низшие, наиболее чувствительными являются те, чьи нервные развития, как показывают их умственные способности, являются самыми высокими; частью доказательства является относительная непереносимость неприятных ощущений, распространенная среди людей гениальных, и общая раздражительность, характерная для них.

То, что боль относительна не только к структурам, но и к их состояниям, также очевидно — даже более очевидно. Чувствительность внешней части зависит от ее температуры. Охладите ее ниже определенной точки, и она становится, как мы говорим, онемевшей; и если с помощью эфирного спрея она становится очень холодной, ее можно разрезать без возникновения какого-либо чувства. И наоборот, нагрейте часть так, чтобы ее кровеносные сосуды расширились, и боль, которую вызывает любое повреждение или раздражение, будет больше, чем обычно. Насколько сильно возникновение боли зависит от состояния затронутой части, мы видим в крайней нежности воспаленной поверхности — нежности такой, что легкое прикосновение вызывает сокращение, и такой, что лучи от огня, которые обычно были бы безразличны, становятся невыносимыми.

Точно так же и со специальными чувствами. Свет, который глаза, находящиеся в хорошем состоянии, переносят без неприятного чувства, не может быть перенесен воспаленными глазами. И помимо местного состояния, состояние системы в целом и состояние нервных центров являются обоими факторами. Те, кто ослаблен болезнью, страдают от шумов, которые здоровые люди переносят с невозмутимостью; и люди с переутомленным мозгом раздражаются в необычной степени от неприятностей, как физических, так и моральных.

Далее, временное состояние, известное как истощение, входит в это отношение. Конечности, переутомленные длительным напряжением, не могут без боли выполнять действия, которые в другое время не вызвали бы заметного чувства. После непрерывного чтения в течение многих часов даже сильные глаза начинают болеть. И шумы, которые можно слушать в течение короткого времени с безразличием, становятся, если нет прекращения, причинами страдания.

Таким образом, хотя существует абсолютность в отношении между положительными болями и действиями, которые являются положительно вредными, в той мере, в какой везде, где есть чувствительность, она существует; все же даже здесь может быть утверждена частичная относительность. Ибо нет фиксированного отношения между действующей силой и произведенным чувством. Количество чувства варьируется в зависимости от размера организма, от характера его внешних структур, от характера его нервной системы; а также от временных состояний затронутой части, тела в целом и нервных центров.

§ 65. Относительность удовольствий гораздо более заметна; и иллюстрации этого, представленные чувствующим миром в целом, бесчисленны.

Стоит лишь взглянуть на различные вещи, которые разные существа побуждаются своими желаниями есть и получают удовлетворение от еды — плоть для хищных животных, трава для травоядных, черви для крота, мухи для ласточки, семена для зяблика, мед для пчелы, разлагающаяся туша для личинки, — чтобы вспомнить, что вкусы к пище относительны к структурам существ. И эта истина, ставшая заметной при обзоре животных в целом, навязывается нашему вниманию даже обзором различных рас людей. Здесь человеческая плоть вызывает отвращение, а там рассматривается как величайший деликатес; в этой стране корни позволяют гнить, прежде чем их съедят, а в той запах разложения вызывает отвращение: китовый жир, который одна раса пожирает с жадностью, у другой от одного своего запаха вызовет тошноту. Более того, не глядя за границу, мы можем в поговорке «что одному человеку еда, то другому яд» увидеть общее признание того, что члены одного и того же общества настолько различаются, что вкус, который для одних приятен, для других неприятен. Так же обстоит дело и с другими чувствами. Асафетида, которая нами выделяется как типичная по отвратительности запаха, среди эстонцев считается любимым ароматом, и даже окружающие нас люди настолько различаются в своих предпочтениях, что запахи цветов, приятные одним, отвратительны другим. Аналогичные различия в предпочтениях цветов мы слышим ежедневно. И в большей или меньшей степени то же самое верно для всех ощущений, вплоть до осязания: чувство, вызываемое бархатом, которое для большинства приятно, у некоторых вызывает оскомину.

Стоит лишь назвать аппетит и сытость, чтобы предложить многочисленные факты, показывающие, что удовольствия относительны не только к органическим структурам, но и к их состояниям. Пища, которая приносит острое удовлетворение, когда есть сильный голод, перестает быть приятной, когда голод утолен, и если ее затем навязывают едоку, она отвергается с отвращением. Так же и определенный вид пищи, кажущийся при первом вкушении настолько вкусным, что ежедневное повторение было бы источником бесконечного наслаждения, через несколько дней становится не только не приносящим удовольствия, но и отвратительным. Яркие цвета, которые, попадая на непривычные глаза, доставляют удовольствие, приедаются чувствам, если на них долго смотреть, и наступает облегчение при уходе от впечатлений, которые они дают. Звуки, сладкие сами по себе и сладкие в своих сочетаниях, которые доставляют неутомленным ушам интенсивное удовольствие, становятся в конце долгого концерта не только утомительными, но, если от них нет спасения, причинами раздражения. То же самое верно вплоть до таких простых ощущений, как ощущения тепла и холода. Огонь, столь восхитительный в зимний день, в жаркую погоду становится гнетущим; и удовольствие тогда доставляет холодная вода, от которой зимой было бы сокращение. Действительно, опыта, длящегося всего несколько мгновений, достаточно, чтобы показать, насколько относительны к состояниям структур приятные ощущения такого рода; ибо наблюдаемо, что при погружении холодной руки в горячую воду приятное чувство постепенно уменьшается по мере того, как рука согревается.

Эти несколько примеров донесут истину, достаточно очевидную для всех, кто наблюдает, что получение каждого приятного ощущения зависит, во-первых, от существования структуры, которая приводится в действие; и, во-вторых, от состояния этой структуры, делающего ее пригодной или непригодной для деятельности.

§ 66. Истина о том, что эмоциональные удовольствия становятся возможными отчасти благодаря существованию коррелятивных структур и отчасти благодаря состояниям этих структур, столь же неоспорима.

Наблюдайте за животным, которое, ведя жизнь, требующую одиноких привычек, имеет адаптированную организацию, и оно не дает никаких признаков потребности в присутствии своего вида. Наблюдайте, наоборот, за стадным животным, отделенным от стада, и вы увидите признаки несчастья, пока продолжается разлука, и столь же отчетливые признаки радости при присоединении к своим компаньонам. В одном случае нет нервной структуры, которая находит свою сферу действия в стадном состоянии, а в другом случае такая структура существует. Как подразумевалось примерами, приведенными в последней главе для другой цели, животные, ведущие жизнь, включающую определенные виды деятельности, стали настолько конституированными, что следование этим видам деятельности, упражняющее коррелятивные структуры, приносит сопутствующие удовольствия. Хищные звери, запертые в клетках, показывают нам своими хождениями из стороны в сторону стремление получить, насколько они могут, удовлетворения, которые сопровождают блуждание в их естественных местах обитания, и то удовлетворение от расходования их локомоторной энергии, показанное нам морскими свиньями, играющими вокруг судна, показано нам столь же непрерывными экскурсиями из конца в конец своей клетки, которые совершает пойманная морская свинья. Постоянные прыжки канарейки с прутика на прутик своей клетки и непрерывное использование когтей и клюва при лазании по своему насесту попугаем — это другие виды деятельности, которые, будучи каждый связан с потребностями вида, сами стали источниками приятных чувств. Еще яснее нам показывают усилия, которые делает запертый в клетке бобр, чтобы строить из таких палок и кусков дерева, которые есть под рукой, насколько доминирующим в его природе стал инстинкт строительства и как, помимо любого полученного преимущества, он получает удовлетворение, повторяя, насколько может, процессы строительства, которые он организован осуществлять. Кошка, которой, не имея чего-то, чтобы рвать когтями, тянет ими коврик, запертый жираф, который из-за отсутствия веток, за которые можно ухватиться, изнашивает верхние углы дверей своего дома, постоянно хватая их цепким языком, носорог, который, не имея врага, с которым можно сражаться, вспахивает землю своим рогом — все дают нам аналогичные доказательства. Ясно, что эти различные действия, выполняемые этими различными существами, не являются внутренне приятными, ибо они более или менее различаются у каждого вида и часто совершенно не похожи. Приятность заключается просто в упражнении нервно-мышечных структур, адаптированных к выполнению действий.

Хотя расы людей противопоставляются друг другу гораздо меньше, чем роды и отряды животных, все же, как мы видели в последней главе, наряду с видимыми различиями идут невидимые различия, с сопутствующими симпатиями к разным образам жизни. Среди некоторых, как мантры, любовь к неограниченному действию и пренебрежение к обществу таковы, что они разделяются, если ссорятся, и поэтому живут рассеянно; в то время как среди других, как дамара, мало тенденции к сопротивлению, а вместо этого восхищение любым, кто берет власть над ними. Уже когда я приводил примеры неопределенности счастья как цели действия, я ссылался на непохожие идеалы жизни, преследуемые кочевниками и оседлыми, воинственными и мирными — непохожие идеалы, которые подразумевают несходство нервных структур, вызванное унаследованными эффектами непохожих привычек, накапливающихся на протяжении поколений. Эти контрасты, различные по своим видам и степеням среди различных типов человечества, каждый может дополнить аналогичными контрастами, наблюдаемыми среди окружающих. Занятия, в которых некоторые находят удовольствие, для тех, кто иначе конституирован, невыносимы; и хобби людей, каждое из которых кажется им самим вполне естественным, часто кажутся их друзьям смешными и почти безумными: факты, которые одни могли бы заставить нас увидеть, что приятность действий того или иного рода обусловлена не чем-то в природе самих действий, а существованием способностей, которые находят упражнение в них.

Необходимо добавить, что каждая приятная эмоция, как и каждое приятное ощущение, относительна не только к определенной структуре, но и к состоянию этой структуры. Части, приведенные в действие, должны были иметь надлежащий отдых — должны быть в состоянии, пригодном для действия; а не в состоянии, которое производит длительное действие. Каков бы ни был порядок эмоций, непрерывная последовательность в получении ее в конечном итоге приводит к пресыщению. Приятное сознание становится все менее и менее ярким, и возникает потребность во временном прекращении, во время которого части, которые были активны, могут восстановить свою пригодность для деятельности, и во время которого также деятельность других частей и получение сопутствующих эмоций могут найти должное место.

§ 67. Я настаивал на этих общих истинах, возможно, с излишним повторением, чтобы подготовить читателя к более полному признанию следствия, которое практически игнорируется. Обильны и ясны доказательства, и хотя они ежедневно навязываются вниманию каждого, выводы относительно жизни и поведения, которые следует сделать, не делаются, и настолько расходятся эти выводы с текущими убеждениями, что их провозглашение вызывает взгляд недоверия. Пронизанное, как все прошлое мышление было, и как большинство настоящего мышления является, предположением, что природа каждого существа была специально создана для него, и что человеческая природа, также специально созданная, подобно другим природам, фиксирована — пронизанное также, как это мышление было и есть, родственным предположением, что приятность определенных действий зависит от их существенных качеств, в то время как другие действия своими существенными качествами делаются неприятными; трудно добиться слушания для доктрины, что виды действий, которые сейчас приятны, при условиях, требующих изменения, перестанут быть приятными, в то время как другие виды действий станут приятными. Даже те, кто принимает доктрину Эволюции, в основном слышат со скептицизмом, или в лучшем случае с номинальной верой, выводы, которые следует сделать из нее относительно человечества будущего.

И все же, как показано в мириадах примеров, указанных несколькими вышеприведенными, те естественные процессы, которые произвели многочисленные формы структуры, адаптированные к многочисленным формам деятельности, одновременно сделали эти формы деятельности приятными. И неизбежное следствие заключается в том, что в пределах, налагаемых физическими законами, будут развиты, в адаптации к любым новым наборам условий, которые могут быть установлены, соответствующие структуры, функции которых принесут свои соответствующие удовлетворения.

Когда мы избавимся от тенденции думать, что определенные способы деятельности обязательно приятны, потому что они доставляют нам удовольствие, и что другие способы, которые не радуют нас, обязательно неприятны; мы увидим, что переформирование человеческой природы в пригодность к требованиям социальной жизни должно в конечном итоге сделать все необходимые виды деятельности приятными, в то время как оно делает неприятными все виды деятельности, противоречащие этим требованиям. Когда мы полностью признаем истину о том, что нет ничего внутренне более приятного в усилиях, с помощью которых ловят диких животных, чем в усилиях, затрачиваемых на выращивание растений, и что комбинированные действия мышц и чувств при гребле на лодке не являются по своей существенной природе более продуктивными для приятного чувства, чем те, что совершаются при жатве зерна, но что все зависит от сотрудничающих эмоций, которые в настоящее время более соответствуют одному, чем другому; мы сделаем вывод, что наряду с уменьшением тех эмоций, для которых социальное состояние дает мало или не дает никакой сферы, и увеличением тех, которые оно настойчиво упражняет, вещи, которые сейчас делаются с неприязнью из чувства долга, будут делаться с немедленным удовольствием, а вещи, от которых отказываются как от дела долга, будут отброшены, потому что они отвратительны.

Этот вывод, чуждый популярным убеждениям и в этических умозрениях обычно игнорируемый, или в лучшем случае признаваемый лишь частично и эпизодически, будет показаться большинству настолько невероятным, что я должен дать дальнейшее обоснование его: подкрепляя априорный аргумент апостериорным. Мало внимания уделяется факту, но факт заметен, что следствие, выше сделанное из доктрины Эволюции в целом, совпадает со следствием, которое прошлые и настоящие изменения в человеческой природе навязывают нам. Ведущие контрасты характера между дикарем и цивилизованным человеком — это как раз те контрасты, которые следует ожидать от процесса адаптации.

Жизнь первобытного человека проходит главным образом в погоне за зверями, птицами и рыбой, что доставляет ему приятное возбуждение; но хотя цивилизованному человеку охота доставляет удовлетворение, это не столь настойчиво и не столь обще. Среди нас есть заядлые спортсмены, но есть много тех, для кого стрельба и рыбалка вскоре становятся утомительными, и есть немало тех, для кого они совершенно безразличны или даже неприятны.

И наоборот, способность к продолжительному приложению, которая у первобытного человека очень мала, среди нас стала значительной. Правда, большинство принуждаются к индустрии необходимостью; но по всему обществу разбросаны люди, для которых активное занятие является потребностью — люди, которые беспокойны, когда находятся вдали от бизнеса, и несчастны, когда в конечном итоге бросают его; люди, для которых та или иная линия исследования настолько привлекательна, что они посвящают себя ей изо дня в день, из года в год; люди, которые настолько глубоко заинтересованы в общественных делах, что проводят жизни в труде, достигая политических целей, которые считают выгодными, едва давая себе отдых, необходимый для здоровья.

Еще раз, и еще более поразительно, изменение становится явным, когда мы сравниваем неразвитое с развитым человечеством в отношении поведения, побуждаемого сочувствием. Жестокость, а не доброта, характерна для дикаря и во многих случаях является источником заметного удовлетворения для него; но хотя среди цивилизованных есть некоторые, в ком эта черта дикаря выживает, все же любовь к причинению боли не является общей, и помимо множества тех, кто проявляет благожелательность, есть те, кто посвящает все свое время и много своих денег филантропическим целям, без мысли о награде ни здесь, ни в будущем.

Ясно, что эти основные, наряду со многими второстепенными, изменения природы соответствуют изложенному закону. Деятельность, соответствующая их потребностям, которая доставляет удовольствия дикарям, перестала быть приятной для многих цивилизованных; в то время как цивилизованные приобрели способности для других соответствующих видов деятельности и сопутствующих удовольствий, для которых у дикарей не было способностей.

Теперь, не только рационально сделать вывод, что изменения, подобные тем, которые происходили во время цивилизации, будут продолжать происходить, но и иррационально поступать иначе. Не тот, кто верит, что адаптация будет увеличиваться, абсурден, но тот, кто сомневается, что она будет увеличиваться, абсурден. Отсутствие веры в такую дальнейшую эволюцию человечества, которая гармонизирует его природу с его условиями, добавляет лишь еще одну к бесчисленным иллюстрациям неадекватного осознания причинности. Тот, кто, оставив позади как примитивные догмы, так и примитивные способы взгляда на вещи, приняв научные выводы, приобрел те привычки мышления, которые порождает наука, будет рассматривать вышесделанный вывод как неизбежный. Он найдет невозможным верить, что процессы, которые до сих пор настолько формировали всех существ к требованиям их жизни, что они получают удовлетворения в выполнении их, не будут впредь продолжать так формировать их. Он сделает вывод, что тип природы, для которого высшая социальная жизнь предоставляет сферу такую, что каждая способность имеет свою должную меру, и не более чем должную меру, функции и сопутствующего удовлетворения, является типом природы, к которому прогресс не может прекратиться, пока он не будет достигнут. Удовольствие, будучи производимым упражнением любой структуры, которая приспособлена к своей специальной цели, он увидит необходимое следствие в том, что, предполагая это совместимым с поддержанием жизни, нет такого вида деятельности, который не станет источником удовольствия, если будет продолжен; и что поэтому удовольствие в конечном итоге будет сопровождать каждый способ действия, требуемый социальными условиями.

Это следствие я здесь подчеркиваю, потому что оно вскоре будет играть важную роль в аргументе.

ГЛАВА XI. ЭГОИЗМ ПРОТИВ АЛЬТРУИЗМА.

§ 68. Если настаивание на них имеет тенденцию расшатывать установленные системы убеждений, самоочевидные истины большинством людей молчаливо игнорируются; или же существует молчаливый отказ делать из них самые очевидные выводы.

Из самоочевидных истин, с которыми так поступают, та, которая здесь касается нас, заключается в том, что существо должно жить, прежде чем оно может действовать. Из этого следует следствие, что акты, с помощью которых каждый поддерживает свою собственную жизнь, должны, говоря в общем, предшествовать по императивности всем другим актам, на которые он способен. Ибо если утверждается, что эти другие акты должны предшествовать по императивности актам, которые поддерживают жизнь; и если это, принятое как общий закон поведения, соблюдается всеми, то, откладывая акты, которые поддерживают жизнь, до других актов, которые делают жизнь возможной, все должны потерять свои жизни. То есть, Этика должна признать истину, признанную в неэтическом мышлении, что эгоизм идет перед альтруизмом. Акты, требуемые для продолженного самосохранения, включая наслаждение благами, достигнутыми такими актами, являются первыми требованиями к всеобщему благосостоянию. Если каждый должным образом не заботится о себе, его забота обо всех других заканчивается смертью; и если каждый таким образом умирает, не остается других, о ком нужно заботиться.

Это постоянное превосходство эгоизма над альтруизмом, сделанное явным созерцанием существующей жизни, далее сделано явным созерцанием жизни в процессе эволюции.

§ 69. Тем, кто следил с согласием за недавним ходом мысли, не нужно говорить, что на протяжении прошлых эпох жизнь, обширная по количеству и разнообразная по виду, которая распространилась по земле, прогрессировала в подчинении закону, что каждый индивид должен выигрывать от любой способности, которую он имеет для выполнения условий своего существования. Единым принципом было то, что лучшая адаптация должна приносить большее благо; которое большее благо, увеличивая процветание лучше адаптированного, должно увеличить также его способность оставлять потомство, наследующее более или менее его лучшую адаптацию. И, по импликации, единым принципом было то, что плохо адаптированный, находящийся в невыгодном положении в борьбе за существование, должен нести вытекающие отсюда зло: либо исчезая, когда его несовершенства экстремальны, либо выращивая меньше потомства, которое, наследуя его несовершенства, имеет тенденцию уменьшаться в потомстве.

Так было с врожденными превосходствами; так было также с приобретенными. Все время законом было то, что увеличенная функция приносит увеличенную силу; и что поэтому такие дополнительные виды деятельности, которые помогают благосостоянию у любого члена расы, производят в его структурах большую способность осуществлять такие дополнительные виды деятельности: полученные преимущества наслаждаются им до высоты и длительности его жизни. И наоборот, поскольку уменьшенная функция заканчивается уменьшенной структурой, уменьшение неиспользуемых способностей всегда влекло за собой потерю силы для достижения коррелятивных целей: результатом неадекватного выполнения целей является уменьшенная способность поддерживать жизнь. И по наследству такие функционально произведенные модификации соответственно способствовали или препятствовали выживанию в потомстве.

Как уже было сказано, закон, что каждое существо должно принимать выгоды и зло своей природы, будь то те, что получены от предков, или те, что обусловлены самопроизведенными модификациями, был законом, под которым жизнь эволюционировала до сих пор; и он должен продолжать быть законом, как бы далеко жизнь ни эволюционировала. Какие бы квалификации этот естественный ход действий ни претерпевал сейчас или в будущем, это квалификации, которые не могут, без фатальных результатов, существенно изменить его. Любые договоренности, которые в значительной степени предотвращают превосходство от получения выгод от наград превосходства, или защищают неполноценность от зла, которое оно влечет за собой — любые договоренности, которые имеют тенденцию сделать одинаково хорошо быть неполноценным, как и быть превосходным, являются договоренностями, диаметрально противоположными прогрессу организации и достижению высшей жизни.

Но сказать, что каждый индивид должен пожинать выгоды, принесенные ему его собственными силами, унаследованными и приобретенными, — это провозгласить эгоизм как конечный принцип поведения. Это сказать, что эгоистические притязания должны иметь приоритет над альтруистическими притязаниями.

§ 70. Под своим биологическим аспектом это положение не может быть оспорено теми, кто согласен с доктриной Эволюции; но вероятно, они не сразу допустят, что признание его под своим этическим аспектом столь же неизбежно. В то время как, что касается развития жизни, хорошая работа описанного универсального принципа достаточно очевидна; хорошая работа его, что касается увеличения счастья, может не быть увидена сразу. Но два не могут быть разъединены.

Неспособность любого рода и любой степени вызывает несчастье прямо и косвенно — прямо болью, вытекающей из перенапряжения неадекватной способности, и косвенно невыполнением или несовершенным выполнением определенных условий для благосостояния. И наоборот, способность любого рода, достаточная для требования, способствует счастью немедленно и отдаленно — немедленно удовольствием, сопровождающим нормальное упражнение каждой силы, которая находится на уровне своей работы, и отдаленно удовольствиями, которым способствуют достигнутые цели. Существо, которое слабое или медленное в ногах, и поэтому получает пищу только изнурительными усилиями, или избегает врагов с трудом, страдает от болей перенапряженных сил, неудовлетворенных аппетитов, расстроенных эмоций; в то время как сильное и быстрое существо того же вида радуется своей эффективной деятельности, получает более полно удовлетворения, приносимые пищей, а также обновленную живость, которую это дает, и должно нести меньше и меньше болей в защите себя от врагов или избегании их. Точно так же с более тупыми и более острыми чувствами, или высшими и низшими степенями проницательности. Умственно-неполноценный индивид любой расы страдает от негативных и позитивных страданий; в то время как умственно-превосходный индивид получает негативные и позитивные удовлетворения. Неизбежно, тогда, этот закон, в соответствии с которым каждый член вида принимает последствия своей собственной природы; и в силу которого потомство каждого члена, участвуя в его природе, также принимает такие последствия; является тем, который имеет тенденцию всегда повышать совокупное счастье вида, способствуя размножению более счастливых и препятствуя размножению менее счастливых.

Все это верно для человеческих существ, как и для других существ. Вывод, навязанный нам, заключается в том, что стремление к индивидуальному счастью в пределах тех границ, предписанных социальными условиями, является первым требованием к достижению наибольшего общего счастья. Чтобы увидеть это, нужно лишь противопоставить того, чье самоуважение поддерживало телесное благополучие, с тем, чье пренебрежение к себе принесло свои естественные результаты; а затем спросить, каким должен быть контраст между двумя обществами, сформированными из двух таких видов индивидов.

Выскакивая из постели после непрерывного сна, напевая или насвистывая, пока одевается, спускаясь с сияющим лицом, готовый смеяться по малейшему поводу, здоровый человек с высокими силами, осознающий прошлые успехи и своей энергией, быстротой, ресурсом, сделанный уверенным в будущем, входит в дела дня не с неприязнью, а с радостью; и из часа в час испытывая удовлетворения от работы, эффективно сделанной, приходит домой с обильным избытком энергии, остающейся для часов отдыха. Далеко иначе обстоит дело с тем, кто ослаблен большим пренебрежением к себе. Уже дефицитный, его энергии делаются более дефицитными постоянными попытками выполнить задачи, которые оказываются выше его сил, и результирующим разочарованием. Помимо депрессивного осознания ближайшего будущего, есть депрессивное осознание более отдаленного будущего, с его вероятностью накопленных трудностей и уменьшенной способностью встретить их. Часы досуга, которые, правильно проведенные, приносят удовольствия, которые поднимают прилив жизни и обновляют силы работы, не могут быть использованы: нет достаточно бодрости для наслаждений, включающих действие, и недостаток духа предотвращает пассивные наслаждения от того, чтобы быть вовлеченными с рвением. Короче говоря, жизнь становится бременем. Теперь, если, как должно быть допущено, в сообществе, состоящем из индивидов, подобных первому, счастье будет относительно большим, в то время как в том, состоящем из индивидов, подобных последнему, будет относительно мало счастья, или скорее много несчастья; должно быть допущено, что поведение, вызывающее один результат, является хорошим, а поведение, вызывающее другой, является плохим.

Но уменьшения общего счастья производятся неадекватным эгоизмом несколькими другими способами. На них мы последовательно взглянем.

§ 71. Если бы не было доказательств наследственности — если бы правилом было то, что сильные обычно порождаются слабыми, в то время как слабые обычно происходят от сильных, что живые дети формируют семьи меланхоличных родителей, в то время как отцы и матери с переполняющими духами в основном имеют тупое потомство, что от стоических крестьян обычно приходят сыновья высокого интеллекта, в то время как сыновья культурных обычно годны ни на что, кроме следования за плугом — если бы не было передачи подагры, золотухи, безумия, и если бы больные привычно рождали здоровых, а здоровые — больных, писатели по Этике могли бы быть оправданы в игнорировании тех эффектов поведения, которые чувствуются потомством через природы, которые они наследуют.

Как есть, однако, текущие идеи относительно относительных притязаний эгоизма и альтруизма испорчены пропуском этого всеважного фактора. Ибо если здоровье, сила и способность обычно передаются; и если болезнь, слабость, глупость обычно появляются снова в потомках; тогда рациональный альтруизм требует настаивания на том эгоизме, который показан получением удовлетворений, сопровождающих сохранение тела и ума в лучшем состоянии. Необходимая импликация заключается в том, что благословения предоставляются для потомства должным самоуважением, в то время как пренебрежение к себе, доведенное слишком далеко, предоставляет проклятия. Когда, действительно, мы помним, как обычно замечается, что высокое здоровье и переполняющие духи делают любую долю в жизни терпимой, в то время как хронические недуги делают мрачной жизнь, наиболее благоприятно сложившуюся, становится удивительным, что как мир в целом, так и писатели, которые делают поведение своим изучением, должны игнорировать ужасные зла, которые пренебрежение к личному благополучию наносит нерожденным, и неисчислимое добро, заложенное для нерожденных вниманием к личному благополучию. Из всех завещаний родителей детям наиболее ценным является здоровая конституция. Хотя тело человека не является собственностью, которая может быть унаследована, все же его конституция может быть подобающе сравнена с наследственным имением; и если он правильно понимает свой долг перед потомством, он увидит, что он обязан передать это имение неповрежденным, если не улучшенным. Сказать это — значит сказать, что он должен быть эгоистичным до степени удовлетворения всех тех желаний, связанных с должным выполнением функций. Более того, это значит сказать больше. Это значит сказать, что он должен искать в должных количествах различные удовольствия, которые предлагает жизнь. Ибо помимо эффекта, который они имеют в поднятии прилива жизни и поддержании конституциональной бодрости, есть эффект, который они имеют в сохранении и увеличении способности для получения наслаждения. Одаренные обильными энергиями и различными вкусами, некоторые могут получать удовлетворения многих видов при возможностях, ежечасно возникающих; в то время как другие настолько инертны и настолько не заинтересованы в вещах вокруг, что они не могут даже взять на себя труд развлечь себя. И если наследственность не отрицается, вывод должен быть, что должное принятие разнообразных удовольствий, которые предлагает жизнь, способствует способности для наслаждения в потомстве; и что настойчивость в тусклых монотонных жизнях родителями уменьшает способность их потомков извлекать лучшее из того, какие удовлетворения выпадают им.

§ 72. Помимо уменьшения общего счастья, которое приводит к этому косвенным путем, если эгоизм чрезмерно подчинен, есть уменьшение общего счастья, которое приводит к этому прямым путем. Тот, кто доводит самоуважение достаточно далеко, чтобы держать себя в хорошем здоровье и высоких духах, во-первых, тем самым становится немедленным источником счастья для окружающих, и, во-вторых, поддерживает способность увеличивать их счастье альтруистическими действиями. Но тот, чья телесная бодрость и ментальное здоровье подорваны самопожертвованием, доведенным слишком далеко, во-первых, становится для окружающих причиной депрессии, и, во-вторых, делает себя неспособным, или менее способным, активно способствовать их благосостоянию.

При оценке поведения мы должны помнить, что есть те, кто своей радостностью порождают радость в других, и что есть те, кто своей меланхолией бросают мрак на каждый круг, в который входят. И мы должны помнить, что демонстрацией переполняющего счастья человек одного рода может добавить к счастью других больше, чем положительными усилиями принести им пользу, и что человек другого рода может уменьшить их счастье больше своим присутствием, чем он увеличивает его своими действиями. Полный живости, один всегда приветствуется. Для своей жены у него есть улыбки и шутливые речи; для своих детей запасы веселья и игры; для своих друзей приятный разговор, перемежающийся выпадами остроумия, которые исходят от бодрости. Напротив, другой избегается. Раздражительность, возникающая теперь от недугов, теперь от неудач, вызванных слабостью, его семья должна ежедневно терпеть. Не имея адекватной энергии для присоединения к ним, он имеет в лучшем случае лишь теплый интерес к развлечениям своих детей, и он называется мокрым одеялом своими друзьями. Мало внимания, как наши этические рассуждения принимают к сведению это, но факт очевиден, что поскольку счастье и несчастье инфекционны, такое уважение к себе, которое способствует здоровью и высоким духам, является благодеянием для других, и такое пренебрежение к себе, которое приносит страдание, телесное или ментальное, является злодеянием для других.

Долг делать себя приятным, казавшись довольным, действительно часто настоятельно рекомендуется, и таким образом радовать друзей приветствуется до тех пор, пока подразумевается самопожертвенное усилие. Но хотя демонстрация реального счастья радует друзей гораздо больше, чем демонстрация фальшивого счастья, и не имеет недостатка в форме либо лицемерия, либо напряжения, все же не считается долгом выполнять условия, которые благоприятствуют демонстрации реального счастья. Тем не менее, если количество произведенного счастья должно быть мерой, последнее является более императивным, чем первое.

А затем, как указано выше, помимо этой первичной серии эффектов, произведенных на других, есть вторичная серия эффектов. Адекватно эгоистичный индивид сохраняет те силы, которые делают альтруистические виды деятельности возможными. Индивид, который неадекватно эгоистичен, теряет более или менее свою способность быть альтруистичным. Истина одного положения самоочевидна, и истина другого ежедневно навязывается нам примерами. Отметим несколько из них.

Вот мать, воспитанная в безумной манере, обычной среди образованных людей, чье телосложение недостаточно крепко для вскармливания младенца, но которая, зная, что естественная пища — лучшая, и заботясь о его благополучии, продолжает давать ему молоко дольше, чем может выдержать ее организм. В конечном счете, накапливающаяся реакция дает о себе знать. Наступает истощение, переходящее, возможно, в болезнь, вызванную истощением; иногда заканчивающееся смертью и часто влекущее за собой хроническую слабость. Она становится, возможно, на время, а возможно, и навсегда, неспособной вести домашние дела; другие ее дети страдают от недостатка материнского внимания; а там, где доход невелик, расходы на сиделку и врача пагубно сказываются на всей семье.

Приведем пример того, что нередко случается с отцом. Побуждаемый таким же высоким чувством долга и введенный в заблуждение современными моральными теориями относительно того, что самоотречение может быть справедливо доведено до любой степени, он ежедневно продолжает свою конторскую работу в течение долгих часов, не обращая внимания на жар в голове и холод в ногах; и лишает себя социальных удовольствий, на которые, как он считает, у него нет ни времени, ни денег. К чему приводит этот совершенно неэгоистичный курс? В конечном счете — внезапный коллапс, бессонница, неспособность работать. Тот отдых, который он не хотел дать себе, когда к этому побуждали его ощущения, теперь он вынужден брать в полной мере. Дополнительные заработки, отложенные на благо семьи, быстро уходят на дорогостоящие поездки для восстановления здоровья и на многие расходы, которые влечет за собой болезнь. Вместо возросшей способности исполнять свой долг перед потомством, теперь наступает неспособность. Надежды на благо сменяются пожизненными бедами для них.

Так обстоит дело и с социальными последствиями неадекватного эгоизма. Все слои общества дают примеры вреда, позитивного и негативного, наносимого обществу чрезмерным пренебрежением к себе. Вот случай рабочего, который, добросовестно продолжая работу под палящим солнцем, вопреки бурному протесту своих чувств, умирает от солнечного удара и оставляет свою семью бременем для прихода. Вот случай клерка, чье зрение навсегда портится от перенапряжения, или который, ежедневно работая по многу часов после того, как его пальцы начинают болезненно сводить судорогой, заболевает «писчим спазмом» и, будучи не в состоянии писать вовсе, вместе с престарелыми родителями погружается в нищету, которую приходится смягчать друзьям. И вот случай человека, преданного общественным целям, который, подорвав свое здоровье непрестанным усердием, не достигает всего того, чего мог бы достичь при более разумном распределении своего времени между трудом на благо других и заботой о собственных нуждах.

§ 73. Существует еще один способ, которым чрезмерное подчинение эгоизма альтруизму является вредным. Как прямо, так и косвенно, доведенная до крайности неэгоистичность порождает эгоизм.

Рассмотрим сначала непосредственные последствия. Чтобы один человек мог уступить другому удовольствие, необходимо, чтобы другой принял его; и там, где удовольствие таково, что их соответствующие притязания на него равны, или где оно требуется одному не больше, чем другому, принятие подразумевает готовность получить удовольствие за чужой счет. Поскольку обстоятельства и потребности обоих схожи, сделка включает в себя столько же воспитания эгоизма у последнего, сколько воспитания альтруизма у первого. Правда, нередко разница в их средствах или разница в их аппетитах к удовольствию, которое один получал часто, а другой редко, лишает принятие этого характера; и верно, что в других случаях благодетель явно получает так много удовольствия от того, что доставляет удовольствие, что жертва является частичной, а принятие ее — не вполне эгоистичным. Но чтобы увидеть указанный выше эффект, мы должны исключить такие неравенства и рассмотреть, что происходит, когда потребности примерно одинаковы, а жертвы, не будучи взаимными с течением времени, постоянно исходят с одной стороны. Ограничивая исследование таким образом, каждый может назвать примеры, подтверждающие предполагаемый результат. Каждый может вспомнить круги, в которых ежедневная уступка благ щедрыми людьми жадным вызывала рост жадности, пока не был порожден беспринципный эгоизм, невыносимый для всех окружающих. Существуют очевидные социальные последствия подобного рода. Большинство мыслящих людей сейчас признают деморализацию, вызванную беспорядочной благотворительностью. Они видят, как у нищего, помимо разрушения нормальной связи между затраченным трудом и полученным благом, возникает ожидание, что другие должны заботиться о его нуждах; это иногда проявляется в извержении проклятий на тех, кто отказывает.

Далее рассмотрим отдаленные результаты. Когда эгоистические притязания настолько подчинены альтруистическим, что это приводит к физическому вреду, возникает тенденция к относительному уменьшению числа альтруистически настроенных людей и, следовательно, к усилению преобладания эгоистических. Доведенное до крайностей, самопожертвование ради блага других иногда приводит к смерти до обычного брачного возраста; иногда приводит к воздержанию от брака, как у сестер милосердия; иногда приводит к плохому здоровью или потере привлекательности, что препятствует вступлению в брак; иногда приводит к невозможности приобрести денежные средства, необходимые для брака; и во всех этих случаях, следовательно, необычайно альтруистичные люди не оставляют потомства. Там, где откладывание личного благополучия ради благополучия других не зашло так далеко, чтобы предотвратить брак, все же нередко случается, что физическая деградация, возникшая в результате многолетнего пренебрежения собой, вызывает бесплодие; так что опять же наиболее альтруистически настроенные люди не оставляют потомства с подобной природой. А затем, в менее заметных и более многочисленных случаях, возникающее ослабление проявляется в производстве относительно слабого потомства; некоторые из них умирают рано, в то время как остальные менее склонны, чем обычно, передавать родительский тип будущим поколениям. Неизбежно, таким образом, из-за этого вымирания особенно неэгоистичных людей предотвращается то желательное смягчение эгоизма в средней натуре, которое в противном случае имело бы место. Такое пренебрежение к себе, которое снижает телесную бодрость ниже нормального уровня, в конечном итоге порождает в обществе уравновешивающий избыток заботы о себе.

§ 74. То, что эгоизм предшествует альтруизму в порядке обязательности, таким образом ясно показано. Действия, делающие возможным продолжение жизни, должны, в среднем, быть более настоятельными, чем все те другие действия, которые делает возможными жизнь, включая действия, приносящие пользу другим. Переходя от жизни как существующей к жизни как эволюционирующей, мы видим это в равной степени. Чувствующие существа прогрессировали от низших типов к высшим под действием закона, согласно которому высшие должны извлекать выгоду из своего превосходства, а низшие — страдать от своей неполноценности. Соблюдение этого закона было и остается необходимым не только для продолжения жизни, но и для увеличения счастья: поскольку высшие — это те, чьи способности лучше приспособлены к требованиям — способности, следовательно, которые приносят в своем упражнении большее удовольствие и меньшую боль.

Более частные соображения присоединяются к этим более общим, показывая нам эту истину. Такой эгоизм, который сохраняет живой ум в бодром теле, способствует счастью потомков, чья унаследованная конституция делает жизненные труды легкими, а удовольствия — острыми; в то время как, наоборот, несчастье навлекается на потомство теми, кто завещает им конституцию, поврежденную пренебрежением к себе. Далее, индивид, чья хорошо сохраненная жизнь проявляется в переполняющей его бодрости, становится самим фактом своего существования источником удовольствия для всех окружающих; в то время как подавленность, которая обычно сопровождает плохое здоровье, распространяется на семью и среди друзей. Еще один контраст заключается в том, что в то время как тот, кто должным образом заботился о себе, сохраняет способность быть полезным другим, от чрезмерного самоотречения проистекает не только неспособность помочь другим, но и причинение им положительных тягот. Наконец, мы приходим к истине, что чрезмерный альтруизм усиливает эгоизм, как непосредственно у современников, так и косвенно у потомства.

А теперь заметьте, что, хотя общий вывод, к которому принуждают эти частные заключения, расходится с номинально принятыми убеждениями, он не расходится с фактически принятыми убеждениями. Будучи противопоставленным доктрине, согласно которой, как учат людей, следует действовать, он находится в гармонии с доктриной, согласно которой они действительно действуют и смутно видят, что действовать необходимо. Ибо, опуская такие аномалии поведения, как приведенные выше примеры, каждый, как делом, так и словом, подразумевает, что в делах жизни личное благополучие является первостепенным соображением. Рабочий, ожидающий заработной платы в обмен на выполненную работу, не меньше, чем купец, продающий товары с прибылью, врач, ожидающий гонорара за совет, священник, называющий место своего служения «средством к существованию», принимает как не подлежащую сомнению истину, что эгоизм, доведенный до степени отстаивания своих притязаний и получения результатов, которые приносят его усилия, является не только законным, но и необходимым. Даже люди, которые заявляют о противоположном убеждении, доказывают своими действиями, что оно не действует. Те, кто с подчеркиванием повторяют максиму «Возлюби ближнего своего, как самого себя», не отдают то, чем обладают, чтобы удовлетворить желания всех так же, как они удовлетворяют свои собственные желания. И те, чья крайняя максима — «Живи для других», не отличаются заметно от окружающих людей в своей заботе о личном благополучии или не упускают возможности присвоить свою долю жизненных удовольствий. Короче говоря, то, что изложено выше как убеждение, к которому приводит нас научная этика, — это то, во что люди действительно верят, в отличие от того, во что они верят, что верят.

Наконец, можно заметить, что рациональный эгоизм, отнюдь не подразумевающий более эгоистичную человеческую природу, совместим с человеческой природой, которая менее эгоистична. Ибо крайности в одном направлении не предотвращают крайности в противоположном направлении; скорее, крайние отклонения от среднего в одну сторону ведут к крайним отклонениям в другую сторону. Общество, в котором провозглашаются самые возвышенные принципы самопожертвования ради блага ближних, может быть обществом, в котором беспринципное жертвование чужими ближними не только терпимо, но и приветствуется. Наряду с показной тревогой распространять эти возвышенные принципы среди язычников может идти преднамеренное развязывание ссоры с ними с целью аннексии их территории. Люди, которые каждое воскресенье одобрительно слушали наставления, доводящие заботу о других людях до непрактичной степени, могут тем не менее наняться убивать по команде любой народ в любой части мира, совершенно безразличные к тому, прав или неправ предмет борьбы. И как в этих случаях трансцендентный альтруизм в теории сосуществует с грубым эгоизмом на практике, так, наоборот, более квалифицированный альтруизм может иметь своим сопутствующим фактором значительно умеренный эгоизм. Ибо утверждение должных притязаний себя подразумевает проведение границы, за которой притязания являются недолжными; и, как следствие, делает более ясными притязания других.

ГЛАВА XII. АЛЬТРУИЗМ ПРОТИВ ЭГОИЗМА.

§ 75. Если мы определим альтруизм как всякое действие, которое в обычном ходе вещей приносит пользу другим, а не самому себе, то с самого зарождения жизни альтруизм был не менее существенным, чем эгоизм. Хотя, в первую очередь, он зависит от эгоизма, все же, во вторую очередь, эгоизм зависит от него.

Под альтруизмом в этом всеобъемлющем смысле я понимаю действия, посредством которых сохраняется потомство и поддерживается вид. Более того, среди этих действий должны быть включены не только те, которые сопровождаются сознанием, но и те, которые способствуют благополучию потомства без мысленного представления этого благополучия — действия автоматического альтруизма, как мы можем их назвать. Не должны быть упущены и те низшие альтруистические действия, которые способствуют поддержанию расы, не подразумевая даже автоматических нервных процессов — действия не в отдаленном смысле психические, а в буквальном смысле физические. Любое действие, бессознательное или сознательное, включающее расходование индивидуальной жизни с целью увеличения жизни в других индивидах, несомненно, является альтруистическим в некотором смысле, если не в обычном, и здесь необходимо понимать его в этом смысле, чтобы мы могли видеть, как сознательный альтруизм вырастает из бессознательного альтруизма.

Простейшие существа обычно размножаются путем спонтанного деления. Физический альтруизм низшего рода, дифференцирующийся от физического эгоизма, может в этом случае рассматриваться как еще не независимый от него. Ибо поскольку две половины, которые до деления составляли индивида, не исчезают при делении, мы должны сказать, что хотя индивидуальность родительской инфузории или другого простейшего теряется, переставая быть единой, тем не менее старый индивид продолжает существовать в каждом из новых индивидов. Когда, однако, как это обычно бывает у этих мельчайших животных, интервал покоя заканчивается распадом всего тела на мельчайшие части, каждая из которых является зародышем молодой особи, мы видим, что родитель полностью приносится в жертву при формировании потомства.

Здесь можно было бы описать, как среди существ более высоких классов, путем деления или почкования, родители завещают части своих тел, более или менее организованные, для формирования потомства ценой собственной индивидуальности. Можно было бы также привести многочисленные примеры того, как развитие яйцеклеток доходит до того, что родительское тело становится немногим более чем вместилищем для них: подразумевается, что накопления питательных веществ, которые создали родительские действия, расходуются на благо потомства. А затем можно было бы остановиться на многочисленных случаях, когда, как это обычно бывает во всем мире насекомых, по достижении зрелости и обеспечении нового поколения жизнь заканчивается: смерть следует за жертвами, принесенными ради потомства.

Но оставив эти низшие типы, в которых альтруизм является только физическим или в которых он является только физическим и автоматически психическим, давайте поднимемся к тем, в которых он также в значительной степени является сознательным. Хотя у птиц и млекопитающих такие родительские действия, которые направляются инстинктом, сопровождаются либо отсутствием представлений, либо лишь смутными представлениями о благах, которые получают молодые особи, тем не менее в них есть также действия, которые мы можем классифицировать как альтруистические в высшем смысле. Волнение, которое проявляют существа этих классов, когда их детеныши находятся в опасности, соединенное часто с усилиями в их пользу, а также горе, проявляемое после потери детенышей, делают очевидным, что у них родительский альтруизм имеет сопутствующую эмоцию.

Те, кто понимает под альтруизмом только сознательное самопожертвование ради других среди людей, сочтут странным или даже абсурдным расширять его значение так широко. Но оправдание для этого больше, чем казалось до сих пор. Я не имею в виду просто то, что в ходе эволюции происходил прогресс через бесконечно малые градации от чисто физических и бессознательных жертв индивида ради благополучия вида до жертв, приносимых сознательно. Я имею в виду, что от начала до конца жертвы, если свести их к низшим терминам, имеют одну и ту же сущностную природу: до последнего, как и вначале, вовлечена потеря телесной субстанции. Когда часть родительского тела отделяется в виде геммулы, или яйца, или плода, материальная жертва заметна: и когда мать дает молоко, поглощая которое молодая особь растет, нельзя сомневаться, что здесь также есть материальная жертва. Но хотя материальная жертва не проявляется, когда молодые особи получают пользу от действий в их пользу; тем не менее, поскольку никакое усилие не может быть сделано без эквивалентной потери ткани, и поскольку телесная потеря пропорциональна расходу, который происходит без возмещения в потребленной пище, из этого следует, что усилия, затраченные на воспитание потомства, действительно представляют часть родительской субстанции; которая теперь отдается косвенно, а не прямо.

Самопожертвование, таким образом, не менее первобытно, чем самосохранение. Будучи в своей простой физической форме абсолютно необходимым для продолжения жизни с самого начала; и будучи расширенным в своей автоматической форме как незаменимый для поддержания расы в значительно продвинутых типах; и будучи развитым до своих полусознательных и сознательных форм, наряду с постоянным и сложным уходом, посредством которого потомство высших существ доводится до зрелости, альтруизм эволюционировал одновременно с эгоизмом. Как было указано в ранней главе, те же превосходства, которые позволили индивиду лучше сохранять себя, позволили ему лучше сохранять индивидов, происходящих от него; и каждый высший вид, используя свои улучшенные способности прежде всего для эгоистической выгоды, распространялся пропорционально тому, как он использовал их во вторую очередь для альтруистической выгоды.

Обязательность альтруизма, понятого таким образом, действительно не меньше, чем обязательность эгоизма, как было показано в последней главе. Ибо в то время как, с одной стороны, невыполнение нормальных эгоистических действий влечет за собой ослабление или потерю жизни, а следовательно, потерю способности выполнять альтруистические действия, с другой стороны, такой дефект альтруистических действий, который вызывает смерть потомства или его неадекватное развитие, влечет за собой исчезновение из будущих поколений той природы, которая недостаточно альтруистична — тем самым уменьшая средний эгоизм. Короче говоря, каждый вид постоянно очищает себя от чрезмерно эгоистичных индивидов, в то время как он теряет чрезмерно альтруистичных индивидов.

§ 76. Как происходило продвижение по степеням от бессознательного родительского альтруизма к сознательному родительскому альтруизму высшего рода, так происходило продвижение по степеням от альтруизма семьи к социальному альтруизму.

Факт, который следует отметить в первую очередь, заключается в том, что только там, где альтруистические отношения в домашней группе достигли высокоразвитых форм, возникают условия, делающие возможным полное развитие альтруистических отношений в политической группе. Племена, в которых преобладает промискуитет или в которых брачные отношения носят временный характер, и племена, в которых полиандрия влечет за собой иным образом неопределенные отношения, неспособны к значительной организации. Не показывают себя способными к принятию тех высоких форм социального сотрудничества, которые требуют должного подчинения себя другим, и народы, которые привычно полигамны. Только там, где моногамный брак стал общим и в конечном итоге универсальным — только там, где вследствие этого были установлены теснейшие кровные узы — только там, где семейный альтруизм наиболее поощрялся, социальный альтруизм стал заметным. Достаточно вспомнить сложные формы арийской семьи, как описано сэром Генри Мэном и другими, чтобы увидеть, что семейное чувство, сначала распространившееся на род и племя, а затем на общество, сформированное из родственных племен, подготовило путь для чувства товарищества среди граждан не одного происхождения.

Признавая этот естественный переход, мы здесь главным образом озабочены тем, чтобы заметить, что на протяжении последних стадий прогресса, как и на протяжении прежних, увеличение эгоистических удовлетворений зависело от роста внимания к удовлетворениям других. Созерцая линию последовательных родителей и потомков, мы видим, что каждый, будучи в молодости способным жить благодаря жертвам, которые приносят для него предшественники, сам делает, будучи взрослым, эквивалентные жертвы для преемников, и что, в отсутствие этого общего балансирования полученных благ отданными благами, линия вымирает. Аналогично, очевидно, что в обществе каждое поколение членов, обязанное за такие блага, которые дает им социальная организация, предыдущим поколениям, которые своими жертвами выработали эту организацию, призвано приносить для последующих поколений такие родственные жертвы, которые по крайней мере поддержат эту организацию, если не улучшат ее: альтернативой является упадок и окончательный распад общества, подразумевающий постепенное уменьшение эгоистических удовлетворений его членов.

И теперь мы готовы рассмотреть несколько способов, которыми в социальных условиях личное благополучие зависит от должного внимания к благополучию других. Уже выводы, которые должны быть сделаны, были предвосхищены. Как в главе о биологическом взгляде подразумевались выводы, определенно изложенные в последней главе, так в главе о социологическом взгляде подразумевались выводы, которые должны быть определенно изложены здесь. Некоторые из них достаточно банальны, но они должны, тем не менее, быть указаны, поскольку изложение было бы неполным без них.

§ 77. Во-первых, следует рассмотреть тот негативный альтруизм, который подразумевается таким обузданием эгоистических импульсов, которое предотвращает прямую агрессию.

Как было показано ранее, если люди вместо того, чтобы жить раздельно, должны объединиться для защиты или для других целей, они должны по отдельности пожинать больше добра, чем зла от союза. В среднем, каждый должен терять меньше от антагонизмов тех, с кем он связан, чем он выигрывает от ассоциации. В самом начале, следовательно, то увеличение эгоистических удовлетворений, которое приносит социальное состояние, может быть куплено только альтруизмом, достаточным для того, чтобы вызвать некоторое признание притязаний других: если не добровольное признание, то, по крайней мере, принудительное признание.

В то время как признание является лишь того низшего рода, который обусловлен страхом возмездия или предписанного наказания, эгоистический выигрыш от ассоциации невелик, и он становится значительным только по мере того, как признание становится добровольным — то есть более альтруистическим. Там, где, как среди некоторых диких австралийцев, не существует предела праву сильнейшего, и мужчины сражаются, чтобы завладеть женщинами, в то время как жены одного мужчины сражаются между собой из-за него, преследование эгоистических удовлетворений сильно затруднено. Помимо телесной боли, иногда причиняемой каждому конфликтом, и большей или меньшей последующей неспособности достичь личных целей, существует растрата энергии, связанная с поддержанием готовности к самообороне, и существует сопутствующее занятие сознания эмоциями, которые в среднем являются неприятными. Более того, первичная цель безопасности в присутствии внешних врагов плохо достигается пропорционально тому, как существуют внутренние антагонизмы, такое содействие удовлетворениям, которое приносит промышленное сотрудничество, не может быть получено, и мало мотива трудиться ради дополнительных благ, когда продукты труда небезопасны. И от этой ранней стадии до сравнительно поздних стадий мы можем проследить в ношении оружия, в ведении семейных распрей и в принятии ежедневных мер предосторожности для безопасности способы, которыми эгоистические удовлетворения каждого уменьшаются из-за дефицита того альтруизма, который сдерживает явное причинение вреда другим.

Частные интересы индивида в среднем лучше обслуживаются не только пропорционально тому, как он сам воздерживается от прямой агрессии, но также, в среднем, пропорционально тому, как ему удается уменьшить агрессию своих собратьев друг на друга. Распространенность антагонизма среди окружающих препятствует деятельности, осуществляемой каждым в погоне за удовлетворениями; и, вызывая беспорядок, делает полезные результаты деятельности более сомнительными. Следовательно, каждый выигрывает эгоистически от роста альтруизма, который побуждает каждого помогать в предотвращении или уменьшении насилия других.

То же самое справедливо, когда мы переходим к тому альтруизму, который сдерживает чрезмерный эгоизм, проявляющийся в нарушениях контракта. Общее принятие максимы, что честность — лучшая политика, подразумевает общий опыт того, что удовлетворение эгоцентрических чувств в конечном итоге поддерживается таким сдерживанием их, которое поддерживает справедливые сделки. И здесь, как и прежде, каждый лично заинтересован в обеспечении хорошего обращения своих собратьев друг с другом. Ибо бесчисленными способами беды навлекаются на каждого распространенностью мошеннических сделок. Как знает каждый, чем больше счетов лавочника остается неоплаченными некоторыми покупателями, тем выше должны быть цены, которые платят другие покупатели. Чем больше производители теряют из-за дефектного сырья или небрежности рабочих, тем больше они должны взимать за свои ткани с покупателей. Чем менее люди заслуживают доверия, тем выше поднимается процентная ставка, тем больше становится объем накопленного капитала, тем больше препятствия для промышленности. Чем дальше торговцы и люди в целом выходят за пределы своих средств и закладывают собственность других в спекуляциях, тем серьезнее те коммерческие паники, которые приносят бедствия множеству и пагубно влияют на всех.

Это вводит нас в третий способ, которым такое личное благополучие, которое является результатом соразмерности полученных благ затраченным трудам, зависит от совершения определенных жертв ради социального благополучия. Человек, который, расходуя свою энергию полностью на частные дела, отказывается беспокоиться об общественных делах, гордясь своей мудростью в ведении собственных дел, слеп к тому факту, что его собственные дела возможны только благодаря поддержанию здорового социального состояния, и что он проигрывает во всем из-за дефектного государственного устройства. Там, где много единомышленников с ним — где, как следствие, должности заполняются политическими авантюристами и мнение склоняется демагогами — где взяточничество порочит отправление правосудия и делает мошеннические государственные сделки привычными, тяжелые наказания падают на общество в целом, и, среди прочих, на тех, кто таким образом делал все для себя и ничего для общества. Их инвестиции небезопасны; взыскание их долгов затруднено, и даже их жизни менее безопасны, чем они были бы в противном случае.

Так что от таких альтруистических действий, которые подразумеваются, во-первых, в том, чтобы быть справедливым, во-вторых, в том, чтобы видеть, что справедливость совершается между другими, и, в-третьих, в поддержании и улучшении агентств, посредством которых отправляется правосудие, зависят в значительной мере эгоистические удовлетворения каждого.

§ 78. Но отождествление личного преимущества с преимуществом сограждан гораздо шире этого. Различными другими способами благополучие каждого растет и падает вместе с благополучием всех.

Слабый человек, оставленный обеспечивать свои собственные потребности, страдает, получая меньшее количество пищи и других предметов первой необходимости, чем он мог бы получить, будь он сильнее. В сообществе, состоящем из слабых людей, которые разделяют свой труд и обмениваются продуктами, все страдают от слабости своих собратьев. Количество каждого вида продукта становится недостаточным из-за дефицита рабочей силы; и доля, которую каждый получает за такую долю своего собственного продукта, которую он может позволить себе отдать, относительно мала. Точно так же, как содержание нищих, пациентов больниц, обитателей приютов и других, которые потребляют, но не производят, оставляет для распределения между производителями меньший запас товаров, чем существовал бы, если бы не было неспособных; так должен оставаться меньший запас товаров для распределения, чем больше число неэффективных производителей, или чем больше средний дефицит производящей силы. Следовательно, все, что уменьшает силу людей в целом, ограничивает удовлетворения каждого, делая средства к ним более дорогими.

Более непосредственно и более очевидно его касается телесное благополучие его собратьев; ибо их телесное неблагополучие, когда оно принимает определенные формы, склонно приносить подобное телесное неблагополучие ему. Если он сам не подвергается нападению холеры, или оспы, или тифа, когда они вторгаются в его окрестности, он часто страдает от наказания через своих близких. В условиях, распространяющих ее, его жена подхватывает дифтерию, или его слуга слег со скарлатиной, или его дети подхватывают то одно, то другое инфекционное заболевание. Сложите вместе непосредственные и отдаленные беды, приносимые ему год за годом эпидемиями, и станет очевидно, что его эгоистические удовлетворения значительно способствуют таким альтруистическим действиям, которые делают болезнь менее распространенной.

С умственными, как и с телесными состояниями сограждан, его удовольствия бесчисленными способами связаны. Глупость, как и слабость, повышает стоимость товаров. Там, где земледелие не улучшено, цены на продовольствие выше, чем они были бы в противном случае; там, где устаревшая рутина сохраняется в торговле, ненужные расходы на распределение давят на всех; там, где нет изобретательности, каждый теряет выгоды, которые распространяют улучшенные приспособления. Другие, кроме экономических, беды происходят от средней неинтеллектуальности — периодически через мании и паники, которые возникают, потому что торговцы бросаются стадами все покупать или все продавать; и привычно через плохое отправление правосудия, которое люди и правители одинаково игнорируют, преследуя тот или иной законодательный блуждающий огонек. Ближе и яснее зависимость его личных удовлетворений от умственных состояний других, которую каждый испытывает в своем домашнем хозяйстве. Непунктуальность и отсутствие системы — постоянные источники раздражения. Неумелость повара вызывает частое раздражение и иногда несварение желудка. Недостаток предусмотрительности у горничной приводит к падению через ведро в темном коридоре. А невнимание к сообщению или забывчивость при его передаче влечет за собой неудачу в важном деле. Каждый, следовательно, выигрывает эгоистически от такого альтруизма, который помогает в повышении среднего интеллекта. Я не имею в виду такой альтруизм, который облагает налогом налогоплательщиков, чтобы умы детей могли быть наполнены датами, и именами, и сплетнями о королях, и рассказами о битвах, и другой бесполезной информацией, никакое количество которой не сделает их способными работниками или хорошими гражданами; но я имею в виду такой альтруизм, который помогает распространять знание о природе вещей и культивировать силу применения этого знания.

Еще раз, каждый имеет частный интерес в общественной морали и выигрывает от ее улучшения. Не только в больших масштабах, через агрессии и нарушения контракта, через фальсификации и неполные меры, каждый страдает от общей недобросовестности; но и в более многочисленных малых способах. Теперь это через неправдивость того, кто дает хорошую характеристику плохому слуге; теперь это из-за безрассудства прачки, которая, используя отбеливающие агенты, чтобы сэкономить хлопоты при стирке, уничтожает его белье; теперь это через разыгранную ложь пассажиров железной дороги, которые, разбросанными пальто, заставляют его поверить, что все места в купе заняты, когда это не так. Вчера болезнь его ребенка из-за гнилых газов привела к обнаружению стока, который засорился, потому что он был плохо сделан нечестным строителем под надзором небрежного или подкупленного инспектора. Сегодня рабочие, нанятые для исправления этого, приносят ему расходы и неудобства, бездельничая; и их низкий стандарт работы, определенный принципом юнионистов, что лучшие работники не должны дискредитировать худших, превосходя их в эффективности, он может проследить до аморального убеждения, что недостойные должны жить так же хорошо, как достойные. Завтра оказывается, что работа для водопроводчика была обеспечена ущербом, который нанесли каменщики.

Таким образом, улучшение других, физически, интеллектуально и морально, лично касается каждого; поскольку их несовершенства сказываются на повышении стоимости всех товаров, которые он покупает, на увеличении налогов и сборов, которые он платит, и на потерях времени, хлопотах и деньгах, ежедневно приносимых небрежностью, глупостью или недобросовестностью других.

§ 79. Очень очевидны некоторые более непосредственные связи между личным благополучием и служением благополучию окружающих. Беды, переносимые теми, чье поведение несимпатично, и выгоды для себя, которые приносит неэгоистичное поведение, показывают это.

То, что кто-то сформулировал свой опыт, сказав, что условия успеха — это твердое сердце и здоровое пищеварение, удивительно, учитывая многие доказательства того, что успех, даже материального рода, сильно зависящий, как он зависит, от добрых услуг других, поддерживается всем, что создает добрую волю у других. Контраст между процветанием тех, кто к умеренным способностям присоединяет натуры, которые порождают дружбу своей добротой, и невзгодами тех, кто, хотя и обладает превосходными способностями и большими приобретениями, вызывает неприязнь своей твердостью или безразличием, должен навязать всем истину, что эгоистические удовольствия поддерживаются альтруистическими действиями.

Это увеличение личной выгоды, достигнутое путем принесения пользы другим, лишь частично достигается там, где эгоистичный мотив побуждает кажущееся неэгоистичным действие: оно полностью достигается только там, где действие действительно неэгоистично. Хотя услуги, оказанные с целью когда-нибудь получить выгоду от взаимных услуг, отвечают до определенной степени; тем не менее, обычно они отвечают только до степени принесения эквивалентов взаимных услуг. Те, которые приносят больше, чем эквиваленты, — это те, которые не побуждаются никакими мыслями об эквивалентах. Ибо очевидно, что именно спонтанный поток доброй натуры, не только в больших актах жизни, но и во всех ее деталях, порождает у окружающих привязанности, побуждающие к безграничной благожелательности.

Помимо содействия процветанию, другие действия, касающиеся других, способствуют саморегулирующимся удовольствиям, порождая благоприятную среду. С симпатизирующим существом каждый чувствует больше симпатии, чем с другими. Все ведут себя с более чем обычной любезностью к человеку, который ежечасно раскрывает любящую натуру. Такой человек практически окружен миром лучших людей, чем тот, кто менее привлекателен. Если мы противопоставим состояние человека, обладающего всеми материальными средствами для счастья, но изолированного своим абсолютным эгоизмом, состоянию альтруистического человека, относительно бедного средствами, но богатого друзьями, мы можем увидеть, что различные удовольствия, которые нельзя купить за деньги, приходят в изобилии к последнему и недоступны для первого.

В то время как, следовательно, существует один вид действий, касающихся других, способствующих процветанию сограждан в целом, который допускает преднамеренное преследование из мотивов, которые отдаленно являются саморегулирующимися — убеждение заключается в том, что личное благополучие зависит в значительной мере от благополучия общества — существует дополнительный вид действий, касающихся других, не имеющий в себе элемента сознательного саморегулирования, который, тем не менее, в значительной степени способствует эгоистическим удовлетворениям.

§ 80. Существуют и другие способы, которыми эгоизм, не квалифицированный альтруизмом, обычно терпит неудачу. Он уменьшает совокупность эгоистического удовольствия, уменьшая в нескольких направлениях способность к удовольствию.

Самоудовлетворения, рассматриваемые отдельно или в совокупности, теряют свою интенсивность из-за того слишком большого упорства в них, которое возникает, если они становятся исключительными объектами преследования. Закон, что функция влечет за собой растрату, и что способности, приносящие удовольствие своим действием, не могут действовать непрерывно без истощения и сопутствующего пресыщения, имеет следствие, что интервалы, в течение которых альтруистические действия поглощают энергию, являются интервалами, в течение которых способность к эгоистическому удовольствию восстанавливает свою полную степень. Чувствительность к чисто личным удовольствиям поддерживается на более высоком уровне теми, кто служит удовольствиям других, чем теми, кто посвящает себя полностью личным удовольствиям.

Это, что проявляется даже тогда, когда прилив жизни высок, становится еще более явным, когда жизнь убывает. Именно в зрелости и старости мы особенно видим, как, по мере того как эгоистические удовольствия слабеют, альтруистические действия приходят, чтобы возродить их в новых формах. Контраст между восторгом ребенка от новизны, ежедневно раскрываемой, и безразличием, которое приходит по мере того, как мир вокруг становится знакомым, пока, во взрослой жизни, не остается сравнительно мало вещей, которые доставляют большое удовольствие, вызывает у всех размышление, что с годами удовольствия приедаются. И тем, кто думает, становится ясно, что только через симпатию удовольствия могут быть косвенно получены от вещей, которые перестали приносить удовольствия непосредственно. В удовольствиях, получаемых родителями от удовольствий их потомства, это заметно показано. Банально, как замечание, что люди живут заново в своих детях, необходимо здесь записать его как напоминание нам о том способе, которым, по мере того как эгоистические удовлетворения в жизни угасают, альтруизм обновляет их, в то время как он преображает их.

Мы таким образом введены в более общее соображение — эгоистический аспект альтруистического удовольствия. Не то, чтобы это место для обсуждения вопроса о том, может ли эгоистический элемент быть исключен из альтруизма, ни это место для различения между альтруизмом, который преследуется с предвидением приятного чувства, которое должно быть достигнуто через него, и альтруизмом, который, хотя он достигает этого приятного чувства, не делает преследование его мотивом. Здесь мы озабочены фактом, что, сознательно или неосознанно полученное, состояние ума, сопровождающее альтруистическое действие, будучи приятным состоянием, должно быть засчитано в сумму удовольствий, которые индивид может получить, и в этом смысле не может быть иным, чем эгоистическим. Что мы должны так рассматривать его, доказано при наблюдении, что это удовольствие, как удовольствия в целом, способствует физическому процветанию эго. Как любая другая приятная эмоция поднимает прилив жизни, так и приятная эмоция, которая сопровождает благожелательное действие. Как нельзя отрицать, что боль, вызванная видом страдания, подавляет жизненные функции — иногда даже до степени остановки действия сердца, как у того, кто падает в обморок при виде хирургической операции, так нельзя отрицать, что радость, ощущаемая при наблюдении радости других, возвышает жизненные функции. Следовательно, как бы мы ни колебались классифицировать альтруистическое удовольствие как высший вид эгоистического удовольствия, мы обязаны признать факт, что его непосредственные эффекты в увеличении жизни и тем самым содействии личному благополучию подобны эффектам удовольствий, которые являются непосредственно эгоистическими. И следствие, которое должно быть сделано, должно быть таково, что чистый эгоизм, даже в своих непосредственных результатах, менее успешно эгоистичен, чем эгоизм, должным образом квалифицированный альтруизмом, который, помимо достижения дополнительных удовольствий, достигает также, через повышенную жизненность, большую способность к удовольствиям в целом.

То, что диапазон эстетических удовольствий шире для альтруистической натуры, чем для эгоистической натуры, — это также истина, которую нельзя упускать из виду. Радости и печали человеческих существ формируют главный элемент в предмете искусства, и, очевидно, удовольствия, которые дает искусство, увеличиваются по мере того, как чувство товарищества с этими радостями и печалями усиливается. Если мы противопоставим раннюю поэзию, занятую главным образом войной и удовлетворяющую дикие инстинкты описаниями кровавых побед, поэзии современных времен, в которой кровавое составляет лишь малую часть, в то время как большая часть, имеющая дело с более нежными привязанностями, привлекает чувства читателей на сторону слабых; нам показано, что с развитием более альтруистической натуры была открыта сфера удовольствия, недоступная для черствого эгоизма варварских времен. Так же, между художественной литературой прошлого и художественной литературой настоящего, есть разница, что в то время как одна была почти исключительно занята делами правящих классов и находила свои сюжеты в их антагонизмах и делах насилия, другая, главным образом принимая истории мирной жизни за свои предметы, и в значительной степени жизнь более скромных классов, раскрывает новый мир интереса в повседневных удовольствиях и болях обычных людей. Подобный контраст существует между ранними и поздними формами пластического искусства. Когда не представляли акты поклонения, настенные скульптуры и настенные росписи ассирийцев и египтян, или украшения храмов среди греков, представляли дела завоевания; тогда как в современные времена, в то время как работы, которые прославляют разрушительные действия, менее многочисленны, существует возрастающее число работ, удовлетворяющих более добрым чувствам зрителей. Чтобы увидеть, что те, кто не заботится о чувствах других существ, по определению исключены из широкого диапазона эстетических удовольствий, достаточно спросить, можно ли ожидать, что люди, которые наслаждаются собачьими боями, оценят «Аделаиду» Бетховена, или что «In Memoriam» Теннисона сильно взволнует банду осужденных.

§ 81. С самого зарождения жизни, следовательно, эгоизм зависел от альтруизма, как альтруизм зависел от эгоизма, и в ходе эволюции взаимные услуги обоих увеличивались.

Физическое и бессознательное самопожертвование родителей для формирования потомства, которое низшие живые существа проявляют час за часом, показывает нам в своей примитивной форме альтруизм, который делает возможным эгоизм индивидуальной жизни и роста. По мере того как мы поднимаемся к высшим ступеням существ, этот родительский альтруизм становится прямой уступкой только части тела, соединенной с возрастающим вкладом от остатка в форме ткани, растраченной в усилиях, сделанных от имени потомства. Эта косвенная жертва субстанции, заменяющая все больше и больше прямую жертву по мере того, как родительский альтруизм становится выше, продолжает до последнего представлять также альтруизм, который является иным, чем родительский; поскольку это, тоже, подразумевает потерю субстанции при совершении усилий, которые не приносят своего возврата в личном возвеличивании.

После того, как мы отметили, как среди человечества родительский альтруизм и семейный альтруизм переходят в социальный альтруизм, мы заметили, что общество, как и вид, выживает только при условии, что каждое поколение его членов должно уступать следующему блага, эквивалентные тем, которые оно получило от последнего. И это подразумевает, что забота о семье должна быть дополнена заботой об обществе.

Полнота эгоистических удовлетворений в ассоциированном состоянии, зависящая прежде всего от поддержания нормального отношения между затраченными усилиями и полученными благами, которое лежит в основе всей жизни, подразумевает альтруизм, который как побуждает к справедливому поведению, так и побуждает к обеспечению справедливости. Благополучие каждого вовлечено в благополучие всех различными другими способами. Все, что способствует их бодрости, касается его, ибо это уменьшает стоимость всего, что он покупает. Все, что способствует их свободе от болезней, касается его, ибо это уменьшает его собственную подверженность болезням. Все, что повышает их интеллект, касается его, ибо неудобства ежедневно навлекаются на него невежеством или глупостью других. Все, что повышает их моральный характер, касается его, ибо на каждом шагу он страдает от средней недобросовестности.

Гораздо более непосредственно его эгоистические удовлетворения зависят от тех альтруистических действий, которые привлекают симпатии других. Отчуждая окружающих, эгоизм теряет некупленную помощь, которую они могут оказать; исключает широкий диапазон социальных удовольствий и не получает тех возвышений удовольствия и смягчений боли, которые приходят от чувства товарищества людей с теми, кого они любят.

Наконец, чрезмерный эгоизм побеждает сам себя, навлекая неспособность к счастью. Чисто эгоистические удовлетворения становятся менее острыми из-за пресыщения, даже в более ранней части жизни, и почти исчезают в более поздней; менее пресыщающие удовлетворения альтруизма упускаются на протяжении всей жизни, и особенно в той последней части, когда они в значительной степени заменяют эгоистические удовлетворения; и существует недостаток восприимчивости к эстетическим удовольствиям высших порядков.

Должно быть добавлено указание на истину, почти совсем не признанную, что эта зависимость эгоизма от альтруизма выходит за пределы каждого общества и стремится всегда к универсальности. То, что внутри каждого общества она становится больше по мере того, как прогрессирует социальная эволюция, подразумевающая увеличение взаимной зависимости, не нуждается в доказательстве; и следствием является то, что по мере того, как зависимость обществ друг от друга увеличивается коммерческими сношениями, внутреннее благополучие каждого становится предметом заботы других. То, что обнищание любой страны, уменьшающее как ее производящие, так и потребляющие силы, пагубно сказывается на людях стран, торгующих с ней, является общим местом политической экономии. Более того, у нас был в последние годы обильный опыт промышленных расстройств, через которые бедствие приносится нации, не непосредственно затронутой войнами между другими нациями. И если каждое сообщество имеет эгоистические удовлетворения своих членов, уменьшенные агрессиями соседних сообществ друг на друга, еще больше оно имеет их уменьшенными своими собственными агрессиями. Тот, кто отмечает, как в различных частях мира беспринципная жадность завоевания, прикрытая притворствами распространения благословений британского правления и британской религии, сейчас реагирует к огромному ущербу промышленных классов дома, одинаково увеличивая расходы и парализуя торговлю, может увидеть, что эти промышленные классы, поглощенные вопросами о капитале и труде и считающие себя незатронутыми нашими делами за рубежом, страдают от недостатка того широко охватывающего альтруизма, который должен настаивать на справедливых сделках с другими народами, цивилизованными или дикими. И он может также увидеть, что помимо этих непосредственных бед, они будут в течение поколения страдать от бед, которые должны проистекать из возрождения типа социальной организации, который производят агрессивные действия, и от пониженного морального тона, который является его сопровождением.

ГЛАВА XIII. ИСПЫТАНИЕ И КОМПРОМИСС.

§ 82. В предыдущих двух главах были изложены дело в пользу Эгоизма и дело в пользу Альтруизма. Они конфликтуют; и мы должны теперь рассмотреть, какой вердикт должен быть вынесен.

Если противоположные утверждения по отдельности обоснованы, или даже если каждое из них обосновано частично, вывод должен быть таков, что чистый эгоизм и чистый альтруизм оба нелегитимны. Если максима «Живи для себя» неверна, то также и максима «Живи для других». Следовательно, компромисс — единственная возможность.

Это заключение, хотя уже кажущееся неизбежным, я здесь не излагаю как доказанное. Цель этой главы — оправдать его в полной мере, и я провозглашаю его в самом начале, потому что аргументы, которые будут использованы, будут лучше поняты, если заключение, к которому они сходятся, находится в поле зрения читателя.

Как мы должны вести дискуссию, чтобы наиболее ясно выявить эту необходимость компромисса? Возможно, лучший способ будет состоять в том, чтобы изложить одно из двух притязаний в его крайней форме и наблюдать подразумеваемые абсурды. Поступать так с принципом чистого эгоизма было бы пустой тратой места. Каждый видит, что неконтролируемое удовлетворение личных желаний от момента к моменту, в абсолютном пренебрежении ко всем другим существам, вызвало бы всеобщий конфликт и социальный распад. Принцип чистого неэгоизма, менее очевидно вредный, может поэтому быть выбран лучше.

Существуют два аспекта, под которыми доктрина, что счастье других является истинной этической целью, представляет себя. «Другие» могут быть поняты лично, как индивиды, с которыми мы находимся в прямых отношениях, или они могут быть поняты безлично, как составляющие сообщество. Поскольку самоотречение, подразумеваемое чистым альтруизмом, касается, не имеет значения, в каком смысле используются «другие». Но критика будет облегчена различением между этими двумя формами его. Мы возьмем последнюю форму первой.

§ 83. Это обязывает нас к рассмотрению «принципа наибольшего счастья» в том виде, в каком он был сформулирован Бентамом и его последователями. Учение о том, что «всеобщее счастье» должно быть целью стремлений, в действительности не отождествляется открыто с чистым альтруизмом. Но поскольку, если всеобщее счастье является надлежащей целью деятельности, индивидуальный деятель должен рассматривать свою долю в нем просто как единицу в совокупности, которую он не должен ценить выше любой другой единицы, отсюда следует, что, так как эта единица почти бесконечно мала по сравнению с совокупностью, его действие, если оно направлено исключительно на достижение всеобщего счастья, если и не является абсолютно альтруистическим, то настолько близко к таковому, насколько это возможно. Следовательно, теорию, которая делает всеобщее счастье непосредственной целью стремлений, можно справедливо рассматривать как одну из форм чистого альтруизма, подлежащую здесь критике.

Как для обоснования этой интерпретации, так и для предоставления определенного положения, с которым можно иметь дело, позвольте мне начать с цитирования отрывка из работы г-на Милля «Утилитаризм»:

«Принцип наибольшего счастья, — говорит он, — это лишь набор слов, лишенный рационального значения, если счастье одного человека, предполагаемое равным по степени (с учетом надлежащих поправок на вид), не считается в точности равным счастью другого. При соблюдении этих условий изречение Бентама: "каждый должен считаться за одного, никто — более чем за одного", может быть записано под принципом полезности в качестве пояснительного комментария» (стр. 91).

Теперь, хотя значение «наибольшего счастья» как цели здесь до некоторой степени определено, потребность в дальнейшем определении ощущается в тот момент, когда мы пытаемся решить, каким образом регулировать поведение для достижения этой цели. Первый вопрос, который возникает, заключается в следующем: должны ли мы рассматривать этот «принцип наибольшего счастья» как принцип руководства для сообщества в его корпоративном качестве, или как принцип руководства для его членов, рассматриваемых по отдельности, или и то, и другое? Если ответ заключается в том, что этот принцип должен быть принят как руководство для действий правительства, а не для действий индивида, мы сразу же сталкиваемся с вопросом: что должно быть руководством для действий индивида? Если индивидуальное действие не должно регулироваться исключительно с целью достижения «наибольшего счастья наибольшего числа людей», требуется какой-то другой принцип регулирования индивидуального действия, и «принцип наибольшего счастья» не обеспечивает необходимого этического стандарта. Если же возразить, что индивид в своем качестве политической единицы должен принять содействие всеобщему счастью в качестве своей цели, отдавая свой голос или иным образом воздействуя на законодательный орган с прицелом на эту цель, и что в этой мере ему предоставляется руководство, то возникает дальнейший вопрос: откуда должно исходить руководство для остальной части индивидуального поведения, составляющей его подавляющую часть? Если эта частная часть индивидуального поведения не должна иметь всеобщее счастье в качестве своей прямой цели, то этический стандарт, отличный от предложенного, еще предстоит найти.

Следовательно, если чистый альтруизм в такой формулировке не признает свою неадекватность, он должен оправдать себя как достаточное правило для всего поведения, как индивидуального, так и социального. Мы сначала рассмотрим его как предполагаемый правильный принцип государственной политики, а затем как предполагаемый правильный принцип частного действия.

§ 84. При попытке точно понять утверждение о том, что при принятии всеобщего счастья в качестве цели правило должно быть таким: «каждый должен считаться за одного, никто — более чем за одного», возникает идея распределения. Мы не можем сформировать представление о распределении, не думая о чем-то распределяемом и о получателях этого чего-то. Чтобы мы могли ясно представить себе это положение, мы должны ясно представить себе оба этих его элемента. Давайте сначала возьмем получателей.

«Каждый должен считаться за одного, никто — более чем за одного». Означает ли это, что в отношении того, что распределяется, каждый должен иметь одинаковую долю, независимо от его характера, независимо от его поведения? Должен ли пассивный получать столько же, сколько активный? Должен ли бесполезный получать столько же, сколько полезный? Должен ли преступник получать столько же, сколько добродетельный? Если распределение должно производиться без учета природы и поступков получателей, то необходимо показать, что система, которая уравнивает, насколько это возможно, обращение с хорошими и плохими, будет полезной. Если распределение не должно быть беспорядочным, то формула исчезает. Распределяемое нечто должно распределяться иначе, чем путем равного деления. Должно быть приведение количеств в соответствие с заслугами; и мы остаемся в неведении относительно способа такого приведения — нам приходится искать другое руководство.

Давайте теперь спросим, что же является тем самым, что подлежит распределению? Первая идея, которая приходит на ум, заключается в том, что само счастье должно быть разделено между всеми. В буквальном смысле представления о том, что наибольшее счастье должно быть искомой целью и что при его распределении каждый должен считаться за одного и никто — более чем за одного, подразумевают, что счастье — это нечто такое, что можно разрезать на части и раздать. Это, однако, невозможная интерпретация. Но после признания ее невозможности возвращается вопрос: что же это такое, в отношении чего каждый должен считаться за одного и никто — более чем за одного?

Должна ли интерпретация заключаться в том, что конкретные средства к счастью должны быть разделены поровну? Предполагается ли, что всем должны быть распределены в равных долях предметы первой необходимости, удобства, средства для развлечения? Как концепция, это более защитимо. Но, оставляя в стороне вопрос политики — оставляя в стороне вопрос о том, было бы наибольшее счастье в конечном счете обеспечено таким процессом (что, очевидно, было бы не так), при рассмотрении оказывается, что наибольшее счастье не могло бы быть обеспечено таким образом даже приблизительно. Различия в возрасте, росте, конституциональных потребностях, различия в активности и, как следствие, в расходах, различия в желаниях и вкусах привели бы к неизбежному результату, что материальные средства к счастью, которые получал каждый, были бы более или менее не приспособлены к его требованиям. Даже если бы покупательная способность была разделена поровну, наибольшее счастье не было бы достигнуто, если бы каждый считался за одного и никто — более чем за одного; поскольку, так как способности к использованию приобретенных средств к счастью варьировались бы как в зависимости от конституции, так и от стадии жизни, средства, которых приблизительно хватило бы для удовлетворения потребностей одного, были бы крайне недостаточны для удовлетворения потребностей другого, и, таким образом, наибольшая сумма счастья не была бы получена: средства могли бы быть распределены неравномерно таким образом, который привел бы к большей сумме.

Но теперь, если само счастье нельзя разрезать и распределить поровну, и если равное деление материальных средств к счастью не привело бы к наибольшему счастью, что же является тем, что должно быть распределено таким образом? Что же это такое, в отношении чего каждый должен считаться за одного и никто — более чем за одного? Похоже, существует только одна возможность. Остается лишь поровну распределить условия, при которых каждый может стремиться к счастью. Ограничения действий — степени свободы и сдержанности — должны быть одинаковыми для всех. Каждый должен иметь столько же свободы для достижения своих целей, сколько совместимо с поддержанием равных свобод для достижения своих целей другими; и один, как и другой, должен пользоваться тем, что его усилия, осуществляемые в этих пределах, позволяют получить. Но сказать, что в отношении этих условий каждый должен считаться за одного и никто — более чем за одного, — это просто сказать, что справедливость должна соблюдаться.

Таким образом, рассматриваемый как принцип государственной политики, принцип Бентама при анализе превращается в принцип, которым он пренебрегает. Этическим стандартом, которым должны руководствоваться законодательные действия, становится не всеобщее счастье, а всеобщая справедливость. И так альтруистическая теория в этой форме рушится.

§ 85. От рассмотрения доктрины о том, что всеобщее счастье должно быть целью общественных действий, мы переходим теперь к рассмотрению доктрины о том, что оно должно быть целью частных действий.

Утверждается, что с точки зрения чистого разума счастье других имеет не меньшее право быть объектом стремления для каждого, чем личное счастье. Рассматриваемые как части целого, счастье, ощущаемое самим собой, и такое же счастье, ощущаемое другим, имеют равную ценность; и отсюда делается вывод, что, рационально оцениваемое, обязательство тратить усилия на благо других столь же велико, как и обязательство тратить усилия на свое собственное благо. Считая, что утилитарная система морали, правильно понятая, гармонирует с христианской максимой «Возлюби ближнего своего, как самого себя», г-н Милль говорит, что «в вопросе между его собственным счастьем и счастьем других утилитаризм требует от него быть столь же строго беспристрастным, как незаинтересованный и доброжелательный наблюдатель» (стр. 24). Давайте рассмотрим альтернативные интерпретации, которые могут быть даны этому утверждению.

Предположим, во-первых, что определенное количество счастья каким-то образом стало доступным без специального участия A, B, C или D, составляющих рассматриваемую группу. Тогда положение заключается в том, что каждый должен быть готов к тому, чтобы это количество счастья было в равной степени доступно для наслаждения одним или несколькими другими, как и им самим. Незаинтересованный и доброжелательный наблюдатель в таком случае явно постановил бы, что никто не должен иметь больше счастья, чем другой. Но здесь, предполагая, как мы это делаем, что количество счастья стало доступным без участия кого-либо из группы, простая справедливость диктует то же самое. Поскольку никто никоим образом не установил притязание, отличное от притязаний других, их притязания равны; и должное уважение к справедливости со стороны каждого не позволит ему монополизировать счастье.

Теперь предположим другой случай. Предположим, что количество счастья стало доступным благодаря усилиям одного члена группы. Предположим, что A приобрел трудом некоторое материальное средство к счастью. Он решает действовать так, как распорядился бы незаинтересованный и доброжелательный наблюдатель. Что он решит? — что распорядился бы наблюдатель? Давайте рассмотрим возможные предположения, взяв сначала наименее разумное.

Наблюдателя можно представить как решающего, что труд, затраченный A на приобретение этого материального средства к счастью, не создает притязания на особое его использование; но что оно должно быть отдано B, C или D, или что оно должно быть разделено поровну между B, C и D, или что оно должно быть разделено поровну между всеми членами группы, включая A, который трудился ради него. И если наблюдатель представлен как решающий так сегодня, он должен быть представлен как решающий так изо дня в день; с результатом, что один из группы тратит все усилия, получая либо никакой выгоды, либо только свою численную долю, в то время как другие получают свои доли выгоды, не затрачивая никаких усилий. То, что A мог бы представить, что незаинтересованный и доброжелательный наблюдатель решит таким образом, и мог бы чувствовать себя обязанным действовать в соответствии с воображаемым решением, — это сильное предположение; и, вероятно, будет признано, что такой род беспристрастности, будучи далеким от содействия всеобщему счастью, быстро стал бы фатальным для каждого. Но это еще не все. Действие в соответствии с таким решением в действительности было бы отвергнуто самим провозглашенным принципом. Ибо не только A, но и B, C и D должны действовать на основе этого принципа. Каждый из них должен вести себя так, как, по его мнению, решил бы беспристрастный наблюдатель. Считает ли B, что беспристрастный наблюдатель присуждает ему, B, продукт труда A? Тогда предположение состоит в том, что B считает, что беспристрастный наблюдатель отдает предпочтение ему, B, больше, чем A считает, что он отдает предпочтение ему, A; что несовместимо с гипотезой. Исключает ли B, представляя беспристрастного наблюдателя, свои собственные интересы так же полностью, как это делает A? Тогда как он может решать так сильно в свою пользу, так пристрастно, чтобы позволить себе взять у A равную долю выгоды, полученной трудом A, для которой он и остальные ничего не сделали?

Переходя от этого мыслимого, хотя и не заслуживающего доверия решения наблюдателя, отмеченного здесь с целью заметить, что привычное соответствие ему было бы невозможным, остается рассмотреть решение, которое дал бы действительно беспристрастный наблюдатель. Он сказал бы, что счастье или материальное средство к счастью, которое было приобретено трудом A, должно быть взято A. Он сказал бы, что B, C и D не имеют на него притязаний, а только на такое счастье или средства к счастью, которые были приобретены их собственными трудами. Следовательно, A, действуя так, как распорядился бы воображаемый беспристрастный наблюдатель, этим тестом оправдан в присвоении такого счастья или средства к счастью, которые достигнуты его собственными усилиями.

И таким образом, как в своей специальной форме, так и в своей общей форме, принцип верен лишь постольку, поскольку он воплощает замаскированную справедливость. Анализ снова приводит к результату, что превращение «всеобщего счастья» в цель действия на самом деле означает поддержание того, что мы называем справедливыми отношениями между индивидами. Откажитесь принять в его расплывчатой форме «принцип наибольшего счастья» и настаивайте на знании того, что подразумевается под поведением, общественным или частным, и оказывается, что принцип бессмыслен, если только он косвенно не утверждает, что притязания каждого должны должным образом учитываться всеми. Утилитарный альтруизм становится должным образом квалифицированным эгоизмом.

§ 86. Теперь можно принять другую точку зрения, с которой следует судить об альтруистической теории. Если, предполагая, что надлежащим объектом стремления является всеобщее счастье, мы действуем рационально, мы должны спросить, из каких различных способов может состоять совокупное, всеобщее счастье; и затем должны спросить, какая его композиция даст наибольшую сумму.

Предположим, что каждый гражданин преследует свое собственное счастье независимо, не в ущерб другим, но без активной заботы о других; тогда их объединенные счастья составляют определенную сумму — определенное всеобщее счастье. Теперь предположим, что каждый, вместо того чтобы делать свое собственное счастье объектом стремления, делает счастье других объектом стремления; тогда, опять же, получается определенная сумма счастья. Эта сумма должна быть меньше, равна или больше первой. Если признано, что эта сумма либо меньше первой, либо только равна ей, альтруистический курс действий по признанию либо хуже, либо не лучше эгоистического. Предположение должно состоять в том, что полученная сумма счастья больше. Давайте понаблюдаем, что подразумевается в этом предположении.

Если каждый преследует исключительно счастье других; и если каждый также является получателем счастья (что он должен быть, ибо иначе никакое совокупное счастье не может быть сформировано из их индивидуальных счастий); тогда подразумевается, что каждый получает счастье, обусловленное исключительно альтруистическим действием; и что в каждом оно по количеству больше, чем эгоистическое счастье, достижимое им, если бы он посвятил себя стремлению к нему. Оставляя на мгновение без рассмотрения эти относительные количества того и другого, давайте отметим условия получения альтруистического счастья каждым. Симпатизирующая натура получает удовольствие, доставляя удовольствие; и положение состоит в том, что если всеобщее счастье является объектом стремления, каждый будет счастлив, наблюдая счастье других. Но что в таком случае составляет счастье других? Эти другие также, согласно гипотезе, являются преследователями и получателями альтруистического удовольствия. Генезис альтруистического удовольствия в каждом должен зависеть от проявления удовольствий другими; что, в свою очередь, должно зависеть от проявления удовольствий другими; и так далее бесконечно. Где же тогда должно начинаться удовольствие? Очевидно, должно существовать эгоистическое удовольствие где-то, прежде чем может возникнуть альтруистическое удовольствие, вызванное симпатией к нему. Очевидно, следовательно, каждый должен быть эгоистичным в должной мере, даже если только с целью дать другим возможность быть альтруистичными. Далеко от того, чтобы сумма счастья стала больше, если все сделают наибольшее счастье исключительной целью, сумма исчезает полностью.

Насколько абсурдно предположение, что счастье всех может быть достигнуто без того, чтобы каждый преследовал свое собственное счастье, лучше всего будет показано физическим сравнением. Предположим кластер тел, каждое из которых генерирует тепло и каждое из которых, следовательно, будучи излучателем тепла тем, кто вокруг, также является приемником тепла от них. Очевидно, каждое будет иметь определенное собственное тепло независимо от того, которое оно получает от остальных; и каждое будет иметь определенное тепло, полученное от остальных, независимо от своего собственного тепла. Что произойдет? До тех пор, пока каждое из тел продолжает быть генератором тепла, каждое продолжает поддерживать температуру, частично полученную от самого себя и частично полученную от других. Но если каждое перестает генерировать тепло для себя и зависит от тепла, излучаемого на него остальными, весь кластер становится холодным. Что ж, самогенерируемое тепло означает эгоистическое удовольствие; излучаемое и полученное тепло означает симпатическое удовольствие; и исчезновение всего тепла, если каждое перестает быть его источником, соответствует исчезновению всего удовольствия, если каждое перестает порождать его эгоистически.

Может быть сделан дальнейший вывод. Помимо того, что перед тем, как может существовать альтруистическое удовольствие, должно существовать эгоистическое удовольствие, и что если правило поведения должно быть одинаковым для всех, каждый должен быть эгоистичным в должной степени; существует то, что для достижения наибольшей суммы счастья каждый должен быть более эгоистичным, чем альтруистичным. Ибо, говоря в общем, симпатические удовольствия всегда должны оставаться менее интенсивными, чем удовольствия, к которым есть симпатия. При прочих равных условиях идеальные чувства не могут быть такими же яркими, как реальные чувства. Это правда, что те, кто обладает сильным воображением, могут, особенно в случаях, когда затронуты привязанности, чувствовать моральную боль, если не физическую боль другого, так же остро, как и сам страдалец, и могут участвовать с такой же интенсивностью в удовольствии другого; иногда даже мысленно представляя полученное удовольствие как большее, чем оно есть на самом деле, и таким образом получая рефлекторное удовольствие, большее, чем прямое удовольствие получателей. Такие случаи, однако, и случаи, в которых даже помимо экзальтации симпатии, вызванной привязанностью, существует совокупность чувств, симпатически возбужденных, равных по количеству первоначальному чувству, если не больших, обязательно являются исключительными. Ибо в таких случаях общее сознание включает в себя много других элементов, помимо мысленно представленного удовольствия или боли — особенно роскошь жалости и роскошь доброты; и генезис их может происходить лишь изредка; они не могли бы быть привычными сопутствующими факторами симпатических удовольствий, если бы все преследовали их от момента к моменту. Оценивая возможную совокупность симпатических удовольствий, мы не должны включать ничего, кроме представлений об удовольствиях, которые испытывают другие. И если не утверждать, что мы можем иметь состояния сознания других, постоянно воспроизводимые в нас более ярко, чем родственные состояния сознания возбуждаются в нас самих их собственными личными причинами, необходимо признать, что совокупность альтруистических удовольствий не может стать равной совокупности эгоистических удовольствий. Следовательно, помимо истины о том, что перед тем, как могут быть альтруистические удовольствия, должны быть эгоистические удовольствия, из симпатии к которым они возникают, существует истина о том, что для получения наибольшей суммы альтруистических удовольствий должна быть большая сумма эгоистических удовольствий.

§ 87. То, что чистый альтруизм самоубийственен, может быть продемонстрировано и иначе. Совершенно моральный закон должен быть таким, который становится совершенно практичным по мере того, как человеческая природа становится совершенной. Если его практичность уменьшается по мере того, как человеческая природа улучшается; и если идеальная человеческая природа делает его непрактичным, он не может быть искомым моральным законом.

Теперь возможности для практики альтруизма многочисленны и велики пропорционально тому, насколько существует слабость, или неспособность, или несовершенство. Если мы выйдем за пределы семьи, в которой сфера для самопожертвенной деятельности должна сохраняться до тех пор, пока потомство должно быть воспитано; и если мы спросим, как может продолжаться социальная сфера для самопожертвенной деятельности, становится очевидным, что подразумевается продолжающееся существование серьезных зол, вызванных распространенными дефектами природы. По мере того как люди приспосабливаются к требованиям социальной жизни, требования усилий от их имени будут уменьшаться. И с достижением завершенной адаптации, когда все люди одновременно полностью самосохранены и полностью способны выполнять обязательства, которые налагает на них общество, те поводы для откладывания себя ради других, которые рассматривает чистый альтруизм, исчезают.

Такие самопожертвования становятся, действительно, вдвойне непрактичными. Успешно продолжая свои отдельные жизни, люди не только не могут уступить окружающим возможности для оказания помощи, но помощь обычно не может быть оказана им без вмешательства в их нормальную деятельность и, таким образом, уменьшения их удовольствий. Как и всякое низшее существо, ведомое своими врожденными желаниями спонтанно делать все, что требует его жизнь, человек, когда он полностью сформирован для социального состояния, должен иметь желания, настолько приспособленные к его потребностям, что он выполняет потребности, удовлетворяя желания. И если его желания по отдельности удовлетворяются выполнением требуемых действий, ни одно из них не может быть выполнено за него без препятствования его желаниям. Принятие от других результатов их деятельности может иметь место только при условии отказа от удовольствий, полученных от его собственной деятельности. Уменьшение, а не увеличение счастья было бы результатом, если бы альтруистическое действие в таком случае могло быть принудительным.

И здесь, действительно, мы знакомимся с еще одним беспочвенным предположением, которое делает эта теория.

§ 88. Постулат утилитаризма, как он сформулирован в вышеприведенных утверждениях, и чистого альтруизма, как он выражен иначе, включает в себя веру в то, что возможно передать счастье, или средства к счастью, или условия для счастья. Без какого-либо указанного ограничения положение, принимаемое как должное, заключается в том, что счастье в целом допускает отделение от одного и присоединение к другому — что возможна сдача в любой степени одним и присвоение в любой степени другим. Но мгновение размышления показывает, что это далеко от истины. С одной стороны, сдача, доведенная до определенной точки, крайне вредна, а до дальнейшей точки — фатальна; а с другой стороны, большая часть счастья, которым наслаждается каждый, самогенерируема и не может быть ни дана, ни получена.

Предполагать, что эгоистические удовольствия могут быть уступлены в любой степени, — значит впасть в одну из тех многих ошибок этических спекуляций, которые возникают из игнорирования истин биологии. Принимая биологический взгляд на этику, мы видели, что удовольствия сопровождают нормальные количества функций, в то время как боли сопровождают дефекты или излишества функций; далее, что полная жизнь зависит от полного выполнения функций и, следовательно, от получения коррелятивных удовольствий. Следовательно, отказаться от нормальных удовольствий — значит отказаться от столь же большой части жизни; и возникает вопрос: до какой степени это может быть сделано? Если он должен продолжать жить, индивид должен принять определенные количества тех удовольствий, которые идут вместе с выполнением телесных функций, и должен избегать болей, которые влечет за собой полное невыполнение их. Полное отречение означает смерть; чрезмерное отречение означает болезнь; менее чрезмерное отречение означает физическую деградацию и, как следствие, потерю способности выполнять обязательства, личные и другие. Когда, следовательно, мы пытаемся специализировать предложение жить не для самоудовлетворения, а для удовлетворения других, мы сталкиваемся с трудностью, что за определенным пределом это не может быть сделано. И когда мы решили, какое уменьшение телесного благополучия, вызванное жертвой удовольствий и принятием болей, является надлежащим для индивида, нам навязывается тот факт, что часть счастья или средств к счастью, которую возможно для него уступить для перераспределения, является ограниченной частью.

Еще более строгим с другой стороны является ограничение, наложенное на передачу счастья или средств к счастью. Удовольствия, полученные эффективным действием — успешным преследованием целей, не могут быть ни при каком процессе разделены, и не могут быть никоим образом присвоены другим. Привычка рассуждать о всеобщем счастье иногда так, как если бы оно было конкретным продуктом, подлежащим распределению, а иногда так, как если бы оно было соразмерно использованию тех материальных средств к удовольствию, которые могут быть даны и получены, вызвала невнимательность к истине, что удовольствия достижения не передаваемы. Как у мальчика, который выиграл игру в шарики, атлета, который совершил подвиг, государственного деятеля, который одержал партийный триумф, изобретателя, который разработал новую машину, человека науки, который открыл истину, романиста, который хорошо описал характер, поэта, который тонко передал эмоцию, мы видим удовольствия, которыми должны, по природе вещей, наслаждаться исключительно те, к кому они приходят. И если мы посмотрим на все такие занятия, к которым людей не побуждают их потребности — если мы созерцаем различные амбиции, которые играют столь большую роль в жизни; нам напоминают, что до тех пор, пока сознание эффективности остается доминирующим удовольствием, останется доминирующее удовольствие, которое не может быть преследуемо альтруистически, а должно преследоваться эгоистически.

Отсекая, таким образом, с одного конца те удовольствия, которые неотделимы от поддержания телосложения в неповрежденном состоянии; и отсекая с другого конца удовольствия успешного действия; количество, которое остается, настолько сильно уменьшено, что делает несостоятельным предположение, что счастье в целом допускает распределение по манере, которую предполагает утилитаризм.

§ 89. Еще одним способом может быть показана непоследовательность этого преображенного утилитаризма, который рассматривает свою доктрину как воплощающую христианскую максиму «Возлюби ближнего своего, как самого себя», и того альтруизма, который, идя еще дальше, провозглашает максиму «Живи для других».

Правильное правило поведения должно быть таким, которое может быть с выгодой принято всеми. «Действуй только согласно той максиме, относительно которой ты можешь в то же время пожелать, чтобы она стала всеобщим законом», — говорит Кант. И ясно, оставляя в стороне необходимые уточнения этой максимы, мы можем принять ее до степени признания того, что способ действия, который становится непрактичным по мере приближения к универсальности, должен быть неправильным. Следовательно, если теория чистого альтруизма, подразумевающая, что усилия должны тратиться на благо других, а не на личное благо, защитима, должно быть показано, что она даст хорошие результаты, когда на нее будут действовать все. Отметьте последствия, если все будут чисто альтруистичны.

Во-первых, подразумевается невозможное сочетание моральных атрибутов. Каждый, согласно гипотезе, должен настолько мало заботиться о себе и настолько много о других, что он охотно жертвует своими собственными удовольствиями, чтобы доставить удовольствия им. Но если это универсальная черта, и если действие универсально соответствует ей, мы должны представить каждого не только как приносящего жертву, но и как того, кто принимает жертвы. В то время как он настолько бескорыстен, что охотно уступает выгоду, ради которой он трудился, он настолько эгоистичен, что охотно позволяет другим уступать ему выгоды, ради которых они трудились. Чтобы сделать чистый альтруизм возможным для всех, каждый должен быть одновременно крайне неэгоистичным и крайне эгоистичным. Как дающий, он не должен думать о себе; как получающий, не должен думать о других. Очевидно, это подразумевает немыслимую ментальную конституцию. Симпатия, которая настолько заботлива о других, что охотно вредит себе, принося им пользу, не может в то же время быть настолько безразличной к другим, чтобы принимать выгоды, ради которых они вредят себе, отдавая их.

Несоответствия, которые возникают, если мы предположим, что чистый альтруизм практикуется универсально, могут быть иначе показаны так. Предположим, что каждый, вместо того чтобы наслаждаться такими удовольствиями, которые приходят к нему, или такими потребляемыми средствами к удовольствию, ради которых он работал, или такими поводами для удовольствия, которые вознаграждают его усилия, уступает их одному другому или добавляет их к общему запасу, от которого выигрывают другие, что получится? Различные ответы могут быть даны в зависимости от того, предполагаем ли мы, что существуют или не существуют дополнительные влияния, приведенные в действие.

Предположим, что нет дополнительных влияний. Тогда, если каждый передает другому свое счастье, или средства к счастью, или поводы для счастья, в то время как кто-то другой делает то же самое для него, распределение счастья в среднем остается неизменным; или если каждый добавляет к общему запасу свое счастье, или средства к счастью, или поводы для счастья, из которого общего запаса каждый присваивает свою долю, среднее состояние все еще, как и прежде, неизменно. Единственный очевидный эффект заключается в том, что транзакции должны быть пройдены при перераспределении; и потеря времени и труда должна быть результатом.

Теперь предположим некоторое дополнительное влияние, которое делает процесс полезным; что это должно быть? Совокупность может быть увеличена только в том случае, если акты передачи увеличивают количество того, что передается. Счастье, или то, что его приносит, должно быть больше для того, кто получает его от усилий другого, чем оно было бы, если бы его собственные усилия обеспечили его; или иначе, предполагая, что фонд счастья, или того, что его приносит, был сформирован вкладами от каждого, тогда каждый, присваивая свою долю, должен найти ее больше, чем она была бы, если бы никакой такой агрегации и дисперсии не произошло. Чтобы оправдать веру в такое увеличение, могут быть сделаны два мыслимых предположения. Одно заключается в том, что, хотя сумма удовольствий или вещей, приносящих удовольствие, остается прежней, вид удовольствия или вещей, приносящих удовольствие, который каждый получает в обмен от другого или от совокупности других, является тем, который он ценит больше, чем тот, ради которого он трудился. Но предполагать это — значит предполагать, что каждый трудится непосредственно ради вещи, которой он наслаждается меньше, а не ради вещи, которой он наслаждается больше, что абсурдно. Другое предположение заключается в том, что, в то время как обмененное или перераспределенное удовольствие эгоистического рода остается прежним по количеству для каждого, к нему добавляется альтруистическое удовольствие, сопровождающее обмен. Но это предположение явно недопустимо, если, как подразумевается, транзакция является универсальной — является одной из тех, через которые каждый становится дающим и получающим в равной степени. Ибо если передача удовольствий или вещей, приносящих удовольствие, от одного к другому или другим всегда сопровождается сознанием того, что от него или них будет получен эквивалент; получается просто молчаливый обмен, либо прямой, либо окольный. Каждый становится альтруистичным не в большей степени, чем это подразумевается тем, чтобы быть справедливым; и каждый, не имея ничего, чтобы возвысить свое счастье, симпатически или иначе, не может быть источником симпатического счастья для других.

§ 90. Таким образом, когда значения его слов исследованы или когда исследованы необходимые следствия его теории, чистый альтруизм, в какой бы форме он ни был выражен, обязывает своих приверженцев к различным абсурдам.

Если «наибольшее счастье наибольшего числа людей» или, другими словами, «всеобщее счастье» является надлежащей целью действия, то не только для всех общественных действий, но и для всех частных действий оно должно быть целью; потому что иначе большая часть действий остается без руководства. Рассмотрим его пригодность для каждого. Если корпоративное действие должно руководствоваться принципом с его интерпретирующим комментарием «каждый должен считаться за одного, никто — более чем за одного», должно быть игнорирование всех различий в характере и поведении, заслугах и недостатках среди граждан, поскольку никакой дискриминации не предусмотрено, и, более того, поскольку то, в отношении чего все должны считаться одинаково, не может быть самим счастьем, которое нераспределимо, и поскольку равное разделение конкретных средств к счастью, помимо неудачи в конечном счете, не смогло бы и в ближайшем будущем произвести наибольшее счастье; из этого следует, что равное распределение условий, при которых можно стремиться к счастью, является единственным защитимым значением: мы обнаруживаем в принципе ничего, кроме окольного настаивания на справедливости. Если, принимая счастье в целом в качестве цели частного действия, индивид обязан судить между своим собственным счастьем и счастьем других, как это сделал бы беспристрастный наблюдатель, мы видим, что никакое предположение относительно наблюдателя, кроме того, которое самоубийственно приписывает ему пристрастность, не может привести к иному результату, кроме того, что каждый должен наслаждаться таким счастьем или присваивать такие средства к счастью, которые получают его собственные усилия: справедливость снова является единственным содержанием. Когда, принимая другой метод, мы рассматриваем, как может быть составлена наибольшая сумма счастья, и, признавая факт, что справедливый эгоизм произведет определенную сумму, спрашиваем, как чистый альтруизм должен произвести большую сумму; нам показывают, что если все, исключительно преследуя альтруистические удовольствия, должны таким образом произвести большую сумму удовольствий, подразумевается, что альтруистические удовольствия, которые возникают из симпатии, могут существовать в отсутствие эгоистических удовольствий, с которыми может быть симпатия — невозможность; и другое следствие заключается в том, что если, при признании необходимости эгоистических удовольствий, говорится, что наибольшая сумма счастья будет достигнута, если все индивиды более альтруистичны, чем эгоистичны, косвенно говорится, что, как общая истина, репрезентативные чувства сильнее презентативных чувств — другая невозможность. Опять же, доктрина чистого альтруизма предполагает, что счастье может быть в любой степени передано или перераспределено; тогда как факт заключается в том, что удовольствия одного порядка не могут быть переданы в большой мере без результатов, которые являются фатальными или крайне вредными, и что удовольствия другого порядка не могут быть переданы ни в какой степени. Далее, чистый альтруизм представляет эту фатальную аномалию, что, в то время как правильный принцип действия должен все больше и больше практиковаться по мере того, как люди улучшаются, альтруистический принцип становится все менее и менее практичным по мере того, как люди приближаются к идеальной форме, потому что сфера для практики его постоянно уменьшается. Наконец, его саморазрушительность становится очевидной при наблюдении, что принятие его всеми в качестве принципа действия, что они должны сделать, если это здравый принцип, подразумевает, что все одновременно крайне неэгоистичны и крайне эгоистичны — готовы вредить себе ради блага других и готовы принимать благо ценой вреда другим: черты, которые не могут сосуществовать.

Потребность в компромиссе между эгоизмом и альтруизмом становится, таким образом, очевидной. Мы вынуждены признать притязания, которые его собственное благополучие имеет на внимание каждого, отмечая, как в одних направлениях мы приходим к тупику, в других — к противоречиям, а в третьих — к катастрофическим результатам, если они игнорируются. Наоборот, неоспоримо, что пренебрежение другими со стороны каждого, доведенное до большой степени, фатально для общества, а доведенное до еще большей степени — фатально для семьи и, в конечном счете, для рода. Эгоизм и альтруизм, следовательно, со-существенны.

§ 91. Какую форму должен принять компромисс между эгоизмом и альтруизмом? как их соответствующие притязания должны быть удовлетворены в должных степенях?

Истиной, на которой настаивают моралисты и которая признается в обычной жизни, является то, что достижение индивидуального счастья не пропорционально степени, в которой индивидуальное счастье делается объектом прямого стремления; но еще не стала общепринятой вера в то, что, подобным образом, достижение всеобщего счастья не пропорционально степени, в которой всеобщее счастье делается объектом прямого стремления. Тем не менее, неудача прямого стремления в последнем случае более разумно ожидаема, чем в первом.

Обсуждая отношения средств и целей, мы видели, что по мере эволюции индивидуального поведения его принцип становится все более и более принципом превращения выполнения средств в непосредственную цель, оставляя конечную цель, благополучие или счастье, приходить как результат. И мы видели, что когда всеобщее благополучие или счастье является конечной целью, тот же принцип действует еще более строго; поскольку конечная цель в ее безличной форме менее определенна, чем в ее личной форме, а трудности на пути к достижению ее прямым стремлением еще больше. Признавая, следовательно, тот факт, что корпоративное счастье, еще более чем индивидуальное счастье, должно преследоваться не прямо, а косвенно, первый вопрос для нас заключается в следующем: какова должна быть общая природа средств, посредством которых оно должно быть достигнуто.

Признается, что собственное счастье в некоторой мере должно быть получено содействием счастью других. Не может ли быть правдой, что, наоборот, всеобщее счастье должно быть получено содействием собственному счастью? Если благополучие каждой единицы должно быть достигнуто частично через его заботу о благополучии совокупности, не должно ли благополучие совокупности быть достигнуто частично через заботу каждой единицы о самом себе? Очевидно, наш вывод должен состоять в том, что всеобщее счастье должно быть достигнуто главным образом через адекватное стремление индивидов к их собственному счастью; в то время как, взаимно, счастье индивидов должно быть достигнуто частично через их стремление к всеобщему счастью.

И это вывод, воплощенный в прогрессирующих идеях и обычаях человечества. Этот компромисс между эгоизмом и альтруизмом медленно утверждался; и к признанию его уместности постепенно приближались фактические убеждения людей, в отличие от их номинальных убеждений. Социальная эволюция приводила к состоянию, в котором притязания индивида на доходы от его деятельности и на такие удовлетворения, которые они приносят, все более и более позитивно утверждаются; в то же время, когда настаивание на притязаниях других и привычное уважение к ним возрастали. Среди самых грубых дикарей личные интересы очень расплывчато отличаются от интересов других. На ранних стадиях цивилизации соразмерность выгод усилиям крайне груба: рабы и крепостные получают за работу произвольные количества пищи и крова: обмен будучи нечастым, мало что развивает идею эквивалентности. Но по мере того как цивилизация продвигается и статус переходит в контракт, приходит ежедневный опыт отношения между полученными преимуществами и отданным трудом: промышленная система поддерживает, через спрос и предложение, должное приведение одного к другому. И этот рост добровольного сотрудничества, этот обмен услугами по соглашению, неизбежно сопровождался уменьшением агрессий друг на друга и ростом симпатии: ведя к обмену услугами сверх соглашения. То есть, более четкие утверждения индивидуальных притязаний и более строгое распределение личных удовольствий по затраченным усилиям шли рука об руку с ростом того негативного альтруизма, который проявляется в справедливом поведении, и того позитивного альтруизма, который проявляется в безвозмездной помощи.

Более высокая фаза этого двойного изменения стала заметной в наши времена. Если, с одной стороны, мы отметим борьбу за политическую свободу, споры между трудом и капиталом, судебные реформы, проведенные для облегчения обеспечения прав, мы увидим, что тенденция все еще направлена к полному присвоению каждым любых выгод, которые причитаются ему, и, как следствие, исключению его собратьев из таких выгод. С другой стороны, если мы рассмотрим, что подразумевается под передачей власти массам, отменой классовых привилегий, усилиями по распространению знаний, агитациями за распространение трезвости, многочисленными филантропическими обществами; становится ясно, что забота о благополучии других возрастает pari passu с принятием средств для обеспечения личного благополучия.

То, что справедливо для отношений внутри каждого общества, справедливо в некоторой степени, если и в меньшей степени, для отношений между обществами. Хотя, чтобы поддерживать национальные притязания, реальные или воображаемые, часто тривиального рода, цивилизованные люди все еще воюют друг с другом; тем не менее, их отдельные национальности более уважаемы, чем в прошлые века. Хотя победителями отнимаются части территории и взимаются денежные компенсации; тем не менее, завоевание теперь не сопровождается, как в старину, привычным полным присвоением территорий и порабощением народов. Индивидуальности обществ в большей мере сохраняются. Тем временем альтруистическое общение больше: помощь оказывается в случаях бедствия от наводнения, пожара, голода или иным образом. И в международном арбитраже, как недавно было продемонстрировано, подразумевающем признание притязаний одной нации на другую, мы видим дальнейший прогресс в этом более широком альтруизме. Несомненно, многое можно сказать в качестве компенсации; ибо в отношениях цивилизованных с нецивилизованными мало что из этого прогресса можно проследить. Можно утверждать, что примитивное правило «Жизнь за жизнь» было развито нами в правило «За одну жизнь много жизней», как в случаях епископа Паттесона и г-на Берча, но тогда есть смягчающий факт, что мы не пытаем наших заключенных и не калечим их. Если сказать, что, как евреи считали себя оправданными в захвате земель, которые Бог обещал им, и в некоторых случаях истреблении жителей, так и мы, чтобы выполнить «явное намерение Провидения», лишаем собственности низшие расы всякий раз, когда хотим их территорий; можно ответить, что мы не убиваем намного больше, чем кажется необходимым, и терпим существование тех, кто подчиняется. И если кто-либо укажет, что, как Аттила, завоевывая или уничтожая народы и нации, считал себя «бичом Божьим», наказывающим людей за их грехи, так и мы, представленные Верховным комиссаром и священником, которого он цитирует, считаем себя призванными карать винтовками и пушками язычников, которые практикуют многоженство; есть возражение, что даже самый свирепый ученик учителя милосердия не довел бы свою месть до того, чтобы обезлюдить целые территории и стереть десятки городов. И когда, с другой стороны, мы помним, что существует Общество защиты аборигенов, что в некоторых колониях назначены комиссары для защиты интересов коренных народов и что в некоторых случаях земли коренных народов были куплены способами, которые, как бы несправедливо ни было, подразумевали некоторое признание их притязаний; мы можем сказать, что как бы мало компромисс между эгоизмом и альтруизмом ни продвинулся в международных делах, он все же продвинулся несколько в указанном направлении.

ГЛАВА XIV. ПРИМИРЕНИЕ.

§ 92. Как показано в последней главе, компромисс между притязаниями себя и притязаниями других, по-видимому, подразумевает постоянный антагонизм между ними. Преследование каждым своего собственного счастья при должном внимании к счастью своих собратьев, по-видимому, делает необходимым постоянно возникающий вопрос: до какой степени должна преследоваться одна цель и до какой — другая: предполагая, если не раздор в жизни каждого, то все же отсутствие полной гармонии. Это, однако, не неизбежный вывод.

Когда в «Принципах социологии», Часть III, обсуждались явления поддержания рода среди живых существ в целом, чтобы лучше понять развитие семейных отношений, было показано, что во время эволюции происходило примирение между интересами вида, интересами родителей и интересами потомства. Было дано доказательство того, что по мере того, как мы поднимаемся от низших форм жизни к высшим, поддержание рода достигается с уменьшающейся жертвой жизни, как молодых индивидов, так и взрослых индивидов, а также с уменьшающейся жертвой родительских жизней ради жизней потомства. Мы видели, что с прогрессом цивилизации подобные изменения происходят среди человеческих существ; и что высшие семейные отношения — это те, в которых примирение благополучий внутри семьи становится наибольшим, в то время как благополучию общества лучше всего содействуют. Здесь остается показать, что подобное примирение происходило и происходит между интересами каждого гражданина и интересами граждан в целом; стремясь всегда к состоянию, в котором они сливаются в одно, и в котором чувства, отвечающие им соответственно, приходят в полное согласие.

В семейной группе, даже как мы наблюдаем ее среди многих низших позвоночных, мы видим, что родительская жертва, ставшая теперь настолько умеренной по количеству, что согласуется с долгой родительской жизнью, не сопровождается сознанием жертвы; но, наоборот, совершается из прямого желания совершить ее: альтруистические труды на благо молодых осуществляются в удовлетворении родительских инстинктов. Если мы проследим эти отношения вверх через градации человечества и понаблюдаем, насколько любовь, а не обязательство, побуждает заботу о детях, мы увидим, что примирение интересов таково, что достижение родительского счастья совпадает с обеспечением счастья потомства: желание иметь детей среди бездетных и случайное усыновление детей, показывая, насколько необходимы для достижения определенных эгоистических удовлетворений эти альтруистические деятельности. И дальнейшая эволюция, вызывающая вместе с высшей природой уменьшенную плодовитость и, следовательно, меньшее бремя для родителей, может ожидать принести состояние, в котором, гораздо больше, чем сейчас, удовольствия взрослой жизни будут состоять в воспитании потомства до совершенства, одновременно содействуя непосредственному счастью потомства.

Теперь, хотя альтруизм социального рода, лишенный определенных элементов родительского альтруизма, никогда не может достичь того же уровня, все же можно ожидать, что он достигнет уровня, на котором он будет подобен родительскому альтруизму в спонтанности — уровня такого, что служение счастью других станет ежедневной потребностью — уровня такого, что низшие эгоистические удовлетворения будут постоянно подчинены этому высшему эгоистическому удовлетворению, не каким-либо усилием подчинить их, а предпочтением этого высшего эгоистического удовлетворения всякий раз, когда оно может быть получено.

Давайте рассмотрим, как развитие симпатии, которое должно продвигаться так быстро, как позволяют условия, приведет к этому состоянию.

§ 93. Мы видели, что во время эволюции жизни удовольствия и боли неизбежно были стимулами к действиям, которых требовали и которые отрицали условия существования, и сдерживающими факторами от них. Подразумеваемая истина, которую здесь следует отметить, заключается в том, что способности, которые при данных условиях приносят частично боль и частично удовольствие, не могут развиваться за пределом, при котором они приносят избыток удовольствия: если за этим пределом от упражнения их происходит больше боли, чем удовольствия, их рост должен быть остановлен.

Через симпатию возбуждаются обе эти формы чувства. То приятное сознание возбуждается при наблюдении удовольствия; то болезненное сознание возбуждается при наблюдении боли. Следовательно, если существа вокруг него обычно проявляют удовольствие и лишь редко боль, симпатия приносит своему обладателю избыток удовольствия; в то время как, наоборот, если обычно наблюдается мало удовольствия и много боли, симпатия приносит избыток боли своему обладателю. Среднее развитие симпатии должно, следовательно, регулироваться средними проявлениями удовольствия и боли у других. Если жизнь, обычно ведомая при данных социальных условиях, такова, что страдание ежедневно причиняется или ежедневно демонстрируется соратниками, симпатия не может расти: предполагать ее рост — значит предполагать, что конституция будет модифицировать себя таким образом, чтобы увеличить свои боли и, следовательно, подавить свою энергию; и значит игнорировать истину, что перенесение любого вида боли постепенно производит нечувствительность к этой боли или черствость. С другой стороны, если социальное состояние таково, что преобладают проявления удовольствия, симпатия будет возрастать; поскольку симпатические удовольствия, добавляя к совокупности удовольствий, повышающих жизненную силу, способствуют физическому процветанию наиболее симпатизирующих, и поскольку удовольствия симпатии, превышающие ее боли у всех, ведут к упражнению ее, которое укрепляет ее.

Первое следствие уже не раз было обозначено. Мы видели, что при привычной воинственности и в условиях адаптированного типа социальной организации симпатия не может развиться до сколько-нибудь значительной высоты. Деструктивная деятельность, направленная против внешних врагов, выжигает ее; поддерживаемое состояние чувств порождает внутри самого общества частые акты агрессии или жестокости; и, далее, принудительная кооперация, характеризующая воинственный режим, неизбежно подавляет симпатию — она существует лишь при условии несимпатичного обращения одних с другими.

Но даже если бы воинственный режим мог немедленно прекратиться, препятствие для развития симпатии все равно оставалось бы значительным. Хотя прекращение войны означало бы повышенную адаптацию человека к социальной жизни и уменьшение различных зол, все же оставалось бы много неадаптированности и много вытекающего из нее несчастья. Во-первых, та форма природы, которая порождала и до сих пор порождает войны, хотя и поднятая по смыслу до более высокой формы, не была бы сразу поднята до такой высокой формы, чтобы прекратились все несправедливости и вызываемые ими страдания. В течение значительного периода после того, как хищническая деятельность закончилась бы, дефекты хищнической природы продолжали бы существовать, влекущие за собой медленно уменьшающиеся бедствия. Во-вторых, несоответствие человеческой конституции занятиям индустриальной жизни должно долго сохраняться и, можно ожидать, в некоторой мере переживет прекращение войн: требуемые способы деятельности должны оставаться в течение бесчисленных поколений в некоторой степени неприятными. И в-третьих, недостатки самоконтроля, подобные тем, что демонстрируют нам непредусмотрительные, а также те многочисленные неудачи в поведении, обусловленные неадекватным предвидением последствий, хотя и менее заметные, чем сейчас, не могли бы не порождать страдания.

Даже полная адаптация, если ограничиться исчезновением только что указанных неадаптированностей, не устранила бы все источники тех страданий, которые, в той мере, в какой они проявляются, сдерживают рост симпатии. Ибо пока темп размножения продолжает настолько превышать темп смертности, что вызывает давление на средства к существованию, должно продолжать возникать много несчастий; либо от подавленных привязанностей, либо от переутомления и скудных средств. Только по мере того, как уменьшается плодовитость, что, как мы видели, должно происходить вместе с дальнейшим умственным развитием («Основы биологии», §§ 367–377), может происходить такое уменьшение труда, требуемого для эффективного обеспечения себя и семьи, что он не будет составлять неприятного бремени для энергии.

Постепенно, и только постепенно, по мере того как эти различные причины несчастья становятся меньше, симпатия может становиться больше. Жизнь была бы невыносимой, если бы, пока причины страданий оставались такими, как они есть сейчас, все люди были не только в высокой степени чувствительны к болям, телесным и душевным, ощущаемым окружающими и выраженным на лицах тех, кого они встречают, но и непрестанно осознавали бы страдания, повсюду испытываемые как следствия войны, преступления, неправомерного поведения, несчастья, непредусмотрительности, неспособности. Но по мере того, как прогрессирует формирование и переформирование человека и общества в сторону взаимного соответствия, и по мере того, как уменьшаются боли, вызванные несоответствием, симпатия может возрастать в присутствии удовольствий, которые приходят от соответствия. Эти два изменения действительно настолько связаны, что каждое способствует другому. Такой рост симпатии, какой допускают условия, сам по себе помогает уменьшению боли и увеличению удовольствия: и больший избыток удовольствия, который получается в результате, делает возможным дальнейший рост симпатии.

§ 94. Степень, до которой может развиться симпатия, когда препятствия устранены, будет лучше понята после наблюдения за агентами, посредством которых она возбуждается, и установления причин для ожидания того, что эти агенты станут более эффективными. Необходимо рассмотреть два фактора — естественный язык чувств у существа, которому сочувствуют, и способность интерпретировать этот язык у существа, которое сочувствует. Мы можем предвидеть развитие обоих.

Движения тела и изменения лица являются видимыми эффектами чувства, которые, когда чувство сильно, неконтролируемы. Однако, когда чувство менее сильно, будь то сенсационное или эмоциональное, они могут быть полностью или частично подавлены; и существует привычка, более или менее постоянная, подавлять их; эта привычка является сопутствующим фактором такой природы, при которой часто нежелательно, чтобы другие видели то, что чувствуется. Настолько необходимы при наших существующих характерах и условиях скрытность, таким образом побуждаемая, что они стали составлять часть морального долга; и скрытность ради самой себя часто настойчиво рекомендуется как элемент хороших манер. Все это вызвано преобладанием чувств, противоречащих социальному благу — чувств, которые нельзя показать, не вызывая раздоров или отчуждения. Но по мере того, как эгоистические желания попадают под контроль альтруистических и появляется меньше и слабее импульсов такого рода, которые следует порицать, потребность в сохранении контроля над выражением лица и движениями тела будет уменьшаться, и они будут с возрастающей ясностью передавать зрителям психическое состояние. И это еще не все. Будучи ограниченным в использовании, этот язык эмоций в настоящее время не может расти. Но по мере того, как эмоции становятся такими, что их можно более откровенно демонстрировать, вместе с привычкой к демонстрации будет идти развитие средств демонстрации; так что, помимо более сильных эмоций, более тонкие оттенки и меньшие степени эмоций будут зримо проявляться; эмоциональный язык станет одновременно более богатым, более разнообразным, более определенным. И, очевидно, симпатия будет пропорционально облегчена.

Следует ожидать столь же важного, если не более важного, прогресса сходного характера. Вокальные знаки чувствующих состояний будут одновременно эволюционировать дальше. Громкость тона, высота тона, качество тона и изменение тона являются отдельными признаками чувства; и, комбинируясь разными способами и в разных пропорциях, служат для выражения разных количеств и видов чувств. Как было отмечено в другом месте, каденции — это комментарии эмоций к суждениям интеллекта. Не только в возбужденной речи, но и в обычной речи мы показываем восходящими и нисходящими интервалами, степенями отклонения от среднего тона, а также местом и силой акцента, тот вид чувствительности, который сопровождает выраженную мысль. Теперь проявление чувства через каденцию, подобно его проявлению через видимые изменения, в настоящее время находится под ограничением; мотивы для подавления действуют в одном случае так же, как они действуют в другом. Производится двойной эффект. Этот слышимый язык чувства не используется до предела своей существующей способности; и он в значительной степени используется неправильно, так что передает другие чувства, нежели те, которые ощущаются. Результатом этого неиспользования и неправильного использования является сдерживание той эволюции, которую вызвало бы нормальное использование. Мы должны сделать вывод, что по мере того, как прогрессирует моральная адаптация и уменьшается потребность в сокрытии чувств, их вокальные знаки будут развиваться гораздо дальше. Хотя не следует предполагать, что каденции когда-либо будут передавать эмоции так же точно, как слова передают мысли, все же вполне возможно, что эмоциональный язык будущего может подняться над нашим нынешним эмоциональным языком так же, как наш интеллектуальный язык уже поднялся над интеллектуальным языком низших рас.

Необходимо принять во внимание одновременное увеличение способности интерпретировать как видимые, так и слышимые знаки чувства. Среди окружающих мы видим различия как в способности воспринимать такие знаки, так и в способности постигать подразумеваемые психические состояния и их причины; здесь — тупость, не впечатляющаяся легким изменением лица или измененным тоном голоса, или же неспособная вообразить, что чувствуется; а там — быстрое наблюдение и проницательная интуиция, делающие мгновенно понятными состояние ума и его происхождение. Если мы предположим, что обе эти способности возвышены — как более тонкое восприятие знаков, так и усиленное конструктивное воображение — мы получим некоторое представление о более глубокой и широкой симпатии, которая возникнет в будущем. Более яркие представления о чувствах других, подразумевающие идеальные возбуждения чувств, приближающиеся к реальным возбуждениям, должны подразумевать большее сходство между чувствами сочувствующего и чувствами того, кому сочувствуют; приближаясь к идентичности.

Благодаря одновременному увеличению своих субъективных и объективных факторов симпатия может таким образом, по мере уменьшения препятствий, подняться над той, что проявляется сейчас у сочувствующих, настолько же, насколько у них она поднялась над той, которую проявляют черствые.

§ 95. Какова должна быть сопутствующая эволюция поведения? Какими должны стать отношения между эгоизмом и альтруизмом по мере приближения к этой форме природы?

Заключение, сделанное в главе об относительности удовольствий и страданий и подчеркнутое там как то, которое следует иметь в виду, должно быть теперь припомнено. Было указано, что, если предположить их совместимость с продолжением жизни, нет такой деятельности, которая не могла бы стать источником удовольствия, если окружающие условия требуют настойчивости в ней. И здесь следует добавить, как следствие, что если условия требуют, чтобы какой-либо класс деятельности был относительно значительным, возникнет относительно значительное удовольствие, сопровождающее этот класс деятельности. Какое отношение имеют эти общие выводы к специальному вопросу, стоящему перед нами?

Мы видели, что симпатия существенна как для общественного, так и для частного благополучия. Мы видели, что кооперация и выгоды, которые она приносит каждому и всем, становятся высокими пропорционально тому, как расширяются альтруистические, то есть симпатические, интересы. Действия, побуждаемые чувством сопричастности, таким образом, должны быть причислены к тем, которые требуются социальными условиями. Это действия, которые поддержание и дальнейшее развитие социальной организации стремятся постоянно увеличивать, и, следовательно, действия, с которыми будет соединено возрастающее удовольствие. Из законов жизни следует сделать вывод, что непрерывная социальная дисциплина будет так формировать человеческую природу, что в конечном итоге симпатические удовольствия будут спонтанно преследоваться в полной мере, выгодной для каждого и всех. Сфера для альтруистической деятельности не будет превышать желание альтруистических удовлетворений.

В натурах, таким образом сложенных, хотя альтруистические удовлетворения должны оставаться в преображенном смысле эгоистическими, все же они не будут эгоистически преследоваться — не будут преследоваться из эгоистических мотивов. Хотя удовольствие будет получено от доставления удовольствия, все же мысль о симпатическом удовольствии, которое будет получено, не будет занимать сознание, а только мысль о доставленном удовольствии. В значительной степени это так и сейчас. У истинно сочувствующих внимание настолько поглощено ближайшей целью, счастьем других, что не уделяется никакого внимания будущему самосчастью, которое может в конечном итоге возникнуть. Аналогия сделает это отношение ясным.

Скупой накапливает деньги, не говоря сознательно самому себе: «Я получу, делая это, восторг, который дает владение». Он думает только о деньгах и средствах их получения, и он испытывает попутно удовольствие, которое приходит от владения. Владение собственностью — это то, чем он упивается в воображении, а не чувство, которое вызовет владение собственностью. Точно так же тот, кто сочувствует в высшем смысле, умственно занят исключительно представлением удовольствия, испытываемого другим, и преследует его ради блага этого другого, забывая о любом участии, которое он будет иметь в нем. Рассматриваемое субъективно, примирение эгоизма и альтруизма в конечном итоге станет таким, что, хотя альтруистическое удовольствие, как часть сознания того, кто его испытывает, никогда не может быть иным, кроме как эгоистическим, оно не будет сознательно эгоистическим.

Давайте теперь спросим, что должно произойти в обществе, состоящем из лиц, сложенных таким образом.

§ 96. Возможности для того откладывания себя ради других, которое составляет альтруизм, как его обычно понимают, должны, в нескольких отношениях, все более и более ограничиваться по мере приближения к высшему состоянию.

Обширные требования к благожелательным предполагают много несчастья. Прежде чем могут быть многие и большие призывы к некоторым об усилиях от имени других, должно быть много других в условиях, нуждающихся в помощи — в условиях сравнительного страдания. Но, как мы видели выше, развитие чувства сопричастности может продолжаться только так быстро, как уменьшается страдание. Симпатия может достичь своей полной высоты только тогда, когда перестанут быть частыми поводы для чего-либо похожего на серьезное самопожертвование.

Измените точку зрения, и эта истина предстанет в другом аспекте. Мы уже видели, что с прогрессом адаптации каждый становится настолько сложен, что ему нельзя помочь, не остановив каким-то образом приятную деятельность. Не может быть полезного вмешательства между способностью и функцией, когда они согласованы. Следовательно, пропорционально тому, как человечество приближается к полному согласованию своих натур с социальными потребностями, должно быть меньше и меньше возможностей для оказания помощи.

И снова, как было указано в последней главе, симпатия, которая побуждает усилия ради благополучия других, должна страдать от самоповреждения со стороны других; и должна, следовательно, вызывать отвращение к принятию благ, полученных от их самоповреждений. Что из этого следует? В то время как каждый, когда представляется случай, готов, даже стремится, отказаться от эгоистических удовлетворений; другие, сходно сложенные, не могут не сопротивляться этому отказу. Если кто-либо, предлагая обращаться с собой более сурово, чем направил бы беспристрастный наблюдатель, воздерживается от присвоения того, что причитается; другие, заботясь о нем, если он не хочет заботиться о себе, должны неизбежно настаивать на том, чтобы он присвоил это. Общий альтруизм, таким образом, в своей развитой форме, должен неизбежно сопротивляться индивидуальным излишествам альтруизма. Отношение, в настоящее время знакомое нам, будет инвертировано, и вместо того, чтобы каждый отстаивал свои собственные притязания, другие будут отстаивать его притязания за него: не, конечно, активными усилиями, которые будут излишни, а пассивно сопротивляясь любому чрезмерному отказу от них. Нет ничего в таком поведении, что не прослеживалось бы даже сейчас в нашем повседневном опыте как начало. В деловых сделках между честными людьми обычно существует желание с обеих сторон, чтобы другой обращался с собой справедливо. Нередко встречается отказ взять что-то, рассматриваемое как причитающееся другому, но что другой предлагает отдать. В социальном общении также часты случаи, когда тем, кто хотел бы отказаться от своих долей удовольствия, остальные не позволяют этого сделать. Дальнейшее развитие симпатии не может не сделать этот способ поведения все более общим и все более искренним.

Существуют определенные сложные ограничения излишеств альтруизма, которые, другим способом, возвращают индивида к нормальному эгоизму. Здесь можно отметить два.

Во-первых, часто повторяемые самоотречения подразумевают со стороны действующего лица молчаливое приписывание относительного эгоизма другим, которые извлекают выгоду из самоотречений. Даже с людьми, какими они есть, иногда возникает чувство среди тех, ради кого часто совершаются жертвы, что их оскорбляют предположением, что они готовы их принять, и в уме действующего лица также иногда вырастает признание этого чувства с их стороны, и, как следствие, сдерживание его слишком больших или слишком частых отказов от удовольствия. Очевидно, в более развитых натурах этот вид сдерживания должен действовать еще более быстро.

Во-вторых, когда, как подразумевает гипотеза, альтруистические удовольствия достигли большей интенсивности, чем они обладают сейчас, каждый человек будет лишен чрезмерного преследования их осознанием того, что другие люди тоже желают их, и что сфера для наслаждения ими другими должна быть оставлена. Даже сейчас можно наблюдать среди групп друзей, где происходит некоторое соревнование в любезности, отказы от возможностей для самоотречения, чтобы другие могли их иметь. «Пусть она откажется от удовлетворения, ей это понравится»; «Пусть он возьмет на себя хлопоты, это доставит ему удовольствие»; — это предложения, которые время от времени иллюстрируют это осознание. Самая развитая симпатия будет заботиться о симпатических удовлетворениях других, так же как и об их эгоистических удовлетворениях. То, что можно назвать высшей справедливостью, будет воздерживаться от посягательства на сферы альтруистической деятельности других, как низшая справедливость воздерживается от посягательства на сферы их эгоистической деятельности. И этим сдерживанием того, что можно назвать эгоистическим альтруизмом, должны быть предотвращены чрезмерные жертвы со стороны каждого.

Какие сферы, тогда, в конечном итоге останутся для альтруизма, как его обычно понимают? Есть три. Одна из них должна до последнего оставаться обширной по объему; а другие должны постепенно уменьшаться, хотя они и не исчезают.

Первая — это та, которую предоставляет семейная жизнь. Всегда должна быть потребность в подчинении эгоцентрических чувств чувствам, направленным на других, при воспитании детей. Хотя это будет уменьшаться с уменьшением числа воспитываемых, все же это будет увеличиваться с большей проработкой и продлением деятельности от их имени. Но, как показано выше, даже сейчас частично осуществлено примирение такое, что те эгоистические удовлетворения, которые дает родительство, достигаются через альтруистическую деятельность — примирение, стремящееся всегда к полноте. Должно быть добавлено важное развитие семейного альтруизма: взаимная забота детей о родителях в старости — забота, становящаяся более легкой и лучше выполняемой, в которой можно ожидать сходного примирения.

Преследование социального благополучия в целом должно предоставлять в будущем, как и сейчас, сферу для откладывания эгоистических интересов ради неэгоистических интересов, но постоянно уменьшающуюся сферу; потому что по мере прогресса адаптации к социальному состоянию потребности в тех регулятивных действиях, которыми социальная жизнь делается гармоничной, становятся меньше. И здесь количество альтруистических действий, которые предпринимает каждый, должно неизбежно удерживаться в умеренных границах другими; ибо если они сходно альтруистичны, они не позволят некоторым преследовать общественные цели к их собственному значительному ущербу, чтобы остальные могли извлечь выгоду.

В частных отношениях людей возможности для самопожертвования, побуждаемые симпатией, должны всегда в некоторой степени, хотя в конечном итоге в малой степени, предоставляться несчастными случаями, болезнями и несчастьями в целом; поскольку, как бы близко к полноте ни стала адаптация человеческой природы к условиям существования в целом, физическим и социальным, она никогда не может достичь полноты. Наводнение, пожар и крушение должны до последнего давать время от времени возможности для героических актов; и в мотивах к таким актам беспокойство о других будет менее смешано с любовью к восхищению, чем сейчас. Чрезвычайным, однако, как может быть рвение к альтруистическому действию в редких случаях, отсюда возникающих, количество, приходящееся на долю каждого, должно, по указанным причинам, быть узко ограничено.

Но хотя в инцидентах обычной жизни откладывания себя ради других в больших масштабах должны стать очень редкими, повседневное общение все равно будет предоставлять бесчисленные малые поводы для активности чувства сопричастности. Всегда каждый может продолжать способствовать благополучию других, отводя от них беды, которые они не могут видеть, и помогая их действиям способами, им неизвестными; или, говоря наоборот, каждый может иметь, как бы, дополнительные глаза и уши в других лицах, которые воспринимают для него вещи, которые он не может воспринимать сам: тем самым совершенствуя свою жизнь в многочисленных деталях, делая ее согласование с окружающими действиями полным.

§ 97. Должно ли тогда следовать, что в конечном итоге, с этим уменьшением сфер для него, альтруизм должен уменьшиться в общем количестве? Ни в коем случае. Такое заключение подразумевает заблуждение.

Естественно, при существующих условиях, когда страдание широко распространено и так много усилий требуется от более удачливых в помощи менее удачливым, альтруизм понимается только как самопожертвование; или, во всяком случае, как способ действия, который, хотя и приносит некоторое удовольствие, имеет сопровождение самоотречения, которое не является приятным. Но симпатия, которая побуждает к отказу от себя, чтобы доставить удовольствие другим, — это симпатия, которая также получает удовольствие от их удовольствий, когда они возникают иначе. Чем сильнее чувство сопричастности, которое возбуждает усилия сделать других счастливыми, тем сильнее чувство сопричастности к их счастью, как бы оно ни было вызвано.

В своей конечной форме, тогда, альтруизм будет достижением удовлетворения через симпатию с теми удовлетворениями других, которые в основном производятся их деятельностью всех видов, успешно осуществляемой — симпатическое удовлетворение, которое не стоит получателю ничего, но является бесплатным дополнением к его эгоистическим удовлетворениям. Эта способность представлять в идее психические состояния других, которая во время процесса адаптации имела функцию смягчения страдания, должна, по мере того как страдание падает до минимума, почти полностью иметь функцию взаимного возвышения наслаждений людей, давая каждому яркую интуицию наслаждений его ближнего. Пока боль преобладает широко, нежелательно, чтобы каждый участвовал много в сознаниях других; но с возрастающим преобладанием удовольствия участие в сознаниях других становится выигрышем удовольствия для всех.

И так исчезнет та, по-видимому, постоянная оппозиция между эгоизмом и альтруизмом, подразумеваемая компромиссом, достигнутым в последней главе. Рассматриваемое субъективно, примирение будет таким, что индивиду не придется балансировать между эгоцентрическими импульсами и импульсами, направленными на других; но, вместо этого, те удовлетворения импульсов, направленных на других, которые включают самопожертвование, становясь редкими и высоко ценимыми, будут настолько без колебаний предпочтены, что соревнование эгоцентрических импульсов с ними будет едва ощущаться. И субъективное примирение будет также таким, что, хотя альтруистическое удовольствие будет достигнуто, все же мотивом действия не будет сознательно достижение альтруистического удовольствия; но присутствующей идеей будет обеспечение удовольствий других. Тем временем, примирение, объективно рассматриваемое, будет столь же полным. Хотя каждый, больше не нуждаясь в поддержании своих эгоистических притязаний, будет стремиться скорее, когда представляется случай, отказаться от них, все же другие, сходно сложенные, не позволят ему в какой-либо значительной мере делать это, и то выполнение личных желаний, требуемое для завершения его жизни, будет таким образом обеспечено ему; хотя теперь не эгоистическое в обычном смысле, все же эффекты должного эгоизма будут достигнуты. И это еще не все. Как на ранней стадии эгоистическое соревнование, сначала достигающее компромисса такого, что каждый требует не более своей справедливой доли, впоследствии поднимается до примирения такого, что каждый настаивает на взятии справедливых долей другими; так, на последней стадии, альтруистическое соревнование, сначала достигающее компромисса, при котором каждый сдерживает себя от взятия чрезмерной доли альтруистических удовлетворений, в конечном итоге поднимается до примирения, при котором каждый заботится о том, чтобы другие имели свои возможности для альтруистических удовлетворений: высший альтруизм — это тот, который служит не только эгоистическим удовлетворениям других, но также и их альтруистическим удовлетворениям.

Далеким, как кажется такое состояние, все же каждый из факторов, на которые рассчитывают для его производства, может быть уже прослежен в действии среди тех, кто обладает высшими натурами. То, что сейчас у них является случайным и слабым, можно ожидать с дальнейшей эволюцией стать привычным и сильным; и то, что сейчас характеризует исключительно высоких, можно ожидать в конечном итоге характеризовать всех. Ибо то, на что способна лучшая человеческая природа, находится в пределах досягаемости человеческой природы в целом.

§ 98. То, что эти выводы встретят какое-либо значительное принятие, маловероятно. Ни с текущими идеями, ни с текущими настроениями они недостаточно согласуются.

Такой взгляд не будет приятен тем, кто оплакивает распространяющееся неверие в вечное проклятие; ни тем, кто следует за апостолом грубой силы, думая, что, поскольку правило сильной руки было когда-то хорошим, оно хорошо на все времена; ни тем, чье почтение к тому, кто велел им вложить меч в ножны, проявляется в использовании меча для распространения его доктрины среди язычников. От десяти тысяч священников религии любви, которые молчат, когда нация движима религией ненависти, не придет никакого знака согласия; ни от их епископов, которые, далекие от того, чтобы призывать к экстремальному предписанию мастера, которому они притворяются следовать, подставить другую щеку, когда бьют по одной, голосуют за действие по принципу — бей, чтобы не быть битым. Никакого одобрения не почувствуют и законодатели, которые, помолившись о прощении им прегрешений, как они прощают прегрешения других, немедленно решают атаковать тех, кто не прегрешил против них, и которые, после того как Тронная речь призвала «благословение Всемогущего Бога» на их советы, немедленно предоставляют средства для совершения политической кражи со взломом.

Но, хотя люди, которые исповедуют христианство и практикуют язычество, не могут чувствовать никакой симпатии к такому взгляду, есть некоторые, классифицируемые как антагонисты текущего вероучения, которые могут не счесть абсурдным верить, что рационализированная версия его этических принципов в конечном итоге будет претворена в жизнь.

ГЛАВА XV. АБСОЛЮТНАЯ И ОТНОСИТЕЛЬНАЯ ЭТИКА.

§ 99. Применительно к этике слово «абсолютный» многими будет предполагаться подразумевающим принципы правильного поведения, которые существуют вне отношения к жизни, как она обусловлена на Земле, вне отношения к времени и месту, и независимо от Вселенной, как она сейчас видима нам, «вечные» принципы, как их называют. Те, однако, кто помнит доктрину, изложенную в «Первых принципах», будут колебаться придать это толкование слову. Правильное, как мы можем мыслить его, требует мысли о не-правильном, или неправильном, как своем корреляте, и, следовательно, приписывать правильность актам Силы, проявляемой через явления, — значит предполагать возможность того, что неправильные акты могут быть совершены этой Силой. Но как возникли условия такого рода, помимо этой Силы, что подчинение ее актов им делает их правильными, а неподчинение — неправильными. Как может Необусловленное Бытие быть подвержено условиям вне себя?

Если, например, кто-либо утверждает, что Причина Вещей, мыслимая в отношении фундаментальных моральных атрибутов как подобная нам, поступила правильно, создав Вселенную, которая в течение неизмеримого времени дала начало существам, способным к удовольствию, и поступила бы неправильно, воздержавшись от создания такой Вселенной; тогда комментарий, который следует сделать, заключается в том, что, навязывая моральные идеи, порожденные в его конечном сознании, Бесконечному Бытию, которое превосходит сознание, он заходит за это Бесконечное Бытие и предписывает ему принципы действия.

Как подразумевается в предыдущих главах, правильное и неправильное, как мыслимые нами, могут существовать только в отношении к действиям существ, способных к удовольствиям и болям; видя, что анализ возвращает нас к удовольствиям и болям как элементам, из которых сформированы эти концепции.

Но если слово «абсолютный», как использовано выше, не относится к Необусловленному Бытию — если принципы действия, различаемые как абсолютные и относительные, касаются поведения обусловленных существ, каким образом следует понимать эти слова? Объяснение их значений будет лучше всего передано через критику текущих концепций правильного и неправильного.

§ 100. Разговоры о делах жизни привычно подразумевают веру в то, что каждое названное деяние может быть помещено под одну или другую рубрику. Обсуждая политический вопрос, обе стороны принимают как должное, что может быть выбрана некоторая линия действия, которая является правильной, в то время как все другие линии действия являются неправильными. Так же обстоит дело и с суждениями о поступках индивидов; каждый из них одобряется или не одобряется на предположении, что он определенно классифицируем как хороший или плохой. Даже там, где допускаются оговорки, они допускаются с подразумеваемой идеей, что должна быть сделана некоторая такая позитивная характеристика.

И не только в популярной мысли и речи мы видим это. Если не полностью и определенно, то частично и по смыслу, эта вера выражается моралистами. В своих «Методах этики» (1-е изд., стр. 6) г-н Сиджвик говорит: «Что в любых данных обстоятельствах есть нечто, что должно быть сделано, и что это может быть известно, является фундаментальным предположением, делаемым не только философами, но и всеми, кто выполняет какие-либо процессы морального рассуждения». В этом предложении специфически утверждается только последнее из вышеприведенных положений; а именно, что в каждом случае то, что «должно быть сделано», «может быть известно». Но хотя то, «что должно быть сделано», не отождествляется отчетливо с «правильным», можно сделать вывод, при отсутствии какого-либо указания на обратное, что г-н Сиджвик рассматривает их как идентичные; и, несомненно, так концептуализируя постулаты моральной науки, он единодушен с большинством, если не со всеми, кто сделал ее предметом изучения. На первый взгляд, действительно, ничто не кажется более очевидным, чем то, что если действия вообще должны быть судимы, эти постулаты должны быть приняты. Тем не менее, они оба могут быть поставлены под сомнение, и я думаю, можно показать, что ни один из них не является состоятельным. Вместо того чтобы признавать, что в каждом случае есть правильное и неправильное, можно утверждать, что во множестве случаев никакое правильное, собственно так называемое, не может быть заявлено, а только наименее неправильное; и, далее, можно утверждать, что во многих из этих случаев, где может быть заявлено только наименее неправильное, невозможно установить с какой-либо точностью, какое является наименее неправильным.

Большая часть недоумений в этических спекуляциях возникает из пренебрежения этим различием между правильным и наименее неправильным — между абсолютно правильным и относительно правильным. И многие дальнейшие недоумения обусловлены предположением, что можно каким-то образом решить в каждом случае, какой из двух курсов является морально обязательным.

§ 101. Закон абсолютного правильного не может принимать во внимание боль, кроме внимания, подразумеваемого отрицанием. Боль — это коррелят некоторого вида неправильного — некоторого вида отклонения от того курса действия, который идеально выполняет все требования. Если, как было показано в ранней главе, концепция хорошего поведения всегда доказывает, при анализе, быть концепцией поведения, которое производит избыток удовольствия где-то; в то время как, наоборот, поведение, мыслимое как плохое, доказывает всегда быть тем, которое причиняет где-то избыток либо положительной, либо отрицательной боли; тогда абсолютно хорошее, абсолютно правильное, в поведении, может быть только тем, которое производит чистое удовольствие — удовольствие, не смешанное с болью где-либо. По смыслу, поведение, которое имеет какое-либо сопровождение боли, или какое-либо болезненное последствие, является частично неправильным; и высшая претензия, которую можно предъявить к такому поведению, заключается в том, что оно является наименее неправильным, которое, при данных условиях, возможно — относительно правильным.

Содержание предыдущих глав подразумевает повсюду, что, рассматриваемые с точки зрения эволюции, акты людей во время перехода, который был, все еще продолжается и долго будет продолжаться, должны, в большинстве случаев, быть того рода, который здесь классифицируется как наименее неправильный. Пропорционально несоответствию между натурами, которые люди наследуют от досоциального состояния, и требованиями социальной жизни, должно быть количество боли, влекущееся их действиями, либо для них самих, либо для других. Поскольку боль испытывается, зло причиняется; и поведение, которое причиняет какое-либо зло, не может быть абсолютно хорошим.

Чтобы прояснить различие, на котором здесь настаивается, между тем совершенным поведением, которое является предметом Абсолютной Этики, и тем несовершенным поведением, которое является предметом Относительной Этики, должны быть даны некоторые иллюстрации.

§ 102. Среди лучших примеров абсолютно правильных действий, которые можно назвать, являются те, что возникают там, где природа и требования были сформированы друг к другу до того, как началась социальная эволюция. Двух здесь будет достаточно.

Рассмотрим отношение здоровой матери к здоровому младенцу. Между ними существует взаимная зависимость, которая является источником удовольствия для обоих. Отдавая свою естественную пищу ребенку, мать получает удовлетворение; и к ребенку приходит удовлетворение аппетита — удовлетворение, которое сопровождает дальнейшее развитие жизни, рост и возрастающее наслаждение. Пусть отношение будет приостановлено, и с обеих сторон будет страдание. Мать испытывает как телесную боль, так и душевную боль, и болезненное ощущение, переносимое ребенком, приносит как результат физический вред и некоторый ущерб эмоциональной природе. Таким образом, акт является тем, что для обоих исключительно приятно, в то время как воздержание влечет боль для обоих; и он, следовательно, того рода, который мы здесь называем абсолютно правильным.

В родительских отношениях отца мы снабжены сходным примером. Если он хорошо сложен телом и умом, его мальчик, жаждущий игры, находит в нем симпатический отклик, и их шалости, доставляя взаимное удовольствие, не только способствуют физическому благополучию ребенка, но и укрепляют ту связь доброго чувства между ними, которая делает последующее руководство легче. И затем, если, отвергая глупости раннего образования, как они сейчас концептуализируются и, к сожалению, законодательно закреплены государством, он имеет рациональные идеи умственного развития и видит, что знания из вторых рук, полученные через книги, должны начать дополнять знания из первых рук, полученные через прямое наблюдение, только когда хороший запас этого был приобретен, он будет с активной симпатией помогать в исследовании окружающего мира, который его мальчик преследует с восторгом; давая и получая удовлетворение от момента к моменту, способствуя конечному благополучию. Здесь, опять же, действия того рода, который чисто приятен как в своих непосредственных, так и в отдаленных эффектах — действия абсолютно правильные.

Общение взрослых дает, по указанной причине, относительно мало случаев, которые полностью подпадают под ту же категорию. В их сделках от часа к часу более или менее вычет из чистого удовлетворения вызывается с той или иной стороны несовершенным соответствием требованиям. Удовольствия, которые люди получают, трудясь в своих призваниях и получая в той или иной форме отдачу за свои услуги, обычно имеют недостаток, что труд является в значительной степени неприятным. Случаи, однако, действительно происходят, где энергия настолько обильна, что бездействие тягостно; и где ежедневная работа, не слишком большая по продолжительности, является того рода, который соответствует природе; и где, как следствие, удовольствие, а не боль, является сопутствующим фактором. Когда услуги, предоставленные таким, оплачиваются другим, сходно адаптированным к своему занятию, вся сделка является того рода, который мы здесь рассматриваем: обмен по соглашению между двумя так сложенными становится средством удовольствия для обоих, без зачета боли. Имея в виду форму природы, которую производит социальная дисциплина, как показано в контрасте между дикарем и цивилизованным, смысл заключается в том, что в конечном итоге деятельность людей в целом примет этот характер. Помня, что в ходе органической эволюции средства к наслаждению сами в конечном итоге становятся источниками наслаждения; и что нет формы действия, которая не могла бы через развитие соответствующих структур стать приятной; вывод должен быть таким, что индустриальная деятельность, осуществляемая через добровольную кооперацию, со временем приобретет характер абсолютной правильности, как здесь концептуализировано. Уже, действительно, нечто похожее на такое состояние было достигнуто среди некоторых из тех, кто служит нашим эстетическим удовлетворениям. Художник гения — поэт, живописец или музыкант — это тот, кто получает средства к жизни актами, которые непосредственно приятны ему, в то время как они приносят, непосредственно или отдаленно, удовольствия другим.

Еще раз, среди абсолютно правильных актов можно назвать некоторые из тех, которые мы классифицируем как благожелательные. Я говорю «некоторые из них», потому что такие благожелательные акты, которые влекут подчинение боли, положительной или отрицательной, чтобы другие могли получить удовольствие, по определению исключены. Но есть благожелательные акты того рода, которые приносят удовольствие исключительно. Кто-то, кто поскользнулся, спасен от падения прохожим: вред предотвращен, и удовлетворение чувствуется обоими. Пешеход выбирает опасный маршрут, или попутчик собирается выйти на неправильной станции, и, предупрежденный против этого, спасен от зла: каждый, как следствие, удовлетворен. Существует недопонимание между друзьями, и тот, кто видит, как оно возникло, объясняет, результат чего приятен всем. Услуги окружающим в малых делах жизни могут быть, и часто являются, того рода, который доставляет равное удовольствие в давании и получении. Действительно, как было настоятельно рекомендовано в последней главе, действия развитого альтруизма должны привычно иметь этот характер. И так, бесчисленными способами, подсказанными этими немногими, люди могут добавлять к счастью друг друга, нигде не производя несчастья — способы, которые, следовательно, абсолютно правильны.

В контрасте с этим рассмотрим многие действия, которые от часа к часу совершаются, сейчас с сопровождением некоторой боли для действующего лица, а сейчас приносящие результаты, которые частично болезненны для других, но которые, тем не менее, императивны. Как подразумевается антитезой с вышеупомянутыми случаями, утомительность производительного труда, как он обычно преследуется, делает его в той мере неправильным; но тогда гораздо большее страдание возникло бы, как для работника, так и для его семьи, и, следовательно, гораздо большее неправильное было бы сделано, если бы эта утомительность не переносилась. Хотя боли, которые забота о многих детях влечет для матери, формируют значительный зачет удовольствий, обеспеченных ими ее детям и ей самой, все же несчастья, непосредственные и отдаленные, которые повлекло бы пренебрежение, настолько превышают их, что подчинение таким болям до предела физической способности переносить их становится морально императивным как наименее неправильное. Слуга, который не выполняет соглашение в отношении работы, или который постоянно разбивает посуду, или который ворует, может должен страдать от боли из-за увольнения; но поскольку зло, которое должны нести все вовлеченные, если неспособность или неправомерное поведение терпится, не в одном случае только, а привычно, должно быть гораздо больше, такое причинение боли оправдано как средство предотвращения большей боли. Отказ от обычая у торговца, чьи цены слишком высоки, или чьи товары неполноценны, или который дает неполную меру, или который непунктуален, уменьшает его благополучие и, возможно, вредит его близким; но поскольку спасение его от этих зол подразумевало бы несение зол, которые вызывает его поведение, и поскольку такое внимание к его благополучию подразумевало бы пренебрежение благополучием некоторого более достойного или более эффективного торговца, к которому обычай ушел бы, и поскольку, главным образом, общее принятие подразумеваемого курса, имеющее эффект, что неполноценные не страдали бы от своей неполноценности, а превосходящие не выигрывали бы от своего превосходства, произвело бы всеобщее несчастье, отказ оправдан — акт относительно правилен.

§ 103. Я перехожу теперь ко второму из двух вышеизложенных положений. После признания истины, что большая часть человеческого поведения не является абсолютно правильной, а только относительно правильной, мы должны признать дальнейшую истину, что во многих случаях, где нет абсолютно правильного курса, а только курсы, которые более или менее неправильны, невозможно сказать, какой является наименее неправильным. Возврат к только что приведенным примерам покажет это.

Существует точка, до которой относительно правильно для родителя нести самопожертвование ради блага потомства, и существует точка, за которой самопожертвование не может быть продвинуто, не принося не только ему или ей, но также и семье, зла, большие, чем те, которые должны быть предотвращены самопожертвованием. Кто скажет, где эта точка? Зависящая от конституций и потребностей вовлеченных, она ни в двух случаях не является одинаковой и не может быть никем более чем угадана. Преступления или недостатки слуги варьируются от тривиальных до серьезных, и зло, которое может принести увольнение, простирается через бесчисленные степени от легкого до серьезного. Штраф может быть наложен за очень малое правонарушение, и тогда совершается неправильное, или, после многочисленных серьезных правонарушений, он может не быть наложен, и снова совершается неправильное. Как будет определена степень преступления, за которой увольнение является менее неправильным, чем не увольнение? Подобным образом с проступками лавочника. Никто не может суммировать ни количество положительной и отрицательной боли, которую включает их терпимость, ни количество положительной и отрицательной боли, включенной нетерпимостью их, и в средних случаях никто не может сказать, где одно превышает другое.

В более широких отношениях людей часто возникают обстоятельства, при которых решение тем или иным способом является императивным, и все же при которых даже самая чувствительная совесть, подкрепленная самым ясным суждением, не может решить, какой из альтернатив является относительно правильным. Двух примеров будет достаточно.

Вот купец, который теряет из-за неудачи человека, задолжавшего ему. Если он не получит помощи, он сам потерпит неудачу, и если он потерпит неудачу, он принесет катастрофу не только своей семье, но и всем, кто дал ему кредит. Даже если заимствованием он сможет встретить немедленные обязательства, он не в безопасности; ибо время — время паники, и другие из его должников, идя ко дну, могут поставить его в дальнейшие трудности. Должен ли он просить друга о займе? С одной стороны, не неправильно ли немедленно навлечь на себя, свою семью и тех, кто имеет деловые отношения с ним, зло его неудачи? С другой стороны, не неправильно ли ипотецировать собственность своего друга и привести его тоже, с его близкими и иждивенцами, в подобные риски? Займ, вероятно, помог бы ему пережить трудность, в каком случае не было бы несправедливо по отношению к его кредиторам, если бы он воздержался от просьбы о нем? Напротив, займ очень возможно не смог бы предотвратить его банкротство, в каком случае не является ли его действие в попытке получить его практически мошенническим? Хотя, в крайних случаях, может быть легко сказать, какой курс является наименее неправильным, как возможно во всех тех средних случаях, где даже самым проницательным деловым человеком непредвиденные обстоятельства не могут быть рассчитаны?

Возьмем, опять же, трудности, которые нередко возникают из антагонизма между семейными обязанностями и социальными обязанностями. Вот фермер-арендатор, чьи политические принципы побуждают его голосовать в оппозиции к своему лендлорду. Если, будучи либералом, он голосует за консерватора, не только он своим актом говорит, что он думает то, чего он не думает, но он может, возможно, помочь тому, что он рассматривает как плохое законодательство: его голос может случайно решить выборы, и при парламентском разделении один член может решить судьбу меры. Даже пренебрегая, как слишком невероятными, такими серьезными последствиями, существует очевидная истина, что если все, кто придерживается сходных взглядов с ним, сходно удерживаются от электорального выражения их, должен возникнуть другой баланс власти и другая национальная политика; делая ясным, что только при приверженности всех своим политическим принципам политика, которую он считает правильной, может быть поддержана. Но теперь, с другой стороны, как он может освободить себя от ответственности за зло, которое те, кто зависит от него, могут испытать, если он выполняет то, что кажется императивной общественной обязанностью? Не является ли его обязанность перед детьми еще более императивной? Не предшествует ли семья государству; и не зависит ли благополучие государства от благополучия семьи? Может ли он, тогда, принять курс, который, если высказанные угрозы будут выполнены, выселит его с его фермы; и тем самым вызовет неспособность, возможно временную, возможно продолжительную, кормить своих детей. Контингентные бедствия бесконечно варьируются в своих соотношениях. В одном случае императивность общественной обязанности велика, а зло, которое может прийти на иждивенцев, мало; в другом случае политический вопрос тривиален, а возможное повреждение, которое семья может испытать, велико; и между этими крайностями есть все градации. Далее, степени вероятности каждого результата, общественного и частного, варьируются от почти уверенного до почти невозможного. Признавая, тогда, что неправильно действовать способом, вероятно вредящим государству; и признавая, что неправильно действовать способом, вероятно вредящим семье, мы должны признать факт, что в бесчисленных случаях никто не может решить, каким из альтернативных курсов наименее неправильное, вероятно, будет сделано.

Эти примеры достаточно покажут, что в поведении в целом, включая сделки людей с самими собой, со своими семьями, со своими друзьями, со своими должниками и кредиторами, и с публикой, обычно случается, что какой бы курс ни был принят, он влечет некоторое зло где-то; формируя вычет из достигнутого удовольствия и делая курс в той мере не абсолютно правильным. Далее, они покажут, что на протяжении значительной части поведения никакой руководящий принцип, никакой метод оценки не позволяет нам сказать, является ли предложенный курс даже относительно правильным; как вызывающий, непосредственно и отдаленно, специально и вообще, наибольший избыток добра над злом.

§ 104. И теперь мы готовы к систематическому рассмотрению различия между Абсолютной Этикой и Относительной Этикой.

Научные истины, любого порядка, достигаются путем устранения возмущающих или конфликтующих факторов и признания только фундаментальных факторов. Когда, путем работы с фундаментальными факторами в абстракции, не как представленными в актуальных явлениях, а как представленными в идеальном разделении, общие законы были установлены, становится возможным делать выводы в конкретных случаях, принимая во внимание случайные факторы. Но только путем предварительного игнорирования их и признания одних лишь существенных элементов мы можем обнаружить искомые существенные истины. Возьмем, в иллюстрацию, прогресс механики от ее эмпирической формы к ее рациональной форме.

Все имеют случайный опыт того факта, что человек, толкнутый в одну сторону сверх определенной степени, теряет равновесие и падает. Наблюдается, что брошенный камень или выпущенная стрела не движутся по прямой линии, а падают на землю после преследования курса, который отклоняется все больше и больше от его первоначального курса. При попытке сломать палку через колено обнаруживается, что успех легче, если палка схвачена на значительном расстоянии от колена с каждой стороны, чем если схвачена близко к колену. Ежедневное использование копья привлекает внимание к истине, что путем проталкивания его острия под камень и нажатия на древко, камень может быть поднят тем легче, чем дальше рука находится к концу. Здесь, тогда, есть различные опыты, в конечном итоге сгруппированные в эмпирические обобщения, которые служат для руководства поведением в некоторых простых случаях. Как механическая наука эволюционирует из этих опытов? Чтобы достичь формулы, выражающей силы рычага, она предполагает рычаг, который не допускает, подобно палке, сгибания, а является абсолютно жестким, и она предполагает точку опоры, не имеющую широкой поверхности, подобно той, что обычно используется, а точку опоры без ширины, и она предполагает, что вес, который должен быть поднят, давит на определенную точку, вместо того чтобы давить на значительную часть рычага. Сходно с наклоняющимся телом, которое, проходя определенный наклон, теряет равновесие. Прежде чем истина относительно отношений центра тяжести и основания может быть сформулирована, должно быть принято, что поверхность, на которой стоит тело, является неподатливой, что край самого тела является неподатливым, и что его масса, будучи заставленной наклоняться все больше и больше, не меняет свою форму — условия, не выполненные в случаях, обычно наблюдаемых. И так, тоже, обстоит дело с проектом: определение его курса путем дедукции из механических законов, прежде всего игнорирует все отклонения, вызванные его формой и сопротивлением воздуха. Наука рациональной механики — это наука, которая состоит из таких идеальных истин и может прийти к существованию только путем такой работы с идеальными случаями. Она остается невозможной до тех пор, пока внимание ограничено конкретными случаями, представляющими все осложнения трения, пластичности и так далее.

Но теперь, после выделения некоторых фундаментальных механических истин, становится возможным с их помощью лучше направлять действия, и становится возможным направлять их еще лучше, когда, как это происходит в настоящее время, учитываются сами усложняющие элементы, из которых они были выделены. На продвинутой стадии учитываются модифицирующие эффекты трения, и выводы уточняются в необходимой степени. Теория блока корректируется в ее применении к реальным случаям путем признания жесткости канатов; эффекты которой формулируются. Устойчивость масс, определяемая в абстрактном виде путем соотнесения центров тяжести масс с основаниями, начинает определяться в конкретном виде путем включения также их характеристик в отношении сцепления. Траектории снарядов, теоретически установленные так, как если бы они двигались в вакууме, впоследствии устанавливаются в более точном соответствии с фактом путем учета сопротивления атмосферы.

И таким образом мы видим иллюстрацию отношения между некоторыми абсолютными истинами механической науки и некоторыми относительными истинами, которые их включают. Нам показывают, что никакое научное установление относительных истин невозможно, пока абсолютные истины не будут сформулированы независимо. Мы видим, что механическая наука, приспособленная для работы с реальным, может возникнуть только после того, как возникла идеальная механическая наука.

Все это справедливо и для моральной науки. Как благодаря раннему и грубому опыту были индуктивно получены смутные, но частично верные представления относительно равновесия тел, движения снарядов, действия рычагов; так благодаря раннему и грубому опыту были индуктивно получены смутные, но частично верные представления относительно влияния поведения людей на них самих, друг на друга и на общество: в последнем случае, как и в первом, в определенной степени служащие для руководства поведением. Более того, как это рудиментарное механическое знание, хотя и оставаясь эмпирическим, становится на ранних стадиях цивилизации одновременно более определенным и более обширным; так и на ранних стадиях цивилизации эти этические идеи, все еще сохраняя свой эмпирический характер, возрастают в точности и множественности. Но точно так же, как мы видели, что механическое знание эмпирического рода может эволюционировать в механическую науку только путем предварительного исключения всех уточняющих обстоятельств и обобщения фундаментальных законов сил абсолютными способами; так и здесь мы должны увидеть, что эмпирическая этика может эволюционировать в рациональную этику только путем предварительного пренебрежения всеми усложняющими инцидентами и формулирования законов правильного действия в отрыве от затемняющих эффектов особых условий. И окончательный вывод состоит в том, что подобно тому, как система механических истин, задуманная в идеальном разделении как абсолютная, становится применимой к реальным механическим проблемам таким образом, что при учете всех случайных обстоятельств можно прийти к выводам, гораздо более близким к истине, чем те, к которым можно было бы прийти иначе; так и система идеальных этических истин, выражающая абсолютно правильное, будет применима к вопросам нашего переходного состояния таким образом, что, делая поправку на трение неполной жизни и несовершенство существующих натур, мы можем с приблизительной точностью установить, что является относительно правильным.

§ 105. В главе под названием «Определение морали» в «Социальной статике» я утверждал, что моральный закон, собственно так называемый, есть закон совершенного человека — есть формула идеального поведения — есть утверждение во всех случаях того, что должно быть, и не может признавать в своих положениях никаких элементов, подразумевающих существование того, чего быть не должно. Приводя в пример вопросы относительно правильного курса, который следует принять в случаях, когда зло уже совершено, я утверждал, что ответы на такие вопросы не могут быть даны «на чисто этических принципах».

«Никакие выводы не могут претендовать на абсолютную истину, кроме тех, которые зависят от истин, являющихся сами по себе абсолютными. Прежде чем может быть точность в умозаключении, должна быть точность в предшествующих положениях. Геометр требует, чтобы прямые линии, с которыми он имеет дело, были поистине прямыми; и чтобы его круги, эллипсы и параболы соответствовали точным определениям — чтобы они идеально и неизменно отвечали заданным уравнениям. Если вы зададите ему вопрос, в котором эти условия не соблюдены, он скажет вам, что на него нельзя ответить. Точно так же обстоит дело и с философом-моралистом. Он имеет дело исключительно с прямым человеком. Он определяет свойства прямого человека; описывает, как прямой человек ведет себя; показывает, в каких отношениях он находится с другими прямыми людьми; показывает, как устроено сообщество прямых людей. Любое отклонение от строгой прямоты он вынужден полностью игнорировать. Оно не может быть допущено в его предпосылки, не искажая всех его выводов. Задача, в которой кривой человек является одним из элементов, для него неразрешима».

Ссылаясь на этот взгляд, конкретно в первом издании «Методов этики», но более общо во втором издании, г-н Сиджвик говорит:

«Те, кто придерживается этого взгляда, приводят аналогию с геометрией, чтобы показать, что этика должна иметь дело с идеально совершенными человеческими отношениями, точно так же, как геометрия имеет дело с идеально совершенными линиями и кругами. Но самая неправильная линия имеет определенные пространственные отношения, с которыми геометрия не отказывается иметь дело: хотя, конечно, они сложнее, чем у прямой линии. Так и в астрономии было бы удобнее для целей изучения, если бы звезды двигались по кругам, как когда-то полагали; но тот факт, что они движутся не по кругам, а по эллипсам, и даже по несовершенным и возмущенным эллипсам, не выводит их из сферы научного исследования: терпением и прилежанием мы научились сводить к принципам и вычислять даже эти более сложные движения. Это, несомненно, удобная уловка для целей обучения — предполагать, что планеты движутся по идеальным эллипсам (или даже — на более ранней стадии обучения — по кругам): таким образом мы позволяем знаниям индивида проходить через те же градации точности, через которые прошло знание человечества. Но что мы хотим знать как астрономы, так это фактическое движение звезд и его причины: и точно так же как моралисты мы естественно спрашиваем, что должно быть сделано в реальном мире, в котором мы живем». (Стр. 19, 2-е изд.)

Начиная с первого из этих двух утверждений, которое касается геометрии, я должен признаться, что удивлен тем, что мои положения подвергаются сомнению; и после полного рассмотрения я по-прежнему не в состоянии понять способ рассмотрения этого вопроса г-ном Сиджвиком. Когда в предложении, предшествующем процитированным выше, я заметил невозможность решения «математически ряда задач относительно кривых линий и изломанных кривых», мне и в голову не приходило, что я встречу прямое утверждение о том, что «геометрия не отказывается иметь дело» с «самой неправильной линией». Г-н Сиджвик утверждает, что неправильная линия, скажем, такая, какую ребенок делает при рисовании, имеет «определенные пространственные отношения». Какой смысл он здесь придает слову «определенные»? Если он имеет в виду, что ее отношения к пространству в целом определенны в том смысле, что бесконечным разумом они были бы определимы, то ответ заключается в том, что для бесконечного разума все пространственные отношения были бы определимы: не могло бы быть неопределенных пространственных отношений — слово «определенные» таким образом перестало бы отмечать какое-либо различие. Если, с другой стороны, говоря, что неправильная линия имеет «определенные пространственные отношения», он имеет в виду отношения, определенно познаваемые человеческим разумом, то все еще возникает вопрос, как следует понимать слово «определенные»? Безусловно, все, что выделяется как определенное, допускает определение; но как мы можем определить неправильную линию? И если мы не можем определить саму неправильную линию, как мы можем знать ее «пространственные отношения» как определенные? И как в отсутствие определения геометрия может иметь дело с ней? Если г-н Сиджвик имеет в виду, что с ней можно иметь дело с помощью «метода пределов», то ответ заключается в том, что в таком случае не сама линия рассматривается геометрически, а некоторые определенные линии, искусственно поставленные в квазиопределенные отношения к ней, неопределенное становится познаваемым только через посредство гипотетически определенного.

Переходя ко второй иллюстрации, ответ, который следует дать, заключается в том, что в той мере, в какой она касается отношений между идеальным и реальным, проведенная аналогия не ослабляет, а усиливает мой аргумент. Ибо, рассматривается ли она под своим геометрическим или под своим динамическим аспектом, и рассматривается ли она в необходимом порядке своего развития или в порядке, исторически проявленном, астрономия показывает нам повсюду, что истины относительно простых, теоретически точных отношений должны быть установлены до того, как могут быть установлены истины относительно сложных и практически неточных отношений, которые существуют на самом деле. Применительно к интерпретации планетных движений мы видим, что теория циклов и эпициклов основывалась на уже существующем знании круга: свойства идеальной кривой были изучены, и была приобретена способность дать некоторое выражение небесным движениям. Мы видим, что коперниканская интерпретация выражала факты в терминах круговых движений, иначе распределенных и скомбинированных. Мы видим, что прогресс Кеплера от концепции круговых движений к концепции эллиптических движений стал возможен благодаря сравнению фактов такими, какие они есть, с фактами, какими они были бы, если бы движения были круговыми. Мы видим, что впоследствии изученные отклонения от эллиптических движений были изучены только благодаря предпосылке, что движения являются эллиптическими. И мы видим, наконец, что даже сейчас предсказания относительно точных положений планет после учета возмущений подразумевают постоянные ссылки на эллипсы, которые рассматриваются как их нормальные или средние орбиты на данный момент. Таким образом, установление фактических истин стало возможным только благодаря предварительному установлению определенных идеальных истин. Чтобы убедиться, что никаким другим путем фактические истины не могли быть установлены, достаточно предположить, что кто-то говорит, что его, как астронома, не касается знание свойств кругов и эллипсов, но что он должен иметь дело с Солнечной системой такой, какая она есть, для чего его делом было наблюдать и табулировать положения и направления и руководствоваться фактами, как он их находит.

Так же обстоит дело, если мы посмотрим на развитие динамической астрономии. Первое положение в «Principia» Ньютона имеет дело с движением одного тела вокруг одного центра силы; и явления центрального движения впервые формулируются в случае, который не является просто идеальным, но в котором нет спецификации рассматриваемой силы: отрыв от реального является максимально возможным. Опять же, постулируя принцип действия, соответствующий идеальному закону, теория гравитации имеет дело с отдельными проблемами Солнечной системы в фиктивном отрыве от остального; и она делает определенные фиктивные допущения, такие как то, что масса каждого рассматриваемого тела сосредоточена в его центре тяжести. Только позже, после установления ведущих истин с помощью этой уловки выделения главных факторов из второстепенных, теория применяется к реальным проблемам в их возрастающих степенях сложности; включая все больше и больше второстепенных факторов. И если мы спросим, могла ли динамика Солнечной системы быть установлена каким-либо иным способом, мы увидим, что здесь тоже простые истины, действующие при идеальных условиях, должны быть установлены до того, как могут быть установлены реальные истины, существующие при сложных условиях.

Предполагаемое необходимое первенство абсолютной этики перед относительной этикой, таким образом, я думаю, дополнительно проясняется. Тот, кто проследил общий аргумент до сих пор, не будет отрицать, что идеальное социальное существо может быть представлено как настолько устроенное, что его спонтанные действия согласуются с условиями, налагаемыми социальной средой, сформированной другими такими существами. Во многих местах и различными способами я утверждал, что в соответствии с законами эволюции в целом и в соответствии с законами организации в частности, происходила и происходит адаптация человечества к социальному состоянию, изменяющая его в направлении такого идеального соответствия. И следствие, ранее сделанное и здесь повторенное, состоит в том, что конечный человек — это тот, в ком этот процесс зашел так далеко, что произвел соответствие между всеми побуждениями его натуры и всеми требованиями его жизни, проводимой в обществе. Если это так, то необходимым следствием является то, что существует идеальный кодекс поведения, формулирующий поведение полностью адаптированного человека в полностью эволюционировавшем обществе. Такой кодекс — это то, что здесь называется абсолютной этикой в отличие от относительной этики — кодекс, предписания которого только и должны рассматриваться как абсолютно правильные в отличие от тех, которые являются относительно правильными или наименее неправильными; и который, как система идеального поведения, должен служить стандартом для нашего руководства в решении, насколько мы можем, проблем реального поведения.

§ 105. Ясное понимание этого вопроса настолько важно, что меня следует извинить за привлечение в помощь ему дополнительной иллюстрации, более очевидно уместной, будучи предоставленной органической наукой, а не неорганической. Отношение между моралью как таковой и моралью, как ее обычно понимают, аналогично отношению между физиологией и патологией; и курс, обычно преследуемый моралистами, очень похож на курс того, кто изучает патологию без предварительного изучения физиологии.

Физиология описывает различные функции, которые в совокупности составляют и поддерживают жизнь; и при рассмотрении их она предполагает, что они по отдельности выполняются правильными способами, в должных количествах и в надлежащем порядке; она признает только здоровые функции. Если она объясняет пищеварение, она предполагает, что сердце поставляет кровь и что висцеральная нервная система стимулирует органы, непосредственно вовлеченные. Если она дает теорию кровообращения, она предполагает, что кровь была произведена комбинированными действиями структур, предназначенных для ее производства, и что она должным образом насыщена кислородом. Если интерпретируются отношения между дыханием и жизненными процессами в целом, это делается на предпосылке, что сердце продолжает посылать кровь не только в легкие и к определенным нервным центрам, но и к диафрагме и межреберным мышцам. Физиология игнорирует сбои в действиях этих отдельных органов. Она не принимает во внимание несовершенства, она пренебрегает расстройствами, она не признает боль, она ничего не знает о жизненном зле. Она просто формулирует то, что происходит в результате полной адаптации всех частей ко всем потребностям. То есть, по отношению к внутренним действиям, составляющим телесную жизнь, физиологическая теория занимает положение, подобное тому, которое этическая теория в своей абсолютной форме, как задумано выше, занимает по отношению к внешним действиям, составляющим поведение. В тот момент, когда принимается к сведению избыток функции, или остановка функции, или дефект функции с вытекающим из этого злом, физиология переходит в патологию. Мы начинаем теперь принимать во внимание неправильные действия во внутренней жизни, аналогичные неправильным действиям во внешней жизни, принимаемым во внимание обычными теориями морали.

Проведенная таким образом антитеза, однако, является лишь предварительной. После наблюдения факта, что существует наука о жизненных действиях, нормально осуществляемых, которая игнорирует ненормальные действия, мы должны более специально заметить, что наука о ненормальных действиях может достичь такой определенности, какая для нее возможна, только при условии, что наука о нормальных действиях предварительно стала определенной; или, скорее, скажем, что патологическая наука зависит в своем прогрессе от предыдущих успехов, достигнутых физиологической наукой. Сама концепция беспорядочного действия подразумевает предконцепцию упорядоченного действия. Прежде чем можно будет решить, что сердце бьется быстрее или медленнее, чем должно, должен быть изучен его здоровый ритм биения; прежде чем пульс можно будет распознать как слишком слабый или слишком сильный, должна быть известна его надлежащая сила, и так далее. Даже самые грубые и эмпирические идеи о болезнях предполагают идеи о здоровых состояниях, от которых они являются отклонениями, и, очевидно, диагностика болезней может стать научной только по мере того, как возникает научное знание об органических действиях, которые не являются болезненными.

Точно так же обстоит дело с отношением между абсолютной моралью, или законом совершенной правильности в человеческом поведении, и относительной моралью, которая, признавая зло в человеческом поведении, должна решить, каким образом зло отклоняется от правильного и как к правильному можно наиболее приблизиться. Когда, формулируя нормальное поведение в идеальном обществе, мы достигли науки об абсолютной этике, мы одновременно достигли науки, которая, будучи использована для интерпретации явлений реальных обществ в их переходных состояниях, полных страданий, вызванных неадаптацией (которые мы можем назвать патологическими состояниями), позволяет нам сформировать приблизительно верные выводы относительно природы ненормальностей и курсов, которые наиболее направлены в сторону нормального.

§ 106. А теперь позвольте заметить, что концепция этики, изложенная таким образом, как бы странно многим она ни показалась, является той, которая на самом деле скрыто лежит в убеждениях моралистов в целом. Хотя она определенно не признается, она смутно подразумевается во многих их положениях.

С ранних времен и до наших дней мы находим в этических спекуляциях ссылки на идеального человека, его поступки, его чувства, его суждения. Благодеяние мыслится Сократом как действие «лучшего человека», который, «как земледелец, хорошо выполняет обязанности земледелия; как хирург, обязанности медицинского искусства; в политической жизни, свой долг перед государством». Платон в «Миносе», как стандарт, которому должен соответствовать государственный закон, «постулирует решение некоего идеального мудреца», а в «Лахете» знание мудрецом добра и зла должно служить стандартом: игнорируя «максимы существующего общества» как ненаучные, Платон рассматривает как надлежащее руководство ту «Идею Блага, к которой может подняться только философ». Аристотель (Eth. кн. III, гл. 4), делая решения хорошего человека стандартом, говорит: «Ибо хороший человек судит обо всем правильно, и в каждом случае истина представляется ему таковой... И, возможно, главное различие между хорошим и плохим человеком состоит в том, что хороший человек видит истину в каждом случае, поскольку он является, так сказать, правилом и мерой ее». Стоики также представляли себе «полную прямоту действия» как ту, «которой никто не мог достичь, кроме мудреца» — идеального человека. И у Эпикура был идеальный стандарт. Он считал добродетельное состояние «спокойным, невозмутимым, безвредным, неконкурентным наслаждением, которое наиболее близко приближалось к совершенному счастью богов», которые «не испытывали беспокойства сами и не причиняли беспокойства другим».

Если в современную эпоху, под влиянием теологических догм о грехопадении и человеческой греховности, а также теории обязательства, выведенной из текущего вероучения, моралисты реже ссылались на идеал, все же ссылки прослеживаются. Мы видим одну в изречении Канта — «Действуй только согласно той максиме, относительно которой ты можешь пожелать, чтобы она в то же время стала всеобщим законом». Ибо это подразумевает мысль об обществе, в котором эта максима выполняется всеми и всеобщее благо признается как эффект: существует концепция идеального поведения при идеальных условиях. И хотя г-н Сиджвик в приведенной выше цитате из него подразумевает, что этика имеет дело с человеком таким, какой он есть, а не с человеком таким, каким он должен быть; однако, в другом месте говоря об этике как о имеющей дело с поведением таким, каким оно должно быть, а не с поведением таким, каким оно есть, он постулирует идеальное поведение и косвенно идеального человека. На своей первой странице, говоря об этике наряду с юриспруденцией и политикой, он говорит, что они различаются «характеристикой, что они пытаются определить не актуальное, а идеальное — то, что должно существовать, а не то, что существует».

Требуется лишь, чтобы эти различные концепции идеального поведения и идеального человечества были сделаны последовательными и определенными, чтобы привести их в согласие с концепцией, изложенной выше. В настоящее время такие концепции обычно смутны. Идеальный человек, будучи задуманным в терминах текущей морали, возводится затем в моральный стандарт, по которому может судиться доброта действий; и рассуждение становится круговым. Чтобы заставить идеального человека служить стандартом, он должен быть определен в терминах условий, которые выполняет его натура — в терминах тех объективных требований, которые должны быть встречены, прежде чем поведение может быть правильным; и общий дефект этих концепций идеального человека состоит в том, что они предполагают его вне отношения к таким условиям.

Все вышеприведенные ссылки на него, прямые или косвенные, подразумевают, что идеальный человек должен жить и действовать при существующих социальных условиях. Молчаливый вопрос заключается не в том, какими были бы его действия при совершенно изменившихся обстоятельствах, а в том, какими они были бы при нынешних обстоятельствах. И этот вопрос бесполезен по двум причинам. Сосуществование совершенного человека и несовершенного общества невозможно; и если бы они могли сосуществовать, результирующее поведение не предоставило бы искомого этического стандарта.

Во-первых, учитывая законы жизни такими, какие они есть, человек идеальной натуры не может быть произведен в обществе, состоящем из людей, имеющих натуры, далекие от идеала. С таким же успехом можно ожидать, что ребенок английского типа родится среди негров, как ожидать, что среди органически аморальных возникнет тот, кто органически морален. Если не отрицать, что характер является результатом унаследованной структуры, необходимо признать, что поскольку в любом обществе каждый индивид происходит из рода, который, если проследить несколько поколений назад, разветвляется повсюду через общество и участвует в его средней натуре, должно, несмотря на заметные индивидуальные различия, сохраняться такое сообщество, которое предотвращает достижение кем-либо идеальной формы, пока остальные остаются далеко ниже нее.

Во-вторых, идеальное поведение, с которым имеет дело этическая теория, невозможно для идеального человека среди людей, устроенных иначе. Абсолютно справедливый или идеально сочувствующий человек не мог бы жить и действовать согласно своей натуре в племени каннибалов. Среди людей, которые вероломны и совершенно без принципов, полная правдивость и открытость должны принести гибель. Если все вокруг признают только закон сильнейшего, тот, чья натура не позволит ему причинять боль другим, должен погибнуть. Требуется определенное соответствие между поведением каждого члена общества и поведением других. Способ действия, совершенно чуждый преобладающим способам действия, не может успешно продолжаться — должен привести к смерти себя, или потомства, или обоих.

Отсюда очевидно, что мы должны рассматривать идеального человека как существующего в идеальном социальном состоянии. Согласно гипотезе эволюции, они предполагают друг друга; и только когда они сосуществуют, может существовать то идеальное поведение, которое должна формулировать абсолютная этика и которое относительная этика должна принимать как стандарт, по которому оценивать отклонения от правильного или степени неправильного.

ГЛАВА XVI. ПРЕДМЕТ ЭТИКИ.

§ 107. В самом начале было показано, что, поскольку поведение, с которым имеет дело этика, является частью поведения в целом, поведение в целом должно быть понято до того, как эта часть может быть понята. После общего взгляда на поведение, не только человеческое, но и субчеловеческое, и не только как существующее, но и как эволюционирующее, мы увидели, что этика имеет своим предметом наиболее высокоразвитое поведение, проявляемое наиболее высокоразвитым существом, Человеком, — является спецификацией тех черт, которые его поведение принимает по достижении своего предела эволюции. Задуманная таким образом как охватывающая законы правильной жизни в целом, этика имеет более широкое поле, чем то, которое ей обычно отводится. Помимо поведения, обычно одобряемого или порицаемого как правильное или неправильное, она включает все поведение, которое способствует или препятствует, прямыми или косвенными путями, благополучию себя или других.

Как подразумевают предыдущие главы в различных местах, вся область этики включает два больших раздела: личный и социальный. Существует класс действий, направленных на личные цели, которые должны оцениваться в их отношениях к личному благополучию, рассматриваемому отдельно от благополучия других: хотя они вторично влияют на ближних, они первично влияют на самого агента и должны быть классифицированы как внутренне правильные или неправильные в соответствии с их благотворными или пагубными эффектами на него. Существуют действия другого класса, которые влияют на ближних непосредственно и отдаленно, и которые, хотя их результаты для себя не должны игнорироваться, должны оцениваться как хорошие или плохие главным образом по их результатам для других. Действия этого последнего класса делятся на две группы. Те из одной группы достигают целей способами, которые не мешают или чрезмерно мешают преследованию целей другими — действия, которые из-за этого различия мы называем соответственно несправедливыми или справедливыми. Те, что формируют другую группу, относятся к роду, который влияет на состояния других, не вмешиваясь непосредственно в отношения между их трудами и результатами, тем или иным образом — действия, о которых мы говорим как о благотворных или вредоносных. И поведение, которое мы рассматриваем как благотворное, само подразделяется в зависимости от того, показывает ли оно нам самоподавление, чтобы избежать причинения боли, или расходование усилий, чтобы доставить удовольствие — негативная благотворительность и позитивная благотворительность.

Каждый из этих разделов и подразделов должен рассматриваться сначала как часть абсолютной этики, а затем как часть относительной этики. Увидев, какими должны быть ее предписания для идеального человека при подразумеваемых идеальных условиях, мы будем готовы увидеть, как такие предписания должны быть наиболее близко выполнены реальными людьми при существующих условиях.

§ 108. По причинам, уже указанным, кодекс совершенного личного поведения никогда не может быть сделан определенным. Многие формы жизни, значительно расходящиеся друг с другом, могут осуществляться в обществе так, чтобы полностью выполнять условия гармоничного сотрудничества. И если различные типы людей, адаптированные к различным типам деятельности, могут таким образом вести жизни, которые по отдельности являются полными в своем роде, никакое специфическое утверждение деятельности, универсально требуемой для личного благополучия, невозможно.

Но хотя конкретные требования, которые должны быть выполнены для совершенного индивидуального благополучия, должны варьироваться вместе с вариациями в материальных условиях каждого общества, определенные общие требования должны быть выполнены индивидами всех обществ. Средний баланс между отходами и питанием должен быть универсально сохранен. Нормальная жизнеспособность подразумевает отношение между активностью и отдыхом, попадающее в умеренные пределы вариаций. Продолжение общества зависит от удовлетворения тех первично личных потребностей, которые приводят к браку и родительству. Совершенство индивидуальной жизни, следовательно, подразумевает определенные способы действия, которые приблизительно одинаковы во всех случаях и которые, следовательно, становятся частью предмета этики.

То, что возможно свести даже эту ограниченную часть к научной определенности, едва ли можно сказать. Но этические требования могут здесь быть в такой степени связаны с физическими необходимостями, чтобы придать им частично научный авторитет. Ясно, что между расходованием телесной субстанции в жизненных действиях и принятием материалов, из которых эта субстанция может быть обновлена, существует прямое отношение. Ясно также, что существует прямое отношение между истощением ткани усилием и потребностью в тех прекращениях усилия, во время которых восстановление может нагнать истощение. Не менее ясно и то, что между уровнем смертности и уровнем размножения в любом обществе существует отношение такое, что последнее должно достичь определенного уровня, прежде чем оно сможет сбалансировать первое и предотвратить исчезновение общества. И можно сделать вывод, что преследования других ведущих целей подобным образом определяются определенными естественными необходимостями и от них получают свои этические санкции. Что когда-либо будет практически возможно установить точные правила для частного поведения в соответствии с такими требованиями, можно сомневаться. Но функция абсолютной этики по отношению к частному поведению будет выполнена, когда она произведет обоснование для своих требований, как они выражены в общем; когда она покажет императивность подчинения им; и когда она таким образом научит потребности сознательно рассматривать, выполняет ли поведение их настолько хорошо, насколько это возможно.

В рамках этики личного, рассматриваемой в отношении к существующим условиям, должны прийти все вопросы относительно степени, в которой немедленное личное благополучие должно быть отложено либо ради конечного личного благополучия, либо ради благополучия других. Как сейчас осуществляется, жизнь ежечасно противопоставляет требования настоящего «я» требованиям будущего «я» и ежечасно сталкивает индивидуальные интересы с интересами других индивидов, взятых по отдельности или как ассоциированных. Во многих таких случаях решения не могут быть ничем иным, как компромиссами; и этическая наука, здесь неизбежно эмпирическая, может сделать не более чем помочь в достижении компромиссов, которые являются наименее возразимыми. Прийти к лучшему компромиссу в любом случае подразумевает правильные концепции альтернативных результатов того или иного курса. И, следовательно, в той мере, в какой абсолютная этика индивидуального поведения может быть сделана определенной, она должна помочь нам решить между конфликтующими личными требованиями, а также между потребностями в утверждении себя и потребностями в подчинении себя.

§ 109. От того раздела этики, который имеет дело с правильным регулированием частного поведения, рассматриваемого отдельно от эффектов, непосредственно производимых на других, мы переходим теперь к тому разделу этики, который, рассматривая исключительно эффекты поведения на других, трактует о правильном регулировании его с прицелом на такие эффекты.

Первый набор правил, подпадающих под эту рубрику, — это те, которые касаются того, что мы различаем как справедливость. Индивидуальная жизнь возможна только при условии, что каждый орган оплачивается за свое действие эквивалентом крови, в то время как организм в целом получает из среды ассимилируемые вещества, которые компенсируют его усилия; и взаимная зависимость частей в социальном организме делает необходимым, чтобы, как для его общей жизни, так и для жизней его единиц, подобным образом поддерживалась должная пропорция между возвратами и трудами: естественное отношение между работой и благополучием должно быть сохранено нетронутым. Справедливость, которая формулирует диапазон поведения и ограничения поведения, отсюда возникающие, является одновременно самым важным разделом этики и разделом, который допускает наибольшую определенность. Тот принцип эквивалентности, который встречает нас, когда мы ищем его корни в законах индивидуальной жизни, включает идею меры; и при переходе к социальной жизни тот же принцип вводит нас в концепцию равенства в отношениях граждан друг к другу: элементы возникающих вопросов являются количественными, и, следовательно, решения принимают более научную форму. Хотя, будучи вынуждены признать различия между индивидами из-за возраста, пола или другой причины, мы не можем рассматривать членов общества как абсолютно равных и поэтому не можем иметь дело с проблемами, вырастающими из их отношений, с той точностью, которую абсолютное равенство могло бы сделать возможной; однако, рассматривая их как приблизительно равных в силу их общей человеческой натуры и имея дело с вопросами равенства на этой предпосылке, мы можем прийти к выводам достаточно определенного рода.

Этот раздел этики, рассматриваемый в своей абсолютной форме, должен определить справедливые отношения между совершенными индивидами, которые ограничивают сферы действия друг друга, сосуществуя, и которые достигают своих целей путем сотрудничества. Он должен сделать гораздо больше этого. Помимо справедливости между человеком и человеком, справедливость между каждым человеком и совокупностью людей должна быть рассмотрена им. Отношения между индивидом и государством, рассматриваемым как представляющее всех индивидов, должны быть выведены — важный и относительно трудный вопрос. Каково этическое обоснование правительственной власти? К каким целям она может быть законно применена? Как далеко она может быть справедливо доведена? До какой точки гражданин обязан признавать коллективные решения других граждан и за какой точкой он может должным образом отказаться подчиняться им?

Эти отношения, частные и публичные, рассматриваемые как поддерживаемые при идеальных условиях, будучи сформулированными, приходят к рассмотрению аналогичных отношений при реальных условиях — абсолютная справедливость является стандартом, относительная справедливость должна быть определена путем рассмотрения того, насколько близкое приближение может быть, при нынешних обстоятельствах, сделано к ней. Как уже подразумевалось в различных местах, невозможно во время стадий перехода, которые требуют постоянно меняющихся компромиссов, выполнить диктаты абсолютного равенства; и ничего, кроме эмпирических суждений, не может быть сформировано о степени, в которой они могут быть, в любое данное время, выполнены. Пока продолжается война и несправедливость совершается между обществами, не может быть ничего похожего на полную справедливость внутри каждого общества. Воинствующая организация, не меньше, чем воинствующее действие, несовместима с чистым равенством; и неравенство, подразумеваемое ею, неизбежно разветвляется по всем социальным отношениям. Но на каждой стадии социальной эволюции существует определенный диапазон вариаций, в пределах которого возможно приблизиться ближе к требованиям абсолютного равенства или отклониться дальше от них. Следовательно, эти требования всегда должны быть в поле зрения, чтобы относительное равенство могло быть установлено.

§ 110. Из двух подразделов, на которые распадается благотворительность, негативного и позитивного, ни один не может быть специализирован. При идеальных условиях первый из них имеет лишь номинальное существование; а второй из них переходит в значительной степени в преображенную форму, допускающую лишь общее определение.

В поведении идеального человека среди идеальных людей то саморегулирование, мотивом которого является избегание причинения боли, практически исчезает. Поскольку ни у кого нет чувств, которые побуждают к действиям, неприятно влияющим на других, не может существовать кодекса ограничений, относящихся к этому разделу поведения.

Но хотя негативная благотворительность является лишь номинальной частью абсолютной этики, она является фактической и значительной частью относительной этики. Ибо пока натуры людей остаются несовершенно адаптированными к социальной жизни, в них должны продолжать существовать импульсы, которые, вызывая в одних случаях действия, которые мы называем несправедливыми, вызывают в других случаях действия, которые мы называем недобрыми — недобрыми теперь в деле, а теперь в слове; и в отношении этих способов поведения, которые, хотя и не являются агрессивными, причиняют боль, возникают многочисленные и сложные проблемы. Боль иногда причиняется другим просто поддержанием справедливого требования; боль в другое время причиняется отказом от просьбы; и еще в другое время поддержанием мнения. В этих и многочисленных случаях, ими подсказанных, должны быть даны ответы на вопросы, следует ли, чтобы избежать причинения боли, жертвовать личными чувствами и насколько жертвовать. Опять же, в случаях другого класса боль причиняется не пассивным курсом, а активным курсом. Насколько сильно человек, который вел себя плохо, должен быть огорчен проявлением отвращения к нему? Должно ли тому, чье действие подлежит порицанию, быть выражено порицание или ничего не должно быть сказано? Правильно ли раздражать, осуждая предрассудок, который проявляет другой? Эти и родственные запросы должны быть отвечены после учета немедленной причиненной боли, возможной пользы, вызванной ее причинением, и возможного зла, вызванного ее не причинением. В решении проблем этого класса единственная помощь, которую дает абсолютная этика, заключается в принуждении к рассмотрению того, что причинение большей боли, чем требуется надлежащим самолюбием, или желанием блага другого, или поддержанием общего принципа, является необоснованным.

О позитивной благотворительности в ее абсолютной форме ничего более специфического нельзя сказать, кроме того, что она должна стать соразмерной любой сфере, которая остается для нее; помогая завершить жизнь каждого как получателя услуг и возвысить жизнь каждого как оказывающего услуги. Поскольку с развитым человечеством желание ее у каждого будет настолько возрастать, а сфера для ее осуществления настолько уменьшаться, что будет вовлекать альтруистическую конкуренцию, аналогичную существующей эгоистической конкуренции, может быть, что абсолютная этика в конечном итоге будет включать то, что мы ранее называли высшим равенством, предписывающим взаимные ограничения альтруистических действий.

В своей относительной форме позитивная благотворительность представляет многочисленные проблемы, одинаково важные и трудные, допускающие только эмпирические решения. Насколько далеко должно заходить самопожертвование ради блага другого в каждом случае? — вопрос, на который должен быть дан ответ по-разному в зависимости от характера другого, потребностей другого и различных требований себя и своего имущества, которые должны быть встречены. В какой степени при данных обстоятельствах частное благополучие должно быть подчинено общественному благополучию? — вопрос, на который должен быть дан ответ после рассмотрения важности цели и серьезности жертвы. Какая польза и какой вред возникнут от безвозмездной помощи, оказанной другому? — вопрос, в каждом случае подразумевающий оценку вероятностей. Есть ли какое-либо несправедливое обращение с другими, вовлеченное более чем справедливым обращением с этим одним другим? До какого предела помощь может быть дана существующему поколению низших, не влекущая за собой вреда будущим поколениям высших? Очевидно, что на эти и многие родственные вопросы, включенные в этот раздел относительной этики, могут быть даны только приблизительно верные ответы.

Но хотя здесь абсолютная этика, благодаря стандарту, который она предоставляет, не сильно помогает относительной этике, все же, как и в других случаях, она помогает несколько, удерживая перед сознанием идеальное примирение различных вовлеченных требований; и предлагая поиск такого компромисса между ними, который не будет игнорировать ни одного, но удовлетворит всех в наибольшей степени практически возможной.

СНОСКИ

A Левиафан, гл. xv.

B Я могу насчитать более дюжины таких случаев среди лично хорошо мне известных.

C Конституционный кодекс, гл. xvi, Верховный законодательный — Раздел vi. Всемогущество.

D Государство, кн. ix.

E Никомахова этика, кн. i, гл. 8.

F Кн. x, гл. 7.

G Это универсальное требование было тем, что я имел в виду, выбирая для своей первой работы, опубликованной в 1850 году, название «Социальная статика».

H Об идиотии и слабоумии, Уильям У. Айрленд, доктор медицины, стр. 255–6.

I Примеры см. в Fortnightly Review, том XXIV (новая серия), стр. 712.

J См. эссе «Происхождение и функция музыки».

K Я не нахожу этот отрывок во втором издании; но его пропуск, по-видимому, возник не из-за какого-либо изменения взглядов, а потому, что он естественно не вписывался в переработанную форму аргумента, которую содержит этот раздел.

L Большинство этих цитат я привожу из книги д-ра Бэйна «Умственная и моральная наука».

Примечание транскрибера

Пунктуация, расстановка дефисов и написание были сделаны последовательными, когда в этой книге было обнаружено преобладающее предпочтение; в противном случае они не были изменены.

Простые опечатки были исправлены; случайные непарные кавычки были сохранены.

Двусмысленные дефисы в конце строк были сохранены.

Существует два раздела 14, 22 и 105; и нет раздела 16.

Стр. 94: «pharynx» было напечатано с ошибкой как «phayrnx»; исправлено здесь.

Стр. 111: «pouring half the night» может быть опечаткой вместо «poring».

Стр. 200: Отсутствующая закрывающая кавычка добавлена после «a means of happiness?». Текст, из которого это было процитировано, заканчивается точкой, а не вопросительным знаком.

Стр. 226: «this all all-important factor» было напечатано с дублированием слова «all» и не было исправлено.

 

 

The Project Gutenberg eBook of The Data of Ethics, by Herbert Spencer