ПЕРЕПИСКА ТОМАСА КАРЛЕЙЛЯ И РАЛЬФА УОЛДО ЭМЕРСОНА
1834–1872

ТОМ II
«Я пишу письмо своему другу и получаю от него письмо. Это духовный дар, достойный того, чтобы его преподнести, и того, чтобы его принять». — Эмерсон

«То, что писатель действительно имел в виду, то, о чем он тогда думал, то, чем он тогда был». — Карлейль

СОДЕРЖАНИЕ ТОМА II

LXXVI. Эмерсон. Конкорд, 1 июля 1842 г. Денежный перевод на 51 фунт стерлингов. — Олкотт. — Редактирование журнала «Дайл». — Замысел эссе о поэзии. — Стернс Уилер.

LXXVII. Карлейль. Челси, 19 июля 1842 г. Подтверждение получения перевода. — Смена издателей. — Работа над «Кромвелианой». — Стерлинг. — Олкотт.

LXXVIII. Карлейль. Челси, 29 августа 1842 г. Бессилие речи. — Скорбь о своем поколении. — Трансцендентализм журнала «Дайл».

LXXIX. Эмерсон. Конкорд, 15 октября 1842 г. Грядущая книга о Кромвеле. — Олкотт. — «Дайл» и его грехи. — Счета книготорговцев.

LXXX. Карлейль. Челси, 17 ноября 1842 г. Счета. — Олкотт. — Основатели сект. — «Человек-реформатор». — Джеймс Стивен. — Гамбарделла.

LXXXI. Карлейль. Челси, 11 марта 1843 г. «Прошлое и настоящее». — Как предотвратить пиратские переиздания. — «Дайл». — «Английский хвост» Олкотта.

LXXXII. Carlyle. Chelsea, 1 April, 1843. Copy of Past and

Present forwarded.—Prospect of pirated edition.

LXXXIII. Эмерсон. Конкорд, 29 апреля 1843 г. Звезда Карлейля. — Лекции о «Новой Англии» в Балтиморе, Филадельфии и Нью-Йорке. — Политика в Вашингтоне. — «Прошлое и настоящее». — Влияние дешевой прессы в Америке. — Переиздание книги. — «Дайл» не окупает расходов.

Отрывок из дневника Эмерсона о книге «Прошлое и настоящее».

LXXXIV. Карлейль. 27 августа 1843 г. Представление мистера Макриди.

LXXXV. Эмерсон. Конкорд, 30 октября 1843 г. Денежный перевод на 25 фунтов стерлингов. — Пиратское переиздание «Прошлого и настоящего». — Э. П. Кларк, «карлейлист», которому предложено заняться счетами. — Генри Джеймс. — Стихи Эллери Чэннинга.

LXXXVI. Карлейль. Челси, 31 октября 1843 г. Летние странствия. — «Дайл» в Лондонской библиотеке. — Рост аудитории Эмерсона в Англии. — Пиратское переиздание его «Эссе» в Лондоне; «Прошлого и настоящего» в Америке. — Критика Карлейля в «Дайле». — Доктор Рассел. — Теодор Паркер. — Книга о Кромвеле. — Журналы Палаты общин.

LXXXVII. Карлейль. Челси, 17 ноября 1843 г. Получение 25 фунтов стерлингов. — Э. П. Кларк. — Генри Джеймс. — Стихи Чэннинга. — Преподобный У. Х. Чэннинг. — «Прогресс видов». — Эмерсон. — Кромвелевское дело.

LXXXVIII. Эмерсон. Конкорд, 31 декабря 1843 г. Макриди. — Железная дорога до Конкорда. — Рецензия Маргарет Фуллер на стихи Стерлинга в «Дайле». — Денежный перевод на 32 фунта стерлингов.

LXXXIX. Карлейль. Челси, 31 января 1844 г. Получение и отправка перевода. — Критика Эмерсона Гилфилланом. — Джон Стерлинг. — Книга о Кромвеле. — Гекзаметры Фосса.

XC. Эмерсон. Конкорд, 29 февраля 1844 г. Подтверждение получения перевода. — Новый сборник «Эссе». — Вера в писателей как в сословие. — Денежный перевод на 36 фунтов стерлингов. — Предложение об издании «Кромвеля» в Америке.

XCI. Carlyle. Chelsea, 3 April, 1844. Acknowledgment of
remittance.—Piratical reprints.—Professor Ferrier.

XCII. Carlyle. Chelsea, 5 August, 1844. Fear for Sterling.—

Tennyson.—Work on Cromwell frightful.

XCIII. Emerson. Concord, 1 September, 1844. Sends proof sheets
of new book of Essays.—Sterling.

XCIV. Carlyle. Chelsea, 29 September, 1844. Death of Sterling.

XCV. Эмерсон. Конкорд, 30 сентября 1844 г. Денежный перевод на 30 фунтов стерлингов. — Стерлинг. — Теннисон. — Сожаление о том, что беспокоил Карлейля корректурными листами. — Рождение Эдварда Эмерсона. — Покупка земли на Уолденском пруду.

XCVI. Карлейль. Челси, 3 ноября 1844 г. Благодарность за перевод. — Лондонское издание «Эссе», вторая серия. — Критика на них.

XCVII. Эмерсон. Конкорд, 31 декабря 1844 г. Смерть Стерлинга. — Лондонское издание «Эссе». — Предисловие и замечания Карлейля.

XCVIII. Эмерсон. Конкорд, 31 января 1845 г. Сделка по «Смеси» с Кэри и Хартом. — Желание получить портрет Карлейля. — «Иллюстрации к Карлейлю» Э. П. Кларка.

XCIX. Карлейль. Челси, 16 февраля 1845 г. Сделка с Кэри и Ко. — Портрет. — Аудитория Эмерсона в Англии. — Работа над «Кромвелем».

C. Эмерсон. Конкорд, 29 июня 1845 г. Смерть мистера Кэри. — Портрет. — Собственные занятия. — Подготовка к печати «Стихотворений». — Предстоящие лекции.

CI. Карлейль. Челси, 29 августа 1845 г. «Письма и речи Кромвеля» завершены. — Характер книги. — Новая книга от Эмерсона приветствуется. — Несовершенство всех способов выражения. — Запрет на дальнейшее беспокойство книготорговцами.

CII. Emerson. Concord, 15 September, 1845. Payment sure from

Carey and Hart.—Lectures on "Representative Men".

CIII. Emerson. Concord, 30 September, 1845. Congratulations on
completion of Cromwell book.—Clark.

CIV. Карлейль. Челси, 11 ноября 1845 г. Книга о Кромвеле отправлена. — Поездка в Шотландию. — Перемены там. — Его мать. — Нетерпение по отношению к эпохе. — Усталость от книги о Кромвеле. — Визит к Эшбертонам.

CV. Карлейль. Челси, 3 января 1846 г. Благодарность мистеру Харту, мистеру Фернессу и другим. — «Кромвель» пользуется популярностью. — Новые письма Кромвеля.

CVI. Карлейль. Челси, 3 февраля 1846 г. Второе издание «Кромвеля». — Эмерсон волен поступать как пожелает относительно переиздания. — Движение против хлебных законов. — Аристократия и миллократия.

CVII. Карлейль. Челси, 3 марта 1846 г. Кромвелевский хлам. — Листы нового издания отправлены. — Эссе об Эмерсоне в эдинбургском журнале. — Мистер Эверетт. — Жаргон в газетах и парламенте.

CVIII. Карлейль. Челси, 18 апреля 1846 г. Договоренности о переиздании «Кромвеля». — Обещание дагеротипа. — Пятьдесят лет. — Верховая езда. — Голос Эмерсона — целиком человеческий. — Блаженство в труде.

CIX. Карлейль. Челси, 30 апреля 1846 г. Фотография отправлена. — Договоренности с Уайли и Патнэмом о переиздании «Кромвеля» и других книг. — Фотографии Эмерсона и его самого. — Воспоминания о Крейгенпуттоке.

CX. Emerson. Concord, 14 May, 1846. Daguerrotype likeness.—

Wood-lot on Walden Pond.

CXI. Эмерсон. Конкорд, 31 мая 1846 г. Фотография Карлейля получена. — Своя отправлена в ответ. — Сделка с Уайли и Патнэмом.

CXII. Carlyle. Chelsea, 18 June, 1846. Bargain with Wiley and

Putnam.—Emerson's photograph expected.

CXIII. Эмерсон. Конкорд, 15 июля 1846 г. Уайли и Патнэм. — Дела с книготорговцами. — Счета. — Э. П. Кларк и его «Иллюстрации к сочинениям Карлейля». — Маргарет Фуллер едет в Европу.

CXIV. Карлейль. Челси, 17 июля 1846 г. Фотография Эмерсона неудовлетворительна. — Пересмотр собственных книг. — Злоба на книги. — Поездка в Шотландию. — Чтение по американской истории. — Маршалл и Спаркс. — Мишле. — Берия Грин.

CXV. Эмерсон. Конкорд, 31 июля 1846 г. Благодарность за экземпляр нового издания «Кромвеля». — Маргарет Фуллер. — Желание, чтобы Карлейль встретился с ней.

CXVI. Карлейль. Челси, 18 декабря 1846 г. Долгое молчание. — Безутешные два месяца в Шотландии. — Визит в Ирландию. — Страна, брошенная в тигель. — О'Коннелл. — «Молодая Ирландия». — Вернулся домой печальным. — Мисс Фуллер; оценка ее. — Что она думала о Карлейле. — Стихотворения Эмерсона.

CXVII. Эмерсон. Конкорд, 31 января 1847 г. Визит Маргарет Фуллер в Челси. — Размышления о поездке в Англию с лекциями. — Его «Стихотворения».

CXVIII. Карлейль. Челси, 2 марта 1847 г. Визит в Гэмпшир. — «Стихотворения» Эмерсона. — Перспектива лекций Эмерсона в Англии. — Мисс Фуллер.

CXIX. Carlyle. Chelsea, 18 March, 1847. Remittance received.—

Alexander Ireland.—Advice concerning lectures.

CXX. Emerson. Concord, 30 April, 1847. Prospect of lecturing in

England.—Works in garden and orchard.

CXXI. Carlyle. Chelsea, 18 May, 1847. Thoreau's Lecture on

Carlyle.—Visit from E.R. Hoar.—Emerson's visit to England.

CXXII. Emerson. Concord, 4 June, 1847. Prospect of visit to

England.—F.H. Hedge.

CXXIII. Emerson. Concord, 31 July, 1847. Visit to England
decided upon.—Portrait of Sterling.

CXXIV. Карлейль. Роудон, Йоркшир, 31 августа 1847 г. Путешествия. — Ожидаемый визит Эмерсона. — Хедж. — Доктор Джейкобсон. — Хозяева-квакеры.

CXXV. Emerson. Concord, 30 September, 1847. Plans for England.

CXXVI. Carlyle. Chelsea, 15 October, 1847. Delay of Emerson's
letter announcing his coming.—Welcome to Chelsea.

Эмерсон — отрывки из его дневника о Карлейле.

CXXVIl. Emerson. Manchester, 5 November, 1847. His reception
and occupations.

CXXVIII. Carlyle. Chelsea, 13 November, 1847. Messages.—

Occupations.—Bancroft.

CXXIX. Carlyle. Chelsea., 30 November, 1847. Messages.—Mr.

Forster, &c.

CXXX. Emerson. Manchester, 28 December, 1847. Message from Miss

Fuller.—Hospitality shown him.—The English.

CXXXI. Карлейль. Челси, 30 декабря 1847 г. Пеполи. — Милнс. — Теннисон. — Праздность. — Визит в Гэмпшир. — «Массачусетский обзор».

CXXXII. Emerson. Ambleside, 26 February, 1848. At Miss

Martineau's.—Wordsworth.—Proposed return to Chelsea.

CXXXIII. Carlyle. Chelsea, 28 February, 1848. Welcome ready at

Chelsea.—His own conditions.—The new French Republic.

CXXXIV. Emerson. Manchester, 2 March, 1848. Return to London.

CXXXV. Эмерсон. [Лондон,] 19 июня 1848 г. Предлагаемый визит с миссис Кроу.

CXXXVI. Carlyle. Chelsea, 20 June, 1848. Mrs. Crowe.—Luncheon
with the Duchess.

CXXXVII. Carlyle. Chelsea, 23 June, 1848. Invitation to dinner.

CXXXVIII. Карлейль. Челси, 6 декабря 1848 г. Долгое молчание. — Вопросы о кукурузной муке. — Смерть Чарльза Буллера и матери лорда Эшбертона. — Нойберг и другие.

CXXXIX. Emerson. Boston, 23 January, 1849. John Carlyle's
translation of the Inferno.—Indian corn.—Clough's Bothie.

CXL. Карлейль. Челси, 19 апреля 1849 г. Кукуруза из Конкорда; проба ее, размышления о ней. — Сейчас не пишет. — «История» Маколея. — Политический прогноз. — Клаф. — Клуб Стерлинга.

CXLI. Карлейль. Скотсбриг, 13 августа 1849 г. Снова о кукурузе. — Турне по Ирландии. — Письмо от мисс Фуллер. — Послание Торо.

CXLII. Карлейль. Челси, 19 июля 1850 г. Год молчания. — «Памфлеты последних дней». — Расхождение с Эмерсоном. — «Представители человечества». — Прескотт в зените славы.

CXLIII. Карлейль. Челси, 14 ноября 1850 г. «Восемнадцать миллионов зануд». — Эмерсон о «Памфлетах последних дней». — Осеннее путешествие. — Расстройство нервов.

CXLIV. Карлейль. Челси, 8 июля 1851 г. Призыв к новостям. — «Жизнь Стерлинга». — Хрустальный дворец. — «Журнал» Боссю, «Путешествия» Бартрама. — Маргарет Фуллер. — Мадзини. — Доктор Карлейль.

CXLV. Эмерсон. Конкорд, 28 июля 1851 г. История года. — Путешествие на Запад. — Мемуары о Маргарет Фуллер. — «Жизнь Стерлинга». — Английские друзья.

CXLVI. Карлейль. Грейт-Малверн, 25 августа 1851 г. «Жизнь Стерлинга». — «Журнал» Боссю. — Водолечение. — Твислтон. — Милнс женился. — Теннисон. — Браунинг о мисс Фуллер.

CXLVII. Эмерсон. Конкорд, 14 апреля 1852 г. Воспоминания Браунинга о Маргарет Фуллер. — Книги об индейцах. — «Жизнь Стерлинга».

CXLVIII. Carlyle. Chelsea, 7 May, 1852. Correspondence must be
revived.—Margaret Fuller.—Memoirs of her.

CXLIX. Эмерсон. Конкорд, май 1852 г. Отношения с Карлейлем. — Гений Карлейля и его собственный. — Маргарет Фуллер.

CL. Carlyle. Chelsea, 25 June, 1852. Emerson and himself.—

Reading about Frederick the Great.

CLI. Эмерсон. Конкорд, 19 апреля 1853 г. Оправдания за то, что не писал. — Глава о судьбе. — Визит на Запад. — Условия американской жизни. — Клаф.

CLII. Карлейль. Челси, 13 мая 1853 г. Благословение писем от Эмерсона. — Приближение старости. — Современная демократия. — Визит в Германию. — Все еще читает о Фридрихе.

CLIIa. Эмерсон. Конкорд, 10 августа 1853 г. Медлительность в письмах. — Сожаление о возвращении Клафа в Англию. — Мисс Бэкон. — Визит Карлейля в Германию. — Теккерей в Америке. — Нью-Йорк и его общество.

CLIII. Карлейль. Челси, 9 сентября 1853 г. Сожаления о старых днях. — Не покидал города. — Новый верхний этаж. — Мисс Бэкон, ее донкихотское предприятие. — Клаф. — Теккерей. — В Конкорд?

CLIV. Эмерсон. Конкорд, 11 марта 1854 г. Лоуренс, художник. — Чтение «Памфлетов последних дней». — Смерть матери Карлейля и матери Эмерсона. — Мисс Бэкон. — Его английские заметки. — Лекционное турне на Западе. — Скорее, Фридрих!

CLV. Карлейль. Челси, 8 апреля 1854 г. Благодарен за письмо Эмерсона. — Смерть матери. — Никакого прогресса в «Истории Фридриха». — Непреодолимая трудность с Фридрихом. — Литература в наши дни. — Картина Америки Эмерсона. — Битва свободы и рабства. — Желание увидеть книгу Эмерсона об Англии. — Мисс Бэкон.

CLVI. Эмерсон. Конкорд, 17 апреля 1855 г. Оправдания за то, что не писал. — Неизменное чувство к Карлейлю. — Американец. — Истинная мера жизни. — Раздумья праздности.

CLVII. Карлейль. Челси, 13 мая 1855 г. Письма Эмерсона незаменимы; его полное понимание Карлейля. — Мрачный и одинокий год. — Никогда не было такого дела, как Фридрих. — Сам Фридрих. — «Балаклава». — Упорство англичан. — Призывает Эмерсона напечатать книгу об Англии.

CLVIII. Emerson. Concord, 6 May, 1856. Letter-writing.—Leaves
of Grass.—Mrs. —-.

CLIX. Карлейль. Челси, 20 июля 1856 г. Письмо Эмерсона приветствуется. — Жизнь — бремя. — Поездка в Шотландию. — «Жизнь Фридриха» в печати. — Миссис —. — Мисс Бэкон. — Браунинг.

CLX. Карлейль. Гилл, Каммертрис, Аннан, 28 августа 1856 г. Долг Америки перед Эмерсоном. — «Английские черты» будут приняты с радостью. — Благодарен за все, что Эмерсон мог сказать о нем самом. — В уединении в Аннане.

CLXI. Карлейль. Челси, 2 декабря 1856 г. Завершение переговоров об издании полного собрания сочинений в Америке. — «Английские черты». — Их превосходство.

CLXII. Эмерсон. Конкорд, 17 мая 1858 г. Мистер и миссис Джозеф Лонгворт. — Спрашивает о «Фридрихе». — Желает liber veritatis. — Дружба старых джентльменов.

CLXIII. Карлейль. Челси, 2 июня 1858 г. Письмо Эмерсона и друзья приветствуются. — Первые два тома «Фридриха» готовы. — Уродливость этой работы. — Случайный тон Эмерсона в журналах. — Здоровье. — Разрыв Диккенса с женой.

CLXIII.* Карлейль. Челси, 9 апреля 1859 г. Экземпляр «Фридриха» отправлен Эмерсону. — Почти задохнулся от работы. — Жалость к себе. — Речь Эмерсона о Бернсе.

CLXIV. Эмерсон. Конкорд, 1 мая 1859 г. Прибытие первых томов «Фридриха». — Иллюзия детей. — Его собственные дети. — Корреспондент двадцатипятилетней давности не должен быть забыт.

Отрывки из дневника Эмерсона о «Фридрихе».

CLXV. Эмерсон. Конкорд, 16 апреля 1860 г. Новое издание «Смеси» мистера О. У. Уайта. — Встреча в Торонто с двумя племянниками Карлейля. — Карлейль вверен богам.

CLXVI. Carlyle. Chelsea, 30 April, 1860. Encouragement from

Emerson's words about Frederick.—Message to Mr. Wight.

CLXVII. Карлейль. Челси, 29 января 1861 г. «Образ жизни» Эмерсона. — Еще двенадцать месяцев до конца задачи; почти измотан.

CLXVIII. Emerson. Concord, 16 April, 1861. Thanks for last
note.—Frederick.

CLXIX. Эмерсон. Конкорд, 8 декабря 1862 г. Третий том «Фридриха». — Манера его. — Война в Америке. — Смерть Клафа.

CLXX. Carlyle. Chelsea, 8 March, 1864. Introduction of the Hon.

Lyulph Stanley.—Mrs. Carlyle's ill-health.

CLXXI. Эмерсон. Конкорд, 26 сентября 1864 г. Сочувствие. — Четвертый том «Фридриха». — Характер войны в Америке. — Мистер Стэнли.

CLXXII. Карлейль. Аннандейл, Шотландия, 14 июня 1865 г. Завершение «Фридриха». — Прогулки. — Пребывание в Аннандейле. — Миссис Карлейль. — Фотографии. — Мистер М. Д. Конуэй. — Американский павлин.

CLXXIII. Эмерсон. Конкорд, 7 января 1866 г. Последние тома «Фридриха». — Америка. — Поведение американцев на войне и в мирное время. — Фотографии. — Мало что может рассказать о себе.

CLXXIV. Emerson. Concord, 16 May, 1866. Mrs. Carlyle's death.

CLXXV. Карлейль. Ментона, 27 января 1867 г. Печальный промежуток с момента последнего письма. — Его состояние. — Смерть миссис Карлейль. — Утешение в написании воспоминаний. — Визит в Кент летом. — «Идиллии» Теннисона. — «Английские черты» Эмерсона. — Ментона.

CLXXVI. Карлейль. Челси, 18 ноября 1869 г. Долгое прекращение переписки. — План завещания книг Новой Англии. — Желание узнать совет Эмерсона. — Его собственное состояние.

CLXXVII. Carlyle. Chelsea, 4 January, 1870. Arrangements
respecting bequest of books to Harvard College.

CLXXVIII. Эмерсон. Конкорд, 23 января 1870 г. Извинения за задержку. — Написание новой книги. — Радость по поводу предложенного завещания. — Совет по этому поводу.

CLXXIX. Carlyle. Melchet Court, Romsey, 14 February, 1870.

Acknowledgment of letter.

CLXXX. Carlyle. Chelsea, 24 February, 1870. Ending of the

Harvard business.

CLXXXI. Эмерсон. Конкорд, 21 марта 1870 г. Визит к президенту Элиоту по поводу завещания Гарварду. — Размышления о даре. — Речь об этом другим. — Должен возобновить переписку. — Его собственные дети.

CLXXXII. Carlyle. Chelsea, 24 March, 1870. Possible delay
of his last letter.—Society and Solitude not received.

CLXXXIII. Карлейль. Челси, 6 апреля 1870 г. Письмо Эмерсона получено. — Благодарен за завершение маленькой сделки. — Размышления о ней. — Сожаления, что об этом говорили. — «Общество и одиночество». — Новости из Конкорда. — Грядет ночь.

CLXXXIV. Эмерсон. Конкорд, 17 июня 1870 г. Оправдания за задержку в письме. — Лекции по философии. — Меры, принятые для обеспечения конфиденциальности в отношении завещания. — «Гомер» Чепмена. — Ошибка в адресе книг. — Сообщение о приезде Карлейля в Америку.

CLXXXV. Карлейль. Челси, 28 сентября 1870 г. Задержка в получении последнего письма Эмерсона. — Исправление ошибки в адресе книг. — Лекции Эмерсона. — Философии. — Слишком поздно для него ехать в Америку.

CLXXXVI. Эмерсон. Конкорд, 15 октября 1870 г. Жертва разнообразия. — Библиотечное издание сочинений Карлейля получено. — Приглашение. — Привилегия гения. — Э. Р. Хоар. — Дж. М. Форбс. — Растущая молодежь. — Род Лоуэллов.

CLXXXVIa. Эмерсон. Конкорд, 10 апреля 1871 г. Рассказ о себе и своей работе. — Введение к «Моралиям» Плутарха. — Речь перед Обществом Новой Англии в Нью-Йорке. — Лекции в Кембридже. — Переиздание ранних работ. — Собирается в Калифорнию.

CLXXXVII. Карлейль. Челси, 4 июня 1871 г. Пробел в переписке. — Недружелюбная зима. — Завершение библиотечного издания его сочинений. — Значение пиратства Эмерсона. — Условия в Америке. — Антианархия. — Дж. Ли Блисс. — Финиш медного капитанства.

CLXXXVIII. Эмерсон. Конкорд, 30 июня 1871 г. Возвращение из Калифорнии. — Калифорния. — Равнины. — Бригам Янг. — Люси Гарбетт. — Плохое здоровье Карлейля.

CLXXXIX. Emerson. Concord, 4 September, 1871. Introduction of
his son Edward.

CXC. Эмерсон. Балтимор, 5 января 1872 г. Последний выпуск библиотечного издания сочинений Карлейля получен. — Поздравления с этим завершением. — Счастье быть современником и другом Карлейля. — Своенравие Карлейля. — Предлагает «уйти на покой и читать авторов». — Разговоры Карлейля.

CXCI. Карлейль. Челси, 2 апреля 1872 г. Оправдания за молчание. — Плохое здоровье. — Письмо Эмерсона о Западе. — Вид и значение этого западного мира. — Раскин. — Фруд. — Пишите.

—————-

ПЕРЕПИСКА КАРЛЕЙЛЯ И ЭМЕРСОНА

LXXVI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 1 July, 1842

Мой дорогой Карлейль, — я недавно получил от наших медлительных друзей, Джеймса Манро и Ко, 246 долларов в счет их продаж «Смеси» — и прилагаю переводной вексель на 51 фунт стерлингов, который стоил 246,50 долларов. Прошло много времени с тех пор, как я посылал вам какой-либо набросок самого счета, и, по правде говоря, много времени с тех пор, как он был разнесен по книгам, как говорят книготорговцы; но я найду время и клерка для этого.

Я не получал от вас ни слова долгое время. Вы написали мне письмо из Шотландии после смерти матери вашей жены, полное сочувствия и ко мне; и с тех пор я ничего не слышал. Я верю, что у вас все идет хорошо и благополучно; что железный пуританин выходит из прошлого, в той форме и с тем ростом, какими он жил; что вы подкреплены сочувствием и довольны своим портретом; и что верное исцеление временем, любовью и активным долгом принесло мир сердцу осиротевшей дочери. Мой друг Олкотт также должен был посетить вас к этому времени, и вы увидели, могли ли существовать какие-либо отношения между людьми, столь по-разному превосходными. Его жена здесь слышала о его прибытии на ваш берег — больше ничего.

Я подчинился тому, что казалось необходимостью мелкого литературного патриотизма — не знаю, как еще это назвать, — и взял на себя наш неблагодарный маленький «Дайл» здесь, без подписчиков, достаточных даже для оплаты издателя, не говоря уже о каком-либо работнике; в нем нет ни пенни для редактора или автора, только оскорбления в газетах или, в лучшем случае, молчание; но он служит своего рода портфелем, чтобы носить с собой несколько стихотворений или предложений, которые иначе были бы переписаны и распространены; и мы всегда ждем, когда кто-нибудь придет и сделает его хорошим. Но я взял его, как я сказал, и он взял меня, и много хорошего времени, с малым результатом. Мне стыдно подсчитывать, сколько часов и дней эти хлопоты отнимают у меня. У меня было полное сердце написать на досуге в благородные утра, открытые молитвой или чтением Платона или кого-либо еще, кто наиболее дорог Утренней Музе, главу о поэзии, для которой все чтения, все исследования — лишь подготовка; но сейчас июль, а моя глава — лишь грубое начало. И все же, когда я выхожу на улицу летней ночью и вижу, как высоко звезды, я убежден, что времени достаточно, здесь или где-то еще, для всего, что я должен сделать; и добрый мир проявляет очень мало нетерпения.

Стернс Уилер, кембриджский наставник, хороший грек и редактор, как вы помните, ваших американских изданий, вероятно, едет в Лондон в августе, а затем в Гейдельберг и т. д. Он намерен, я полагаю, провести два года в Германии и приедет повидаться с вами по пути; человек, чьи слишком легкие и добродушные манеры наносят некоторую несправедливость его добродетелям, его великому трудолюбию и реальным знаниям. Он переписывался с вашим Теннисоном и редактировал его стихи здесь. Моя мать, моя жена, две мои маленькие девочки здоровы; младшая, Эдит, — утешение моих дней. Мир и любовь да будут с вами, с вами обоими и со всем, что ваше.

— Р. У. Эмерсон

В нашем нынешнем неведении относительно адреса мистера Олкотта я посоветовал его жене написать на ваш адрес, так как ему также было поручено держать вас в курсе своего местонахождения. Поэтому вы можете получить письма для него вместе с этим.

LXXVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 19 July, 1842

Мой дорогой Эмерсон, — чтобы Возможность снова не ускользнула от меня, я схвачу ее на этот раз за чуб и напишу, пока дело еще горячо. Вы слишком долго не получали от меня известий; по крайней мере, гораздо дольше, чем я намеревался. Вот второе письмо от вас, помимо различных промежуточных записок от друзей, с того моего письма из Темпленда: письмо прибыло вчера; мой ответ отправится сегодня.

Во-первых, в разделе деловых вопросов подтверждаю, что в письме был вексель на 51 фунт стерлингов; новая, неожиданная щедрость из Америки, которая то и дело осыпает меня дарами — их следует принимать, как они отчасти и принимаются, словно манну, упавшую с небес; дар невидимых Божеств! Последние деньги, которые я получил от вас, превратились обычным мягким способом из долларов в соверены и были тем, что они называют «все в порядке», — все, кроме маленького векселя (на восемь фунтов с чем-то, кажется), выписанного на исполнителей Фрейзера Брауном (Литтл и Браун?); этот вексель вышеупомянутые исполнители отказались оплатить, не знаю по какой причине, я вернул его Брауну с примечанием о допущенном бесчестии, и поэтому сумма все еще числится в его книгах в нашу пользу. Люди Фрейзера теперь не мои книготорговцы, за исключением дела с вашими «Эссе» и вторым изданием «Sartor»; другие книги я передал паре людей по имени «Чепмен и Холл, 186 Стрэнд»; эта операция, хотя (я понимаю) она была совершена с большим и яростным нежеланием со стороны людей Фрейзера, все же не вызвала ссоры между ними и мной, и они все еще пересылают посылки и т. д., и полны любезности, когда я их вижу: так что, имело ли это какой-либо эффект или нет в их обращении с Брауном и его векселем, я никогда не знал; да и, собственно, не имея, как вы объяснили, никакого отношения к делам Брауна и их делам, я никогда не интересовался. Я избегаю всех книготорговцев; вижу их редко, этих болванов; стараюсь вообще никогда не думать о них. Продажи книг, репутация, прибыль и т. д. — все это в настоящее время действительно является для меня своего рода обузой; которую я стараюсь, не без успеха, почти полностью вымести из головы. Одно благо все еще возможно для меня в жизни, только одно: выжать из себя еще немного работы, из моего жалкого, презренного, но живущего, действующего и до сих пор имперского и небесного «я»; и это, Бог знает, достаточно трудно без всякого постороннего вмешательства!

Вы спрашиваете о Кромвеле: не спрашивайте о нем; он готов свести меня с ума. Там он лежит, сияя достаточно ясно для меня, более того, светясь или мучительно горя; но глубоко внизу; погребенный под двумя сотнями лет ханжества, забвения, неверия и всякого рода тривиальности: через все это, и на вершину всего этого, какое смертное трудолюбие или энергия помогут поднять его! Тысячу раз я сожалел, что моя бедная деятельность когда-либо приняла это направление. Вероятность все еще такова, что я могу оставить задачу незавершенной. Я пробурился через самые унылые горы мусора; я посетил поле Нейсби и сколько еще других непонятных полей и мест; я и т. д., и т. д.: — увы, какой у меня талант попадать в Невозможное! Тем временем мои исследования все еще продолжаются; я даже испытываю своего рода упыриное удовольствие, копаясь в этих старых костницах и погребальных проходах сейчас; у меня самое странное общение с этим огромным Гением СМЕРТИ (всеобщим президентом там), и иногда ловлю, через какую-нибудь щель или еще как, проблески в благословенные потусторонние регионы — благословенные, но пока совершенно безмолвные. Нет смысла писать о вещах прошлых, если они не могут быть сделаны на деле вещами настоящими: не вчерашний день вообще, а просто сегодняшний и то, что он содержит в себе исполнения и обещаний, — наше: мертвые должны хоронить своих мертвецов, не так ли? Короче говоря, я очень несчастен и заслуживаю ваших молитв — в тихом роде! Если вы потеряете известия обо мне совсем и никогда больше не услышите обо мне — считайте просто, что я отправился в свою родную стихию, что Грязевые Нимфы засосали меня; как они сделали это с несколькими в свое время!

Стерлинг был здесь примерно в то время, когда пришли ваши письма к нему: ваше американское переиздание его произведений, естественно, очень порадовало его.* Он кажется с каждым годом все более беспокойным; вынужденным искать выход для себя, неспособным пока сделать это хорошо. Я думаю, он теперь будет писать рецензии некоторое время; это ремесло действительно, возможно, единственное, к которому он наиболее пригоден до сих пор. Я люблю Стерлинга: лучезарное создание; но очень беспокойное; неспособное ни к покою, ни к эффективному движению: северное сияние и зарница; которые, если бы только могли сконцентрироваться, как я [говорю] всегда —! — Мы много говорили; но, в целом, даже его разговоры для меня сейчас не лучше молчания. Me miserum!

———— * «Поэтические произведения Джона Стерлинга», Филадельфия, 1842 г. ————

Прямо ко времени отъезда Стерлинга приехал Олкотт, недели через две после того, как я услышал о его прибытии на эти берега. Он был здесь дважды, довольно долго; второй раз — всю ночь. Он гениальный, невинный, простодушный человек, с большим природным интеллектом и добротой, с налетом деревенскости, правдивости и достоинства, что во многом привлекает. Добрый Олкотт: с его длинным, худым лицом и фигурой, с его серыми потертыми висками и мягкими сияющими глазами; весь устремленный на спасение мира возвращением к желудям и золотому веку; он предстает перед нами как своего рода почтенный Дон Кихот, над которым никто не может даже посмеяться, не полюбив его!….

Моя бедная жена все еще слаба, омрачена печалью: ее потеря велика, потеря почти как вдова лепта; ибо, кроме своей доброй матери, у нее почти не осталось родных; а что касается друзей — они не часто встречаются в этом мире. — Бог да будет благодарен, что они не совсем отсутствуют! Разве у меня нет Друга и Друзей, хотя и они в печали? Добро да будет со всеми вами.

— Т. Карлейль.

Безусловно, самой ценной вещью, которую привез мне Олкотт, был газетный отчет о последних лекциях Эмерсона в Нью-Йорке. Действительно, очень полезная вещь; лучезарная, свежая, как утро; вещь, стоящая прочтения; которую я, соответственно, вырезал из газеты и держу в состоянии усердного обращения к утешению многих. — Я не могу просить вас бросить «Дайл», хотя он тоже, увы, несколько антиномичен! Perge, perge, тем не менее. — И на этом конец.

— Т. К.
LXXVIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 29 August, 1842

Мой дорогой Эмерсон, — сегодня утром прибыло ваше новое письмо от 15 августа;* ровно две недели от роду: спасибо богам и паровым демонам! Я уже, возможно, шесть недель назад, ответил на ваше предыдущее письмо — подтвердив получение манны в 51 фунт стерлингов и другие вещи; и я не думаю, что письмо могло потеряться, ибо помню, как сам опустил его в почтовый ящик. Сегодня я накануне экспедиции в Саффолк и полон мелких дел: однако я брошу вам одно слово, хотя бы для того, чтобы немного облегчить свое собственное сердце. Вы добрый друг для меня, и драгоценный; — и когда я скорблю о бессилии человеческой речи и о том, как каждый из нас, говоря или пиша, как хочет, должен стоять немым, заключенным в свои невыразимости, перед своим невыразимым Братом, я всегда чувствую, как будто Эмерсон был тем человеком, с которым я скорее всего попытался бы поговорить, — если бы был в пределах досягаемости его! Ну что ж; мы должны быть довольны. Перо есть перо, и чего-то стоит; хотя оно выражает примерно столько же смысла человека, возможно, сколько топот копыта выразит смысл лошади; очень бедное выражение, действительно!

————- * Это письмо от 15 августа отсутствует. ————-

Ваш библиополический совет насчет Кромвеля или моей следующей книги будет тщательно учтен, если я когда-нибудь доживу до того, чтобы написать еще одну книгу! Но я снова спустился в первобытную Ночь; и живу один и безмолвен с Манами, как вы говорите; не уверен, увижу ли я когда-нибудь еще день. Я отчасти стыжусь себя; но ничего не могу с этим поделать. Одно из моих великих затруднений, подозреваю, заключается в том, что я не могу писать две книги сразу; не могу быть в семнадцатом веке и в девятнадцатом в один и тот же момент; подвиг, который превосходит даже подвиг птицы ирландца: «Никто, кроме птицы, не может быть в двух местах одновременно!» Ибо мое сердце больно и уязвлено от имени моего собственного бедного поколения; более того, я чувствую, как будто единственная надежда на помощь для него состоит в возможности новых Кромвелей и новых пуритан: так стоят два века по отношению ко мне, семнадцатый бесполезен, за исключением именно того, насколько он может быть сделан девятнадцатым; и все же пусть кто-нибудь попробует это предприятие! Небеса помогите мне. — Я верю, по крайней мере, что я должен держать язык за зубами; тем более в настоящее время.

Спасибо, что попросили меня написать вам слово в «Дайл». Если бы такая цель пришла мне в голову давно, было много вещей, проходящих через мою голову, — марширующих, как они всегда делают, в длинных, скандальных полках Фальстафа (человек стыдится быть увиденным, проходящим через Ковентри с такой компанией!) — некоторые из которых, выхваченные из рваного ряда, одетые и немного обученные, могли бы, возможно, достойно быть спасены от Хаоса и отправлены в «Дайл». В будущем мы будем начеку. Я люблю ваш «Дайл», и все же это с некоторой дрожью. Вы кажетесь мне в опасности отделить себя от Факта этой нынешней Вселенной, в которой единственной, уродливой, как она есть, я могу найти какую-то опору, и устремиться прочь за Идеями, Верованиями, Откровениями и тому подобным — в опасные высоты, как я думаю; за кривую вечного мороза, во-первых! Я не знаю, как выразить, какое впечатление вы производите на меня; примите вышесказанное как некоторое топотание переднего копыта. Конечно, я мог бы пожелать, чтобы вы вернулись в свой собственный бедный девятнадцатый век, его глупости и болезни, его слепые или полуслепые, но гигантские труды, его смех и его слезы, и попытались развить в какой-то мере скрытое Божественное, которое лежит в нем; — это кажется мне своего рода подвигом для литературных людей. Увы, так легко закрутить себя в высокие и все более высокие высоты Трансцендентализма и не видеть под собой ничего, кроме вечных снегов Гималаев, Земли, сжимающейся до Планеты, и индигового небосвода, сеющего себя дневными звездами; легко для вас, для меня: но куда это ведет? Я боюсь всегда: к пустоте и простому повреждению легких! — «Топот, топот, топот!» — Ну, я верю, во-первых, человек не имеет права говорить своему собственному поколению, отворачиваясь от него: «Будьте прокляты!» Это все Прошлое и все Будущее, это самое хлопкопрядильное, долларо-охотничье, ханжеское и визжащее, очень жалкое поколение наше. Вернитесь в него, говорю я вам; — и поэтому на данный момент больше не буду «топать»….

Прощайте, мой друг; я не должен добавлять ни слова больше. Моя жена уехала в гости; именно чтобы вернуть ее, я сейчас отправляюсь в Саффолк. Я надеюсь увидеть Эли тоже, и Сент-Айвс, и Хантингдон, и различные Кромвелианы. Мои благословения Конкордскому дому сейчас и всегда. Поручите меня прямо вашей жене и вашей матери. Прощайте, дорогой друг.

— Т. Карлейль

LXXIX. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 15 October, 1842

Мой дорогой Карлейль, — я в долгу перед вами по крайней мере за два письма с тех пор, как я посылал вам хоть слово. Я был бы очень доволен получать одно из этих строгих посланий из коры, стали и мягкого вина с каждой почтой, но так как нет надежды, что больше будет отправлено без моего письма, чтобы дать понять, что эти пришли, я настоящим подтверждаю, что люблю вас и ценю все ваши послания. Я читаю с особым интересом то, что вы говорите об этих английских исследованиях, и я не сомневаюсь, что книга снова в устойчивом прогрессе. Мы увидим, какое изменение измененное положение автора внесет в книгу. Первая История ожидала свою публику; вторая написана для ожидающего народа. Тон первой был гордым — до вызова; мы увидим, смягчили ли аплодисменты нрав мастера. На этот раз у него есть герой, и у нас будет своего рода стандарт, чтобы испытать героем, который сражается, героем, который пишет. Ну что ж; пусть великие и дружелюбные духи помогают работе во все часы; пусть импульсы и присутствия из того глубокого мира, который создает и охватывает все человечество, держат ваши ноги на Горе Видения, которая командует Веками, и книга будет незаменимым Благом для людей, что является самой верной славой. Дайте мне знать все, что можно рассказать о вашем прогрессе в ней. Вы увидите в последнем «Дайле» некую тень или маску вашу, «другого Ричмонда», который читал ваши лекции и извлек из этого пользу.* Олкотт прислал мне газету из Лондона, но я не знаю имени автора.

Что касается Олкотта, вы выполнили свой долг перед совестью мужественно и по-рыцарски; я отпускаю вам грехи… Он великий человек и был создан для величайшего, но я теперь боюсь, что он уже коснулся того, что лучше всего может, и через свой более чем пророческий эгоизм и отсутствие всех полезных примиряющих талантов ничего не добьется и будет лишь голосом в пустыне. Так как вы, кажется, не увидели в нем его чистый и благородный интеллект, я боюсь, что он лежит под какими-то новыми и более плотными облаками.

———— * Статья о Кромвеле в «Дайле» за октябрь 1842 г. ————

Что касается «Дайла» и его грехов, у меня нет защиты. Мы пишем, как можем, и очень мало знаем об этом. Если направление этих спекуляций достойно сожаления, то все же это факт для литературной истории, что все яркие мальчики и девочки в Новой Англии, совершенно не зная друг друга, воспринимают мир так и приходят исповедоваться отцам и матерям — мальчики, что они не хотят идти в торговлю, девочки, что они не любят утренние визиты и вечерние вечеринки. Они все религиозны, но ненавидят церкви; они отвергают все способы жизни других людей, но не имеют ничего предложить взамен. Возможно, в один из этих дней придет великий янки, который легко совершит неизвестное дело.

Книготорговцы присылали мне счета в последнее время, но — не знаю почему — никаких денег. «Литтл и Браун» с января по июль продали очень мало книг. Я спрашивал их о векселе на наследство Фрейзера, который вы упоминаете, и они сказали, что он не был возвращен им, а только какая-то информация, как я думаю, потребована администратором Фрейзера, которую они отправили, и, так как они больше ничего не слышали, они предполагают, что он разрешен и выплачен вам. Сообщите мне об этом деле.

«Манро и Ко» допускают некоторые кредиты, но взимают больше дебетов за переплет и т. д., а также ссылаются на малые продажи в тяжелые времена. Я нашел хорошего вашего друга, банковского человека, который обещал, что он просеет весь счет и посмотрит, выполнили ли книготорговцы свои обещания. Но я еще никогда не получал все бумаги в готовности для него. Я смотрю, есть ли у меня материал для новых лекций, оставив позади себя прошлой весной некоторые полуобещания в Нью-Йорке. Если вы можете вспомнить, скажите мне, кто пишет о Лойоле и Ксаверии в «Эдинбургском». Бумаги Стерлинга — если он рядом с вами — все в руках мистера Рассела.* Я сыграл свою роль Фадладина с большой строгостью и отправил свои результаты Расселу, но не писал сейчас Дж. С.

Ваш, Р. У. Э.

————— * Мистер А. Л. Рассел, который сыграл важную роль в получении американского издания «Поэтических произведений» Стерлинга. ————-

LXXX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 19 November, 1842

Мой дорогой Эмерсон, — ваше письмо находит меня здесь сегодня; занят многими вещами, но вряд ли скоро буду более свободен; поэтому я могу также доставить себе удовольствие ответить на него на месте. Вексель Фрейзера от Брауна и Литтла пришел в полном порядке; дамфрисский банкир извещает меня недавно, что получил наличные в свои руки. Пожалуйста, не докучайте себе этими непонятными вещами книготорговцев: я полагаю, их счета все разумно правильны, обман, какой он есть, сделан по правилам: что это значит в любом случае? Я больше не испытываю жизненной нужды в деньгах; увы, нужда, которая давит гораздо сильнее на меня, — это нужда в способностях, нужда в здравом смысле; и чувство этого делает человека сравнительно очень безразличным к деньгам! Я размышляю много раз, что богатство Индии, слава десяти Шекспиров или десяти Магометов, в конечном счете, не принесли бы мне никакой пользы. Давайте оставим этих бедных рабов слитка и рабов лампы их собственным курсам — в пределах определенной длины поводка!

То, что вы говорите об Олкотте, кажется мне совершенно справедливым. Это человек, который достиг высочайшей интеллектуальной сферы — если это действительно высочайшая (хотя и в ней есть много ступеней), — где человек может верить и постигать самостоятельно, не нуждаясь в помощи кого-либо другого, и даже вопреки всем остальным. Однако я считаю крайне маловероятным, что он совершит что-либо значительное, за исключением своего рода угрюмого, полуизвращенного, хотя все еще мужественного существования; что, впрочем, само по себе вещь не из последних. Его «более чем пророческий эгоизм» — увы, да! Именно из такого материала создавали себя фиваидские отшельники, основатели сект и всякого рода строптивые фанатичные чудовища — в очень высоких, да и в высочайших сферах, если уж на то пошло. К тому же основатели сект — это класс людей, который мне не по душе. Ни один поистине великий человек, начиная с Иисуса Христа, как я часто говорю, никогда не основывал секту — я имею в виду, не имел сознательного намерения ее основать. Каким же должен быть взгляд человека на эту Вселенную, если он думает, что «может проглотить ее целиком», и не испытывает двойного и тройного счастья от того, что может уберечься от того, чтобы она не проглотила его! В целом, я иногда надеюсь, что мы теперь покончили с фанатиками и агонизирующими позёрами в этом бедном мире: это будет огромным улучшением по сравнению с прошлым, и «Новые идеи», как называет их Олкотт, от этого только выиграют! Старые мрачные готические соборы были хороши, но великий синий купол, который висит над всем, лучше любого кёльнского. В общем, не говорите доброму Олкотту ни слова обо всем этом; пусть он любит меня, как может, и живет на овощах в мире, так же как и я, питаясь отчасти овощами, буду продолжать любить его!

Лучшее, что сделал Олкотт, пока гостил у нас, — это распространил несколько экземпляров вашего «Человека-реформатора». Я не получил экземпляра; я просил один, как только узнал о верном источнике, но Олкотт, кажется, уже уехал. А теперь заметьте — ибо это, я полагаю, новинка, если вы еще не знаете: некоторые радикалы перепечатали ваше эссе в Ланкашире, и оно свободно распространяется там и здесь как дешевая брошюра, пользуясь, насколько я могу судить, отличным приемом. Мне попадались различные газетные рецензии на него: все благоприятные, но слишком поверхностные, чтобы посылать их вам. Я сам считаю его поистине превосходным высказыванием; одним из лучших слов, что вы когда-либо произносили. Говорите побольше таких. И кто бы ни пытался исказить их в угоду каким-либо «овощным» или иным причудам — пусть делает это на свой страх и риск; ибо само слово истинно и поэтому должно стать фактом; хотя, надеюсь, не расстроенным, мертворожденным фактом! Слова такого рода не рождаются в факты на седьмом месяце; хорошо, если они увидят свет в полном расцвете (они и их дополнения) во втором столетии, ибо старое Время — самый неторопливый селекционер! Но, говоря без иносказаний, я был очень восхищен ясностью, простотой, тихой энергией и правдивостью этого рассуждения, а также тем фактом, что оно спонтанно появилось здесь, среди нас. Главный зачинщик печати, как я выяснил, — некий Томас Баллантайн, редактор манчестерской газеты, очень хороший, жизнерадостный малый, когда-то, как он сообщает мне, ткач из Пейсли — большой почитатель всего достойного.

«Лекция, прочитанная перед Ассоциацией библиотек учеников ремесленников, Бостон, 25 января 1841 года».

Моя бумага быстро заканчивается, позвольте рассказать вам о писателе, авторе работы о Лойоле. Это Джеймс Стивен, главный заместитель министра по делам колоний — то есть, я полагаю, настоящий правитель британских колоний, насколько они вообще имеют какое-либо управление. Он придерживается верований Уилберфорса, он из рода Уилберфорса; человек за средним возрастом, но все еще в полном расцвете сил; считается огромным специалистом по «делопроизводству» и т. д., особенно Тейлором («Ван Артевелде») и другими, кто находится с ним или под его началом на Даунинг-стрит... Я считаю этого человека стоящим на грани гениальности и дилетантизма — человек многих действительно хороших качеств и превосходный в ведении дел. На этом мы его оставим. Некая миссис Ли из Бруклайна, недалеко от вас, написала приятную книгу о Жане Поле, главным образом путем выписок. Мне жаль обнаружить, что «Гюндероде и Ко» — это решительная скука! Кромвель — Кромвель? Не упоминайте такого слова, если любите меня! И все же — прощайте, мой друг, на сегодня!

Всегда ваш, Т. Карлейль

Я скоро дам знать Стерлингу: он в Фалмуте, здоров; очень подталкивает меня начать здесь периодическое издание!

Гамбарделла обещает стать настоящим художником; в этом диком южанине есть проблеск настоящего огня: почти нет членораздельного интеллекта или чего-то подобного, но много нечленораздельного, или я ошибаюсь. Он пытался написать меня для вас, но, говорит, не может!

«Жизнь Жана Поля Фридриха Рихтера. Составлено из различных источников. Вместе с его автобиографией. Переведено с немецкого». В двух томах. Бостон, 1842. Эта книга, одна из лучших на английском языке о Жане Поле, была работой покойной миссис Томас (Элизы Бакминстер) Ли.

В журнале «Дайл» за январь 1842 года есть статья мисс Фуллер о «Беттине Брентано и Гюндероде» — решительная скука. Канонисса Гюндероде была подругой Беттины, старше и не намного мудрее ее самой.

LXXXI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 11 March, 1848

Дорогой Эмерсон, — не знаю, чья очередь писать; хотя меня давно преследует подозрение, что ваша, и, прежде всего, бесспорное желание, чтобы вы это сделали: но это нынешнее письмо — беглое, всё по делу, и, как обычно, всё по моим собственным делам.

Я закончил книгу и только что отдал ее печатнику; один солидный том (побольше, чем один из томов «Французской революции», как я подсчитал); это своего рода пламенный и спорный «Трактат для современности», не пузеистский, который вызвало во мне ужасное положение дел здесь — не знаю, является ли он прелюдией к «Оливеру» или нет; но он постепенно вырос в прелюдию ко всему, что для меня возможно: так что вот он написан; и я очень больной, но при этом сравнительно очень свободный человек. Название вещи будет «Прошлое и настоящее»: она разделена на четыре книги: «Книга I. Пролог», «Книга II. Древний монах», «Книга III. Современный работник» и «Книга IV. Гороскоп» (или что-то в этом роде): размер ее я угадал выше.

Практическое дело, соответственно, таково: как обойти того нью-йоркского негодяя, который воображает, что раз нет виселицы, то позволено воровать? У меня есть четкое желание сделать это — совершенно независимо от денег, которые можно при этом получить. Доброта друга не должна быть сорвана негодяем, лишенным виселицы. Вы давно говорили мне, как провести операцию; и вот, согласно лучшему способу, который у меня был, чтобы приспособить вашу схему к моим материалам, мой способ попытки сделать это.

Книга не выйдет здесь в течение шести добрых недель с этой даты; ее можно было бы придержать на неделю или две дольше, если бы это было необходимо: но я надеюсь, что этого не потребуется. Через три недели половина ее будет напечатана; я тем временем подготовлю правильную рукописную копию второй половины: соединив печатные листы и эту рукопись, ваш книготорговец получит трехнедельную фору перед любым конкурентом, если я немедленно отправлю ему посылку. Подойдет ли это? Это вместе с объявлением названия, как указано выше? Прошу вас, напишите мне немедленно и скажите. Ваш ответ будет здесь до того, как мы сможем опубликовать; и пакет с корректурными листами и рукописью может уйти, будет ли от вас слово или нет. И на этом довольно о «Прошлом и настоящем». И, право, довольно обо всем, ибо моя спешка в эти часы чрезмерна.

Последний «Дайл» пришел ко мне около трех недель назад как почтовое письмо, с оплатой почтовых расходов около гинеи, если я помню; так что его пришлось отклонить, и я еще не видел этот номер; но увижу, когда мой долг будет хоть немного погашен. Два предыдущих номера были в заметной степени больше похожи на жизнь, чем всё, что я видел раньше в «Дайле». Там действительно не было ничего, кроме эмерсоновских статей, которые я узнаю по первому их отзвуку на барабанной перепонке ума, что мне, собственно говоря, нравилось; но было много того, что мне не не нравилось, и отчасти нравилось; и я говорю: «I fausto pede; это определенно будет лучше!» Кстати, было бы неплохо, если бы вы держали под довольно строгим присмотром Олкотта и его английский «хвост» — я имею в виду, насколько мы здесь имеем к этому отношение. Бездонные имбецилы не должны быть замечены в компании Ральфа Уолдо Эмерсона, у которого уже есть слушатели на этой стороне воды. В «хвосте» есть один или два индивида этого рода — а остальное в основном еще не определилось. Например, я сам знал старого —; и могу засвидетельствовать, если вы мне поверите, что немногие большие болваны (если «болван» может означать «раздраженный имбецил» и девятая часть мыслителя) преломляли хлеб в свое время. Остерегайтесь таких! Я всегда говорю себе — и вам, что вы мне простите.

Прощайте, мой дорогой Эмерсон. Пусть добрый гений ведет вас; ибо вы одиноки, одиноки; и вам предстоит совершить крутое паломничество — ведущее высоко, если вы не поскользнетесь и не споткнетесь!

Всегда ваш любящий, Т. Карлейль

LXXXII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 1 April, 1843

Мой дорогой Карлейль, — вместе с этим письмом из Ливерпуля 4-го числа уйдет обещанная посылка, полная копия книги под названием «Прошлое и настоящее», о которой у вас уже было два одновременных объявления. Название парохода, я полагаю, «Британия». Я адресовал посылку на попечение «Мессрс. Литтл и Браун, книготорговцы, Бостон», с вашим именем наверху: я рассчитываю, что она прибудет достаточно благополучно.

Письмо, содержащее второе объявление, будучи очень похожим на предыдущее, опущено.

Около ста страниц рукописной копии оказались лишними, так как текст там есть и в печатном виде; я неверно оценил скорость печатника; я также беспокоился, чтобы не было сбоя по времени. Рукопись в той части очень посредственная; ущерб поэтому меньше: ваш корректор может ознакомиться с почерком и т. д. с ее помощью. Бедная молодая гувернантка, прикованная к горизонтальному положению и многим печальным мыслям болезнью позвоночника, была нашим художником в той части дела: ее письмо не из самых разборчивых; но дать ей эту работу было делом милосердия. Надеюсь, всё так правильно, как я мог сделать. Не припомню, чтобы мне нужно было добавить что-то еще в плане объяснения.

На самом деле, мое пророчество сейчас скорее в том, что вор без виселицы в Нью-Йорке в конце концов победит нас! Не беда, если победит. По правде говоря, я сам буду почти рад: в этой тревожной организации частей, исправлении неразборчивых рукописных копий того, что вы никогда не желали больше читать, и безумном ужасе к тому же, что ваша собственная рукопись будет сожжена или потеряна, — было столько хлопот, что это превзошло мои расчеты. Не говоря уже об этой беде, в которую я вовлекаю вас, мой друг; что, я искренне заявляю, заставляет меня стыдиться! Правда, человек обязан сопротивляться дьяволу во всех обличьях; если человек приходит украсть у вас, вы наложите какие есть замки и навесные замки, а не скажете в целом: «Воруй тогда!» Но если замки окажутся недостаточными и вор все-таки прорвется — эта сторона альтернативы тоже вполне устроит вас; и, возможно, с тихой молитвой о виселицах, когда они необходимы, вы скажете ему в следующий раз: «Macte virtute, мой человек».

У меня здесь сегодня всё в вихре; никакой другой темы, кроме этой весьма бедной, нельзя коснуться. Надеюсь скоро получить письмо от вашей руки и какие-нибудь новости о еще более интересных делах.

Прощайте, мой друг; я всё еще чувствую, как будто в нескольких смыслах вы сейчас стоите один со мной под небом!

Подпись к этому письму была отрезана.

LXXXIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 29 April, 1843

Мой дорогой Карлейль, — приятно снова поставить ваше имя во главе листа. Это означает, сколько радости, сколько богатства бытия в том, что добрый, мудрый, ободряющий людей, помогающий людям друг, хотя и невидимый, живет там, вдали, вне поля зрения. Ваша звезда горит там, прямо под нашим восточным горизонтом, и наполняет нижний и верхний воздух великолепными и сияющими аврорами. Благодаря некоторому преломлению, которое осуществят новые линзы или пароходы, не увижу ли я однажды снова диск благостного Фосфора? Для меня твердая радость, что, пока вы работаете для всех, вы работаете для меня и со мной, даже если мне мало что есть написать и я редко пишу ваше имя.

С тех пор как я писал вам в последний раз, я нашел необходимым, хотя бы ради домашнего хозяйства, привести в порядок несколько новых лекций и отправиться к новым собраниям людей. Я живу так уединенно, почти трусливо уклоняясь от контактов с мирскими и публичными людьми, что мне нужно больше, чем другим, иногда покидать дом, катиться с рекой путешественников и жить в отелях. Я ездил в Балтимор, где у меня было приглашение, и прочитал две лекции о Новой Англии. По возвращении я остановился в Филадельфии и, так как мой курс вырос до четырех лекций, прочитал их там. В Нью-Йорке мой снежный ком был больше, и я прочитал пять лекций о Новой Англии. 1. Религия; 2. Торговля; 3. Гений, нравы и обычаи; 4. Недавние литературные и духовные влияния из-за рубежа; 5. Домашняя духовная история. — Возможно, я еще не совсем закончил с ними, а сделаю их блоком новой и несколько большей структуры для Бостона следующей зимой. Газетные отчеты о них в Нью-Йорке были такими оскорбительными искажениями, что я не мог послать вам, как хотел, набросок. Между двумя моими выступлениями в Балтиморе я съездил в Вашингтон, тридцать семь миль, и провел там четыре дня. Два полюса огромной политической батареи, гальваническая катушка за катушкой, самовозрастающая серией за серией пластин от Мексики до Канады и от моря на запад до Скалистых гор, здесь встречаются и играют, делая воздух электрическим и яростным. И все же чувствуешь, как мало, а не как много человека представлено там. Я думаю, в высших обществах Вселенной окажется, что ангелы — это молекулы, как дьяволы всегда были титанами, поскольку тупость мира нуждается в такой горной демонстрации, а добродетель так скромна и сосредоточенна.

Но я не должен медлить с подтверждением получения вашей книги. Она пришла десять или одиннадцать дней назад на «Британии» с тремя письмами разных дат, объявляющими о ней. — Я прочитал лишние сто страниц рукописи и нахожу ее только слишком популярной. Помимо изобилия блестящих моментов и пословиц, в ней есть глубокий, устойчивый прилив, захватывающий, надеждой или страхом, все великие классы общества — и философское меньшинство также, благодаря мощным огням, проливаемым на это явление. Это истинная современная история, чего другие книги не являются, и вы справедливо подняли солидный лондонский Сити, пустили его в плавание в ярком мираже в воздухе. Я спорю только с популярным допущением, которое, возможно, является условием самого юмора, что состояние общества — это новое состояние, и что оно не было тем же самым во времена Рабле и Аристофана, как и во времена Карлейля. Ораторы всегда уступают что-то массам из любви к собственному искусству, тогда как суровая философия будет знать только частицы. Это не имело бы значения, если бы историк не начинал так смешивать себя каким-то образом со своими заблуждающимися и скорбящими нациями, и так омрачает картину; ибо здоровье всегда частное и оригинальное, и его сущность в его несмешиваемости. — Но эта книга, со всем своим богатством остроумия, проницательности и смелых намеков, рождена для долголетия, которое я не буду сейчас исчислять. — В одном отношении, как я намекнул выше, она только слишком хороша, так уверена в успехе, я имею в виду, что вы больше не уверены в каком-либо уважении к вашей собственности в нашей пиратской Америке.

Вы должны знать, что дешевая пресса за несколько месяцев произвела полное изменение на наших книжных рынках. Каждая английская книга, имеющая хоть какое-то имя или кредит, мгновенно превращается в газету или грубую брошюру и разносится сотней мальчишек по улицам всех наших городов за 25, 18 или 12 центов; «Заметки» Диккенса за 12 центов, журнал «Блэквуд» за 18 центов и так далее. Три или четыре крупных нью-йоркских и филадельфийских издательства делают эту работу в условиях острой конкуренции. Один печатает роман Бульвера вчера за 35 центов; и уже через двадцать четыре часа другой имеет более грубое издание его за 18 центов на всех улицах. — Что делать с моим запечатанным пакетом рукописей и корректур? Ни один книготорговец в этих опасных обстоятельствах не предложил бы и доллара за мой драгоценный пакет. Я спрашивал юристов, не могу ли я авторским правом защитить свое издание от пиратства до прибытия английской копии и тем самым обеспечить продажу на несколько недель. Они сказали, нет; но посоветовали взять свидетельство об авторском праве, чтобы мы могли попробовать дело, если захотим. После долгих консультаций и взвешиваний в течение нескольких часов я решил напечатать, как и прежде, на наш собственный счет издание, но дешевое, чтобы уменьшить искушение, для розничной продажи по семьдесят пять центов. Я печатаю полторы тысячи экземпляров и объявляю публике, что это ваше издание, и все добрые люди должны покупать его. Я написал великим перепечатчикам, а именно Парку Бенджамину и Харперам из Нью-Йорка, с просьбой о снисхождении; и нанял Литтла и Брауна для публикации, потому что, я думаю, они имеют несколько больший вес у книготорговцев и немного менее склонны к вторжению, чем Манро. Если мы продадим тысячу экземпляров по семьдесят пять центов, это принесет вам только около двухсот долларов; если мы подвергнемся вторжению, мы сможем тогда позволить себе продать остальные пятьсот экземпляров по двадцать пять центов без убытка. Поступая так, я вовлекаю вас в некоторый риск; но это был лучший курс, который пришел на ум. — До сих пор «Разное» не перепечатывалось в дешевых формах; и в прошлом году Джеймс Манро и Ко продали мало экземпляров; все книги, кроме самых дешевых, не продавались в тяжелые времена; кое-что, однако, накопилось на вашем счету там. Дж. М. и Ко боятся, что если новая книга будет пиратски издана в Нью-Йорке и пират преуспеет, то мгновенно «Разное» будет разграблено. Будем надеяться на лучшее или, по крайней мере, ликовать о том, что остается, а именно о достоинстве, которое нельзя разграбить, но которое бесконечно передаваемо.

У меня почти не осталось места, чтобы сказать то, что я хотел бы относительно «Дайла». Я искренне надеялся, что покончил с ним, когда недавно наша бедная, добрая издательница мисс Пибоди... написала мне, что его подписка не покроет его расходов (мы все пишем из любви). Но некоторые друзья очень не хотят, чтобы он умер, и я немного не хочу, хотя очень не хочу быть его жизнью в качестве редактора. И теперь, когда вы благополучно закончили свою книгу, и прежде чем большее продолжение устремится к своему завершению, пришлите мне, я молю вас, ту короткую главу, которая парит еще в лимбе случайности, в твердых буквах и точках. Пусть это будет, если это самое готовое, критика на «Дайл» и эту слишком элизийскую расу, не кровь, и все же не ихор. — Пусть Джейн Карлейль будет от меня, и, следя за его часами, подталкивает поэта в золотом. Я думаю послать вам дубликат последнего номера «Дайла» с мистером Манном, который со своей невестой (сестрой вышеупомянутой мисс Пибоди) едет в Лондон, а затем в Пруссию. Он мало известен мне, но высоко ценится как филантроп в этом штате. Я должен поработать немного методичнее этим летом и позволить чему-то вырасти в дерево в моем широком разросшемся кустарнике. С вашими письмами пришло письмо от Стерлинга, который был слишком благороден, чтобы упоминать о своих книгах и рукописи, посланных сюда, и которые Рассел всё это время медлил печатать; не знаю почему, но обескуражен, полагаю, в эти времена книготорговцами. Я должен знать точно и написать немедленно Дж. С.

Прощайте. Р. У. Эмерсон

Покойный Гораций Манн.

Следующие отрывки из дневника Эмерсона, относящиеся к «Прошлому и настоящему», по-видимому, были написаны через несколько дней после предыдущего письма: — «Сколько вещей эта книга Карлейля дает нам для размышления! Это храбрая схватка с проблемой времен, никакого роскошного отстранения, как это принято у литераторов, которые обычно холостяки, а не мужья в государстве, но литература здесь сбросила свою мантию и спустилась на открытую арену. Боги пришли среди нас в подобии людей. Честная Илиада английских бед. Кто тот, кто может довериться себе в схватке? Только такие, которые не могут быть фамильяризированы, но, будучи увиденными и тронутыми вблизи, не являются увиденными и тронутыми, а остаются неприкосновенными, недоступными, потому что высший интерес, политика высшей сферы, приводит его сюда и окружает его, как посол несет свою страну с собой. Любовь защищает его от осквернения. Какая книга эта в своем отношении к английским привилегированным сословиям! Как прочитает это королева Виктория? как примас и епископы Англии? как лорды? как колледжи? как богатые? и как бедные? Вот книга, полная измены, как яйцо полно мяса, и каждый лорд и лордство, и высокая форма и церемония английского консерватизма подброшены, как футбольный мяч, в воздух и удерживаются в воздухе с безжалостными отскоками и пинками, и все же ни одно слово в книге не наказуемо по закону. Остроумие ускользнуло от всего официального рвения, и все же эти ужасные шутки, эти хитрые выпады — этот пламенный меч херувимов, высоко взмахнутый в воздухе, освещает весь горизонт и показывает глазам Вселенной каждую рану, которую он наносит. Хуже всего для атакуемой стороны, он заранее лишает их всякого сочувствия, предвосхищая оправдание поэтической и гуманной консервации и впечатляя читателя убеждением, что сам Карлейль питает самую истинную любовь ко всему старому и превосходному и подлинное уважение к основе истины в тех, кого он разоблачает. Гулливер среди лилипутов...

«Карлейль должен писать так или никак, как пьяный человек, который может бежать, но не может идти. Что за книга у человека! никаких благоразумий, никаких компромиссов, а полная независимость. Мастерская критика времен. Недостаток, возможно, избыток важности, придаваемой обстоятельствам сегодняшнего дня. Поэт здесь для этого, чтобы принизить и уничтожить все чисто временные обстоятельства и прославить вечные обстоятельства людей, например, принизить британский долг и возвысить природу и социальную жизнь.

«Но всё должно быть сделано хорошо один раз; даже бюллетени и альманахи должны иметь один превосходный и бессмертный бюллетень и альманах. Так пусть карлейлевский будет бессмертной газетой».

LXXXIV. Карлейль — Эмерсону

27 August, 1843

Дорогой Эмерсон, — податель сего — мистер Макриди, наш знаменитый актер, ныне в путешествии в Америку, который желает познакомиться с вами. В паузах лихорадочного занятия, которое он честно старается сделать благородным, этот артист, ставший снова человеком, хотел бы встретить здесь и там истинного американского человека. Он любит героев, как немногие; и может распознать их, вы обнаружите, независимо от того, надеты ли на них котурны или нет. Я рекомендую его вам; прошу вас продвигать его, где есть возможность, в этом отделе его паломничества.

Заслуги мистера Макриди перед английской драмой заметны здесь всему миру; но его достойное, великодушное и во всех отношениях почетное поведение в частной жизни известно полностью, я полагаю, только немногим друзьям. Я часто говорил, глядя на него как на управляющего великими лондонскими театрами: «Этот человек, председательствующий над самой нестабильной, самой хаотичной провинцией английских вещей, — единственный публичный человек среди нас, который осмелился занять позицию на том, что он понимал как истину, и ожидать победы от этого: он ставит в стыд наших епископов и архиепископов». Это буквально так.

С неизменными добрыми пожеланиями, ваш, как и прежде. Т. Карлейль

LXXXV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 30 October, 1843

Мой дорогой друг, — я пользуюсь случаем, имея этот клочок бумаги на двадцать пять фунтов стерлингов от книготорговцев, чтобы послать вам (и который не забудьте найти в приложении, как говорят клерки), чтобы узнать, существуете ли вы еще в Челси, Лондон, и какова причина, что мой щедрый корреспондент стал нем на долгие месяцы. Я должен вернуться далеко назад, чтобы возобновить свою нить. Думаю, в апреле прошлого года я получил вашу рукопись и т. д. книги, которую я немедленно приступил печатать после некоторых озадачивающих дебатов с книготорговцами, о чем я полностью информировал вас в своем письме в апреле или начале мая. С того времени я не имел ни строчки, ни слова от вас. Я должен думать, что мое письмо не дошло до вас или что вы написали то, что никогда не доходило до меня. Я уверяю себя, что никакого вреда не случилось с вами, не только потому, что вы не живете в углу, и что случится в вашем жилище, дойдет по крайней мере до моих ушей, но потому, что я с большим удовольствием прочитал историю доктора Франсиа, которая дала лучший отчет о вашем здоровье и живости.

Статья Карлейля о докторе Франсиа в «Форин Куортерли Ревью», № 62. Перепечатана в его «Разном».

Я писал вам в апреле или мае отчет о новом положении вещей, которое дешевая пресса произвела на нашем книжном рынке, и особенно о трудностях, которые она создала на пути нашего издания «Прошлого и настоящего». В течение нескольких недель я верил, что письма, которые я написал основным нью-йоркским и филадельфийским книготорговцам, и предисловие преуспели в отражении пиратов. Но на четвертой или пятой неделе появилось подлое издание в Нью-Йорке, опубликованное неким Кольером (неизвестное лицо, предположительно маска другого книготорговца), проданное за двенадцать с половиной центов, и этой жалкой копии было продано несколько тысяч, тогда как наше издание по семьдесят пять центов расходилось медленнее. Средства не было, и мы должны быть довольны, что не было расходов от нашего издания, которое до сентября окупило все свои затраты, и с того времени, я полагаю, немного зарабатывало. Я не имею права на отчет о книге от издателей до 1 января... Я никогда еще не делал того, что я думал в эту другую последнюю неделю серьезно сделать, а именно поручить доброму и верному Э. П. Кларку, человеку счетов, как он является кассиром в банке, полный аудит и анализ этих ваших счетов. Мое колебание выросло из несовершенных материалов, которые я должен предложить ему, чтобы составить столь долгую историю. Но он хороший человек, и, знаете ли вы это? карлейлист такой интенсивности, что я часто слышал, что он собрал своего рода альбом из нескольких томов, содержащий иллюстрации всякого рода, исторические, критические и т. д., к «Sartor». Я должен поехать в Бостон и бросить ему вызов. Однажды, когда я просил его, он казался готовым взять это на себя. Больше никаких счетов сегодня вечером.

Я посылаю вам этим кораблем том переводов из Данте, доктора Парсонса из Бостона, практикующего дантиста и сына дантиста. Это его подарок вам. Недавно к вам ездил Генри Джеймс с письмом от меня. Он прекрасный компаньон благодаря своему интеллекту, доблести и достоинству, и является и был очень благодетельным человеком, как я узнал. Он вез том стихов от моего друга и ближайшего соседа У. Эллери Ченнинга, о чем дайте мне, я молю вас, лучшее мнение, какое можете. Я полон решимости, что он будет поэтом, и вы должны найти его таковым. У меня слишком много вещей, чтобы рассказать вам, чтобы начинать в конце этого листа, который после всего этого ожидания я был вынужден исписать в углу, с компанией, ожидающей меня. Пришлите мне немедленное слово о себе, если любите меня, и о тех, кого вы любите, и так пусть Бог хранит вас и ваших.

— Р. Уолдо Эмерсон

Во втором номере «Дайла», в октябре 1840 года, Эмерсон опубликовал под заголовком «Новая поэзия» статью, тепло рекомендующую тогда еще не опубликованные стихи мистера Ченнинга.

LXXXVI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 31 October, 1843

Дорогой Эмерсон, — прошло долгое утомительное время, с тех пор как я имел удовлетворение малейшего диалога с вами. Вина вся моя; причины было бы трудно назвать — увы, они, собственно, не причины, дети не «чего-то», а просто лени, путаницы, бездействия, нечленораздельности, короче говоря, «ничего»! Оставим их там и воспользуемся часом, который еще есть.

Я убежал из Лондона в Бристоль и Южный Уэльс, когда жара стала невыносимой, в конце июня. Южный Уэльс, Северный Уэльс, Ланкашир, Шотландия: я бродил повсюду, ища какую-нибудь «лестницу Иакова», на которую можно было бы положить голову и мечтать о вещах небесных; — да, в глубине души это была моя скромная молитва, хотя я скрывал ее от себя, и результат был таков: я не мог найти никакой подушки вообще; но погрузился во всё более подлое беспокойство, всё более черную желчную хандру и вернулся в начале сентября совершенно затменным и изнуренным, вероятно, самым утомленным из всех людей, живущих под небом. Конечно, у меня есть роковой талант превращать всю природу в сверхъестественное для себя: это поистине ужасная фантасмагория-реальность для меня; что в ней есть небесного сияния, смешанного в тесном соседстве, в интимном союзе с ужасом смерти и хаоса; — поистине очень жуткое дело! В целом, лучше держать язык за зубами по этому поводу. Я бросился на диваны здесь — ибо моя маленькая жена привела наше маленькое жилище в совершенно великолепный порядок в мое отсутствие, и мне оставалось только лечь: там, читая книги и другие притворные занятия, я мог по крайней мере хранить молчание, что было бесконечным облегчением. Нет, постепенно, как я и предвидел, черные вихри и потопы утихли; и теперь, когда это позади, я начинаю чувствовать себя лучше после своих путешествий, в конце концов. Во-первых, членораздельная речь вернулась ко мне — вы видите, какое применение я ей нахожу.

На столе Лондонской библиотеки, проголосованный каким-то неизвестным благодетелем, которого я позже обнаружил Ричардом Милнсом, лежала одна вещь, весьма приятная для меня: последние два номера «Дайла». Это отныне будет одно из наших периодических изданий; текущий номер лежит на столе до прибытия следующего; затем предыдущий идет к переплетчику; у нас уже есть в переплетенном томе всё, что Эмерсон имел в редактировании. Это правильно. Нет, в Эдинбурге, и действительно везде, где встречались простодушные пытливые умы, я должен сообщить, что упомянутый Эмерсон мог насчитать избранную и самую любящую публику; избранную, и я должен сказать, быстро растущую: по хорошим и безразличным причинам человеку может понадобиться убедиться в этом. Далее, к ужасу бедного Никерсона (преемника книготорговца Фрейзера), некий негодяй-интерлопер здесь перепечатал «Эссе Эмерсона» на сероватой бумаге, чтобы продавать по два шиллинга — отвлекая Никерсона страхом перемены! Я был рад этому, если также и зол: это указывает на несколько вещей. Никерсон принял свои меры, снизит цену на свои оставшиеся экземпляры; действительно, он сообщает мне, что лучшая часть его издания была уже продана, и у него даже есть некоторый цвет денег, причитающихся из Англии Эмерсону через меня! С достаточной гордостью я передам этот печальный, благородный пекулиум: и после этого, как я вижу, такие рыцарские международные дела должны прекратиться между нами. «Прошлое и настоящее», кто-то сказал мне, было, вопреки всем вашим предосторожностям, немедленно отправлено в скромном сером цвете, и ваша благожелательная спекуляция разорена. Здесь тоже, вы видите, то же самое. Такие рыцарства, следовательно, теперь невозможны; сам я говорю: «Ну, пусть они прекратятся; слава Богу, они когда-то были, память об этом никогда не может прекратиться с нами!»

В этом последнем номере «Дайла», который, кстати, ваш книготорговец никогда не пересылал мне, я нашел одно маленькое эссе, критику на меня самого, которая, если она должна причинить мне вред, пусть боги простят вас за это! Это значительно самая опасная вещь, которую я читал за несколько лет. Решительное сходство меня самого, узнаваемое в нем, как в небесном зеркале сердца друга; но так увеличенное, преувеличенное, всё преображенное — самая восхитительная, самая опасная вещь! Ну, я полагаю, я должен попытаться ассимилировать ее тоже, превратить ее тоже в добро, если буду способен. Эвлогии, дислогии, в которых не находишь никаких черт собственного естественного лица, легко обрабатываются; легко оставляются непрочитанными, как материал для растопки огней, такова безвкусица, утомительная не-сущность пабулума вроде этого: но здесь другой сорт материи! «Самый красивый кусок критики, который я читал за много дней», — говорит каждый, кто говорит о нем. Пусть боги простят вас! — Я купил экземпляр за три шиллинга и послал его своей матери: одно из самых несомненных благ, о которых я мог думать в отношении него.

Критика Эмерсона на «Прошлое и настоящее» в «Дайле» за июль 1843 года. Она воплощает большую часть отрывка из дневника Эмерсона, приведенного в предыдущем примечании, и стоит того, чтобы прочитать ее полностью ради оценки сил и недостатков Карлейля.

Здесь в эти самые дни были два ваших друга: доктор Рассел, только что возвращающийся из Парижа; мистер Паркер, только что направляющийся туда. Мы видели их довольно чаще, чем обычно, Стерлинг был в городе к тому же. Они — лучшие фигуры незнакомцев, которые у нас были долгое время; достояния, оба из них, чтобы встретиться в этом паломничестве жизни. Рассел несет дружелюбие в своих глазах, самый учтивый, скромный, умный человек; английский интеллект тоже, как я читаю, лучшее из него лежит невысказанным, не как логика, а как инстинкт. Паркер — самый выносливый, компактный, умный малый, полный решительных высказываний, с юмором и добрым юмором; который мне очень нравится. Они сияют как солнца, эти двое, среди множества водянистых комет и мрачных созвездий, слишком печальных без такой примеси по случаю!

Доктор Ле Барон Рассел; Теодор Паркер.

Что касается меня самого, дорогой Эмерсон, вы не должны задавать мне никаких вопросов до — увы, до тех пор, пока я не знаю когда! После четырех утомительных лет самого нечитабельного чтения, самого болезненного копания и рытья, я пришел наконец к заключению — что я должен написать книгу о Кромвеле; что нет покоя для меня, пока я не сделаю этого. Этот пункт зафиксирован, другой не менее зафиксирован до сих пор: что книга о Кромвеле невозможна. Буквально так: вы бы плакали обо мне, если бы видели, как между этими двумя адамантовыми уверенностями я кружусь и кувыркаюсь. Только Бог знает, что станет со мной в этом деле. Терпение, терпение!

Кстати, знаете ли вы «Массачусетское историческое общество» и Джеймса Боудойна, по-видимому, из Бостона? В «Томе II, третьей серии» их «Коллекций» недавно я встретил разочарование почти смехотворное. Боудойн в своего рода танцующем, смущенном стиле дает длинный, болезненно подробный отчет о некоторых драгоценных томах, содержащих «Заметки Долгого парламента», которые теперь стоят в Нью-Йоркской библиотеке; взвешивает их на своих весах, размышляет, пророчествует, спрашивает о них: для меня это было как новости о потерянных десятилетиях Ливия. Боже мой, вскоре стало очевидно, что эти драгоценные томы — не что иное, как жалкая, разбитая, старая, мертвая рукописная копия части наших печатных «Журналов общин»! напечатанных с 1745 года и известных всем цирюльникам! Если Историческое общество желало этого, любой член парламента мог бы достать им весь запас, «Лорды и общины», тачку или больше, без затрат, кроме перевозки. Каждый член имеет право требовать копию, и немногие делают это, немногие позволят такой массе пересечь порог их двери! Это у Боудойна — банальность некоторой величины. — Прощайте, дорогой Эмерсон. Не отдыхайте, не спешите; у вас есть работа, которую нужно сделать.

— Т. Карлейль

LXXXVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 17 November, 1843

Дорогой Эмерсон, — примерно в это время вы, вероятно, будете читать письмо, которое я поспешно отправил вам с доктором Расселом на последнем пароходе; и ваши дружеские тревоги будут частично успокоены. Неужели я хранил молчание так долго? Я знал, что это долгое время; но мое смутное раскаяние не хранило даты! Мне следует теперь написать снова без промедления; удостоверить со всей отчетливостью, что я благополучно получил ваше письмо от 30 октября, благополучно вексель на 25 фунтов, который оно содержало; — что вы храбрый, дружелюбный человек, самого безмятежного, благодетельного образа жизни; и что я — Бог помоги мне! —

Во что бы то ни стало назначьте этого мистера Кларка на почетную должность счетовода — если он согласится! По списку вопросов Паркера от него и по более ранним воспоминаниям, вспомненным по тому случаю, я могу разглядеть, что он человек рысьего зрения, всеисследующего любопытства: если он примет это возвышенное назначение, это будет самый ясный случай избирательного сродства. Счета для вас должны быть ужасны; как они для меня: действительно, я редко читаю дальше последней строки их, если могу найти последнюю; и одна из невыносимостей счетов книготорговцев в том, что никто, кроме волшебника или регулярного адепта в таких делах, не может сказать, где последняя строка и окончательный чистый результат всей проклятой болтовни, находится! Во что бы то ни стало просите Кларка; — во всяком случае, вы бросьте это, я молю вас, и пусть книготорговцы делают свой собственный мудрый путь. Это действительно не существенно; пусть бедные малые имеют длину поводка. Каждый новый вексель из Америки приходит ко мне как своего рода небесное чудо; жатва там, где я никогда не сеял и не ожидал пожинать: количество этого — вещь, которую я никогда не могу поставить под вопрос. — За ваш английский счет с Никерсоном я пока не могу сказать ничего больше; возможно, около Нового года бедный человек позволит мне сказать что-то. Я слышу, однако, что пират распродал, или почти распродал, свое двухшиллинговое издание «Эссе» и готовится печатать другое; это, прямо в зубы наличным и двойной бухгалтерии, я принимаю за хорошие новости.

Джеймс — очень хороший малый, всё лучше и лучше, когда мы видим его больше. Что-то застенчивое и пугливое в человеке; но храброе сердце по сути, со здравым, серьезным смыслом, с обилием проницательности и даже юмора. Он подтверждает мое наблюдение, которое, действительно, я нахожу, сотни лет старо, что заикающийся человек никогда не бывает никчемным. Физиология может сказать вам почему. Это избыток деликатности, избыток чувствительности к присутствию своего ближнего, что заставляет его заикаться. Хаммонд л'Эстранж говорит: «Кто когда-либо слышал о заикающемся человеке, который был бы дураком?» Действительно, что-то в этом есть. — Джеймс сейчас уезжает на остров Уайт; увидит Стерлинга в Вентноре там; посмотрит, подойдет ли такой остров или Франция лучше для зимнего проживания.

Стихи У. Э. Ченнинга — также добрый подарок от вас. Я прочитал пьесы, которые вы вырезали для меня: достойные, действительно, чтения! Эта поэма о смерти — высказывание доблестного, благородного сердца, о котором в рифме или прозе я буду ожидать больше новостей со временем. Но в глубине души «поэзия» — самое подозрительное дело для меня в настоящее время! Вы не можете представить океаны чепухи, которые человеческие существа извергают на меня в эти времена; как будто, когда строки имели в себе звон, «ничто» могло быть «чем-то», и цель была достигнута! Это становится ужасом для меня — как всякая речь без смысла всё больше и больше. Я сказал Ричарду Милнсу: «Ну, по чести, какая польза ставить ваше винительное перед глаголом и иначе запутывать синтаксис; если действительно есть образ какого-либо объекта, мысли или вещи внутри вас, ради Бога, дайте мне его кратчайшим путем, и я так радостно извиню пропуск звона в конце: разве я не могу обойтись без этого!» — Милнс ответил: «Ах, мой дорогой малый, это потому, что у нас нет мысли, или почти никакой; маленькая мысль идет далеко, когда вы вкладываете ее в рифму!» Пусть человек попробует до самого предела говорить то, что он имеет в виду, прежде чем прибегать к пению. Пение, в нашей краткой английской речи, придуманной специально и почти исключительно для «делопроизводства», ужасно трудно. Альфред Теннисон, единственный из нашего времени, доказал, что это возможно в некоторой мере. Если Ченнинг будет упорствовать в плавлении такой упорной речи в музыку, он получит мои истинные пожелания — мое предзнаменование, что это потребует огромного жара от него! — Другой Ченнинг, которого я однажды видел здесь, посылает мне периодическое издание «Прогресс видов» из Нью-Йорка. Ach Gott! Эти люди и их дела кажутся все «плавящимися» достаточно быстро, в талую слякоть или кто знает что. Значительное безумие видно в них. Stare super antiquas vias: «Нет», говорят они, «мы не можем стоять, или идти, или делать что-либо хорошее вообще там; с Божьего благословения, мы будем летать — разве вы не будете! — вот так!» И их полет — это как полет бескрылых — быков, пытающихся летать с «крыльями» быка! От такого полета, повсеместно практикуемого, «древние пути» действительно скоро станут очень глубокими. Короче говоря, я ужасно болен всем этим; — и желаю, чтобы оно оставалось дома во Фрутленде, или где есть хороший пастбище для него. Друг Эмерсон, единственный из всех голосов из Америки, имеет сферную музыку в себе для меня — единственный из них всех до сих пор; и является пророчеством и верным рассветом на Востоке; неизмеримо ободряющим меня. Бог долго процветает ему; держит его должным образом в стороне от того бездонного шума, который совсем не ободряет! И так заканчивается моя литания на этот день.

———— * Преподобный Уильям Генри Чэннинг. ————

Дело о Кромвеле, хотя я ежедневно бьюсь над ним со всей возможной силой, остается неподвижным, как скала Эйлса-Крейг. Одному Небу известно, что мне с ним делать. Я смотрю и говорю себе: это героическое деяние; Троя, вероятно, не была более героическим делом; и это принадлежит тебе, твоему собственному народу, — неужели оно должно умереть навсегда? — Возможно, да, — и заодно погубить меня. Поистине, я нахожу весьма возмутительным, что мы бежим в Грецию, в Италию и т. д., и т. д., оставляя все свое родное погребенным как нечто несуществующее. Будь я здесь абсолютным сувереном и верховным понтификом, прежде всего следовало бы изучать древнеанглийские века. Я противопоставлю Одина любому из их Юпитеров; найду морских конунгов, которые дали бы Ясону достойный ответ! Мы, как вы иногда говорите, народ, порабощенный книгами, — народ, порабощенный призраками. — Все мое маленькое семейство здорово; шлет привет вам и вашим с любовью, старой и новой. Примите этого поспешного гонца; примите мое самое дружеское прощание, дорогой Эмерсон.

Всегда ваш, Т. Карлейль

LXXXVIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 December, 1843

Мой дорогой друг, — я получил от вас два хороших письма, и теперь полностью моя очередь писать, так что вы получите весточку в этот последний день года. Я радуюсь той доброй воле, которую вы питаете к столь многим моим друзьям, — если они едут к вам, вы должны винить только себя. Лучше всего, когда вы взаимно довольны друг другом. Недавно я хотел помочь мистеру Макриди, который прислал мне ваше письмо. — Я навестил его и представил Сэму Г. Уорду, моему другу и лучшему человеку в городе, который, помимо всех своих личных достоинств, является мастером всех искусств гостеприимства. Уорд должен был следить за временем Макриди и привести его ко мне, когда представится возможность. Но он пробыл в Бостоне всего несколько дней, и, как сказал Уорд, был в очень хороших руках, и обещал навестить нас, когда вернется позже. Я видел его в «Гамлете», но предпочел бы увидеть его в роли Макриди.

Я должен попытаться заманить мистера Макриди сюда, в мои сосны и ольховые заросли. Сейчас луна светит на сугробы высотой в четыре, пять и шесть футов, но к его возвращению они растают; и уже эта моя не родная, но наследственная деревня, в которой я поселился почти десять лет назад, потому что это был самый тихий из фермерских городков в стороне от большой дороги, теперь оказалась на прямой линии пути из Бостона в Монреаль, железная дорога строится через наши самые сокровенные леса, и завтра утром наши люди доберутся до Бостона за два часа вместо трех, а в следующем июне — за один. Этот мелкий переворот в наших сельских делах был мне очень неприятен, когда он начался, но трудно сопротивляться радости всех соседей, и я должен смириться с тем, что меня будут возить в вагонах, как товар, и радоваться падению леса. Эта спешка в путешествии, несомненно, является великим изобретением для нашей просторной Америки, но гораздо достойнее и по-мужски — ходить босиком. — Но разве вы не видите, что мы становимся соседями? День от Лондона до Ливерпуля; двенадцать или одиннадцать до Бостона; и час до Конкорда; а вы задолжали мне визит уже десять лет.

Я намерен отправить с вашим январским номером журнала «Дайл» экземпляр для Стерлинга, так как он содержит рецензию Маргарет Фуллер на его трагедию и стихи. Я еще не видел эту статью, и сама леди утверждает, что она очень плоха, так как она была больна все время, пока писала ее; но я надеюсь и верю в лучшее. Она, Маргарет Фуллер, — замечательный человек, чьи сочинения дают лишь слабое представление о ней. Но я хотел сказать, что отправлю этот «Дайл» для Дж. С. на ваш адрес, так как не знаю пути на остров Уайт.

В это письмо я вкладываю переводной вексель на 32 фунта 8 шиллингов 2 пенса, подлежащий оплате компанией Baring & Co. Случилось так, что он представляет собой точный остаток по книгам Манро, и этот медлительный смертный должен был выплатить его раньше. Я еще не добрался до Кларка, я, который сам медлительный смертный, но не спускаю с него глаз. Вспомните обо мне и моих с самыми добрыми пожеланиями вашей жене и брату.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

LXXXIX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 31 January, 1844

Дорогой Эмерсон, дней десять назад пришло ваше письмо с новым векселем на 32 фунта с лишним: все в порядке; вексель теперь отправлен в Сити, чтобы превратиться в золото и серебро, а письмо будет подтверждено этим поспешным ответом здесь и сейчас. Америка, говорю я себе, глядя на эти денежные переводы, — странное место; из нее выходит и самое высокое, и самое низкое! Сидней Смит скорбно поет о печальном американском отказе от обязательств, «отречении от мягкого обвинения»; а здесь, с другой стороны, есть американский человек, благодаря которому Америка стала определяться также как место, откуда на определенных людей, в определенные периоды истории, падают небесные ливни манны, когда, возможно, ливни манны были не самыми ненужными вещами! — Мы примем добро и зло, здесь, как и везде, и от всего сердца благословим Небо.

А теперь о векселе в начале этого листа. Некий Колман*, своего рода сельскохозяйственный миссионер, весьма популярный здесь в настоящее время, передал его мне; это деньги Эмерсона, чистая прибыль на данный момент (за вычетом двух центов) от «Эссе» Эмерсона. Я прилагаю также иероглифические бумаги книготорговца; непонятные, как и все подобные; но присланные вам для изучения экспертом. Я заключаю лишь, что продано около пятисот с лишним экземпляров дорогого издания, еще около двухсот с лишним осталось продать, которые, по словам книготорговца, (несмотря на пиратов) медленно расходятся; и что половина прибыли от всего предприятия на эту дату составила 24 фунта 15 шиллингов 11 пенсов стерлингов — что, как меня учат, при курсе 4,88 доллара за фунт стерлингов равно 121,02 доллара, на которые, за вычетом центов, здесь прилагается вексель на Бостон, подлежащий оплате по предъявлении. Прошу вас немедленно получить деньги; чтобы, если есть какая-либо ошибка или задержка, я мог исправить ее, пока еще есть время. — Добавлю для понимания бумаг книготорговца, что Фрейзера, с которым изначально была заключена сделка, сменил Никерсон; таковы имена сторон. И поэтому, дорогой друг, примите эту щедрую сумму денег; и ожидайте благословения вместе с ней, если добрые пожелания от сердца человеческого могут его дать. На этом все.

————- * Преподобный Генри Колман. —————

Получили ли вы газету из Дамфриса с критической статьей в ней? Автор — некий Гилфиллан, молодой диссентерский священник в Данди; человек большого таланта, искренности, энтузиазма и других добродетелей; чье положение проповедника чистого старого кальвинизма под страхом смерти иногда заставляет меня дрожать за него. Он написал в той же газете обо всех самых примечательных людях своего времени; Годвине, Эллиоте, авторе «Хлебных законов», и я не знаю, о ком еще: если он опубликует книгу, я позабочусь прислать ее вам*. Я видел этого человека впервые прошлой осенью в Дамфрисе; как я сказал, то, что он кальвинистский диссентерский священник, экономически зависимый и духовно имеющий в себе такие ростки, заставляет меня быть очень сдержанным с ним.

—————- * Очерки были опубликованы в следующем году в томе под названием «Галерея литературных портретов». —————-

«Дайл» Джона Стерлинга будет переслан в Вентнор на остров Уайт, как только прибудет. Он был здесь, как я, вероятно, говорил вам, около двух месяцев назад, старый неугомонный, ярко излучающий человек. Сейчас он гораздо богаче деньгами, чем был, и беднее из-за потери доброй матери и доброй жены: я понимаю, что он строит себе славный дом, а также занят написанием поэмы. Он бросает в меня слишком много «зарниц» и беспокойства, когда мы встречаемся в этих моих мрачных настроениях; и все же всегда тоскуешь по нему снова: «Никак с ним, ни без него», собака!

Моя трижды несчастная книга о Кромвеле — это настоящий спуск в Аид, на Голгофу и в Хаос! Я чаще всего чувствую, как будто легче самому умереть, чем воплотить ее в жизнь. К тому же мое здоровье в целом совершенно жалкое, а «дух» равен духу девятой части портного, страдающего диспепсией! Нужно уметь продолжать путь при любом настроении, в климате солнечном или безсолнечном, иначе ничего не выйдет. Планета Земля, говорит Фосс, — возьмите четыре гекзаметра из Фосса:

Земля совершает свой путь, взирая на Солнце, сквозь небесные пространства; Радостная в сиянии или безрадостная временами, поглощенная бурями; Не колеблется, не меняется, продвигаясь равно, домой в положенный час: Так и ты, стойкий к непогоде, постоянный, можешь, подобно дню, Маршировать!

У меня нет больше ни минуты сегодня; — а кроме того, я склонен писать бесполезные вещи, если буду продолжать. Прощайте, мой друг; все благословения да будут с вами всегда.

Всегда искренне ваш, Т. Карлейль

XC. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 29 February, 1844

Мой дорогой Карлейль, — я получил последним пароходом ваше письмо и приложенный к нему ордер на сто двадцать один доллар, который я отправил Уорду, а он сразу превратил его в деньги. Спасибо, дорогой друг, за вашу заботу и активность, которые принесли мне этот приятный и совершенно неожиданный результат. И я прошу вас, если вы знаете кого-либо из представителей семьи мистера Фрейзера, выразить мою признательность этому ушедшему человеку. Я испытываю доброту, не без некоторого удивления, к тем добродушным пятистам англичанам, которые смогли купить и прочитать мой сборник. Я не премину отправить им новую коллекцию, которая, надеюсь, им понравится больше. Моя вера в писателей как в органический класс растет с каждым днем, как и в возможность для верного человека прийти к утверждениям, за которые он не будет чувствовать ответственности, но которые будут параллельны природе. И все же без всяких усилий я воображаю, что продвигаюсь также в доктрине безразличия, и я уверен и доволен тем, что истина вполне может обойтись без меня и быть высказанной другим, не делая ни ее, ни меня хуже. Достаточно, если мы узнали, что музыка существует, что она свойственна нам и что мы не можем выйти за ее пределы. Наши дудки, как бы пронзительно и скрипуче они ни звучали, подтверждают эту нашу веру в Гармонию, и вечное Улучшение может однажды достичь наших ушей и инструментов. Это бедная, запоздалая мысль — эта литературная деятельность.

Возможно, я не создан для больших страданий, но у меня было достаточно счастливых часов, когда я смотрел издалека на великолепие Интеллектуального Закона, чтобы окупить любые боли, которые я знаю. Существование может продолжать становиться лучше, и, если оно обладает такими прозрениями, оно никогда не может быть плохим. Вы иногда обвиняете меня в не знаю каком небесно-голубом, небесно-пустом идеализме. Насколько это предвзятость, я боюсь, что могу быть заражен ею глубже, чем вы думаете. У меня есть очень радостные сны, которые я не могу перенести на бумагу, тем более к какому-либо приближению к практике, и я нисколько не виню себя за свои грезы, кроме того, что они еще не овладели моим домом и амбаром. Но я не потеряю свою любовь к книгам. Я только поклоняюсь Вечному Будде в уединениях и перерывах Брахмы. — Но я не должен эготизировать и обобщать до конца своего листа, так как у меня есть пара сообщений, которые нужно сделать.

Я прилагаю переводной вексель на Baring на тридцать шесть фунтов; это сумма двух недавних платежей от Манро и от Little and Brown, о которых я не теряю надежды, что вы еще получите какой-то отчет в цифрах книготорговцев. Я дошел до Кларка настолько, что получил его согласие проверить счета, когда у меня хватит энергии и времени скомпилировать их из моего нелепого журнала. Манро просит меня сказать то, о чем я, возможно, уже просил за него, что, когда «История Кромвеля» будет готова предстать перед людьми, вы сделаете полную копию рукописи и отправите ее нам. Тогда он напечатает дешевое издание, такое, которое никто не перебьет по цене, и обеспечит автору такую долю прибыли, которую позволяет дешевая пресса. Возможно, только тридцать или сорок фунтов стоили бы того, чтобы взять на себя этот труд. Один мой ценный друг хочет знать, кто написал (возможно, три года назад) серию метафизических статей в «Блэквуде» о Сознании. Можете ли вы вспомнить и сказать мне? А теперь я вверяю вас доброму Богу, вас и вашу Историю, и истинную добрую жену, которая всегда добра к нетерпеливым янки, и остаюсь искренне ваш,

— Р. У. Эмерсон

XCI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 8 April, 1844

Дорогой Эмерсон, — за пять минут до истечения моего времени я забыл, что сегодня 3-е число месяца; что мне нужно написать письмо, подтверждающее получение денег! Примите подтверждение, данное в большой спешке, но не без благодарности, которая продлится дольше: тридцать шесть фунтов с лишним шиллингов благополучно прибыли в вашем письме, новый неожиданный дар. Америка, я думаю, похожа на любезный семейный чайник; вы думаете, что все уже давно вышло, и вот, ценный инструмент дает вам еще чашку, и еще! Большое спасибо вам, кто для меня — сердце Америки.

Переиздание ради друга, обнаружил я, посоветовавшись с моим книготорговцем, здесь невозможно; у нас есть пираты, ожидающие каждую американскую вещь, заслуживающую внимания, как у вас — каждую британскую; на милость этих, с обеих сторон, я полагаю, дело должно быть возложено. Они тоже делают добро; как и все, даже падаль: они отправляют вас быстрее за границу, если мир имеет в вас какую-то нужду; — чаще всего он только думает, что имеет. Ваши «Эссе», пиратские «Эссе», представляют собой уродливый желтый лоскут памфлета, цена 1 шиллинг 6 пенсов; но издание все распродано, я понимаю: и даже Никерсон не совсем перестал продавать. Тот же пират, который набросился на вас, предпринял на днях попытку на мою бедную «Жизнь Шиллера», но я вставил должную палку в его колесо. Они прислали мне стихи Лоуэлла; они выпускают «Жизнь Жана Поля» и т. д., и т. д.; голодная чернь. Странно, что люди должны чувствовать себя настолько свободными воровать просто потому, что нет виселицы, чтобы повесить их за это. Вашу новую книгу будут с нетерпением ждать этот класс людей; а также другой класс, который ежедневно растет здесь.

Единственное другое, что я «не должен забыть», — это эссе о Сознании в «Блэквуде». Автор этих статей — некий Феррье, племянник эдинбургской мисс Феррье, которая написала «Брак» и некоторые другие романы; племянник также профессора Уилсона (Кристофера Норта), и женат на одной из его дочерей. Человек лет тридцати пяти; я помню его в детстве, когда он жил у священника в Аннандейле; я видел его уже взрослым и он мне понравился: солидный, с квадратным лицом, темный человек, больше похожий на вашего Теодора Паркера, чем любой другой экземпляр, который я могу припомнить.

Он получил обычное образование эдинбургского адвоката; но не нашел практики в суде, да и не искал ее с должным рвением, я полагаю; предался логическим размышлениям; — стал в прошлом году профессором всеобщей истории или чем-то в этом роде в Эдинбургском университете и читает лекции почти без аудитории: некая молодая публика хотела, чтобы я был тем профессором там, но я знал лучше, — достаточно ли этого о Феррье?

Я не добавлю ни слова; время вышло, невосполнимо, кроме как бегом!

Напишите нам свою книгу; и будьте всегда здоровы и счастливы!*

———- * Подпись была отрезана. ————

XCII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 5 August, 1844

Дорогой Эмерсон, — прошло много времени без прямых известий от вас, пока четыре дня назад не пришло ваше письмо. Этот день, как я понимаю, является крайним сроком для американской почты; вчера, если бы не было воскресенья, был бы предел: поэтому я пишу строчку, хотя и в очень большой спешке.

Бедный Стерлинг, даже я теперь начинаю опасаться, в очень плохом состоянии. У него было два последовательных приступа кровохарканья, месяца три назад или больше; второй приступ был такой силы, а его предыдущее состояние было настолько слабым, что врач практически потерял надежду, — сам бедный пациент с самого начала потерял ее. У нашего бедного друга было так много приступов такого рода, и он всегда так быстро оправлялся от них, что я не придавал значения этим зловещим прогнозам; но теперь, когда я вижу, что летние влияния проходят мимо него без видимого улучшения, а наша хорошая погода близится к концу, не прибавив столько сил, чтобы оправдать даже новое путешествие на Мадейру, — я тоже наконец присоединяюсь к общему унынию; тем более печально для меня, что я так долго не допускал этого. Сэр Джеймс Кларк, наш самый авторитетный врач по таким заболеваниям, заявляет, что жизнь в течение определенных месяцев может теплиться, с большой болью; но что выздоровления ожидать не следует. Большая часть легких, по-видимому, совершенно непригодна для дыхания; из остатка, особенно во время кашля, с величайшим трудом удается получить достаточно воздуха. Наш бедный пациент проводит ночь в сидячем положении; не может лечь: этот факт не выходит у меня из головы с тех пор, как я услышал его! Он очень слаб, очень бледен; все еще «пишет много ежедневно»; но не хочет никого видеть; отказывается «видеть даже Карлейля», который предлагал приехать к нему. Его единственный брат, Энтони Стерлинг, закаленный солдат, недавно ушедший из армии и поселившийся в этих краях, с которым мы часто общаемся, собирается на этой неделе на остров Уайт: он видел Джона четыре дня назад и не приносит ничего, кроме плохих новостей, — свидетельством чего, собственно, и является этот его переезд поближе к месту событий. Старый отец, вдовец последние два года, очень одинокий и подавленный, кажется, становится все слабее и слабее: он был здесь вчера: жалкое зрелище для нас. Увы, увы! Но что можно сказать? Я говорю: ничего; я написал Стерлингу только одну записку: я чувствую, что, вероятно, никогда больше не увижу его — и никого подобного ему в этом мире. Его болезнь, как я давно истолковал ее, — это сгорание его собственным огнем. Беспокойная ярость человека, годами боровшегося всеми способами, чтобы найти законный выход, и не находящего его, кроме как для мимолетных, неудовлетворительных вспышек, подорвала его глиняную тюрьму в самом слабом месте (которое оказалось легкими) и сделает там выход. Мой бедный Стерлинг! Это старая трагедия; и очень суровая, когда она повторяется снова.

Сегодня я получил ответ об Альфреде Теннисоне: с той стороны все в порядке. Моксон сообщает мне, что книги и письмо Рассела прибыли вовремя, были должным образом пересланы и благополучно получены; более того, что Теннисон сейчас в городе и намерен прийти повидаться со мной. Этому последнему результату я буду очень рад: Альфред — одна из немногих британских или иностранных фигур (число которых, я думаю, не растет!), которые остаются для меня прекрасными; — истинная человеческая душа, или какое-то подлинное приближение к ней, которой ваша собственная душа может сказать: «Брат!» — Однако я сомневаюсь, что он придет; он часто пропускает меня в эти короткие визиты в город; пропускает всех, в самом деле; будучи человеком одиноким и печальным, как некоторые люди, живущие в стихии мрака, — несущим в себе частицу Хаоса, короче говоря, которую он превращает в Космос!

Альфред, кажется, сын линкольнширского джентльмена-фермера; действительно, вы видите в его стихах, что он уроженец «окруженных рвами усадеб» и зеленых, тучных пастбищ, а не гор с их потоками и бурями. Он получил образование в Кембридже, как будто для права или церкви; будучи хозяином небольшой ренты после смерти отца, он предпочел объединиться с матерью и сестрами, чтобы жить без продвижения и писать стихи. Так он живет и сейчас, то здесь, то там; семья всегда в пределах досягаемости Лондона, но никогда в нем; сам он делает редкие и короткие визиты, останавливаясь в комнатах старого товарища. Думаю, ему должно быть меньше сорока, не намного меньше. Один из самых красивых людей в мире. Большая копна грубых пыльно-темных волос; ярко смеющиеся ореховые глаза; массивное орлиное лицо, самое массивное, но самое тонкое; смуглого цвета лица, почти индейского вида; одежда цинично свободная, непринужденная; — курит бесконечное количество табака. Его голос музыкально металлический — подходит для громкого смеха и пронзительного вопля, и всего, что может лежать между ними; речь и размышления свободны и обильны: я не встречаю в последние десятилетия такой компании за трубкой! — Посмотрим, во что он вырастет. Он часто нездоров; очень хаотичен, — его путь лежит через Хаос, Бездонное и Бездорожное; не очень удобно для преодоления многих миль. (О, бумага!)

Я верю, что теперь в доме в Конкорде радость вместо боли, и некая мать снова благодарна Высшим Силам! Мы все здесь в обычном здравии, или почти в нем; моя жена была в Ланкашире, среди своих родных, в течение месяца; наш разросшийся город становится пустым и тихим; мы подумываем попробовать осень здесь в этот раз. — Готовьте свою книгу; читатели готовы к ней! И будьте заняты и победоносны!

Всегда ваш, Т. Карлейль

Моя «История» ужасна! Если я буду жить, она, вероятно, будет завершена; но буду ли я жить, а не буду ли похоронен заживо, с разбитым сердцем, в Сербонских болотах английской глупости, и так спать рядом с Кромвелем, часто кажется сомнительным. У Эреба нет более уродливого, более жестокого элемента. Давайте ничего не говорить об этом. Давайте сделаем это или оставим дьяволам. Ay de mi!

XCIII. Эмерсон — Карлейлю

Boston, 1 September, 1844

Мой дорогой Карлейль, — я только что узнал, что через час закрывается почтовая сумка мистера Уилмера для Лондона, отправляемая «Акадией», и я не упущу случая отправить вам поспешную строчку: хотя я намеревался написать вам из дома по разным вопросам, которые теперь должны подождать. Я отправляю этим пароходом несколько листов книготорговцу Джону Чепмену — корректурные листы моей новой книги эссе. Чепмен написал мне с последним пароходом, призывая прислать ему какую-нибудь рукопись, которая еще не была опубликована в Америке, и он думал, что сможет извлечь выгоду из ее печатания и даже, при некоторых условиях, получить авторское право, и он опубликует для меня на условиях раздела прибыли. Просьба была такой своевременной, так как я печатал не только книгу, но и памфлет (обращение к гражданам тринадцати городов, которые праздновали в Конкорде освобождение негров 1 августа прошлого года), что я приехал в город вчера, поторопил печатников и теперь отправил ему корректуры всего обращения и более половины книги. Если вы можете дать Чепмену какой-либо совет или спасти меня от какой-либо чепухи, настояв на тщательной корректуре, сделайте это.

Я с нетерпением ждал письма от вас с последним пароходом, чтобы получить точные известия о Стерлинге. Ничего не пришло; но я получил короткую записку от самого Стерлинга, в которой говорилось, что ему осталось жить всего несколько дней. Это мрачные новости. Я прошу вас написать мне все, что вы можете рассказать о нем, со следующей почтой. Если вы сможете узнать от его друзей, прибыл ли благополучно пакет его рукописей и печатных бумаг, возвращенный Расселом и отправленный мной через Harnden's Express в Вентнор, это было бы удовлетворением.

С любовью ваш, Р. У. Эмерсон

XCIV. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 29 September, 1844

Дорогой Эмерсон, — письмо для вас должно было прийти тем пароходом; ибо я написал его вовремя и сам опустил в почту: поэтому я буду надеяться, что это была лишь задержка какого-то субалтерн-чиновника, что, как мне говорят, иногда случается, и что вы все-таки получили письмо через день или два. Оно дало бы вам уведомление, более или менее, до своей даты, обо всех пунктах, о которых вы спрашивали; теперь мало что можно добавить; кроме как о главном пункте: что катастрофа произошла там, как мы и предвидели, и все кончено.

Джон Стерлинг скончался в своем доме в Вентноре в ночь на среду, 18 сентября, около одиннадцати часов; неожиданно в конце концов, и, по-видимому, без боли. Его невестка, миссис Морис, приехала к нему из этих мест примерно за неделю до этого; другие друзья ждали, так сказать, в поле его зрения; но он обычно хотел быть один, чтобы до последнего приводить свой дом и свое сердце все больше и больше в порядок для Великого Путешествия. Примерно за две недели до этого он перестал одеваться официально; сидел только в своем халате, но, я полагаю, его все еще ежедневно ввозили в библиотеку, и он сидел очень спокойно, сортируя и работая там. Он прислал мне две записки и различные сообщения, и подарки в виде маленьких сувениров моей жене и мне: записки были краткими, суровыми и любящими; совершенно благородными; никогда не забываемыми в этом мире. Его брат Энтони, который был на острове Уайт в пределах досягаемости в течение нескольких недель, теперь снова приехал в город; но, примерно через неделю, решил, что снова спустится вниз и посмотрит. Он прибыл в среду вечером, около девяти часов; не обнаружил видимых изменений; храбрый пациент спокоен, как всегда, готов говорить, как всегда, — сказать, прямыми словами, что он часто делал, или косвенно, как вся его речь и поведение делали, «Бог велик». Энтони и он поговорили некоторое время, затем попрощались на ночь; через несколько минут Энтони был вызван к постели, и в одиннадцать часов, как я сказал, занавес опустился, и все было кончено. — Euge!

Прибыли ли американские рукописи, я еще не знаю, но, вероятно, узнаю до того, как это письмо уйдет; ибо Энтони должен вернуться сюда во вторник, и я наведу справки. Наш друг похоронен на церковном кладбище Вентнора; четыре больших вяза затеняют маленькое место; оно расположено на юго-восточной стороне этого зеленого острова, на склоне крутых холмов (как я понимаю), которые смотрят на Солнце и находятся в непосредственной близости от моря. Там он будет покоиться и иметь подобающую колыбельную, этот храбрый человек. Он умер, как должен умереть мужчина; как старый римлянин, но с христианскими Библиями и всеми новейшими откровениями, присутствующими при нем. Он отказывался видеть друзей; людей, которых, я думаю, он любил не меньше других, — меня, например, когда я косвенно предлагал это, он отказался. Он был даже немного суров со своими ближайшими родственниками, когда они приходили к нему: «Нужна ли мне ваша помощь, чтобы умереть?» Подобно Фокиону, он, казалось, чувствовал себя униженным физическим распадом; чувствовал, что должен завернуться в свой плащ и сказать: «Я иду, Персефона; не я задерживаюсь!» — Его невестка, жена Энтони, вероятно, около месяца назад, пока они еще были на Уайте, умоляла, чтобы она могла увидеть его еще раз; ее муж тоже будет там, она обязалась не говорить. Энтони еще не убедил его, когда она, найдя дверь полуоткрытой, вошла: его бледное изменившееся лицо почти заставило ее вскрикнуть; она молча шагнула вперед, молча поцеловала его в лоб; он разрыдался. Давайте больше не будем говорить об этом. — Большое количество бумаг, я понимаю, оставлено на мое усмотрение; что с ними делать, я священно постараюсь сделать.

Я посетил вашего книготорговца Чепмена; видел корректурные листы, лежащие на его столе; распорядился, чтобы переиздание было хорошо исправлено, — действительно, я сам должен прочитать каждый лист и таким образом познакомиться с ним, прежде чем он пойдет в стереотип. Чепмен — высокий, худощавый юноша двадцати пяти лет; полон доброй воли, но какое другое снаряжение — время должно еще показать. По маленькой книжке его, которую я просматривал несколько месяцев назад, он показался мне погруженным очень глубоко в мусорную яму вымершего социнианства; мучительное затруднительное положение для человека! Он не уверен, что спасет много авторских прав для вас; но он честно сделает то, что в этом отношении возможно; и он напечатает книгу правильно и опубликует ее пристойно, я скажу imprimatur, если будет повод, — и ваша постоянно растущая маленькая паства здесь сделает с новым словом то, что сможет. Я не добавляю больше сегодня; оставляя маленький уголок для ответа, который я надеюсь получить через два дня. Прощайте, мой друг: это тихое воскресенье; народ еще не допущен в свои пивные, пока респектабельные люди не закончат свои ритуальные муммери — гораздо более дерзкий подвиг, чем пиво! У нас влажный ветер с северо-востока и небо несколько самое тоскливое: — Мужество! немного выше него царит просто синева и солнце вечно! — Т. К.

Среда, 2 октября. — Письмо должно было ждать до сегодняшнего дня и все еще вовремя. Энтони Стерлинг, который все еще в Вентноре, сообщает мне сегодня утром, что, по его и гувернантки убеждению, рукописи Рассела прибыли вовремя и о них говорили не раз наш друг. — В понедельник я получил от этого же Энтони большой пакет по почте; он содержит, среди прочего, все ваши письма к Джону, тщательно завернутые и адресованные его рукой: «Письма Эмерсона, подлежащие возврату через руки Карлейля»: они отправятся к вам на следующей неделе с мистером Джеймсом, который собирается возвращаться. Среди других бумаг была одна, содержащая семь строф стихов, адресованных Т. Карлейлю, 14 сентября; полных любви и энтузиазма; — в пятницу перед его смертью: я посещал старый город Винчестер в тот день, среди гробниц Канутов и старейших благородных: вы можете судить, насколько священна память об этих часах теперь!

Я прочитал ваше обращение о рабстве; сегодня утром пришел первый полулист, в корректуре, «Эссе»: совершенно правильно и очень хорошее чтение.

Всегда ваш, Т. Карлейль

XCV. Эмерсон — Карлейлю

Конкорд, 30 сентября 1844 г. Мой дорогой друг, — я прилагаю переводной вексель на тридцать фунтов стерлингов, который я получил в городе сегодня по 5 долларов за каждый фунт, или 150 долларов; так высок, кажется, курс в настоящее время, выше, сказали, чем за годы. Это хорошие деньги книготорговцев от Little and Brown и James Munroe & Co. в неравных пропорциях. Если вы хотите более точной информации и имеете большое терпение, все еще есть надежда, что вы можете получить ее до смерти; ибо я сегодня встретил Э. П. Кларка на Вашингтон-стрит, и он сообщил о некотором прогрессе в проверке счетов и сказал, что когда вскоре его семья вернется в город на зиму, он позаботится об их окончании, т. е. счетов.

Я получил с большим удовлетворением ваше письмо от июля, которое пришло более поздним пароходом, чем было написано, но дало мне точную и твердую информацию о том, что я больше всего хотел знать. Да живете вы вечно, и да будут ваши отчеты о людях и вещах доступны мне, пока я живу! Даже если, как сейчас в случае со Стерлингом, новости — худшие, или почти худшие, все же пусть все, что приходит для знания, будет точным, ибо самая страшная трагедия, которая является точно истинной, должна разделить благословение Вселенной. У меня нет более поздних известий от Стерлинга, и я все еще должен ожидать от вас, что вы расскажете мне то, что можете. Я боюсь, что история будет короткой. Да будет у вас много хорошего, что можно рассказать о нем, и на многие дни вперед! Очерк, который вы нарисовали о Теннисоне, был очень кстати, ибо он — мой старый фаворит, — я владел его книгой до того, как увидел ваше лицо; — хотя я люблю его с оговорками. О, лелейте его с любовью и похвалой и извлекайте из него целые книги, полные новых стихов еще. Единственный пункт, о котором вы никогда не даете точных сведений, — это ваша собственная книга; но вы будете иметь свою волю в этом; лишь бы вы прибыли на берега света наконец, с вашим мистическим грузом, выловленным частично из морей времени, а частично из эмпирейских глубин.

Я очень сожалел о внезапной записке, которую написал вам прямо перед отплытием парохода 1 сентября, умоляя вас обременять себя моими корректурными листами, отправленными лондонскому книготорговцу. Я сердечно освобождаю вас от всех таких неприятностей. Ничто не могло быть более необдуманным. Мистер Чепмен, несомненно, вполне компетентен для обычной корректуры, и я гораздо больше предпочитаю отправить вам мою маленькую книгу в приличном виде, чем в лохмотьях, пятнах и деформациях, более чем ее собственных. Я только что исправил и отправил на пароход последние листы для мистера Чепмена, который должен найти английских читателей, если сможет. Я попрошу мистера Чепмена прислать вам экземпляр, ибо его издание будет более правильным, чем мое. Что я могу сказать вам лучше? Почему даже это, что этот дом радуется храброму мальчику, которому сейчас около трех месяцев. Эдвард мы называем его, и моя жена называет его Эдвард Уолдо. Когда я покажу его вам? И когда я покажу вам красивое пастбище и лесной участок, который я купил на прошлой неделе на берегу озера, которое является главным украшением этого города, называемого Уолден-Понд? В один из этих дней, если у меня будут деньги, я могу построить себе хижину или башенку там высоко до верхушек деревьев и проводить свои ночи, а также дни среди красоты, которая никогда не увядает для меня.

С любовью ваш, Р. У. Эмерсон

XCVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 3 November, 1844

Дорогой Эмерсон, — по самому ясному закону я обязан написать вам слово сегодня, будь моя спешка даже больше, чем она есть. Последний американский флот или корабль, около середины прошлого месяца, привез мне вексель на тридцать фунтов; который я превратил в наличные деньги и имею здесь, — и теперь ваш благодарный должник за это, как и прежде. Кажется, нет конца этим бостонским книготорговцам! Я думаю, колодец сух; и сразу он начинает течь снова. Спасибо вам: — это, я смею сказать, вещь, за которую вы тоже благодарны. Мы признаем это среди хороших вещей этого довольно безразличного мира. — Кстати, если тот добрый Кларк любит свое дело, пусть продолжает его; но если нет, остановите его, бедняга! Для меня вопрос действительно малого значения, будут ли счета этих книготорговцев когда-либо проверены в этом мире или оставлены до Генерального Дня Проверки. Я сам содрогаюсь при виде таких вещей; и всегда заключаю свою сделку здесь так, чтобы не иметь с ними торговли, но быть netto с самого начала. Зачем мне мучить бедного Кларка ими, если это какая-то мука для него? Книготорговцы никогда не узнают, что мы проверяем их! Сам ужас имени Кларка будет как лай мастифа на цепи — и нет нужды в реальном укусе! Имейте должное сострадание к человеку.

Ваш английский том «Эссе», как Чепмен, вероятно, сообщает вам с этой почтой, был прорекламирован вчера, «с предисловием от меня». Это едва ли точно, этот последний пункт. Мое «Предисловие» состоит только из сертификата, что книга правильно напечатана и выпущена издателем вашего назначения, которого поэтому все ваши читатели должны рассматривать соответственно. Ничего больше. Не обнаруживается, я полагаю, никакого видимого реального следа авторского права, достижимого здесь; только Чепмен утверждает, что он получил его и что он привлечет всех нарушителей в Канцлерский суд, — что имеет ужасный звук; и действительно, Акт, на который он ссылается, настолько отвлеченного, неразрешимого характера, что он может означать что угодно и все что угодно, и никакой сержант Талфорд, с которым мы могли бы проконсультироваться, не осмелился бы взять на себя сказать, что он означал почти что-либо вообще. Звук «Канцлерского суда», стереотипный характер этого тома и его дешевая цена могут, возможно, удержать пиратов, которые являются лишь слабой группой в этой стране до сих пор. Я счел правильным помочь в этом; и неуместным, на этой стадии дел, идти дальше. Книга напечатана очень справедливо, вперед, по крайней мере, до эссе «Политика Новой Англии», где моя «идеальная копия» листов пока останавливается. Я не читал ни одной из корректур, кроме двух; находя это совершенно излишним и печальной тратой времени для самого спешащего Чепмена. Я нашел пока только одну ошибку, и ту очень исправимую, «narvest» вместо «harvest»; — никакой другой, которую я помню в настоящее время.

Сама работа, падающая на меня по каплям, не имеет еще правильного шанса — не до тех пор, пока я не получу ее в переплетенном состоянии и не прочитаю все сразу — произвести свое должное впечатление на меня. Но я скажу уже о ней: это проповедь для меня, как и все ваши другие обдуманные высказывания; реальное слово, которое я чувствую таковым, — увы, почти или совершенно единственное таковое в мире, полном жаргонов, слухов, эхо и тщетных шумов, которые не могут пройти для меня за слова! Это похвала далеко за пределами любой «литературной»; литературные похвалы не стоят повторения в сравнении. В остальном, я должен возразить все еще (что вы назовете возражением против Закона Природы), что мы находим вас Спикером действительно, но как бы Солилоквизатором на вечных горных вершинах только, в огромных пустынях, где люди и их дела лежат все притихшие в очень тусклой отдаленности; и только человек, звезды и земля видны, — в которых, такой прекрасный парень кажется он, мы могли бы постоянно тыкать и говорить: «Почему вы не хотите прийти и помочь нам тогда? У нас ужасная нужда в одном человеке, как вы, внизу среди нас! Там наверху холодно и пусто; ничего не нарисуешь, кроме радуг и эмоций; спускайтесь вниз, и вы будете делать жизненные картины, страсти, факты, — которые превосходят всякую мысль и оставляют ее заикающейся и запинающейся!» На что он отвечает, что он не хочет, не может и не хочет (как говорят кокни): и поэтому я оставляю его и говорю: «Вы, западный гимнософист! Ну, мы можем позволить себе одного человека и для этого. Но —! — Кстати, я должен сказать, предложения очень краткие; и не всегда, в моем чтении листов, полностью связывались для меня. Чистый подлинный саксонский; сильный и простой; ясности, красоты — Но они не всегда, иногда, правильно прилипали к своим предшественникам и своим последователям: параграф не как кованый слиток, а как красивый квадратный мешок дроби, удерживаемый вместе холстом! Я попробую их снова, с книгой намеренно передо мной. — Есть также одно или два высказывания об «Иисусе», «бессмертии» и так далее, которые произведут широко раскрытые глаза здесь и там. Я не говорю, что было неправильно произносить их; человек подчиняется своему собственному Демону в этих случаях как своему высшему закону. Я смею сказать, вам немного скучно иногда с «Иисусом» и т. д., — как я признаюсь, я сам, когда я различаю, какую жалкую чепуху они сделали из всего этого, какой жирный пластырь, чтобы наложить на их собственные трусости; — и нетерпеливый человек может воскликнуть с Вольтером, в серьезные моменты: «Au nom de Dieu, ne me parlez plus de cet homme-la!» У меня было достаточно его; — я говорю вам, я тоже жив!»

Ну, я нацарапал с большой скоростью; не обращая внимания на полет времени! — Моя жена благодарит много раз за книгу М. Фуллер. Я отправил с мистером Джеймсом маленький пакет ваших писем — на которые вам будет грустно смотреть! Прощайте, дорогой друг.

— Т. Карлейль

XCVII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 December, 1844

Мой дорогой друг, — я давно задолжал вам письмо и должен многое признать. На ваши два письма, содержащие известия, первое о смертельной болезни, а второе о смерти Стерлинга, у меня не было сердца отвечать. Мне нечего было сказать. Увы! как и во многих случаях до сих пор, я не знал, что думать. Жизнь несколько привычна и обычна; а смерть — необычна и удивительна; она убивает в той мере и выжившего, когда она похищает у него дружбу и самые благородные и достойные качества. То, что мы называем верой, кажется несколько стоическим и эгоистичным, если мы используем его как отступление от мук, которые причиняет это похищение. Я никогда не видел его, но я держал его крепко; теперь я не вижу его, но я больше не могу держать его. Кто может сказать, что он еще есть и будет для меня? Самый справедливый и щедрый может лучше всего угадать это. Я тщетно писал Джеймсу, чтобы он навестил меня или прислал мне известия. Он прислал мне, без всякой записки, посылку, которую вы доверили ему, и уехал в Олбани, или я не знаю куда.

У меня есть ваши заметки о ходе моей лондонской печати и, наконец, сама книга. Было необдуманно с моей стороны просить вашего внимания к книге вообще в состоянии корректуры; печатнику можно было полностью доверять с исправленными печатными страницами перед ним. И Чепмен не должен был облагать вас налогом за рекламу; только, я не сомневаюсь, он был рад шансу иметь дело с вами; и, конечно, был слишком благодарен за любое Предисловие. Спасибо вам за добрую мысль о «Уведомлении» и за его дружеское остроумие. Вы не должны делать этого снова, если я пришлю вам еще книги. Предисловие от вас — это своего рода знамя или орифламма, немного слишком великолепная для моего случая, и вводит в заблуждение. Я воображаю своих читателей очень тихим, простым, даже неясным классом — мужчинами и женщинами некоторой религиозной культуры и стремлений, молодыми или же мистическими, и отнюдь не включающими великую литературную и модную армию, которую никто не может сосчитать, которые сейчас читают ваши книги. Если вы представляете меня, ваши читатели и литературные газеты пытаются читать меня, и с ложными ожиданиями. Я предпочел бы иметь меньше читателей и только таких, которые принадлежат мне.

Я не сомневаюсь, что ваше замечание о том, что книга местами несвязна и непоследовательна, справедливо. Ваши слова очень мягки. Я бы описал её гораздо суровее. Моё знание о недостатках того, что я пишу, почти достаточно для того, чтобы удержать меня от писательства вовсе. Я здесь лишь своего рода лейтенант в прискорбное отсутствие капитанов и пишу законы плохо, считая это лучшей данью уважения, чем всеобщее молчание. Вы, лондонцы, мало знаете о достоинствах и обязанностях сельских лицеев. Но что касается того, что вы говорите сейчас и говорили прежде относительно отдалённости моих писаний и размышлений от реальной жизни, — хотя я слышу по существу ту же критику от своих соотечественников, — я не понимаю, что это значит. Если я могу в любое время выразить закон и идеал права, этого должно быть достаточно для меня, не измеряя отклонение от него последнего акта Конгресса. И хотя я иногда принимаю народный призыв и проповедую о трезвости или отмене рабства, как недавно 1 августа, я обязательно чувствую, прежде чем закончу, какое это вторжение в чужую сферу и какая потеря добродетели в моей собственной. Поскольку мне не суждено видеть вас из года в год, нет ли англичанина, который хорошо знает вас, который едет в Америку и которого вы могли бы прислать ко мне, чтобы ответить на все мои вопросы? Здоровья, любви и радости вам и вашим близким.

— Р. У. Эмерсон

XCVIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 January, 1845

Мой дорогой Карлейль, — книготорговцы Кэри и Харт из Филадельфии недавно предложили выкупить остаток нашего бостонского издания ваших «Смешанных произведений» или выплатить вам гонорар за санкционирование издания того же самого, которое они намерены опубликовать. Наведя справки, я обнаружил, что у нас осталось нераспроданными всего тринадцать полных комплектов из четырёх томов; в то время как у нас остаётся 226 экземпляров третьего тома и 243 экземпляра четвёртого тома.

Отвечая мистеру Кэри, я предложил, чтобы помимо предложенного гонорара он выкупил у меня эти старые тома, которые не переплетены, а лишь сложены, по 25 центов за том (Монро грубо подсчитал стоимость в 40 центов за том), но он отказался это сделать и предлагает пятьдесят фунтов стерлингов в качестве гонорара. Я сразу решил принять его предложение, посчитав это более благоприятным завершением нашего счёта, чем я мог бы ожидать в противном случае; так как мистер Кэри гораздо лучше знает, как защититься от пиратов, чем я. Итак, я должен опубликовать, что его издание выходит с вашего согласия. Наши собственные оставшиеся экземпляры полных комплектов я немедленно продам Монро по сниженной цене, а от лишних томов, я думаю, избавлюсь, снабдив их новым независимым титульным листом. В нынешних торговых условиях я считаю предложение мистера Кэри весьма щедрым, и он пользуется репутацией человека исключительно справедливого и великодушного в своих делах.

Мой друг Уильям Фёрнесс, который вёл со мной переписку от имени Кэри, добавил теперь ещё одно письмо, в котором говорится, что мистер Кэри желает приобрести портрет мистера Карлейля для гравировки в этом издании. «Он понимает, что существует хорошая голова работы Лоуренса, и желает нанять лондонского художника, чтобы сделать копию маслом или акварелью, или любым способом, который подойдёт для гравёра; и он предлагает обратиться к мистеру Карлейлю за разрешением через Инмана, американского художника, который сейчас находится в Англии». Фёрнесс продолжает просить моего «доброго слова» перед вами в поддержку этого замысла. Что ж, я искренне надеюсь, что вы не будете противиться такой доброте и истинной любви; ибо мистер Фёрнесс, мистер Гризвольд и другие, составляющие своего рода консультативный комитет при мистере Кэри, являются вашими искренними почитателями. Ещё одну возможность этот кризис в наших счетах даст самому верному из всех карлейлианцев, Э. П. Кларку, представить свой отчёт. Я заходил к нему домой два вечера назад в Бостоне; он обещал немедленное внимание, но быстро отвлёк меня к своим «Иллюстрациям к Карлейлю» — бесконечной череде книг, портфелей и коробок с гравюрами, в которых каждое драгоценное слово этого мастера объяснено или подтверждено.

С любовью ваш, Р. У. Эмерсон

XCIX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 16 February, 1845

Дорогой Эмерсон, — с последним пакетботом, который отплыл 3-го числа этого месяца, я забыл написать вам, хотя уже задолжал вам одно письмо; а теперь пришло другое письмо, которое на основании чисто деловых отношений требует ответа. Пишу немедленно; не зная, как почтовые служащие устроят пересылку, или можно ли это сделать раньше, чем следующим пароходом, но желая дать им шанс.

Вы заключили для меня ещё одну славную сделку с филадельфийцами; на всё это я могу сказать лишь «Euge! Papae!». Мне кажется странным, в нынешнем состоянии авторского права, как моё одобрение или его отсутствие может стоить 50 фунтов стерлингов любому американскому книготорговцу; но, по-видимому, это так; пусть же так и будет, с благодарностью и удивлением. Господа Кэри и Ли отличаются красотой своих изданий; бедный автор не ходит за границей среди своих друзей в грязной бумаге, полной опечаток, под их руководством; это столь же прекрасный пункт дела, как и любой другой. Что касается портрета, я буду таким же «любезным», как того пожелает сердце; право, стоит того, чтобы я немного постарался, дабы добрые филадельфийские издатели получили наконец верный мой портрет, раз уж они за это взялись, и тем самым предотвратили появление подделок. Я постараюсь сделать в этом деле всё, что они от меня потребуют; вплоть до того, чтобы посидеть два дня для наброска углём, который можно было бы гравировать, — хотя эта новая жертва терпения не понадобится, как обстоят дела. Дело обстоит так: нет ни одного художника из тех многих, кто тратил моё время и своё собственное, пытаясь, который проявил бы способность уловить истинное сходство, кроме одного Сэмюэля Лоуренса; молодого художника с реальным талантом, теперь уже не совсем молодого, но всё ещё борющегося за полное мастерство в обращении с красками. Он делает наброски углём так, что они нравятся почти ему самому; но его картины маслом, по крайней мере до последнего года или двух, указывали лишь на великий дар, всё ещё сырой в этом отношении. Его портрет маслом, о котором вы говорите, почти ужасен на вид! У него вид ётуна, скандинавского демона, мрачный, печальный, как ангел смерти; — а колорит такой кирпичный, отделка такая грубая, что напоминает к тому же голову содранной лошади! «Dinna speak o't» (Не говори об этом). Но подготовительный набросок углём к нему, всё ещё существующий, восхищает некоторых судей; бедный Джон Стерлинг купил его у художника, и теперь он здесь, в руках его брата, который охотно позволит любому уполномоченному лицу сделать с него рисунок. Сам Лоуренс, я полагаю, был бы самым подходящим человеком для найма; или ваш мистер Ингам [Инман], если он здесь и человек способный: один или оба они могли бы проконтролировать гравировку и не расставаться с пластиной, пока она не будет признана удовлетворительной. Короче говоря, я готов сделать «всё, что разумно»! Только если портрету быть, признаюсь, я предпочёл бы избежать появления за границей из-под рук неумех, по крайней мере неумех, санкционированных мной самим. Есть мой портрет в какой-то жалкой мешанине под названием «Дух века»*; мешанине, мне неизвестной, но портрет известный, ибо бедный Лоуренс принёс его мне с печалью на лице; он претендует на то, чтобы быть с его картины; это «Лаис без красоты» (как говаривал Чарльз Лэмб); голова содранной лошади без спиритуализма, хорошего или плохого, — и просто представляется моему уму как нечто отвратительное; которое я предпочёл бы никогда не видеть. Эти бедные люди из «Духа века» обратились ко мне; я описал себя как «занятого» и т. д.; отпихнул их от себя; и этот монстр беззакония, не похожий ни на что на Земле или под ней, — результат. Короче говоря, я готов, я готов; и так давайте не будем тратить на это ни капли чернил в данный момент! В целом, разве вы не странный человек? Вы извиняетесь, словно с реальной болью, за «беспокойство», которое я имел, или, вернее, ошибочно предполагается, что имел, с Чепменом здесь; и немедленно снова ввязываетесь в переписку, в спекуляции и переговоры, и я не знаю во что ещё, от моего имени! Стыд, стыд! Нет, вы сделали одну очень изобретательную вещь: натравили Кларка на счета бостонских книготорговцев: это превосходно; Майкл Скот заставляет дьявола вить верёвки из песка: «Вот, мой храбрец; посмотри, не найдёшь ли ты там работы на некоторое время!» Я никогда не думаю об этом Кларке без любви и смеха. Ещё раз, Euge! Чепмен быстро продаёт здесь ваши книги; печатая новые пятьсот экземпляров со своих стереотипов. Вы ошибаетесь насчёт своей публики в этой стране; это очень милая публика; распространяется, я полагаю, почти на все слои, и она растущая, — и поистине аристократическая, будучи из самых храбрых ищущих умов, что у нас есть. Всё здесь распадается, как шведский мороз в конце марта; gachis epouvantable (ужасная слякоть). Глубокие, очень серьёзные вечные инстинкты работают; но пока что ни одного серьёзного слова, которое я слышу, кроме того, что доходит до меня из Конкорда с интервалами. Вперёд, вперёд! И вы не знаете, что я имею в виду, называя вас «непрактичным», «теоретиком». O caeca corda! (О, слепые сердца!) Но у меня нет места для такой темы в данный момент.

————— * «Новый дух века». Под редакцией Р. Г. Хорна. В двух томах. Лондон, 1844. —————

Причина, по которой я ничего не говорю вам о Кромвеле, увы, в том, что рассказывать нечего. Я день и ночь, эти долгие месяцы и годы, очень несчастен из-за этого, — часто почти убит горем. Такое скандальное накопление человеческой глупости во всех формах никогда не лежало прежде на такой теме. Никакая история об этом не может быть написана для этого жалкого, насмешливого, издевательского, ханжеского, болтливого, забывшего Бога поколения. Как можно объяснить людей обезьянам у Мёртвого моря?* И я тоже очень болен, и моя жена больна всю эту холодную погоду, — и я погружён в недра Хаоса, и едва ли раз в три месяца или около того вижу хотя бы возможность выбраться! Письма и речи самого Кромвеля я собрал вместе и отмыл от тысячи нечистот: их я иногда подумываю издать в читаемом виде; — возможно, скоро. Прощайте, дорогой друг, с благословениями всегда.

— Т. Карлейль

Бедный Сидни Смит, как полагают, умирает; водянка в груди; надежды врачей нет. Увы!

————- * О жителях у Мёртвого моря, которые были превращены в обезьян, Карлейль упоминает в различных местах. Он рассказывает историю метаморфозы, которую почерпнул из введения к Корану Сейла, в книге «Прошлое и настоящее», книга III, гл. 3. —————

C. Эмерсон — Карлейлю*

Concord, June 29, 1845

Мой дорогой друг, — я скорблю, думая о своей медлительности в письмах, из-за которой пароход за пароходом уходит без письма. Но я всё ещё надеялся перед каждым из последних отплывших пакетботов, что у меня будет послание, которое заставит написать письмо. Я писал вам некоторое время назад о щедром предложении мистера Кэри в отношении ваших «Смешанных произведений». Я, конечно, написал Фёрнессу, через которого оно было сделано мне, принимая предложение; и я переслал мистеру Кэри письмо от себя, чтобы его напечатали в начале книги, выражая вашу добрую волю к изданию и признавая справедливость и щедрость издателей. Я больше ничего от них не слышал, а теперь, две недели назад, газета объявила о смерти мистера Кэри. Он умер очень внезапно, хотя всегда был инвалидом и крайне искалеченным. Его смерть вызывает большое сожаление в филадельфийских газетах, где он пользовался репутацией самого щедрого покровителя искусств. Я не слышал от мистера Фёрнесса и думал, что всё ещё должен ожидать от него письма. Я надеюсь, что наша переписка останется контрактом, который представители мистера Кэри сочтут обязательным к исполнению. Они прислали мне немного раньше копию гравюры мистера Сартейна с их акварельной копии головы Лоуренса работы вас. Они жаждали, чтобы гравюру признали хорошим сходством. Я показал её Самнеру, Расселу и Теодору Паркеру, которые видели вас давно, с тех пор как я, и они единодушно покачали головами и заявили, что профиль Д'Орсе был гораздо больше похож.

————- ** Из черновика. —————

Я ползаю по дорогам и полям этого города, как делал это из года в год. Когда мой сад постыдно зарастает сорняками, я вырываю некоторые из них. Я подрезаю свои яблони и груши. У меня есть несколько друзей, которые позолотят многие часы года. Я иногда пишу стихи. Я говорю вам с некоторой неохотой, зная вашу неприязнь к таким вещам, что получил так много заявок от читателей и печатников на сборник стихов, что всерьёз взялся за сбор, переписывание или написание такого тома и могу совершить эту огромность до Нового года. Не бойтесь, дорогой друг, вам не придётся прочитать ни строчки. Возможно, я пришлю вам официальный экземпляр, но я буду взывать к нежности Джейн Карлейль и извиню вашего грозного себя, ради блага нас обоих. Где всё писательство — такая карикатура на предмет, что значит, немного более или менее витиевата и роскошна форма? Тем временем я думаю поставить перед собой несколько голов в качестве хороших текстов для зимних вечерних развлечений. Я много писал о Наполеоне несколько месяцев назад, прочитав библиотеку мемуаров. Теперь у меня Платон, Монтень и Сведенборг, и ещё больше в облаках позади. Какие новости о Нейзби и Вустере?

CI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 29 August, 1845

Дорогой Эмерсон, — ваше письмо, которого очень долго ждали, у меня в руках уже больше месяца; и до сих пор нет ответа. Я думал ответить немедленно; но день прошёл, дни прошли; — и в конце концов я решил подождать, пока моё невыносимое бремя («Глупость двух столетий», как я его называю, что является тяжёлым грузом для одного человека!) не будет скачено с моих плеч, и я смогу возобновить привычку писать письма, которая почти покинула меня на многие месяцы. Невыразимым благословением Небес это завершение теперь наступило, около четырёх дней назад я написал своё последнее слово о «Письмах и речах Кромвеля»; и одно из первых применений, которое я делаю своей обретённой свободе, — снова приветствовать вас. Книга почти напечатана: два больших тома; около половины её, я думаю, моя собственная; реальные высказывания человека Оливера Кромвеля снова читаемы для серьёзных людей. Читаемы действительно в неожиданной степени: ибо книга приняла совсем неожиданный вид в моих руках; и теперь это своего рода Жизнь Оливера, лучшая, которую обстоятельства позволили мне сделать: — буду ли я или Англия, в моё время, пригодны для лучшей, остаётся на данный момент на усмотрение Судеб. Я связал весь пуританский бумажный хлам (значительные массы его всё ещё не сожжены) тугими верёвками и спрятал его на дне моих самых глубоких хранилищ: там он, если будет угодно Небесам, будет лежать в спячке некоторое время и времена. В такой стихии, как я был, никакой человеческий язык не может дать отчёт. Отвращение моей души было велико; поистине благочестивый труд: стоит очень мало, когда я сделал его; но лучшее, что я мог сделать; и этого вполне достаточно. Я чувствую живейшую благодарность богам, что выбрался из этого живым. Книга очень скучная, но она действительно читаема: вся изобретательная способность, что у меня была, и в десять раз больше была бы полезна там, была использована в разъяснении; в сказанном, и главным образом в воздержании от сказанного, — в уничтожении континентов жестокого обломка и навоза: Ach Gott! — Но на самом деле вы увидите её со временем; и тогда сформируете свои собственные выводы о ней. Они собираются опубликовать её в октябре, я обнаружил: я пытался изо всех сил получить для вас полный экземпляр листов этим пароходом; но это оказывается совершенно невозможным; — возможно, к счастью; ибо я думаю, что вы беспокоили бы себя какими-то новыми переговорами с книготорговцами об этом; а это, как сейчас обстоят дела с авторским правом и другими вопросами, вещь, которую я не могу рекомендовать. — Довольно об этом теперь: пусть все мои молчания и другие недостатки будут объяснены этим. Я сейчас отправляюсь в Северную страну, за кусочком всё ещё остатков лета, и немного свободного воздуха и солнечного света. Я действительно далеко не здоров, хотя езжу верхом усердно уже три месяца назад и делаю, что могу, чтобы помочь себе.

Очень рад буду, мой друг, получить от вас новые высказывания, будь то в стихах или в прозе! То, что вы говорите об огромном несовершенстве всех способов выражения, действительно самое истинное. Пусть человек говорит и поёт, и делает, и брызжет слюной, и жестикулирует, как может, — смысл его наиболее неэффективно показан, бедняга; скорее указан, как будто странствующими символами, чем сказан или визуально выражен! Бедняга! Так что великое правило — чтобы он имел хороший мужественный смысл, а затем чтобы он взял тот «способ выражения», который честно самый готовый для него. — Я хотел бы, чтобы вы взяли американского героя, того, кого вы действительно любите; и дали нам историю его жизни, — сделали художественную бронзовую статую (хорошими словами) его жизни и его самого! Я действительно этого хочу. — Но говорите о чём угодно, вы желанны мне. Ещё раз говорю, никакой другой голос в этом широком пустынном мире не кажется моему печальному уху говорящим вообще в данный момент. Тем больше жалость для нас.

Я запрещаю вам мучить себя дальше этими филадельфийскими или другими книготорговцами. Если бы вы могли помешать им распространять любую копию той ужасной картины Лоуренса, или вообще любую картину, я предпочёл бы стоять как тень, а не как фальшь в умах моих американских друзей: но к этому мы тоже готовы. А что касается денег этих людей, — если они заплатят их, хорошо и добро пожаловать; если они не заплатят их, пусть оставят их с тем благословением, которое может быть в них! У меня ваши благородные услуги в этом и в других таких делах уже незабываемо верны мне; и, в реальном факте, это почти точно всё ценное, что могло существовать для меня в этом деле. Прощайте, дорогой друг. Пишите мне снова; я напишу снова на досуге.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 15 September, 1845

Мой дорогой друг, — я видел Фёрнесса из Филадельфии, который был на прошлой неделе в Бостоне, и спросил его, какой отчёт я должен послать вам о новом филадельфийском издании. «Разве мистер Кэри не заплатил вам?» — сказал он. — Нет. — «Тогда разве он не заплатил Карлейлю напрямую?» — Нет, как я полагаю, иначе я бы услышал об этом. — Фёрнесс ответил, что обещанные пятьдесят фунтов верны и что долг был бы урегулирован к этому времени, если бы мистер Кэри был жив. Так что, поскольку это больше не дело «Трёх слепых календеров» из «Арабских ночей», я буду спокоен. Я сомневался, не обеспокоило ли вас в этой долгой задержке дурное имя, которое Филадельфия получила в эти времена. Если вы когда-либо слышали напрямую от Кэри и Харта, вы сообщите мне.

Я должен прочитать обществу в Бостоне вскоре несколько лекций — о Платоне, или Философе; Сведенборге, или Мистике; Монтене, или Скептике; Шекспире, или Поэте; Наполеоне, или Человеке мира; — если осмелюсь, а много лекций делает нас неисправимо безрассудными. Возможно, прежде чем я закончу, мой список будет длиннее, а мера самонадеянности переполнится. Я могу взять имена менее почтенные, чем некоторые из них, — но шесть лекций я обещал. Я нахожу это обязательство обычно хорошей шпорой для боков той тупой лошади, за которую я отвечаю. Но многие из его преимуществ должны рассматриваться на большом расстоянии.

Я ничего не слышал от вас долгое время, — так пусть ваше писательство процветает больше. Я хочу слышать, однако, о вас, вашем доме и ваших занятиях, когда есть мало что сказать. Пароходы приходят так быстро — обменяться карточками было бы не ничем. Моя жена, дети и мать здоровы. Мир и любовь вашему дому.

— Р. У. Эмерсон

CIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 30 September, 1845

Мой дорогой друг, — я едва отправил своё письмо последним пароходом, как ваше, полное хороших новостей, прибыло. Я сердечно приветствую вас с достижением вашей задачи и новыми днями свободы, полученными и заслуженными. Счастливейшее, во-первых, что вы можете работать, что кажется привилегией великих, а затем, также, что благодаря этому вы можете прийти к сладости победы и покоя. Да, бегите в деревню, ездите, бегайте, прыгайте, сидите, распространяйтесь широко; и всячески празднуйте огромное благоволение Вселенной к вам; и никогда больше не жалуйтесь на диспепсию, кресты или глупость людей; ибо, давая вам эту мощную концентрацию, что было удержано? Я рад вместе со всеми людьми, что сделана новая книга, что нежное творение, как и более грубое, идёт всегда вперёд. Ещё один месяц принесёт её мне, и я узнаю секреты этих последних тихих лет. Приветствую дитя моего друга! Почему я должен сожалеть, что не вижу вас, когда вы вынуждены так интимно раскрывать себя за пределами интимности разговора?

Но вы должны были прислать мне листы последним пароходом или рукописную копию книги. Я не знаю, но Манро напечатал бы её сразу и бросил вызов пенсовой прессе. И медленное время могло бы принести в своих руках самую скромную награду.

Я писал вам на днях немногое, что имел сказать по делам. Кларк, финансовая совесть, никогда ещё не делал никакого отчёта, хотя часто обещал. Полгода он живёт вне Бостона, и если я не иду в его банк, я никогда не вижу его лица. Я думаю, он не умрёт, пока не освободится от этого куска арифметики. Я молю вас прислать мне мой экземпляр этой книги в самый ранний час и предложить мои радостные поздравления Джейн Карлейль по случаю, я уверен, большого мира и облегчения для её духа. И так прощайте.

— Р. У. Эмерсон

CIV. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 11 November, 1846

Мой дорогой Эмерсон, — я получил два письма от вас с тех пор, как написал хоть одно; последнее из них лежало здесь для меня, когда я вернулся около трёх недель назад; другое я получил в Шотландии: только последнее требовало особого ответа; — который, увы, я намеревался верно дать, но не преуспел! С должной поспешностью я заставил книготорговца подготовить для вас экземпляр неопубликованной книги о Кромвеле; едва ли завершённый ещё, он был тем не менее собран, и даже какие-то отвратительные рудименты портрета были переплетены с ним; и пакет с вашим адресом был передан в руки Уайли и Патнэма вовремя для почтового парохода; — и я надеюсь, благополучно прибыл? Если нет, умоляю, заставьте книготорговцев охотиться. Уайли и Патнэм было имя перевозчика; это всё указание, которое я могу дать, но это, я надеюсь, если действительно что-то окажется нужным, будет достаточно. Можно надеяться, что у вас книга уже в руках, за две недели до того, как это дойдёт до вас, за месяц до того, как любая другая копия может достичь Америки. В таком случае посылка без какого-либо письма должна была показаться вам немного загадочной! Причина была такова: я просчитался с днём месяца, несчастный, что я был. Садясь однажды утром с полной целью написать широко, и все мои инструменты вокруг меня, я обнаруживаю, что это уже не третье ноября; что это уже четвёртое, и американский почтовый пароход уже поднял якорь! Безотзывно, неисправимо! Ничего не оставалось, как ждать 18-го; — и теперь, как видите, схватить время за чуб, — хвоста, как мы все знаем, у него нет.

Мой визит в Шотландию был полезен для меня, хотя полон печали, как и всегда. Тридцать лет выкашивают поколение людей. Старые холмы, старые ручьи и дома всё ещё там; но население ушло, почти всё; его там больше нет. Я не могу вступать в лёгкий разговор с выжившими и преемниками; я удаляюсь в молчание и беседую со старыми немыми скалами скорее, в меланхолической и заумной манере. — Благодарю Бога, моя добрая старая мать всё ещё там; старая и хрупкая, но всё ещё молодая сердцем; такая же молодая и сильная там, я думаю, как всегда. Прекрасно видеть, как привязанность выживает там, где всё остальное подчиняется распаду; алтарь со своим священным огнём всё ещё горит, когда внешние стены все медленно рушатся; материальная судьба говорит: «Они мои!» — Я читал некоторые незначительные книги; выкурил много табака; и бродил, хандря, среди холмов и полых водотоков, несколько как тень в Аиде. Евангелие, которое этот мир фактов проповедует одному, значительно отличается от сахарной болтовни, которую предлагают в Эксетер-холле и других местах для выступлений! От которой, на самом деле, я устаю всё больше и больше; иногда действительно нетерпелив. Мне кажется, царство ханжества и слюнтяйства длилось достаточно долго. Увы, во многих отношениях, в этой Англии я слишком часто чувствую себя печально в «меньшинстве из одного»; — если во всём мире это составляет меньшинство из двух, это что-то! Эти слова Гёте часто приходят мне на ум: «Verachtung ja Nichtachtung» (Презрение, да, не-уважение). Ланкашир с его титаническими индустриями, с его дымом и грязью, и животным оцепенением ко всему, кроме денег и пяти механических сил, не вызвал у меня большого восхищения; значительно меньше, я думаю, чем когда-либо! Терпение, и тасуйте карты!

Книга о Кромвеле не выйдет до 22-го числа этого месяца. Многие недели это было для меня настоящим утомлением; моя надежда, всегда разочарованная, что теперь это последний раз, когда я буду иметь дело с этим. Даже с тех пор, как я начал писать, здесь был гравёр, требующий нового наставления, — бедняга! Нет, примерно через десять дней это должно закончиться: не будем жаловаться. Я чувствую, что она не стоит ничего, кроме маленьких фракций или прерывистых приступов благочестивого усердия, которые действительно были в ней; и моё единственное желание — чтобы человеческий вид соблаговолил забрать её у меня из рук и честно позволил мне больше не слышать об этом! Если будет угодно Небесам, я отдохну некоторое время ещё, а затем попробую что-то лучшее.

Через три дня моя жена и я отправляемся на побережье Гэмпшира для зимнего визита к добрым друзьям там, если в таком месте это будет долго процветать с нами. Климат там значительно лучше нашего; они отличные люди, хорошо расположенные к нам; и с ними можно жить, хотя они высокого нрава и нравов! Это лорды Эшбертоны, на самом деле; более правильно, младший слой этого дома; отчасти своего рода американские люди, — которые знают Уолдо Эмерсона, среди других прекрасных вещей, очень хорошо! Я думаю, мы должны остаться недели на три: суета переезда уже началась.

Вы обещаете нам новую книгу скоро? Пусть будет скоро, тогда. Есть много людей здесь, которые поприветствуют её теперь. Одному человеку здесь это всегда как членораздельный голос среди бесконечного кудахтанья и карканья. Это остаётся моим лучшим определением эффекта, который она имеет на меня. Прощайте, мой друг. Добро быть с вами и вашим домом всегда. Vale.

— Т. К.
CV. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 3 January, 1846

Дорогой Эмерсон, — я получил ваше письмо* с последним пакетботом три или четыре дня назад: это последний день ответа, ежемесячный пакетбот отплывает к вам снова из Ливерпуля завтра утром; и я в большом давлении со многими писаниями, в другие места и сюда и туда: поэтому я должен быть очень краток. Я только что написал мистеру Харту из Филадельфии; его вексель (как я сужу ясно по речи и молчанию банкира) принят, всё в порядке; и, на самом деле, означает деньги в это время: за что я написал поблагодарить его сердечно. Вы очень сердечно поблагодарите мистера Фёрнесса за меня; — Фёрнесс и различные друзья, как сейчас обстоят трансатлантические дела, должны принять молчаливую благодарность от меня. Речь людей и американских героев-почитателей выросла в такой лепет: по правде говоря, молчание — это вещь, которая главным образом имеет смысл, — там или здесь…

————- * Отсутствует —————

К моему великому изумлению, книга о Кромвеле оказывается популярной здесь; и будет ещё одно издание очень скоро. Издание с улучшениями — ибо появилось около пятидесяти или около того новых (не все незначительные) писем, и я должен попытаться сделать что-то рациональное с ними; — с этой болезненной операцией я снова занят. Это сделает два тома примерно равными, возможно, — что будет одним преимуществом! Если какая-либо американская возможность лежит в этом, я позабочусь об этом лучше. — Увы, я ещё не получил ни слова от вас! Расскажите мне о ваших лекциях; — обо всём. Всегда ваш, Т. Карлейль

Мы вернулись из Гэмпшира ровно неделю назад; никогда не проводили шесть столь совершенно праздных недель в наших жизнях. — Немного лучше со здоровьем? Возможно.

CVI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 3 February, 1848

Дорогой Эмерсон, — одно слово вам перед отплытием пакетбота; — по делу моему собственному, ещё раз; в таком состоянии спешки, которое едва ли могло быть больше. Печатники на мне, и у меня нет ни минуты.

Вопреки всем человеческим ожиданиям, эта книга о Кромвеле оказывается продаваемой человечеству здесь, и второе издание сейчас идёт вперёд со всей скоростью. Публикация первого вывела из их тайников новую кучу писем Кромвеля; — которые были огромным смущением для меня; ибо они крайне неважны по большей части и не стремятся изменить или существенно модифицировать что-либо. Около пятидесяти или шестидесяти новых писем всего (многие из них из печатных книг, которые ускользнули от меня) подавляющее большинство, с другими ещё, которые могут прийти в будущем времени, я решаю напечатать просто как приложение; но несколько тоже, я думаю, около двадцати всего, должны быть вставлены в текст, главным образом в ранней части первого тома, как стремящиеся привести некоторые дела к большей ясности там. Я занят этим даже сейчас; погружён глубоко в бездны пыли снова! — Конечно, я сделал, какое обеспечение мог, для печати дополнения и т. д. владельцам первого издания: но я нахожу, что это второе будет окончательным стоячим изданием книги; определённо предпочтительнее первого; не должно быть тронуто мной снова, кроме как по очень хорошей причине действительно. Новые письма, если они явно не противоречат мне, пойдут сразу в заднюю квартиру, или приложение, в будущем.

Печатники прислали мне около пяти или шести листов, они присылают мне до сих пор лист ежедневно; но, возможно, там нет более трёх или двух в идеальном состоянии: поэтому я не беспокою вас ни одним из них этим пакетботом. Но следующим пакетботом (3-го марта), если я не услышу обратного, я пришлю вам все листы, которые готовы; и так следующими пакетботами, пока мы не выйдем из этого; — чтобы вы, на сцене там, могли сделать с ними раз и навсегда всё, что хотите. Если ничего нельзя сделать с ними, поверьте мне, я буду очень рад этому результату. Но если вы можете хотя бы обязать любого честного книготорговца вашего или моего знакомства даром их, пусть это будет сделано; пусть пираты и прожорливые двуногие хищники будут исключены из участия: это само по себе будет комфортной и правильной вещью! — Вы настоящим уполномочены провозгласить любым способом, каким хотите, что второе издание будет дополнено, исправлено, как сказано выше; и что мистер (любой сын Адама, которого хотите назвать) назначен мной, насколько у меня есть голос в этом деле, к исключению всех и всяческих других под каким бы то ни было предлогом, печатать и продавать то же самое моим американским друзьям. И так оно стоит; и листы (вероятно, около тридцати числом) будут с мартовским пакетботом: — и если ничего не может выйти из этого, я, со своей стороны, буду очень рад! Книга должна быть в трёх томах теперь; первый заканчивается на стр. 403, том I; третий начинается на стр. 155, том II, нынешнего издания.

Что вы делаете? Пишите мне: как прошли лекции, как всё шло и идёт! Мы по уши в движении против хлебных законов здесь; аристократия поражена почти своего рода ужасом при виде этой ужасной миллократии, поднимающейся как огромный отвратительный Франкенштейн там в Ланкашире, — по-видимому, с безграничными наличными деньгами в кармане и очень свирепым настроением в желудке! Мне она пока почти уродливее, чем аристократия; и я не буду стрелять из пушек, когда эта маленькая победа достигнута; я порекомендую день поста скорее, что такая победа потребовала такого достижения.

Прощайте, мой друг. Вероятно ли, что мы встретимся в «Орегоне», как вы думаете? Это было бы прекрасное дело, со стороны самой просвещённой нации!

Всегда ваш, Т. Карлейль

CVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 3 March, 1846

Дорогой Эмерсон, — я должен написать вам слово перед уходом этого пакетбота, хотя моя спешка очень велика. Я получил ваши две газеты (цена всего два пенса); тем же кораблём пришло, и достигло меня несколько дней спустя, письмо от мистера Эверетта, прилагающее части Кромвеля того же печатного материала, вырезанные ножницами; написанное, казалось, племянником мистера Эверетта; некоторые из замечаний которого, особенно его желание, чтобы я мог однажды быть в Новой Англии и видеть людей «молящимися», позабавили меня сильно! Хлопковое письмо и т. д. я теперь дошёл до дна; копия Бёрча в музее здесь, — лучшее издание, чем у меня было. О «Levered» и других маленьких американских документах — увы, я получаю возы подобного или лучшего, сваленные у моей двери, и мой главный долг — противостоять им решительно лопатой. «Десять тысяч тонн» — это лишь малая оценка количества свободного и затвердевшего лесоматериала, который я должен был отправить, звуча, с каждой стороны меня, вниз, вниз в вечные глубины, никогда не беспокоить меня больше! Звон его, как он наконец пришёл в движение и пошёл вниз, был почти моим единственным утешением в тех невыразимых операциях. — Я снова по уши; но скоро буду вне: никогда не вернусь больше.

Этим пакетботом, согласно добровольному контракту, выходит по милости вашего Чепмена количество листов, сколько я точно не знаю, нового издания: Чепмен Первый и Чепмен Второй (ваш и мой) взялись управлять делом в этом месяце и в следующие месяцы; — много благодарностей им обоим за то, что забрали это из моих рук. Что вы должны делать со статьёй, вы уже знаете. Если никакой другой клиент не представится, можете ли вы дать знать мистеру Харту из Филадельфии, что листы очень к его услугам, — его поведение в другом случае дало ему право на такое признание от меня? Или, во всяком случае, вы захотите новый экземпляр этой книги; и можете удержать листы для этой цели. — Довольно о них.

От мистера Эверетта я узнаю, что ваши бостонские лекции были посещены с достаточной славой: когда лекции сами должны выйти в печать? Я читал, прошлой ночью, эссе о вас, своего рода «Молодой Шотландии», как мы могли бы назвать это, в эдинбургском журнале; очень любящее вас, но шокированное, что вы были антихристианскими: — действительно не так плохо. Глупости людей идут, пересекая друг друга; и мили вниз, на дне всего, есть маленькая жилка смысла, найденная бегущей наконец!

Если вы увидите мистера Эверетта, поблагодарите его за его добрую память обо мне, пока я не найду досуга (как я тщетно надеялся сегодня сделать) поблагодарить его более формально. Достойный, компактный человек; которого я помню с реальным удовольствием.

Жаргон изобилует в наших газетах и парламентских домах в настоящее время; — с чем «нынешний редактор», и действительно, я думаю, публика в целом, принимает мало заботы, помимо сожаления быть скучающим от этого. Хлебные законы идут очень тихо путём всех делириумов; и тогда будет по крайней мере одним делириумом меньше, и мы начнём на новых.

Ни слова больше сегодня, но мои благословения и уважения. Бог быть с вами и вашими всегда.

Всегда ваш любящий, Т. Карлейль

CVIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 18 April, 1846

Дорогой Эмерсон, — ваши два письма* оба пришли в руки, последнее из них только три дня назад. Одно слово в ответ перед отплытием пакетбота; одно очень поспешное слово, скорее чем никакое.

—————- * Отсутствуют. —————

Вы сделали лучшее из сделок для меня; ещё раз, с самым свободным презрением к беспокойству от моего имени; чему я не могу достаточно удивляться! По-видимому, это навязчивая идея ваша, что библиополический род не должен обмануть меня; и вы решили сделать это хорошо. Очень хорошо: пусть будет так, насколько судьбы захотят.

Конечно, я буду соответствовать во всех пунктах этому договору Уайли и Патнэма и верно соблюдать то же самое. Лондонские Уайли ещё не прислали мне никаких известий; но когда они сделают, я скажу: ваши условия на другой стороне моря — закон для нас, и это законченная вещь. — Никакие листы, я думаю, не пойдут этим пакетботом середины месяца, печатнику и книготорговцу было велено не обращать внимания на это: но пакетботом 3 мая, я надеюсь, второй том пойдёт полный; и, если печатники сделают скорость, почти весь остаток может пойти июньским. Должно быть «Дополнение к первому изданию», содержащее весь новый материал, который отделим: этого тоже Уайли должны иметь свою должную копию перепечатать: это то, что я мог сделать, чтобы сохранить мою веру с покупателями первого издания здесь; но, в целом, не будет эмулирования второго издания, кроме как перепечаткой всего этого; изменения большие и малые должны были представиться везде, как эти новые письма были вплетены. — Я надеюсь до 3 мая я установлю, не будет ли это самым простым способом (как с моим нынешним светом это ясно представляется) дать листы напрямую Уайли и Патнэму здесь, и пусть они пошлют их? В любом случае, груз придёт тем или иным способом.

Более того, — да, вы будете иметь ту солнечную тень, дагеротипное сходство, как солнце пожелает нарисовать его: часто были разговоры о том, чтобы заставить меня пойти в это заведение, но я никогда ещё не мог пойти. Если это возможно, мы будем иметь это тоже готовым к 3 мая. При условии, что вы, как обещаете, пойдёте и сделаете то же самое! Странный момент тот, когда я смотрю на вашу мёртвую тень снова; вместо живого лица, которое остаётся неизменным внутри меня, окутанное прекрасными облаками, и появляющееся время от времени в странную ясность! Ваша голова стала седоватой? На мне «седые волосы здесь и там», — и я «знаю это». Я прожил полвека в этом мире, пятьдесят лет полных 4 декабря прошлого года: это торжественный факт для меня! Малы и злы были дни лет жизни слуги твоего, — малы для любого добра, которое было когда-либо сделано в них. Ay de mi! (О, горе мне!)

В последние недели я получил свою лошадь снова; езжу через громкий поток транспортных диссонансов, пока не попаду в поля, в зелёные переулки; что является по существу великим лекарством для меня. Самая неуютная езда это, с лошадью такого кенгуру-расположения, пока я не доберусь до вида моей старой вечно-юной зелено-мантийной матери снова; но на час там, это реальное благословение для меня. У меня есть компания иногда, но обычно предпочитаю одиночество, и диалог с деревьями и облаками. Увы, речь людей, особенно остроумная речь людей, часто мучительна для меня: «в широкой Земле», говорю я иногда со вздохом, «нет никого, кроме Эмерсона, кто отвечает мне голосом совершенно человеческим!» Вся «литература» тоже стала, я не могу сказать вам как, презренной для меня. В целом, блаженство одного — делать как Оливер: работать, пока солнце взошло; работать хорошо, как если бы вечности зависели от этого; а затем спать, — если под гуано-горами человеческого оцепенения, если красиво забытым сразу, последнее — это красивая вещь! Я часто думал, что сказал бы У. Шекспир, если бы он сидел одну ночь в «Шекспировском обществе» и слушал пустую болтовню и другую длинноухую мелодию о нём там! — Прощайте, мой друг. Я боюсь, я забыл многие вещи: во всяком случае, я забыл неумолимый полёт минут, которые отсчитаны мне в настоящее время.

Всегда ваш, Т. Карлейль

Кажется, я узнаю «Инспектора диких зверей» в той маленькой бостонской газете, что вы мне прислали!* Небольшой, остролицый, сероглазый, добродушный инспектор, который пришел с переводом Лафонтена и провел свой осмотр, надо полагать, не без удовлетворения? И как же удобно, что он так быстро раскусил зверя, едва лишь слегка его подтолкнув. Ach Gott! Человек всегда интересен человеку, и все люди, даже остролицые, шарообразны и завершены!

————— * Вероятно, имеется в виду письмо мистера Элайзера Райта с описанием визита к Карлейлю. —————

CIX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 30 April, 1846

Дорогой Эмерсон, вот фотография, которая отправляется к вам с бостонским книготорговцем Манро; листы «Кромвелианы», весь второй том и часть последнего, должны отправиться прямиком в Нью-Йорк: обе посылки — через фирму Патнэма. Ибо Патнэм был здесь с тех пор, как я писал вам, подтвердив многое из того, что вы мне передали, и сделав обширные предложения о дальнейшем сотрудничестве, что вовлечет вас в новые хлопоты ради меня. Но это хлопоты, о которых вы не пожалеете, поскольку они обещают принести существенные плоды; во всяком случае, переговоры полностью отданы в ваши руки: поэтому я должен со всей поспешностью объяснить вам их суть, чтобы вы знали, что отвечать Уайли, когда он напишет вам из Нью-Йорка.

Мистер Патнэм, поистине весьма интеллигентный, скромный и солидный на вид человечек, наконец добрался до меня около недели назад; он с большой серьезностью объяснил, как вся причина ошибки с первым изданием «Кромвелианы» крылась в Чепмене, моем собственном книготорговце (что, по правде говоря, я уже и сам понял); и далее изложил, что было гораздо важнее, что он и его партнер были и остаются готовы и желают исправить упомянутую ошибку самым полным и удовлетворительным образом — простым методом выплаты мне сейчас десяти процентов от продажной цены всех экземпляров «Кромвелианы», поступивших в продажу через них; и (как я уже знал) заключили с вами соглашение сделать это ясным, добросовестным и удовлетворительным для вас образом в отношении того первого издания, вследствие чего вы заключили с ними сделку такого же толка в отношении второго. На все это я мог лишь ответить, что такое поведение подобает людям чести и будет во всех отношениях для меня приемлемым. Поэтому новые листы «Кромвелианы» должны теперь отправиться его посылкой прямиком в Нью-Йорк, а другую маленькую посылку для вас он мог бы отправить Манро — как одно из следствий? «Да, конечно», — намекнул он; но за этим стояли другие, более важные следствия.

А именно: они хотели (фирма Wiley & Putnam) издать некоторые другие мои книги, список которых я сейчас не припомню, на аналогичных условиях: а именно, что я должен подтвердить в строке или двух, предваряющих каждую книгу, что я прочел ее при подготовке для их печатника и уполномочиваю их печатать и продавать ее; в обмен на что — десять процентов от продажной цены (и всяческие удобства, предложенные добровольно, чтобы убедить даже Кларка из Бостона, рысьеглазого друга, ныне занятого для меня поисками истины сквозь жернова, что все честно и упомянутые десять процентов действительно выплачиваются с каждого проданного экземпляра). Таково было предложение Патнэма, изложенное со всей прозрачностью и так, чтобы ни один из нас не мог его неверно истолковать.

На что я ответил, что условия кажутся ясными, честными и во всех отношениях хорошими, и такими, на которые я могу охотно согласиться — насколько я свободен в своих действиях, но не более того. Не более: например, был Харт из Филадельфии (думаю, Уайли не нужны «Разные сочинения»), были Манро, Литтл и Браун и т. д.; короче говоря, был Р. У. Эмерсон, который знал во всех отношениях, насколько я свободен или не свободен, и который позаботится о моей честности и интересах сразу, и сделает то, что справедливо и благоразумно; и ему я перепоручил бы весь вопрос, и на что бы он ни подписался, то и только то я и сделаю. Так что вы видите, как обстоят дела и в какую переделку вы снова попали! Мистер Патнэм хотел бы получить какое-нибудь «письмо», какой-нибудь «обмен письмами» в вышеуказанном духе, но я ответил: «Лучше нам вообще не писать, пока дело не прояснится и не уладится с вами, а тогда мы сможем очень быстро написать — и действовать. Я сообщу вам, как обстоят дела, буду ждать вашего ответа и велю вам договориться с мистером Уайли о том, что вы сочтете нужным, и я готов исполнить все, за что вы возьметесь от моего имени». Это правдивая картина дела, самая правдивая, какую я могу написать в спешке; и так я оставляю это на ваше усмотрение — Ach Gott!

Если ваша фотография удастся так же хорошо, как моя, я буду почти трагически рад этому. Этот мой снимок куда лучше всех картин; действительно очень похож: я уговорил художника Лоуренса пойти со мной, и он не отпустил людей, пока они не сделали настоящий портрет. Моя жена получила другой, который, как она утверждает, «выглядит гораздо приветливее» и даже больше похож!* О мой друг, это странная фантасмагория факта — этот огромный, чудовищный мир наш, жизнь наша! Вспоминаете ли вы Крейгенпутток и тихий вечер там? Я мог бы разрыдаться, если бы имел такую привычку, но толку от этого нет. Дело с «Кромвелианой» будет закончено примерно к концу мая, я надеюсь!

Вы ни слова не говорите о своих делах: до меня смутно доходили слухи, что вскоре ожидается некая книга — что с ней? Мы здоровы, или сносно здоровы, и лето пришло: прощайте. Благословения вам и вашим.

— Т. К.
————— * Гравированный портрет в первом томе этой переписки сделан с фотографии, снятой с этого дагеротипа. —————

CX. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 14 May, 1846

Дорогой друг, я ежедневно жду картину и удивляюсь — как я мог желать ее так долго и никогда не просил раньше. На днях я был в Бостоне и зашел к лучшему из известных дагеротипистов, но, хотя я принес домой три оттиска своего лица, домашние сочли их скорбными, в высшей степени нелепыми. Я должен позировать снова; или, как верно заметила Элизабет Хоар, я не должен позировать снова, не обладая тем цветом лица, который любят Дагер и йод. Я намерен попробовать еще раз, и если солнце не примет меня, я должен позировать хорошему рисовальщику мелками, мистеру Чейни, и прислать вам его набросок…

Хороших вам прогулок и долгих побегов с лондонских улиц. У меня тоже есть новая игрушка, лучшая из всех, что у меня были — лесной участок. Прошлой осенью я купил кусок земли более чем в сорок акров на берегу маленького озера шириной в полмили и более, называемого Уолденским прудом — место, куда мои ноги годами привыкли приносить меня раз или два в неделю в любое время года. Мой участок, конечно, на дальней стороне воды, не такой знакомый мне, как ближний берег. Часть леса — старые деревья, но большая часть была вырублена в течение двадцати лет и теперь буйно растет. В эти майские дни, когда клены, тополя, дубы, березы, грецкие орехи и сосны в своем весеннем великолепии, я хожу туда каждый день после обеда и прорубаю своим топориком индейскую тропу сквозь чащу вдоль всего крутого берега, открывая прекраснейшие виды.

Мои две маленькие девочки теперь знают дорогу, хотя это почти в двух милях от моего дома, и находят путь к роднику у подножия сосновой рощи, и с некоторым трепетом — к руинам деревни лачуг, заросших коровяком, которые оставили после себя ирландцы, строившие железную дорогу. На значительном расстоянии от берега земля поднимается к скалистому мысу, футов на шестьдесят над водой. Там я думаю поставить хижину; возможно, она будет двухэтажной и станет маленькой башней, глядящей на Монаднок и другие горы Нью-Гэмпшира. Там я надеюсь бывать с книгой и пером, когда придут добрые часы. Я думаю, две недели могли бы доставить вас из Лондона к Уолденскому пруду. Жизнь идет, и говорите ли вы, что появляются седые волосы? Немногие могут позволить их себе так же хорошо. Черные не висели над пустой головой, как знают Англия и Америка; и ни черные, ни белые не дадут ей никакого покоя на многие дни вперед, как я полагаю. Что нам до старости? Наше существование кажется мне более чем когда-либо начальным. Мы пришли, чтобы увидеть почву и поискать материалы и инструменты. Люди, обладающие хоть каким-то положительным качеством, — это летучий передовой отряд для разведки. У нас еще будет настоящая работа и короли в качестве соперников. С неизменной нежной памятью к вашей жене, ваш друг,

— Р. У. Эмерсон

CXI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 May, 1846

Мой дорогой друг, уже поздно ночью, и я откладывал письмо, не зная, будет ли готова моя посылка, а теперь публичное собрание и речь редкостно честного и красноречивого человека оставили мне лишь малую толику времени для утреннего курьера.

Фотография пришла благополучно, к моему полному удовлетворению. У меня есть то, чего я желал. Эта голова для меня несравненно более удовлетворительна, чем любая картина. Я подтверждаю свои воспоминания и делаю новые наблюдения; это жизнь к жизни. Спасибо Солнцу. Этот художник помнит то, что забывает запечатлеть любой другой, и то, что я хочу знать: истинную скульптуру черт, углы, особый организм, корни волос, форму и расположение головы. Я привык ожидать от англичан обеспечения существенного в их работе, и солнце делает это, и вы сделали это в этом портрете, который дает мне много пищи для размышлений и чувств.* Я был мгновенно побужден к подражанию вашей любви и пунктуальности, и в прошлый понедельник, который был моим сорок третьим днем рождения, я пошел к новому дагеротиписту, который приложил много усилий, чтобы сделать свой снимок правильным. Я принес домой три тени, не приятные моим собственным глазам. Машина плохо на меня действует. Моя жена протестует против отпечатков как клеветнических. Мои друзья говорят, что они выглядят на десять лет старше, и, как мне кажется, с видом увядающего джентльмена, тронутого первым параличом. Однако вчера я получил верный голос или два за то, чтобы отправить один из них вам, на том основании, что вряд ли получу лучший. Но теперь кажется вероятным, что он не будет упакован и не попадет в руки Харндена вовремя для парохода завтра. Тогда он пойдет с тем, что 16-го числа.

————— * Из дневника Эмерсона, 23 мая 1846 г.: «В голове Карлейля (фотография), которая пришла вчера вечером, сколько всего проступает! Как недостижима эта истина для любого художника! Здесь у меня неизбежные черты, которые солнце не забывает скопировать, и которые я жажду видеть, но которые ни один художник не помнит дать мне. Здесь у меня точная скульптура, форма головы, корни волос, толщина губ, человек, которого создал Бог. И все Лоуренсы и Д’Орсе теперь хорошо служат мне иллюстрацией. У меня есть форма и организм, и я могу лучше обойтись без выражения и цвета. Что бы я не отдал за голову Шекспира того же художника? Платона? Демосфена? Здесь у меня выступающий лоб и превосходная форма головы. И здесь организм глаза, полного Англии, действительный глаз, в котором я вижу сильный исполнительный талант, сделавший его мысль доступной народам, в то время как другие, столь же интеллектуальные, как он, бледны и бессильны. Фотография датирована 25 апреля 1846 г., и он пишет: «Мне пятьдесят лет»». —————

Я искренне рад, что вы находитесь в прямом общении с этими действительно энергичными книготорговцами, Уайли и Патнэмом. Из письма Уайли ко мне несколько недель назад я понял, что их амбиция — не меньше, чем иметь монополию на ваши книги. Я ответил, что это очень желательно и для нас, сохраняя всегда права мистера Харта в Филадельфии. Я сказал ему, что вы не имеете интереса в «Sartor» Манро, который с самого начала был его собственной авантюрой, а Литтл и Браун никогда не перепечатывали «Past and Present» или «Chartism». «Французскую революцию», «Past and Present», «Chartism» и «Sartor», я не вижу причин, почему бы им не иметь. У Манро и Л. и Б. нет реальных претензий, и я поговорю с ними. Но есть один хороший момент в предложении Патнэма вам, который Уайли не установил в своем (первом и последнем) соглашении со мной, а именно, что вы должны иметь интерес в том, что уже продано из их первого издания «Кромвелианы». Всеми средствами соглашайтесь с Патнэмом доброго склада, исключая только интерес Харта. У меня нет недавней переписки с Уайли и Патнэмом. И я очень предпочитаю, чтобы они имели дело непосредственно с вами. И все же было бы лучше оставить американскую ссылку открытой для аудита и третейского суда для стойкого Э. П. Кларка из Новой Англии Банка.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

CXII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 18 June, 1846

Дорогой Эмерсон, я получил два ваших письма, последнее из них (31 мая) всего два дня назад, и видел третье, написанное Уайли из Нью-Йорка. Вчера Патнэм был здесь, и мы заключили сделку — и должны подписать ее сегодня в его магазине: два экземпляра, один из которых я намерен вложить вместе с этим и отдать на хранение вам или Э. П. Кларку. Ибо, как вы увидите, я назначил Кларка своим представителем, экономическим полномочным представителем и мастером на все руки, если он согласится действовать в этой возвышенной роли — при условии всегда вашего совета, вашего контроля во всех ультраэкономических отношениях, обстоятельства которых известны только вам или в которых вы компетентны вынести суждение. Прошу объяснить это со всей ясностью мистеру Кларку: и постарайтесь внушить ему, что это (по всем признакам) реальное дело, в которое мы сейчас вовлечены; что я хотел бы, чтобы он удовлетворил свои собственные острые глаза (такими методами, которые он найдет удобными и достаточными, путем проверки в Нью-Йорке или как он может), что условия этой сделки справедливо соблюдаются нью-йоркскими книготорговцами, которые обещают «всяческое содействие в выяснении того, сколько экземпляров напечатано» и т. д., и т. д.; и заявляют, что они обладают честностью израильтян, во всех отношениях! Если так, это может быть действительно полезно для нас. И я хотел бы, чтобы мистер Кларк, если он позволит мне смотреть на него как на моего делового человека в этом деле, приложил разумные усилия, понес любые разумные расходы и т. д. (лично или через заместителя), чтобы убедиться, что это так на самом деле! В этом случае, если что-то выйдет из этого, мы получим это что-то и будем благодарны; если ничего не выйдет, мы будем иметь удовольствие не заботиться об этом. Я дал Патнэму две книги («Герои» и «Sartor») готовыми, исправленными; остальные, я думаю, последуют в течение следующего месяца; «Французская революция» ждет только указателя, над которым мой человек сейчас занят. «Кромвелиану», приложение и все остальное, он теперь получил — опубликовано два дня назад, после печальных задержек. Ваш экземпляр будет готов сегодня днем — боюсь, слишком поздно, ровно на один день: он будет лежать в этом случае две недели, а потом придет. Уайли обнаружит, что у него нет иного выхода, кроме как перепечатать книгу; он перепечатает и приложение, в справедливости к прежним покупателям; но это окончательная форма книги, это второе издание; и к этому все читатели ее придут в конце концов.

Мы ожидаем дагеротип к следующему пароходу; но вы хорошо заботитесь, чтобы не предубедить нас в его пользу! На самом деле, я полагаю, единственным удовлетворительным курсом будет получить и эскиз; если у вас есть какой-либо художник, который может справиться с этим сносно, пожалуйста, займитесь этим, как истинным решением дела — из двух вместе мы составим для себя сходство, которое подойдет. Пусть леди-жена будет удовлетворена им; тогда мы объявим его подлинным!

Я завидую вашей лесной работе, вашим летним теням и чистым тихим озерам. Погода здесь становится невыносимой для нас из-за жары. Действительно, если дождь не пойдет в течение двух недель, я полагаю, мы должны свернуть наши дела и направиться прямиком в какое-нибудь тенистое место: Шотландия, возможно, наиболее вероятна; но еще ничего не решено: вы должным образом услышите. Сразу после этого я отправляюсь к Патнэму на Ватерлоо-Плейс; подпишу его бумагу там; вложу один экземпляр в конверт для вас и отправлю. Дайте мне знать обо всем, что вы делаете и думаете. Будьте заняты, будьте спокойны и счастливы.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CXIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 15 July, 1846

Мой дорогой Карлейль, я получил с последним пароходом ваше письмо с копией соглашения с Уайли и Патнэмом, которое кажется безупречным. Мне очень нравится английская сторона этих людей; то есть Патнэм кажется стремящимся быть в хороших и правильных отношениях со своими ближними. Уайли в Нью-Йорке был тем, кто спровоцировал меня прошлой зимой написать ему гневное письмо, когда он объявил о своем намерении перепечатать наш новый материал, не заплатив за него. Когда он подумал об этом лучше и пошел на условия, я не зашел так далеко, чтобы быть привязанным, и никогда еще не возобновлял переписку, которую вел с ним год назад о своих собственных книгах. Надеюсь, вы нашли мое письмо к ним, хотя не помню какое, должным образом резким. Полагаю, я только перечислил трудности. Я говорил с Литтлом и Брауном об их изданиях «Chartism» и «Past and Present»; они не сделали новых продаж книг с тех пор, как они были напечатаны пиратами, и говорят, что книги лежат на их полках, как и несколько экземпляров лондонского и бостонского издания «Французской революции». Я просил их немедленно избавиться от этих вещей через аукцион или на их торговых распродажах по любым ценам, которые их продадут, и оставить рынок открытым для У. и П.; что они обещают сделать.

К Манро я зашел и узнал, что он купил стереотипные пластины нью-йоркского пиратского издания «Sartor» и намерен напечатать его немедленно. Он готов остановиться, если У. и П. купят у него его пластины по их себестоимости. Я написал так им, но они говорят нет. И я больше не говорил с Манро. Я был в городе вчера и отнес копию соглашения Э. П. Кларку и прочитал ему ваше сообщение. Его банк занимает его полностью прямо сейчас, ибо его президент уехал в Европу, и обязанности Кларка более обременительны. Но обнаружив, что новые обязанности, возложенные на него, легки и терпимы, и, во всяком случае, не включают ретроспекции, он очень весело выразил свою готовность служить вам, и я любезно воздержался от всех намеков на мою кучу счетов книготорговцев, которые он хранил теперь — годами, я полагаю. Он сказал мне, что надеется в недалеком будущем иметь собственный дом — он и его жена всегда на пансионе — и, когда это случится, он намерен посвятить комнату в нем своим «Иллюстрациям к сочинениям мистера Карлейля», которые, я полагаю, я уже говорил вам раньше, являются очень большой и необычной коллекцией гравюр, картин, книг и рукописей. Я отправил вам обещанный дагеротип со всей неохотой, пароходом, я думаю, 16 июня. 1 августа Маргарет Фуллер отправляется в Англию и на континент; и я не премину написать вам с ней, и вы не должны преминуть дать хорошее и верное интервью этой мудрой, искренней, образованной и самой интересной из женщин. Я хочу просить Джейн Карлейль о самом дружелюбном внимании к одной из благороднейших женщин. Мы не пришлем вам другой такой.

Меня недавно снова спрашивал агент огромного бостонского общества молодых людей, не приедет ли мистер Карлейль в Америку и не прочтет ли лекции на каких-то условиях, которые они могли бы предложить. Я посоветовал им сделать ему предложение, и лучшее, чем они имели в виду. Радости и мира вам в вашей новой свободе.

— Р. У. Эмерсон
CXIV. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 17 July, 1846

Дорогой Эмерсон, с тех пор как я писал вам в последний раз, я думаю, с приложением соглашения Уайли и Патнэма, фотография, после нескольких дней промедления на Ливерпульской таможне, пришла благополучно. Большое спасибо вам за эту пунктуальность: эта бедная тень, это все, что вы могли сделать в настоящее время в этом деле! Но на этом нельзя останавливаться, нет. Этот образ совершенно неудовлетворителен, иллюзорен и даже в некоторой мере трагичен для меня! Прежде всего, это плохая фотография; глаз не видно, по крайней мере одного из глаз, за исключением редких благоприятных моментов, тогда, увы, само Время и Забвение должны были быть заняты. Я не мог сначала, да и сейчас не могу с полной решительностью извлечь какую-либо черту, полностью напоминающую мне старого Эмерсона, который снизошел на нас с небес в Крейгенпуттоке давным-давно — eheu! Здесь гениальное, улыбающееся, энергичное лицо, полное солнечной силы, интеллекта, честности, доброго юмора; но оно заключено в зловещие тени, как в долине Смерти; кажется, улыбается мне, как будто в насмешку. «Знаешь меня, друг? Я мертв, ты видишь, и далек, и навсегда скрыт от тебя; я принадлежу уже Вечностям, и ты не узнаешь меня!» В целом, это самое странное чувство, которое у меня есть: и практически дело будет в том, что вы добудете нам при первой же возможности какой-нибудь живой живописный эскиз, рисунок мелом или что-то в этом роде, от заслуживающей доверия руки; и пришлете его сюда, чтобы представлять вас. Из двух я составлю для себя сходство постепенно: но что касается этого нынешнего, мы не можем мириться с ним вовсе; для моей жены и меня, и для разных других сторон далеко и близко, которые имеют интерес в этом, нет удовлетворения в этом. Так что вам ничего не останется, кроме как подчиниться при первой же возможности: более того, я заключаю сделку, что леди Эмерсон имеет, в разумных пределах, королевское вето в этом деле (не абсолютное, если это грозит уничтожением предприятия, но абсолютное в пределах возможности); и что она возьмет наше дело в свои руки и любезно рассмотрит, что можно и нужно сделать. Это подойдет, я думаю.

Последние недели я был либо бездельником, либо снова погружен в печальнейшее тачание старых башмаков; печально перечитывая старые книги для Патнэмов и Чепменов, а именно. Это действительно больно, смотреть в свое собственное старое лицо; сказанное «старое лицо» больше не является вещью существующей теперь! К счастью, я наконец закончил это; весь обоз с одеждой, должным образом почищенной («Французская революция» даже получила указатель тоже), отправляется в Нью-Йорк на пароходе, который приносит вам это. Quod faustum sit: — или, действительно, мне не очень важно, будет ли это faustum или нет; я начинаю заботиться об удивительно малом количестве вещей, как времена поворачиваются со мной! Человек, все люди кажутся радикально немыми; болтающими простые жаргоны и шумы от зубов наружу; внутренний смысл их — их и мой, бедных дьяволов — остающийся закрытым, похороненным навсегда. Если бы почти все книги были сожжены (мои собственные положены рядом с углем), я иногда в своей хандре чувствую, как будто это действительно было бы лучше для нас! Конечно, если бы одно поколение людей можно было заставить жить без риторики, болтовни, слухов, короче говоря, с языком, хорошо отрезанным у них совсем — их удачливые преемники нашли бы гораздо более улучшенный мир, чтобы начать! Ибо ханжество лежит на нас, высоко как зенит; Авгиева конюшня с ядовитым беспорядком, наваленным так высоко: который, просто если бы однажды можно было ничего не сказать, по большей части уменьшился бы, как летний снег, постепенно занимаясь своим делом, и оставил бы нас свободными снова использовать наши глаза! Когда я вижу болезненных профессоров греческого языка, корпящих в своих роскошных Оксфордах над мертвым греческим в течение тысячи лет или более, и оставляющих живой английский все это время развиваться под присмотром Пиквиков и Сэмов Уэллеров, как если бы это было ничто, а другое было всем: это, и тому подобное везде, наполняет меня размышлениями! Боже мой, неужели люди не выйдут из своих жалких старых одежд Монмут-стрит, еврейских и других; но будут лежать там, умирая от гнуснейшей чумы — умирая и как будто мертвые! В целом, я очень устал от большинства «литературы» — и действительно, в очень печальном, абстрактном настроении иначе в настоящее время.

Для исправления чего я в эти самые часы готовлюсь к вылазке в зеленую страну и глубокую тишину; я не знаю совсем как или куда пока; только что я должен стремиться к Ланкаширу; к Шотландии наконец. Моя жена уже ждет меня в Ланкашире; уехала, в довольно плохом состоянии, сильно обожженная жарким городом, дней десять назад; и еще не сообщает о большом улучшении. Я напишу вам где-нибудь в своих странствиях. Адрес, «Scotsbrig, Ecclefechan, N.B.», если вы случайно напишете прямо или вскоре после того, как это прибудет, будет, вероятно, самым коротким: во всяком случае, это, или «Cheyne Row» тоже, всегда достаточно верно, чтобы найти меня через день или два после попытки.

По своего рода случайности я значительно погрузился в американскую историю в эти дни; и даже ищу американскую географию, чтобы помочь мне. Джаред Спаркс, Маршалл и т. д. — это гикори и оленья кожа; но я улавливаю достоверную черту человеческой жизни от них здесь и там; гениальная пена шампанского Мишле — увы, я не мог найти в ней ни одного факта, который выдержал бы обращение; и поэтому сломался посреди «La France» и побежал к гикори и Джареду за укрытием! Вы знаете Берию Грина?* Корпус газет Олбани представляет мне людей, ссорящихся от моего имени, в очень смутной манере, относительно уместности быть «управляемыми», и голос Берии — единственный рациональный среди них. Прощайте, дорогой друг. Скорых новостей от вас!

— Т. Карлейль

————— * Преподобный Берия Грин, президент в течение нескольких лет Онейдского института, школы ручного труда в Уайтсборо, штат Нью-Йорк. Он был активным реформатором и ведущим членом Национального конвента, который собрался в Филадельфии 4 декабря 1833 года для формирования Американского общества по борьбе с рабством. Он умер в 1874 году, семидесяти девяти лет от роду. —————

CXV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 July, 1846

Мой дорогой друг, новое издание «Кромвелианы» в ее совершенной форме и в отличном наряде, и копия приложения, пришли щедро благополучно с последним пароходом. Когда мысль лучшая, тогда ее больше всего — это вера, в которой вы один среди пишущих людей в этот день дадите мне опыт. Если это правильный ладан и сандаловое дерево, это так хорошо и небесно дать мне полную корзину, а не щепотку. Я читаю с гордостью, понемногу, и еще не закончил новый материал. Но я думаю, ни новые письма, ни комментарии не могли быть пощажены. Уайли и Патнэм сделают, что смогут, и мы увидим, не придет ли Новая Англия к тому, чтобы считать это лучшей главой в своем Пятикнижии.

Я посылаю это письмо с Маргарет Фуллер, о чьем приближении, я полагаю, я писал вам слово. Нет предсказания, как вы, посещаемые и переполненные англичане, полюбите наших немногих образованных мужчин или женщин, и в вашей ученой толпе мои светила могут легко быть пропущены. Но из всех путешественников, которых вы так любезно приняли от меня, я не думаю ни о ком, с тех пор как Алкотт поехал в Англию, кого я так желал, чтобы вы увидели и полюбили, как этого дорогого старого друга моего. В течение двух лет теперь я едва видел ее, так как она была в Нью-Йорке, нанятая Горацием Грили в качестве литературного редактора его газеты «Tribune». Эта работа была сделана приемлемой для нее хорошей оплатой, большими местными и личными удобствами всех видов, и безграничным доверием и уважением от самого Грили и всех других сторон, связанных с этим влиятельным журналом (с 30 000 подписчиков, я полагаю). И работа Маргарет Фуллер как критика всех новых книг, критика драмы, музыки и хороших искусств в Нью-Йорке была почетной для нее. Все же эта работа не удовлетворительна для меня. Она полна всякого благородства, и с великодушием, присущим ее уму и характеру, кажется мне экзотикой в Новой Англии, иностранкой из какого-то более знойного и экспансивного климата. Она, я полагаю, самый ранний читатель и любитель Гете в этой стране, и никто здесь не знает его так хорошо. Ее любовь также ко всему, что хорошо во французском, и особенно в итальянском гении, дает ей лучшее право на путешествия. Короче говоря, она наш гражданин мира по совершенно особому диплому. И я искренне рад, что у нее есть возможность поехать за границу, которая ей нравится.

Мистер Спринг, купец с большими моральными достоинствами (и, как я проинформирован, прилежный читатель ваших книг), разбогател и решает увидеть мир со своей женой и сыном, и мудро пригласил мисс Фуллер показать его ему. Теперь, во-первых, я хочу, чтобы вы увидели Маргарет, когда вы в особо хорошем настроении и имеете час безграничного досуга. И я умоляю Джейн Карлейль поддержать, возвысить и обеспечить это удовлетворение мне. Мне не нужно, и все же, возможно, мне нужно сказать, что М. Ф. — самый безопасный из всех возможных людей, когда-либо бравших перо в руки. Шкаф принца Меттерниха не ближе или наполовину так почетен. Во-вторых, я был бы рад, если бы вы могли легко устроить показать ей лица Теннисона и Браунинга. У нее есть своего рода право на них обоих, не только потому, что она любит их поэзию, но потому, что она сделала их достоинства широко известными среди наших молодых людей. И да будет известно моему другу Джейн Карлейль, которую, если я не могу видеть, я радуюсь называть, что ее посетительница — огромный фаворит в гостиной, так же как и в библиотеке, во всех хороших домах, где она известна. И так я рекомендую ее вам.

С любовью ваш, Р. У. Эмерсон

CXVI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 18 December, 1846

Дорогой Эмерсон, это 18-е число месяца, и это ужасно долгое время, я не знаю как долго, с тех пор как я писал вам — грешник, что я есть! Действительно, мы не в состоянии платить долги в настоящее время, будучи все больными более или менее, от жесткой холодной погоды, и в состоянии большой временной лужи, но, как гласит пословица, «нужно признать долг и просить дней»; поэтому примите слово от меня, каким бы оно ни было.

Я ездил, как обычно, на Северную страну осенью; провел около двух чрезвычайно безутешных месяцев — ибо все вещи расстраивают жалкое тонкокожее существо, как я — в том старом регионе, который является одновременно Землей и Аидом для меня, невыразимым местом, теперь, когда я стал по большей части призраком там! Я видел Ирландию тоже по возвращении, видел черные картофельные поля, оборванное шумное население, которое долго в безрассудной зловещей манере следовало за руководством Дьявола, слушало, а именно, шумных поверхностно-жестоких самозванцев и детей тьмы, говорящих: «Да, мы знаем вас, вы — дети света!» — и так все выпало из локтей в теле и в душе; и теперь, потеряв свой картофель, пришло как бы к кризису; вся его ветреная чепуха трещит внезапно на куски под его ногами: очень беременный кризис действительно! Страна, брошенная внезапно в плавильный котел — скажем, в котел Медеи; чтобы быть сваренной в ужасное растворение; будет ли это в новую молодость, в здоровую жизнь или в вечную смерть и аннигиляцию, еще не известно! Дэниел О’Коннелл стоял телесно передо мной, в своей зеленой шапке Маллагмарт; распиная свою свиту обманутых: безусловно, самый грязный обман, который я когда-либо видел в этом мире; эмблема для меня, он и его разговор и поклонение и доверие, которое он нашел, всех страданий, которые могут постичь нацию. Я также беседовал с Молодой Ирландией в доверительной манере; ибо Молодая Ирландия, действительно означающая то, что она говорит, стоит небольшого разговора: героизм и патриотизм нового поколения; бьющие свежо и ново из груди природы; и уже отравленные о’коннеллизмом и старой ирландской атмосферой шума, фальши, фатумности, в не знаешь что. Очень грустно видеть. В целом, никто не должен, по какой-либо причине, говорить ложь или иметь что-либо общее с ложью; но либо держать язык за зубами, либо говорить кусочек правды: это значение языка, люди привыкли знать! Ирландия не была местом, чтобы утешить мои печали. Я вернулся домой очень грустным из Ирландии; и действительно оставался одним из самых грустных, праздных, самых бесполезных сыновей Адама с тех пор; и до сих пор остаюсь таким. Я не забочусь писать что-либо еще — так это кажется мне в настоящее время. Я в своей пустой межлунной пещере (я полагаю, это правда); и я должен завернуть свой плащ вокруг себя и лежать, если темно, молча тоже. Но, увы, я потратил почти весь ваш бедный лист сначала!

Мисс Фуллер пришла должным образом, как вы объявили; была приветствована ради вас и ее самой. Высокопарящая, ясная, восторженная душа; в чьей речи есть много всего того, что хочется найти в речи. Острый, тонкий интеллект тоже; и меньше той безбережной азиатской мечтательности, чем я иногда встречал в ее писаниях. Мы понравились друг другу очень хорошо, я думаю, и Спринги тоже были фаворитами. Но, в целом, не могло быть скрыто, меньше всего от острого женского интеллекта, что этот Карлейль был ужасно неортодоксальным, если не сказать ужасно диким парнем, в сердце; не верящим ни в слог всего того Евангелия братства, благожелательности и нового Неба-на-Земле, проповедуемого всеми видами «продвинутых» существ, от Жорж Санд до Элиху Берритта, в эти дни; что на самом деле сказанный Карлейль не только не верил во все это, но относился к этому как к ядовитому ханжеству — сладости сахар-свинца — отвратительной фосфоресценции от мертвого тела христианства, которое не хотело признать себя мертвым и лежать похороненным со всеми его невыразимыми гнилостями, как почтенный мертвый должен! — Безусловно, достаточно отвратительно. — На все это Маргарет слушала с большой добротой; хотя, конечно, с печальными размышлениями не немногими.* — Она возвращается к нам, она обещает. Ее диалект очень просторечный — чрезвычайно экзотический в лондонском климате. Если она не будет тяготеть слишком непреодолимо к тому классу людей Новой Эры (который включает все, что у нас есть похотливого, алчущего, болезненного, хлипкого и, на самом деле, жалкого и невыгодного, и находится в печальной скидке среди людей здравого смысла), она может попасть в хорошие пути исследования и связи здесь и быть очень полезной для себя и других. Я не мог показать ей Альфреда (он был здесь с тех пор) ни Лэндора: но, безусловно, если я смогу, я буду — это или в сто раз больше, чем это — когда она вернется. Они говорят мне, что вы собираетесь собирать свои стихи. Ну, хотя я не одобряю рифму вовсе, все же невозможно, чтобы Эмерсон в рифме или прозе мог положить какую-либо мысль, которая была в его сердце, но я хотел бы получить в свое. Так что дайте мне книгу как можно быстрее. И пусть другие любят ее, если вы будете принимать обходные пути ради звука! И извините критика, который кажется вам таким немузыкальным; и скажите: это природа зверя! Прощайте, дорогой друг: пишите мне, пишите мне.

Всегда ваш, Т. Карлейль

———— * Впечатления мисс Фуллер о Карлейле, во многом в этом духе, можно найти в «Мемуарах Маргарет Фуллер Оссоли», Бостон, 1852, том II, стр. 184-190. —————

CXVII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 January, 1847

Мой дорогой Карлейль, ваше письмо пришло с благословением на прошлой неделе. Я уже узнал от Маргарет Фуллер, в Париже, что вы были очень добры и нежны к ней; блестящи и преобладающи, конечно, но, я сделал вывод, фактически сдержали залпы и модулировали гром, из истинной вежливости и доброты природы, что было достойно всякой похвалы в избалованном завоевателе в это время дня. Особенно, также, она выразила истинное признание и любовь к Джейн Карлейль; и таким образом ее визит доказал твердое удовлетворение; для меня, также, который думает, что немногие люди так хорошо заработали свои удовольствия, как она.

Она написала мне длинное письмо; она была очень счастлива в Англии, и ее время и сила полностью заняты. Ее описание вас и вашего дискурса (которое я читал с живым любопытством тоже) было лучшим, что я имел на эту тему.

Я пытался изо всех сил написать вам с декабрьским пароходом, чтобы сказать вам, как продвигалась моя книга стихов; но маленькое дело заставляет меня много писать. Мне довелось иметь три или четыре пункта дела, чтобы отправить, когда пароход был готов идти, и вы избежали слышать о них. Я доверительный управляющий Чарльза Лейна, который приехал сюда с Алкоттом и купил землю, которая, хотя продана, не оплачена.

Кто-то или кто-то в Ливерпуле и Манчестере* предлагали раз или два, с большей или меньшей спецификацией, что я должен приехать в эти города, чтобы читать лекции. И кто знает, может быть, я приеду однажды? Пар силен, и Ливерпуль близок. Я нашел бы свой счет в сильном побуждении новой аудитории закончить пьесы, которые лежали в ожидании с малой надеждой месяцы или годы.

————— * Мистер Александр Ирландия, который познакомился с Эмерсоном в Эдинбурге в 1833 году, был его манчестерским корреспондентом. Его мемориальный том об Эмерсоне содержит интересную запись их отношений. —————

Ах тогда, если бы я осмелился, я был бы очень доволен добавить несколько золотых часов к своей жизни, видя вас, теперь всех полновозрастных и признанных среди ваших собственных людей — слышать и говорить так мало, но так много. Но жизнь опасна и деликатна. Я хотел бы видеть вашу твердую Англию. Карта Британии — хорошее чтение для меня. Затем у меня есть очень невежественная любовь к картинам и любопытство о греческих статуях и пнях в Британском музее. Так что берегитесь меня, ибо в тот далекий день, когда я буду готов, я приду.

Задолго до этого времени вы должны были получить от Джона Чепмена копию стихов Эмерсона, так называемых, которую ему было поручено отправить вам. Бедный человек, вам не нужно открывать их. Я знаю все, что вы можете сказать. Я напечатал их не потому, что был обманут верой, что они были стихами, но из-за мягкости или твердости сердца многих друзей здесь, которые сделали пунктом иметь их распространенными.* Однажды начав печатать, я подчинился просьбам Джона Чепмена, с улицы с дурным предзнаменованием в Лондоне, отправить ему книгу в рукописи, для лучшего обеспечения авторского права. Печатая их здесь, я исправил самые непростительные небрежности, которые небрежности должны быть все стереотипированы под его честными лондонскими обложками и позолоченной бумагой для глаз любого любопытного лондонского читателя; от воспоминания о чем я стараюсь отвернуться.

————— * В черновике следующее предложение идет здесь: «Я считаю себя хорошим началом поэта, очень настойчивым и решительным в своем стремлении, и в каком-то грядущем тысячелетии я еще буду петь». —————

Литтл и Браун только что представили мне отчет, из которого следует, что мы не совсем так хорошо обеспечены, как думалось прошлым летом, когда они сказали, что продали на аукционе остаток ваших книг, которые лежали непроданными. Кажется теперь, что книги, предполагаемые проданными, не были все взяты и возвращены им; сто «Chartism», шестьдесят три «Past and Present». Все же мы должны иметь около восьмидесяти трех долларов ($83.68), которые вы, вероятно, получите с следующим пароходом.

С любовью ваш, Р. У. Эмерсон

CXVIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 2 March, 1847

Дорогой Эмерсон, пароход идет завтра; я должен, хотя в очень тусклом состоянии, иметь маленькое слово для вас, переданное им. В разнообразной пасти этого странного парохода будет лежать, среди прочих вещей, дружеское слово!

Ваше очень любезное письмо дожидалось меня здесь дней десять назад; оно вдвойне желанно после столь долгого молчания. Мы были в Гэмпшире, у Бэрингов, где гостили и в прошлом году, — около четырех недель или больше; совершенно бездельничали: наша зима была, да и сейчас остается, необычайно суровой; здоровье моей жены вследствие этого сильно пошатнулось, но это безделье, эти морские бризы острова Уайт привели всё в норму; так что мы не можем сетовать на визит или безделье, которые в ином случае тоже могли бы принести свою пользу. Увы, в это время мое обычное состояние — пребывать в полном бездействии, взирать на весьма одинокую вселенную, полную мрачной скорби, но полную и великолепия; и вовсе не знать в данный момент, с какой стороны мне снова ее атаковать! Я прочел вашу книгу стихов, всю, добросовестно, в Бэй-Хаусе (наша гэмпширская квартира), где упрямые люди — для которых вы, впрочем, в прозе являетесь первым любимцем — по глупости отказались позволить мне читать вслух; по глупости, ибо я сделал бы всё это понятным с помощью комментариев: так что мне пришлось читать самому; и могу сказать, что, несмотря на мое ожесточение, я всё же получил, пусть и с препятствиями, подлинное удовлетворение и некий тон Вечных Мелодий, время от времени звучавших вдалеке в моих ушах! Это факт; истина естественной истории, из которой вы вольны делать выводы. Грандиозный взгляд на Вселенную, повсюду звук (к несчастью, далекий, как будто) доблестной, подлинной Человеческой Души: это, даже в рифме, удовлетворение, ради которого стоит побороться. Но вы, право, очень своенравны; и сквозь этот запутанный, непрозрачный элемент вы нисходите на меня не как сияющие летние радуги, не как потоки солнечного света, а тонкими пронзительными лучами, которые воздействуют на меня подобно свету звезд. Это так: я хотел бы, чтобы вы стали конкретнее и писали прозой самым прямым образом; но в любой форме я должен мириться с вами; таков мой удел. Издание Чепмена, как вы, вероятно, знаете, очень красиво. Я полагаю, в Англии найдется достаточно пылких молчаливых искателей, чтобы раскупить у него это издание и решительно изучить его: что касается толпы рецензентов, они не осмелятся прямо назвать его «непонятной лунной дребеденью», а потому, вероятно, прикусят язык. Мое твердое мнение таково, что мы все сбились с пути относительно того, что называется Поэзией, Искусством и т. д. в наши времена; мы страдаем под ужасным бременем Традиции и простого «Ханжества, наваленного на нас пагубно вплоть до самого Зенита», как люди почти во всех других сферах своей Жизни, кроме, пожалуй, железнодорожной, ныне трудятся и шатаются; — одним словом, что «Kunst» Гёте и Шиллера имеет гораздо больше родства с «лопатошляпничеством» Пьюзи и Ньюмена и другими подобными прискорбными явлениями, чем это хоть сколько-нибудь осознается! Прошу вас, примите к сведению: я серьезнее в этом, чем вы полагаете. Но нет, вы не станете; вы легко насвистываете над моими пророчествами и идете своей упрямой дорогой. Несчастный человек!

Я читал в газетах и даже слышал от манчестерцев, что вы непременно приедете этим летом читать у нас лекции: но теперь, судя по вашему письму, всё снова отложено в неопределенное будущее. Я лично не знаю ваших манчестерских переговорщиков, но знаю в целом, что это люди респектабельные, проницательные и деятельные; тесно связанные с лекционным отделом, который сейчас очень растет, особенно в Ланкашире; люди, скорее всего, способные выполнить всё, о чем они могут с вами договориться. Моя собственная невежественная, хотя и уверенная догадка, кроме того, состоит в том, что вы во всех смыслах этого слова преуспели бы там; я также довольно уверенно думаю, что мы могли бы обещать вам аудиторию из британской аристократии здесь, в Лондоне, — и из британского простонародья, любую аудиторию, до которой вы пожелали бы снизойти. Я слышал, как один невежественный болван (или в основном таковой) по фамилии —- гавкал здесь несколько месяцев назад перед аудиторией в несколько тысяч человек в Сити, однажды вечером, — о Всеобщем мире или какой-то другой области чепухи; к чему бедные люди отнеслись весьма терпеливо. Одним словом, я не вижу, что может помешать вам приехать, как только вы сможете на это решиться. Предприятие совершенно многообещающее: к тому же знакомое вам; ибо лекторство у нас в основе своей — то же самое, что и у вас: много зудящего любопытства, немного искренней любви к мудрости, элемент подлинного почтения к ней: повсюду полная открытость любому человеку, говорящему хоть в какой-то мере дельные вещи. Приезжайте, следовательно; соберитесь с силами и приезжайте. С малой долей вероятности или вовсе без нее вы осуществите свою скромную надежду, и даже больше; — а я, со своей стороны, увижу вас снова под этим Солнцем! О небеса, в этом могло бы быть что-то хорошее! Более того, если вы будете путешествовать как частное, спокойное лицо, кто знает, может быть, я, самый немобильный из смертных, смог бы немного сопроводить вас; посмотреть на многое вместе с вами и даже открыть свое давно закрытое сердце и поговорить об этом? В этом доме всегда есть свободная комната для вас — в этом сердце, в этих двух сердцах, то же самое: дайте мне надежду на это предприятие, всеми способами, какими я могу; и в целом, правильно организуйте его, отправляйтесь в путь и прибывайте!

Добрая мисс Фуллер изобразила нас всех en beau, а ваше улыбающееся воображение добавило новые краски. У нас здесь не триумфальная жизнь; очень далека от этого, ach Gott! — как вы увидите. Но Маргарет — превосходная душа: мы оба здесь относимся к ней с подлинным уважением. С тех пор как она уехала, я читал некоторые ее статьи в новой книге, которую мы получили: значительно превосходящие всё, что я знал раньше; по сути, неоспоримые высказывания (теперь впервые неоспоримые для меня) истинно героического ума; совершенно уникальные, насколько я знаю, среди пишущих женщин этого поколения; довольно редкие, Бог знает, и среди пишущих мужчин. Она очень узка порой; но она поистине высока: честь Маргарет, и всё больше и больше удачи ей. Прощайте, дорогой Эмерсон. Я всегда ваш,

— Т. К.
CXIX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 18 March, 1847

Дорогой Эмерсон, — Вчера утром, отправляясь завтракать к Ричарду Милнсу (завтрак у Милнса — это вещь, которую вам еще предстоит испытать), я встретил на солнечном берегу Темзы доброжелательного Сына Адама в синем пальто и красном воротнике, который сунул мне в руку письмо от вас. Поистине чудесный Сын Адама в красном воротнике, в солнечное весеннее утро! Вексель на семнадцать фунтов уже далеко на пути в Дамфрис, где будет превращен в золото надлежащими мастерами: сегодня день американской почты; и, будучи в огромной спешке по многим делам, я набрасываю вам несколько слов ответа... В ночь перед утром у Милнса я, кроме того, видел вашего манчестерского корреспондента Айрленда — старого эдинбургского знакомого, как оказалось. Солидный, смуглый, широкоплечий, довольно тяжелый человек; полный энергии, широкой проницательности и практичности; бесконечно хорошо расположенный к человеку Эмерсону тоже. Наше ясное мнение состояло в том, что вы могли бы приехать в любое время с полной уверенностью в «успехе», насколько дело касалось заработка и прочего; что вы должны приехать, и должны, и приедете — как он, Айрленд, еще напишет вам. Есть только одна вещь, которую я должен добавить от себя и прошу вас иметь в виду, — просто дата. Videlicet, что время для лекций в лондонском Вест-Энде, как мне давали понять повсюду, — с конца апреля (или скажем, весь апрель) до конца мая: это твердый статистический факт, все мне так говорили: об этом вы должны помнить при всех приготовлениях. Ибо вам действительно будет приятно заглянуть в лица и говорить с умами действительно аристократических особ — будучи сами одним из них, вы, Грешник, — и, возможно, это будет величайшей из всех новинок, ожидающих вас в вашем путешествии. Не виданных, я полагаю, по крайней мере, никогда не виданных мною в каком-либо совершенстве, кроме как только в Лондоне. С апреля до конца мая; в течение этих недель вы должны быть здесь и свободны: помните эту дату. Приедете ли вы тогда зимой, следующей зимой, — или когда? Айрленд заявил, что знает вас и по фотографии; чего я до сих пор не могу. Я писал с последним пакетом: здесь достаточно. Ваш друг Каннингем не объявлялся; будет очень желанным, когда объявится, — как и все, кто хоть в малейшей степени принадлежит к вам, могут надеяться быть. Прощайте. Наша любовь вам всем.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CXX. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 30 April, 1847

Мой дорогой Карлейль, — У меня есть два ваших добрых письма, и до сих пор вы не получили подтверждения. Особенно я должен был сказать вам, сколько удовольствия доставило мне ваше благородное приглашение в марте. Эта приятная мечта о поездке в Англию иногда танцует передо мной. Это было бы, я тогда воображаю, тем стимулом, в котором нуждается мое капризное, вялое и угасающее учение. Дома никто не предъявляет ко мне никаких должных требований, а аудитория, к которой я обращаюсь, — это горстка людей, слишком разбросанных, чтобы они могли диктовать мне то, что они по праву имеют право сказать. Будь они высокомерны или почтительны, они не говорят ничего, что можно было бы услышать. Конечно, я должен радовать только себя, и моя работа пренебрегается, как только она теряет свою первоначальную привлекательность. Следует надеяться, если кто-то пересечет море, что ужас вашей английской культуры испугает самого разбросанного из янки до точности и верности; и, возможно, я еще не слишком стар, чтобы быть воодушевленным тем, что показалось бы моей юности гордой привилегией. Если вы испугаете меня до труда и концентрации, я выиграю свою игру; ибо я вполне могу позволить себе заплатить любую цену, чтобы моя работа была сделана хорошо. В остальном я, конечно, колеблюсь, чтобы грубо броситься на людей, которые так долго были для меня невидимыми ангелами. Ни один разумный человек не может не испытывать благоговения перед этими границами: — я — тем более, — кто ведет уединенный образ жизни с детства и до сих пор. — Я больше ничего не слышу от мистера Айрленда. Поэтому я позволю английскому путешествию висеть как послеобеденная радуга на востоке и пока позабочусь о своих яблоках и грушах.

Вы должны знать, что в эти дни я разбиваю фруктовый сад возле своего дома, что, как утверждает всё домохозяйство, очень улучшает нашу усадьбу. Хотя у меня мало навыков в этих делах, и я должен заимствовать их у соседей, всё же работы в саду и фруктовом саду в это время года увлекательны и съедят дни и недели, а храбрый ученый должен избегать этого, как азартных игр, и искать убежища в городах и отелях от этих пагубных чар. На данный момент я остаюсь в новом саду.

Дайкинк, литературный деятель в Нью-Йорке, который консультирует Уайли и Патнэма в их издательских предприятиях, недавно написал мне, что у них есть 600 долларов для вас, от «Кромвеля». Да будет так.

Ваш, Р. У. Э.

CXXI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 18 May, 1847

Дорогой Эмерсон, — ...Мое время сегодня почти истекло; но я пишу несколько слов, чтобы подтвердить получение вашего последнего письма (30 апреля) и различных других вещей. Например, вы должны сказать мистеру Торо (это точное имя? ибо я одолжил печатные страницы), что его Филадельфийский журнал с лекцией* в двух частях был добросовестно доставлен сюда около двух недель назад; и внимательно прочитан, как и подобает, с должным развлечением и признанием. Энергичный мистер Торо, который во многом сформировался под влиянием одного Эмерсона, но не лишен собственного обильного огня и выносливости, — признает нас и многое другое в весьма восхищенной, великодушной манере; за что, как за часть смутного голоса из присяжного болота (еще не суммированного в вердикт, да и вряд ли будет суммировано до Страшного суда, да и не нужно суммировать), бедный заключенный на скамье подсудимых может справедливо выразить себя благодарным! Проще говоря, мистер Торо мне очень нравится; и я надеюсь еще услышать о нем хорошие и лучшие новости: — только пусть он не «превращается в глупость»; что кажется мне ужасно легким в настоящее время, как в Новой Англии, так и в Старой! Да избавит нас всех Господь от Ханжества; да научит нас Господь, что бы Он ни делал или от чего бы ни воздерживался, смотреть Фактам честно в лицо и остерегаться (с неким содроганием) замазывать их нашей презренной и проклятой болтовней до неузнаваемости, и тем самым фальсифицировать собственные Евангелия Господа для Его несчастных болванов-детей, шатающихся вниз к Геенне и вечному свиному корыту из-за нехватки Евангелий. — О Небеса, это самый проклятый грех человека; и совершается повсюду, в настоящее время, на улицах и в высоких местах, в полдень! Очень серьезно я говорю и молюсь как своей главной молитвой: да избавит нас Господь от этого.

————— * О Карлейле, опубликовано в Graham's Magazine в марте и апреле 1847 года. —————

Около недели назад приехал ваш сосед Хор; солидный, рассудительный, эффективный на вид человек, которого я надеюсь увидеть еще много раз. Как можно скорее я отправил его в Оксфорд, где, как я полагаю, он был на прошлой неделе; — оба университета были слишком для его ограниченного времени; поэтому он предпочел Оксфорд; — и теперь, в этот самый день, я думаю, он должен был отправиться на континент; не возвращаться до начала июля, когда он обещает снова заглянуть сюда. Было что-то действительно приятное для меня в этом мистере Хоре: и у меня было бесчисленное множество вопросов к нему о Конкорде, по поводу чего мы едва успели сказать хоть слово, когда наше первое интервью должно было закончиться. Я искренне надеюсь, что он не преминет сдержать свое время при возвращении.

Вы делаете очень хорошо, мой друг, что сажаете сады; и прекрасные плоды они будут приносить (если будет угодно Небесам) для ваших внуков, чтобы они срывали их; — прекрасное занятие для сына человеческого во все патриархальные и отеческие времена (последние тоже патриархальны)! Но вы должны понимать к тому же, что ваш приезд сюда для чтения лекций принимается как решенный вопрос всеми вашими друзьями здесь; и со своей стороны я не рассчитываю на малейшее сомнение относительно существенного факта этого, просто на некоторые расчеты и корректировки обстоятельств. Об Айрленде, который, как я полагаю, занят этой проблемой даже сейчас, вы услышите со временем, вероятно, в более определенных выражениях: я не видел его снова после моего первого упоминания о нем вам; но нет никаких сомнений относительно его решимости (по всяким причинам) доставить вас в Ланкашир, в Англию; — и, по сути, это приключение, которое, я думаю, вы должны рассматривать как фиксированное, — скажем, на этот год и начало следующего? Айрленд поможет вам назначить даты; и нет ничего другого, я думаю, что нужно было бы фиксировать. Бесспорно, вы получили бы огромное количество пищи для идей, хотя, возможно, совсем не так, как вы ожидаете, оглядываясь вокруг нас: более того, если бы вы даже сочли нас глупыми, есть что-то в божественном безразличии, с которым Лондон примет и санкционирует даже этот вердикт, — что-то весьма поучительное, по крайней мере! И, короче говоря, ибо правду нужно сказать, Лондон — это, собственно, и ваш Материнский город тоже, — поистине у вас с ним столько же общего, несмотря на Полка и королеву Викторию, сколько было у меня! И вы должны приехать и посмотреть на него, вне всякого сомнения; и сказать этой земле: «Старая Мать, как ты вообще поживаешь?» На что Мать ответит: «Спасибо, молодой сын, а ты?» — способом, полезным для обеих сторон! Это истина.

Прощайте, дорогой Эмерсон; добро да будет с вами всегда. Хор дал мне ваши американские стихи: спасибо. Vale et me ama.

— Т. Карлейль

CXXII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 4 June, 1847

Дорогой Карлейль, — Я только что получил ваше самое дружеское письмо от 18 мая с его разнообразными новостями и новыми приглашениями. Действительно, вы опасный корреспондент с вашими твердыми и настойчивыми способами выражения. Никакие дела и никакие мои занятия, боюсь, не смогут противостоять этим подкупам. Что ж, я украшу чело грядущих месяцев этой прекрасной надеждой; тогда, если богатый Бог наконец откажет в драгоценности, без сомнения, он даст что-то лучшее — нам обоим. Но размышляя об этом проекте в последнее время, я ясно вижу одно: я не должен приезжать в Лондон как лектор. Если план осуществится, я приеду и увижу вас — благодарный Небесам за эту милость, если такая романтически выглядящая реальность сбудется, — я приеду и увижу вас и Джейн Карлейль, и услышу, что вы скажете. Вы даже покажете мне, если захотите, таких других мужчин и женщин, которые позволят себя увидеть и услышать, ничего не прося взамен. Тогда я уеду с миром, как и приехал.

В «Институтах» мистера Айрленда я буду читать лекции; и, возможно, в Лондоне тоже, если, находясь там, вы, глядя своими ясными глазами, скажете, что этого желают люди, которые должны быть удовлетворены. Но я хочу, чтобы такое чтение лекций было лишь случайностью, а вовсе не твердой целью. Я предпочел бы остаться дома и отказаться от счастья видеть вас и волнения Англии, чем чтобы были предприняты малейшие усилия для сбора аудитории для меня. Так что теперь мы оставим это яйцо в пустыне, чтобы страус Время высидел его или нет.

Кажется, вы не устали от бледных американцев или не хотите признаться в этом. Вы отправили нашего сенатора* туда, куда он хотел, и к лучшему гостеприимству, как мы узнаем сегодня прямо от него. Я не могу не отправить вам другого, другого толка. Генри Хедж — затворник, но католический ученый в нашем отдаленном Бангоре, который читает по-немецки и курит в своем уединенном кабинете почти восемь месяцев снега в году, и раздает каждое воскресенье свои остроумные афоризмы лесоторговцам и владельцам городков на реке Пенобскот, которые на самом деле стали умными толкователями его загадок благодаря долгому прислушиванию к ним. Они проявили себя очень любящими и щедрыми в последнее время, сделав вполне щедрое обеспечение для его путешествия. У Хеджа истинное и мягкое сердце... и я надеюсь, что он вам понравится.

———— * Достопочтенный Э. Роквуд Хор. ————

Я видел недавно техасца, пылкого и энергичного, который заверил меня, что сочинения Карлейля читаются с жадностью на берегах Колорадо. Было еще что рассказать, но уже слишком поздно.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

CXXIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 31 July, 1847

Дорогой Карлейль, — В старости я еду повидаться с вами. Я написал в этот день, в ответ на разные письма, принесенные мне последним пароходом, от мистера Айрленда и мистера Хадсона из Лидса, что я намерен всерьез отплыть в Ливерпуль или Лондон около первого октября; и я распоряжаюсь своим изумленным домохозяйством — изумленным таким сальто-мортале сидячего хозяина — с этой целью.

Мой брат Уильям был здесь на этой неделе из Нью-Йорка и приедет снова, чтобы забрать мою мать с собой на зиму; моя жена и трое детей объединяются за и против меня; во всяком случае, у меня будет мой визит. Я молю вас лелеять вашу добрую натуру, вашу милость. Пусть ваша жена лелеет ее, — чтобы я мог увидеть, я, праздный, этого невероятного труженика, чей труд давно был моей гордостью и чудом, — чтобы я мог увидеть его доброжелательным и нетребовательным, — он не должен быть в кризисе какого-то переутомления. Я не останусь дольше часа. Что мне до его славы? Ах! как радостно я надеялся однажды увидеть Стерлинга посредником и амальгамой, когда придет моя очередь увидеть саксонских богов дома: Стерлинга, который имел некоторые американские качества в своем гении; — а теперь вы посылаете мне его тень. Я нашел в лавке Манро изображение, которое, по его словам, оставил там для меня Каннингем, которого я не видел и от которого не слышал; анфас и профиль, оба — особенно первый — очень желанное удовлетворение моему печальному любопытству, лицо очень национальное, конечно, но какое вдумчивое и какое дружелюбное! Что еще относится к этому оттиску — редактируете ли вы его книги или сами рисуете его черты — я не знаю.

Я обнаружил, что мои друзья запланировали много работы для меня в Йоркшире и Ланкашире. Какую часть ее я сделаю, я пока не могу сказать. Как только я узнаю, как лучше устроить свое путешествие, я напишу вам снова.

С любовью ваш, Р. У. Эмерсон

CXXIV. Карлейль — Эмерсону

Rawdon, Near Leeds, Yorkshire
31 August, 1847

Дорогой Эмерсон, — Почти с тех пор, как ваше последнее письмо дошло до меня, я бродил по стране, окутанный либо беспокойным вихрем локомотивов, охотой за видами и т. д., либо погруженный в глубочайший оцепенение полного безделья и лени, забывая и стараясь забыть, что существует какой-либо мир, кроме мира снов; — и хотя временами упрекающее воспоминание возникало достаточно остро во мне, что я должен, по всем соображениям, высоким и низким, написать вам ответ, никогда до сегодняшнего дня я не мог взять перо в руки и действительно начать эту операцию! Таков голый факт. Моя жена со мной; мы не оставляем дома никого, кроме слуги; лицо Англии с ее безумными предвыборными кампаниями, праздными туристическими дилетантствами, с ее тенистыми лесами, зелено-желтыми полями урожая и грязными фабричными трубами, такими новыми и старыми, такими красивыми и уродливыми, во всех отношениях такими непостижимыми и невыразимыми, приглашает к молчанию; весь мир, плодотворный, но отвратительный для этой моей человеческой души, приглашает меня к молчанию; ко сну, и снам, и застойному безразличию, как будто на время кто-то попал в страну Поедателей Лотоса, и не имело значения, что станет с чем-либо и всем. По правде говоря, это утомленный человек, по крайней мере, ужасно ленивый и сонный человек, жаждущий сна в любом количестве, который теперь обращается к вам! Будьте благодарны за несколько полусонных слов, пока мы снова не проснулись.

Что касается вашего визита к нам, то можно сказать и повторить только одно: что комната пророка готова для вас в Челси, и братский и сестринский прием, в какой бы день и в какой бы час вы ни прибыли: это, что является всем Практическим, за что я могу должным образом взять на себя ответственность, должно считаться данной величиной всегда. Что касается лекций и т. д., Айрленд, с которым, я полагаю, вы переписываетесь, по-видимому, пробудил весь этот Северный край в твердой надежде услышать вас, — и Бог знает, им достаточно нужно услышать человека с умом в голове; — не далее как на днях я читал в одной из их газет: «Мы понимаем, что мистер Эмерсон, выдающийся и т. д., безусловно, и т. д. этой зимой», всё в надлежащей газетной фразе, и я думаю, они назначили ваше прибытие на «октябрь» следующего года. Пусть так и будет! Но в целом нет никаких сомнений в вашем приезде; это великий факт. И если так, я бы сказал, почему бы не приехать сразу, даже как предполагает редактор? Вы, очевидно, не предпримете никакого другого значительного предприятия, пока это путешествие в Англию не будет совершено. Приезжайте, следовательно; — и мы увидим; мы услышим и поговорим! Я не знаю другого человека во всем мире, с которым я могу говорить с ясной надеждой получить адекватный ответ от него: если я буду говорить с вами, это будет нарушением моего молчания в последний раз, возможно, — возможно, в первый раз, по некоторым пунктам! Allons. Я не всегда буду таким утомленным дорогой, утомленным жизнью, сонным и каменным, как сейчас. Я даже думаю, что во мне есть еще одна книга; «Исход из Хаундсдитча» (я думаю, ее можно было бы назвать), сдирание зловонного Еврейства во всех смыслах с меня и моих бедных сбитых с толку братьев: еще одна книга; и, если бы она была правильной, отдых после этого, чем глубже, тем лучше, во веки веков. Ach Gott! —

Хедж — один из самых крепких маленьких парней, которых я встречал за много дней. Лицо как скала; голос как гаубица; только его честные добрые серые глаза немного успокаивают вас. Мы встречались только один раз; но надеемся (взаимно, льщу себя надеждой), что это может быть часто со временем. Тот выносливый маленький парень тоже, что ему делать с «семитской традицией» и «пыльной корзиной вымершего социнианства», жорж-сандизмом и болтовней тысячи журналов? Тор и его Молот, даже, кажутся мне немного более респектабельными; по крайней мере, «Мой дорогой сэр, постарайтесь очистить свой ум от Ханжества». О, мы все утонули, гораздо глубже, чем кто-либо из нас представляет. И наше поклонение «прекрасным чувствам» и т. д., и т. д. — такая же презренная форма длинноухих, как и любая другая, возможно, самая большая из всех. Это, по сути, проклято. — Мы не будем больше говорить об этом в настоящее время. Хедж пришел ко мне с высоким худым Чепменом под руку — невинное цепное существо, с изрядным импульсом в нем: двое, когда они стояли вместе, выглядели как круг и касательная — в более чем одном смысле.

Джейкобсон, оксфордский доктор, который приветствовал вашего сенатора из Конкорда в этом городе, пишет мне, что получил (с румянцем и т. д.) какой-то грандиозный «Подарок для своего ребенка» от того путешественника; которого я, соответственно, должен поблагодарить и покраснеть перед ним — Джейкобсон не знает его адреса в настоящее время. «Адрес», конечно, еще более неизвестен мне в настоящее время: но мы узнаем его и человека, которого он обозначает, я надеюсь, снова в скором времени. Итак, много об этом.

А теперь, дорогой Эмерсон, прощайте. Скажет ли ваше следующее письмо, когда? О мой друг! Мы здесь с квакерами, или, скорее, бывшими квакерами; очень любопытные люди, «как вода из хрустального колодца»; в очень любопытной стране тоже, самой красивой и очень уродливой: но зачем писать об этом или о чем-то еще, будучи полусонным и поедающим лотос! Прощайте, мой друг; приезжайте скорее, и давайте встретимся снова под этим Солнцем.

Ваш, Т. Карлейль

CXXV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 30 September, 1847

Мой дорогой Карлейль, — Последний пароход принес, как всегда, добрые вести от вас, хотя, конечно, из нового места обитания, в Лидсе или рядом с ним. Если Лидс только удержит вас немного в своем округе, я буду искать вас там; ибо это один из приходов в епархии, которые мистер Айрленд и его друзья вырезали для меня на карте Англии.

Я взял место на пакетботе «Вашингтон Ирвинг», который отходит из Бостона в Ливерпуль на следующей неделе, 5 октября; решив, после небольших колебаний и советов, последовать своей склонности, избегая парохода. Владельцы почти готовы поклясться, что их корабль не может быть вне порта двадцать дней. В Ливерпуле и Манчестере я буду советоваться с Айрлендом и его офицерами «Институтов» и, возможно, останусь на некоторое время в этом регионе, если мое мужество и моя голова будут соответствовать работе, которую они мне предлагают. Я напишу вам, что случится со мной в странном городе. Кто знает, может быть, у меня будут приключения — у меня, у которого никогда не было ни одного, как я только что имел случай написать миссис Хоуитт, которая спрашивала, какие они?

Что ж, если я переживу Ливерпуль, Манчестер и Лидс, или, скорее, свои поручения там, я приеду в какой-нибудь прекрасный день повидаться с вами в вашем шумном городе, с вами в центре мира, и немного погреюсь в вашем британском сердце. Кажется, это оживленный отрывок, в который я вхожу в старом Мире Снов, и, возможно, дремота легче, и Утро близко. Мягко, дорогие тени, не рассеивайтесь еще. Вяжите свою панораму тесно и хорошо, пока эти редкие фигуры прямо передо мной не приблизятся, и не будут встречены и узнаны.

Но нет больше времени в этой поздней ночи — да и зачем? раз я скоро увижу вас и ваших.

Всегда ваш, Р. У. Э.

CXXVI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 15 October, 1847

Мой дорогой Эмерсон, — Ваше письмо из Конкорда от 31 июля должным образом прибыло в Лондон; было должным образом переслано на мой временный адрес в Бакстоне в Дербишире — и там, вероломным почтмейстером, удержано среди его хлама, вместо того чтобы быть отданным мне, когда я обратился к нему! Мы оставались в Бакстоне только один день и ночь; две газеты, как я помню, почтмейстер доставил мне по моему требованию; но ваше письмо он, со скандальной небрежностью, удержал и позволил мне ехать дальше без него: там, соответственно, оно лежало, неделя за неделей, в течение месяца или больше; и только по полуслучайности и необычайному усердию и точности нашего почтальона в Челси оно было восстановлено вообще, не так много дней назад, после возвращения моей жены сюда. Подумайте, что это был за факт и что он значил для нас! Ибо теперь, если всё пошло правильно, вы приближаетесь к побережью Англии; Челси и ваш братский Дом скрыты под катастрофическим облаком для вас; и я не знаю даже, куда писать и послать вам слово решения. Это одна из самых неприятных ошибок, которые когда-либо случались со мной; у меня нет другого выхода, кроме как вложить эту записку мистеру Айрленду и поручить ему самыми сильными заклинаниями иметь ее готовой для вас в первую очередь, когда вы ступите на наши берега.*

—————— * Мистер Айрленд в своих «Воспоминаниях о визите Эмерсона в Англию», стр. 59, печатает записку Карлейля к самому себе, вкладывающую это письмо, и добавляет: «Корабль прибыл в Ливерпуль 22 октября, и мистер Эмерсон сразу же направился в Манчестер. Проведя несколько часов в дружеской беседе, он был «выстрелен вверх», как желал Карлейль, в Челси, и в конце недели вернулся в Манчестер, чтобы начать свои лекции». ————-

Знайте же, мой друг, что на самом деле ваш Дом, пока вы в Англии, здесь; и все другие места, куда работа или развлечение могут призвать вас, — лишь гостиницы и временные пристанища. Я вернулся сюда день или два назад, и свободен от каких-либо срочных вызовов или дел любого рода; у моей жены ваша комната готова; — и здесь, конечно, если где-либо на широкой Земле, должен ждать вас братский прием и добрый дом! Да, клянусь Аллахом! — «Экспресс-поезд» отправляется из Ливерпуля каждый день после обеда; и через какие-то шесть часов доставит вас сюда. Я не знаю, каковы ваши обязательства; но я говорю себе: почему бы не приехать сразу и не отдохнуть немного от ваших морских перемен, прежде чем идти дальше? Через шесть часов вы можете быть вне нестабильных вод и сидеть в своей собственной комнате здесь. Вас не будут беспокоить разговорами, пока вы не отдохнете; и у вас будет их вдоволь, горячих и горячих, когда у вас возникнет аппетит. «№ 5 Грейт-Чейн-Роу, Челси»: приезжайте на «Лондонский вокзал», с любой стороны; скажите эти волшебные слова любому кэбмену, и днем или ночью вы — желанное явление здесь, — иначе пусть нас постигнет беда! Это факт: что еще я могу сказать? Я даю свою присягу в этом; и требую от вас во имя всех Ларов и Пенатов, и Домашних Богов, древних и современных, которые священны для людей, рассмотреть это и принять братский отчет об этом! —

Услышим ли мы о вас, значит, через день или два: не увидим ли мы вас, может быть, через день или два! Это зависит от ветров и случайностей; но наша привязанность не зависит от них. Прощайте; au revoir, теперь это! Приезжайте скорее; приезжайте сразу.

Всегда ваш, Т. Карлейль

Выдержки из дневника Эмерсона

October, 1847

«Я нашел в Ливерпуле, через пару дней, письмо, которое искало меня, от Карлейля, адресованное «Р. У. Э. в тот момент, когда он высадится в Англии», передающее самый сердечный прием и настойчивое приглашение в дом и к очагу. И обнаружив, что я не буду нужен неделю в лекционных залах, я приехал в Лондон в понедельник, и в десять вечера дверь открыла Джейн Карлейль, а сам человек был позади нее с лампой в холле. Они были очень мало изменены по сравнению со своими старыми «я» четырнадцатилетней давности (в августе), когда я оставил их в Крейгенпуттоке. «Ну», — сказал Карлейль, — «вот мы снова сгребены вместе». Шлюзы его разговора быстро открываются, и река — обильный поток. У нас был широкий разговор той ночью почти до часа ночи, и за завтраком на следующее утро снова. В полдень или позже мы вышли в Гайд-парк и дворцы, примерно в двух милях отсюда, в Национальную галерею и на Стрэнд, Карлейль растворяя весь Вестминстер и Лондон в своем разговоре и смехе, пока он идет. Здесь, в его доме, мы завтракаем около девяти, и Карлейль очень склонен, говорит его жена, спать до десяти или одиннадцати, если у него нет компании. Огромный собеседник, и совершенно такой же необычайный в этом, как и в своем письме; я думаю, даже больше; вы никогда не обнаружите его реальную энергию и диапазон, или сколько еще он мог бы сделать, чем он когда-либо делал, не увидев его. Мои несколько часов беседы с ним, давно, в Шотландии, не дали мне достаточно знаний о нем; и я теперь, наконец, был застигнут врасплох им».

«К. и его жена живут в прекрасных отношениях. Их манеры очень привлекательны, и в ее книжном шкафу все его книги подписаны ей, как они приходили из года в год, каждая с несколькими значимыми строками».

«У меня был хороший разговор с К. прошлой ночью. Он говорит снова и снова, месяцами, годами, одно и то же. Тем не менее, его направляющий гений — его моральное чувство, его восприятие исключительной важности истины и справедливости; и он тоже говорит, что в Англии, собственно, нет религии. Он совершенно пренебрежителен к «Kunst» также, у немцев, или англичан, или американцев;* и имеет огромное уважение к герцогу Веллингтону, как к единственному англичанину, или единственному в аристократии, который не будет иметь ничего общего с какой-либо ложью».

————— * См. «Английские черты», гл. XVI.; и «Жизнь Стерлинга», часть II, гл. VII. «Среди ветреных евангелий, адресованных нашему бедному веку, мало более громких, чем это об Искусстве». —————

Следующие предложения более поздней даты, чем предыдущие:—

«Карлейль имел все kleinstadtlich черты островитянина и шотландца и сурово отчитывал мятежные инстинкты уроженца огромного континента, который легкомысленно относился к Британским островам».

«Карлейль обладает волосатой силой, которая делает его литературное призвание простой случайностью, и что кажется очень презренным для него. Я мог думать только об огромном паровом молоте с «эоловым приспособлением»».

«В Карлейле, как и в Байроне, больше поражаешься риторике, чем содержанию. У него скорее мужское превосходство, чем интеллектуальность, и поэтому он делает хорошие жесткие удары всё время. В каждом предложении больше характера, чем интеллекта, в этом сильно напоминая Сэмюэля Джонсона».

«Англия делает какой шаг от доктора Джонсона к Карлейлю! какое богатство мысли и науки, какое расширение взглядов и более глубокие ресурсы подразумевает гений и исполнение последнего! Если она сможет сделать еще один шаг, такой же большой, какие новые века откроются!»

CXXVII. Эмерсон — Карлейлю

Mrs. Massey's, Manchester, 2 Fenny Place, Fenny St.

November 5, 1847

Ах! мой дорогой друг, все эти дни прошли, и вы не получили от меня ни слова, когда челноки так быстро летают в вашем английском ткацком станке, и за столь немногие часы мы можем получить известия о лучших, кто живет. Наконец, и только в этот день, в первый день, я обосновался в своих собственных квартирах на английской земле и имею прекрасную гостиную и комнату, в обе из которых светят солнце и луна, в которые уже вошли дружелюбные люди.

До сих пор я был жертвой мелочей, — что является судьбой и главным возражением против путешествий. Дни поглощаются драгоценными пустяками. Но теперь, когда я в некотором роде гражданин Манчестера, а также Ливерпуля (ибо там я тоже должен въехать в квартиры завтра, на Стаффорд-стрит, 56, Ислингтон), возможно, социальное сердце этого английского мира включит и меня в свои сильные и здоровые циркуляции. Я получаю лучшие письма из дома последними пароходами и был очень занят в Ливерпуле вчера, видя доктора Никола из Глазго, который должен был отплыть на «Акадии», и давая ему рекомендации некоторым американцам. Я нахожу здесь очень добрый прием от ваших друзей, как они подчеркнуто являются, — Айрленд, Эспинасс, мисс Джусбери, доктор Ходжсон и круг, расширяющийся во все стороны наружу, — и миссис Полет в Ливерпуле. Я учусь там также узнавать дружелюбные лица, и некий клуб Роско сделал мне комплимент своими привилегиями. Самая странная часть моего нового положения — моя тревожная пенсовая переписка, которая, со всеми приветствиями, приглашениями читать лекции, предложениями гостеприимства, предложениями от добрых сведенборгианцев и других для моего лучшего руководства относительно названий моих дискурсов и т. д., и т. д., всё требующее ответов, грозит съесть день, как вишню. В этом тумане и мешанине, и пока небесное солнце не даст мне хоть один луч, не пришлете ли вы, друг и радость стольких лет, мне спокойную строчку или две время от времени, чтобы сказать, что вы всё еще курите свою трубку в мире, бок о бок с женой и братом, также здоровыми и курящими, или способными курить? Теперь, когда я в некоторой мере успокоил изумление и оцепенение от того, что вижу, как ваши мечты превращаются в реальность, я намерен, при моем следующем приближении или перигелии, созерцать вас с самым безмятежным и скептическим спокойствием.

Так что передайте мою благодарность и истинное привязанное воспоминание Джейн Карлейль, и мое почтение также доктору Карлейлю, чей точный адрес, пожалуйста, также пришлите мне.

Всегда ваш любящий Р. У. Э.

Адрес в верхней части этой записки — лучший на данный момент, так как я намерен сделать это своим центром.

CXXVIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 13 November, 1847

Дорогой Эмерсон, — Ваши книжные посылки были добросовестно отправлены сразу после вашего отъезда: по поводу одной из них у меня был приятный визит от владельца лично — молодого сведенборгианского доктора, которого, к моему удивлению, я нашел вполне приятным, образованным светским молодым джентльменом, склонным к «прогрессу видов» и т. д., и т. д.; от которого, я полагаю, вы сами слышали. Блуждающий зонтик, все еще без владельца, висит на своем колышке здесь, без определенных перспектив. О вас самих пришли новости, из вашего собственного письма и из различных выдержек из манчестерских газет. Gluck zu! —

Этим утром я получил приложенное и отправляю его вам без дальнейшего ответа. Муди, если я не ошибаюсь, какой-то мелкий книготорговец в районе Рассел-сквер; пожалуйста, ответьте ему, если считаете его достойным ответа. Смутное подозрение преследует меня, что, возможно, он был переиздателем (или пиратом) вашего первого сборника эссе: но, вероятно, он рассматривает это как просто обязанность неискушенной дружбы с его стороны. Или, возможно, я обижаю беднягу неверным воспоминанием? Чепмен мог бы сказать.

Я погружен глубоко здесь, в немощные рукописи, в глубокие размышления, в путаницы старые и новые; погружаясь, как я могу описать себя, через слой за слоем Пустоты, — вниз к тому, что никто не знает какой глубины! Я, к сожалению, принадлежу к Оппозиционной партии во многих пунктах и нахожусь в меньшинстве из одного. Хранить молчание, следовательно, является одной из главных обязанностей в настоящее время.

У нас был визит от Бэнкрофта, на днях вечером. Крепкий человек-янки; многих достойных качеств, более крепкий, чем музыкальный; среди которых меня порадовало обнаружить некое небольшое подпольное течение добродушного юмора, или, как будто, скрытого смеха, не замеченного до сих пор.

Моя жена и все остальные из нас здоровы; и все приветствуют вас нашими истинными пожеланиями и надеждой видеть вас здесь снова в скором времени. Не беспокойте себя ничем, кроме добровольного письма мне, пока есть так много другого, что вы обязаны написать. Если по какому-либо пункту вам нужен совет, информация или другая помощь, которая лежит в пределах моих сил, командуйте мной, сейчас и всегда. И так Добро да будет с вами; и счастливой встречи нам скоро снова.

Всегда искренне ваш, Т. Карлейль

CXXIX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 30 November, 1847

Дорогой Эмерсон, — Вот слово для вас от мисс Фуллер; я посылаю вам и конверт, хотя думаю, что в нем мало или ничего нет. Он содержал еще одну маленькую записку для Мадзини; который бродит в чужих краях, по путям, неизвестным мне в настоящее время. Пожалуйста, передайте мое почтение мисс Фуллер, когда будете писать.

Мы слышим о вас довольно часто и о ваших успехах с северным населением. Мы надеемся на вас в Лондоне снова в скором времени. — Я занят, если вообще занят, совершенно нечленораздельно в эти дни. Мое уважение к молчанию, мое недоверие к Речи, кажется, растут во мне. Есть время для обоих, говорит Соломон; но мы, в нашем бедном поколении, забыли одно из «времен».

Здесь есть некий мистер Форстер* из Роудона или Брэдфорда в Йоркшире; наш недавний хозяин в осеннюю пору, который ждет и жаждет принять вас, когда вы окажетесь в тех краях.

Я занят «Книгой Страшного суда» Вильгельма Завоевателя и комментариями к ней различных тупиц: — Ох мне!

Всего вам доброго, и пусть приходят счастливые вести от тех, кто вам дорог.

Всегда ваш, Т. Карлейль

—————- * Ныне достопочтенный У. Э. Форстер, член парламента. —————-

CXXX. Эмерсон — Карлейлю

2 Fenny Street, Higher Broughton, Manchester
28 December, 1847

Дорогой Карлейль, — Я обеспокоен тем, что Маргарет Фуллер в письме, которое вы переслали, просит меня спросить вас и миссис Карлейль о графе и графине Пеполи, которые проводят зиму в Риме, — стоит ли ей с ними знакомиться? — Это почти дословная формулировка ее вопроса. Поскольку треть зимы уже прошла, а половина пройдет, прежде чем на ее вопрос можно будет ответить, боюсь, он утратит часть своей актуальности. Что ж, это послужит знаком для общения между нами, что порадует меня, если не порадует Маргарет. — Мне не о чем было вам сообщать. Однако я получаю самые лучшие вести из дома о жене, детях и друзьях. Я вижу эту Англию более основательно, чем, как мне казалось, было возможно для меня. Я нахожу, что эти лекции — ключ, открывающий все двери. Я повсюду встречал самую любезную гостеприимность со стороны самых разных людей. Я вижу много умных и хорошо осведомленных людей, а также несколько прекрасных талантов. С каждым днем я все лучше думаю об англичанах, которые являются очень красивой и достойной расой людей, а в плане материальных достижений — совершенно несравненной. Я предпринял несколько тщетных попыток закончить свои лекции, но должен продолжать еще немного. С самыми добрыми пожеланиями леди Джейн,

Ваш друг, Р. У. Э.

Адрес Маргарет Фуллер, если нужно будет что-то написать: Care of Maquay, Pakenham & Co., Rome.

CXXXI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 30 December, 1847

Мой дорогой Эмерсон, — Мы очень рады снова видеть ваш почерк и узнать, что вы здоровы и преуспеваете. Наши новости о вас до сих пор, из туманной лекционной стихии, были, правда, удовлетворительными, но расплывчатыми. Продолжайте в том же духе и процветайте.

Я не думаю, что мисс Фуллер извлечет много пользы из знакомства с Пеполи, — даже если они все еще в Риме, а не в Болонье, как, по-видимому, указывали наши здешние сведения. Мадам Пеполи — пожилая шотландская леди, обладающая превосходными заурядными качествами, едва ли чем-то большим; граф, на несколько лет моложе и гораздо более легкомысленный человек, во всех отношениях прекрасный дилетант, — боюсь, мало подходящий для серьезного ума, способного распознать его таковым! Однако, если эти люди все еще в Риме, мисс Фуллер может легко попробовать: пусть мисс Фуллер передаст мои комплименты или комплименты моей жены, или даже ваши (ибо они знают все наши здешние домашние дела и очень близки, особенно мадам с моей дамой); после чего знакомство сразу состоится и может быть продолжено, если будет полезно.

Сегодня утром Ричард Милнс пишет мне, спрашивая ваш адрес, который я отправил. Он только что вернулся из Испании; поспешил домой, чтобы «проголосовать за законопроект о евреях»; оказывает гостеприимство в Уоберн-Эбби; и, полагаю, скоро будет в Йоркшире (дома, близ Понтефракта). Встретьтесь с ним, если будет возможность: человек, с которым очень легко встретиться и вступить в оживленную беседу; человек с большой остротой ума, хорошо сдобренной несколькими дюймами «христианского жирка», который он носит на своих ребрах для прикрытия. Один из самых праздных, жизнерадостных, одаренных толстяков.

Теннисон был здесь три недели; обедал ежедневно, пока не стал близок к смерти; — к тому же затеял поэму. Он заходил к нам в прошлое воскресенье вечером и в предыдущее воскресенье: поистине интересный Сын Земли и Сын Неба, — который, боюсь, почти сбился с пути среди блуждающих огоньков; и может погружаться все глубже, в конце концов по уши, среди изобилующих трясин! Он мне нравится; но я почти ничего не могу для него сделать. Милнс при общем содействии выхлопотал ему пенсию; и у него есть хлеб и табак: но это скудное снаряжение для такой души. Ему нужно дело; и, увы, сочинение рифм, называемое «Искусством» и «высоким Искусством» в такое время, как наше, никогда не обеспечит его.

Что касается меня, я был совершенно праздным, — я даже не смею сказать, слишком глубоко занятым; ибо я просто смотрел на Хаос, а отнюдь не работал в нем. Я даже не читал книги, которая бы мне понравилась. Вся «литература» стала для меня невыразимо неудовлетворительной. Лучше молчать, чем говорить дальше в таком настроении.

Мы уезжаем в следующую субботу в Гэмпшир, к некоторым друзьям, о которых вы слышали, как я говорил. Наш адрес до начала февраля: «Hon. W.B. Baring, Alverstoke, Gosport, Hants». Моя жена шлет вам много добрых пожеланий; вспоминайте нас и за океаном — и будьте здоровы и заняты, пока мы не встретимся.

Всегда ваш, Т. Карлейль

Вчера вечером прибыл № 1 «Массачусетского обозрения»: прекрасная бумага и шрифт; и в остальном очень многообещающе. Во введении я хорошо узнал руку; в первой статье тоже — ни в одной из остальных. Faustum sit.

CXXXII. Эмерсон — Карлейлю

Ambleside, 26 February, 1848

Мой дорогой Карлейль, — Я здесь, в доме мисс Мартино, и, увидев немало Англии, а недавно и немало Шотландии, завтра снова отправляюсь в Манчестер, а вскоре и в Лондон. Вчера я видел Вордсворта добрых полтора часа, и он, кажется, не пожалел об этом, ибо говорил свободно и быстро, и — если не считать его стесняющего торизма и того, что с ним связано, — довольно мудро. Он в отличном здравии и, хотя ему семьдесят семь лет, говорит, что не чувствует своего возраста ни в чем особенном. Мисс Мартино в отличном здравии и настроении, хотя сейчас раздражена колебаниями Мюррея по поводу публикации ее книги*; но она бесконечно верит в свою книгу, что является лучшей удачей. Но я немало радуюсь тому, что через несколько дней снова увижу вас, и дам вам отчет о своем путешествии. Я почти ничего не слышал о ваших последних неделях, — но это моя вина, — только с печалью узнал, что ваша жена была больна и не смогла поехать с вами на рождественские каникулы. Теперь пусть к ней вернутся ее добрые дни! Я говорю, что ничего не слышал о ваших недавних днях; о ваших ранних днях, о вашем гении, о вашем влиянии я не перестаю слышать и видеть постоянно, да, часто призван сопротивляться этому изо всех сил. Но я не буду докучать вам этим сейчас. — Мисс Мартино, которая здесь очень счастливо устроена и является образцом ведения хозяйства, шлет самые добрые воспоминания вам обоим.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон.

————- * «Восточная жизнь, прошлое и настоящее». —————-

CXXXIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 28 February, 1848

Дорогой Эмерсон, — Мы рады снова услышать вас из первых рук: наши последние сведения представляли вас в Эдинбурге и оставляли перспективу вашего возвращения сюда очень туманной. У меня есть время только на одно слово сегодня вечером: сказать, что ваша комната пустует с тех пор, как вы ее покинули, — готова быть освещенной всеми видами физических и моральных огней, которые может дать это место; и, по сути, является вашей комнатой, и ожидает, что ее будут считать таковой. — Я не знаю специально, каковы будут ваши действия в этом квартале; но каковы бы они ни были, или какие бы приготовления для них ни требовались, конечно, именно здесь вы должны снова сойти в этот большой Вавилон и обдуманно уладить, что еще предстоит сделать. Напишите нам, в какой день вы прибудете; а остальное уже устроено.

Джейн ни разу не выходила с тех пор, как ее схватила простуда; но она никогда не была так больна, как это часто бывает с ней при этих зимних недомоганиях; сейчас она неуклонно поправляется, и мы ожидаем, что она выйдет с солнцем и зелеными листьями, — как она обычно и делает. Я тоже подхватил гадкую простуду и, что очень необычно для меня, своего рода кашель, пока был в Гэмпшире; что, наряду с другими нечленораздельными делами, держало меня в очень безмолвном, глубокомысленном состоянии все это время; так что в течение многих недель я, собственно, не имел никакой истории, — кроме той, что могут иметь деревья зимой и другие чисто пассивные объекты. Это не самая приятная сторона страницы; но я нахожу ее неразрывно связанной с другой: нет у меня исторического листа, на котором не было бы их обоих! Чтение в настоящее время почти ничего не дает мне, равно как и размышления или даже мечты не приносят успеха; ни в какой области я не могу быть вполне хозяином, кроме безмолвной, в таком случае. Чувствуешь себя там, наконец, как будто совершенно уничтоженным; и снова берешься за оружие (жалкое гусиное перо — не великое оружие для вооружения!) как будто в своего рода священном отчаянии.

Все люди пребывают в своего рода радости по поводу новой Французской республики, которая внезапно снизошла (или, скажем, взошла, увы?) из Бесконечностей на нас; показывая еще раз, что праведные Боги все еще живут и царствуют! Прошли долгие годы с тех пор, как я испытывал такое глубокое благочестивое удовлетворение от общественного события. Прощайте: приходите скорее; и предупредите нас, когда.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CXXXIV. Эмерсон — Карлейлю

2 Fenny St., Manchester, 2 March, Thursday [1848]

Дорогой друг, — Надеюсь отправиться сегодня в Лондон и прибыть туда когда-нибудь сегодня вечером. Я сначала поеду в дом Чепмена, где некоторое время остановлюсь. Если там будет слишком шумно, я перееду на запад. Но надеюсь, что вы будете дома завтра, ибо если мне повезет, я приду и попрошусь к вам на обед, — разве не в пять часов? Мне жаль, что у вас нет лучших новостей о вашем здоровье, — вашем и вашей жены. Скажите ей, что я обязательно доложу о вас Олкотту, который возьмет свой реванш. Спасибо, что по-прежнему держите дверь так широко открытой для меня. Я всегда буду приходить.

Всегда ваш, Р. У. Э.

CXXXV. Emerson to Carlyle

Monday, P.M., 19 June, 1848

Дорогой Карлейль, — Миссис Кроу из Эдинбурга, отличная леди, известная вам и многим хорошим людям, хочет, чтобы я пришел к вам вместе с ней.

Я говорю ей, что, полагаю, вы ослабляете вожжи труда уже через час после полудня, и предлагаю час дня в четверг для вторжения. Если вы заняты чем-то другим, вы должны дать мне знать. В противном случае мы придем.

Было грустно не услышать вчера вечером никаких хороших новостей от Джейн Карлейль. Я искренне надеюсь, что ночь принесла сон, а утро — лучшее здоровье ей.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

CXXXVI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 20 June, 1848

Дорогой Эмерсон, — Мы будем очень рады познакомиться с миссис Кроу, о которой уже по слухам знаем много хорошего. Браун (из Портобелло, Эдинбург) дал нам знать о ее добрых намерениях по отношению к Челси; и теперь в четверг вы (даст Бог) увидите, как приключение завершится. Два часа, а не один, — это час, когда здесь прекращается труд, — если, увы, какой-либо «труд» вообще начат; что последнее часто бывает печальным случаем. Но в любой из этих часов мы будем готовы к вам.

Надеюсь, вы проникли во Дворец Армиды и отдали свой долг возвышенной герцогине и ее завтраку вчера! Я не могу без некоторого внутреннего веселья (довольно чуждого моему нынешнему настроению) представить себе такое соединение противоположных звезд! Но вы уносите с собой новый образ и выигрываете, вы. Allons.

Мои бумаги здесь в состоянии отвлечения, в состоянии отчаяния! Я не вижу, что станет с ними и со мной.

Всегда искренне ваш, Т. Карлейль

Моя жена встала без головной боли в понедельник утром; но все еще чувствует себя довольно разбитой; — у нее не было «такой головной боли» уже несколько лет.

CXXXVII. Карлейль — Эмерсону

Челси, пятница [23 июня 1848 г.]

Дорогой Эмерсон, — Я забыл сказать вчера вечером, что вы должны обедать с нами в воскресенье; что после нашего визита к леди Гарриет* мы совершим прогулку по парку, посмотрим на воскресную публику и окажемся здесь в пять часов для вышеупомянутой важной цели. Пожалуйста, помните об этом, и никаких оправданий! В спешке.

Всегда искренне ваш, Т. Карлейль

——————- * Леди Эшбертон ———————

CXXXVIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 6 December, 1848

Дорогой Эмерсон, — Мы получили ваше письмо* вовремя, некоторое время назад, с большой радостью; и, как видите, были слишком нерадивы в ответе на него. Не из-за забывчивости, если хотите верить мне на слово; нет, но из-за многих причин, слишком сложных, чтобы их формулировать, и справедливо вызывающих нежелание вообще брать перо в руки! Никогда я не был более молчалив, чем в эти самые месяцы; и, надо сказать, не без причины, ибо мир в целом и моя собственная доля в нем в частности становятся все более невыразимыми с каким-либо удобством! В плане здоровья мы в этом доме примерно так же, как обычно; — и смотрим через океан на леса Конкорда с большим светом, чем имели, представляя для себя там самую мягкую и дружелюбную картину. Возможно, это даже хорошо, что вас оставили в покое от иностранного вмешательства, даже от письма из Челси, пока вы немного не разберете свой огромный тюк английских воспоминаний. Никто, кроме меня, кажется, не получал от вас известий; по крайней мере, остальные в этих краях все ссылаются на отсутствие, когда я прошу новостей. То, что вы видели, страдали и чем наслаждались здесь, если бы вы однажды правильно это складировали, станет новым богатством для вас на многие годы. В одном впечатлении мы здесь не ошибаемся: восхищение вашими мирными добродетелями, мягкой и благородной терпимостью, часто сурово испытываемой в этом месте! Простите мне мою свирепость; вы не совсем знаете, что я страдаю в этих широтах, или, возможно, вам было бы даже легче. Мира для меня в такой «Матери мертвых собак», как эта, нет, не было и не будет — пока не закончится сама битва; что, однако, является верной перспективой и с каждым днем становится все ближе.

————— * Письмо отсутствует, но сохранился фрагмент его черновика, датированный Конкордом, 2 октября 1848 г. Эмерсон вернулся домой в июле и начинает: «Пора, без сомнения, уже давно, чтобы вы получили от меня весточку, и если бы в Америке были хорошие новости для вас, вы бы обязательно их услышали. Все идет тяжелой рысью у нас… Я быстро вернулся к своим неясным привычкам, более подходящим для меня, чем прекрасные вещи, которые я видел. Я сделал все возможное, чтобы похвалить богатую страну, которую видел, и ее превосходных, энергичных, образованных людей. И мне очень легко это сделать. Англия — страна успеха, и успех имеет для меня большое очарование, большее, чем для тех, с кем я разговариваю дома. Но они упорно хотели знать, превосходят ли англичане свои владения, и согревает ли старая религия их сердца, и приподнимает ли немного гору богатства. Поэтому я перечислил список блестящих людей, которых видел, и [разрыв в рукописи]. Но вопрос вернулся. Нашли ли вы королей и священников? Нашли ли вы святыни и красоты, которые стерли вашу память и отправили вас домой измененным человеком с новыми целями и с недовольством вашими старыми пастбищами?» —————

Здесь фрагмент заканчивается. Ответ Эмерсона на эти вопросы можно найти в главе под названием «Результаты» в его «Английских чертах». —————

Да, есть еще один практический вопрос, — но он от женской стороны дома к женской стороне, — и, по сути, касается кукурузной муки, по поводу которой миссис Эмерсон, или вы, или Мельник из Конкорда (если у него есть хоть какая-то капля философии) должны теперь нас просветить! Дело в том, что картофель здесь исчез, и мы снова, с мотивами большими и малыми, пытаемся научиться использовать кукурузную муку; и, действительно, едим ее ежедневно к мясу на обед, хотя до сих пор с немалым отчаянием. Вопрос первый, следовательно: есть ли по природе горький привкус, который заставляет горло щипать и сильно обескураживает ученика в деле с кукурузной мукой; — или он случайный, и его следует избегать? Мы, конечно, предвидим последний ответ; но пока не видим как. Сначала нас учили, что мука, вся смолотая на вашей стороне воды, стала затхлой, сырой; эффект, к которому мы хорошо привыкли в овсяной и другой муке, но в прошлом году у нас был бушель, смолотый здесь, и горький вкус был там, как и прежде (с добавлением большого количества грязи и песка, наши жернова, полагаю, слишком мягкие); — после чего мы склонны предполагать, что есть, возможно, как в случае с овсом, какая-то кожица или шелуха, которую следует удалять при изготовлении муки? Пожалуйста, спросите какого-нибудь философствующего Мельника, если миссис Эмерсон или вы не знаете; — и в качестве следствия этот второй вопрос: в чем существенная разница между белой (или коричнево-серо-белой) кукурузной мукой и желтой (той, что у нас сейчас; красивой, как новые гинеи, но с неизгладимым привкусом сажи в ней)? — И вопрос третий, который включает все: как правильно готовить кашу, по крайней мере, без горечи? Длительное кипячение, кажется, помогает от горечи, но не излечивает ее. Пусть скажет какой-нибудь оракул! Я говорю всем людям, что наша опора жизни отныне в долине Миссисипи; — и одним из самых истинных благодетелей была бы американская Минерва, которая могла бы научить нас готовить эту муку; которую наши люди в настоящее время (я включен) единодушно находят почти несъедобной и громко протестуют против нее! У Элиху Берритта была подборка рецептов, которая обошла все газеты три года назад; но никогда там не пел оракул с более длинными ушами, чем тот, — совершенно лишенный практического значения для любого существа здесь!

А теперь довольно вопросов. Увы, увы, у меня совсем другая партия печальных и самых печальных соображений, к которым я не должен даже приступать в настоящее время! Смерть была очень занята в этом нашем маленьком кругу в течение этих нескольких дней. Вы помните Чарльза Буллера, к которому я привел вас в тот вечер у Бэрингов на Стэнхоуп-стрит? Он умер в этот день неделю назад, почти совершенно неожиданно; тяжелая утрата для всех, кто знал его лично, и его радующее солнечное присутствие во многих кругах здесь; тяжелая утрата и для политических людей, ибо он был самым умным из всех вигов и, действительно, единственной добродушной душой, которую можно вспомнить в этом департаменте вещей.* Мы похоронили его вчера; и теперь посмотрите, что пришло нового. Лорд Эшбертон, который оставил свою мать здоровой в Гэмпшире десятью часами ранее, вызван с похорон бедного Буллера телеграммой; спешит обратно, находит свою мать, которую очень любил, уже мертвой! Она была мисс Бингем, кажется, из Пенсильвании, возможно, из самой Филадельфии. Вы видели ее; но первый взгляд отнюдь не говорил обо всем или о лучшем достоинстве, которое было в этой доброй Леди. Мы совершенно сбиты с толку нашими собственными сожалениями и гораздо более болезненной скорбью тех, кто тесно связан с этими внезапными печалями. О чем позвольте мне пока помолчать; — и, действительно, обо всем остальном, ибо речь, неадекватная насмешка над чьим-то бедным смыслом, — это совсем бремя для меня сейчас!

————- * Читатель «Воспоминаний» Карлейля и томов его биографии Фруда знаком с тесными отношениями, которые существовали между Буллером и Карлейлем. —————

Нойберг* приходит сюда иногда; желанный, мудрый человек. Бедный маленький Эспинасс все еще весело трудится на веслах, и разные ваши друзья вокруг нас. Брат Джон действительно прислал через Чепмена всего «Данте», который, как мы рассчитываем, вы получили давно: он теперь приехал в город; делает предисловие и т. д., которое также будет отправлено вам, и как раз собирается публиковать. — Хелпс, который был тревожно болен и путешествовал по Рейну с тех пор, как мы были его гостями, пишет мне вчера из Гэмпшира об отправке вам своей новой книги. Я проинструктировал его, как.

Прощайте, дорогой Эмерсон; не забывайте нас или не забывайте думать так любезно, как можете, о нас, пока мы продолжаем жить в этом мире вместе.

Всегда ваш с любовью, Т. Карлейль

————- * Мистер Ирландия в своих «Воспоминаниях», стр. 62, дает интересный отчет о мистере Нойберге — высококультурном немце, который помогал Карлейлю в некоторых поздних литературных трудах его жизни. Нойберг умер в 1867 году, и в письме к своей сестре того года Карлейль говорит: «Ни одного более доброго друга не было у меня в этом мире; ни один человек моего дня, я верю, не имел такого верного, лояльного и готового помощника, каким он щедро был для меня последние двадцать или более лет». —————-

CXXXIX. Эмерсон — Карлейлю

Boston, 28 January, 1849

Мой дорогой Карлейль, — Здесь, в Бостоне на день, хотя и не в подходящем месте для письма, вы получите, поскольку пароход уходит завтра, поспешный ответ по крайней мере на один из ваших вопросов….

Вы сообщаете мне тяжелые новости о ваших друзьях и о тех, кто был дружелюбен ко мне ради вас. И я нашел дальнейшие подробности о них в газетах. Буллера я знал по имени с тех пор, как он был в Америке с лордом Даремом, и я хорошо помню его лицо и фигуру у мистера Бэринга. Даже Англия не может обойтись без образованного человека.

С тех пор как я получил ваше письмо, и, полагаю, тем же пароходом, «Данте»* вашего брата, полный внутри и снаружи, пришел ко мне, самый желанный. Я сердечно благодарю его. Это самая мастерская книга, несущая на себе все признаки честного достоинства. Я благодарю его за себя и благодарю его заранее за наших людей, которые обязательно узнают свой долг перед ним в грядущие месяцы и годы. Я отправил книгу после короткого изучения в тот же день в Нью-Йорк, Харперам, чтобы их издание не вышло без пролегоменов. Но они ответили на следующий день, что уже получили непосредственно тот же материал; — однако до сих пор не вернули мою книгу. Что касается индийской кукурузы, — я ходил к доктору Чарльзу Т. Джексону (брату моей жены и нашему лучшему химику, изобретателю эфиризации), который говорит мне, что причина, по которой ваша мука горчит, заключается в том, что вся кукуруза, отправляемая вам от нас, сушится здесь в печи, обычно при температуре триста градусов, что эффективно убивает крахмал или диастазу (?), которые в противном случае превратились бы в сахар. Эта сушка считается необходимой, чтобы предотвратить плесневение кукурузы в случае долгого путешествия. Он говорит, что если бы она шла на пароходе, то прибыла бы здоровой без предварительной сушки. Думаю, я попробую этот эксперимент в ближайшее время на ящике или бочонке нашей конкордской кукурузы, так как Лидиан Эмерсон уверенно берется прислать вам точные рецепты для джонни-кейка, каши и хомини.

————- * «Ад» Данте, перевод в прозе Джона Карлейля; отличная работа, до сих пор пользующаяся спросом. —————

Почему вы не сообщили мне о гекзаметрической поэме Клафа, которую я теперь получил и прочитал с большой радостью.* Но нет, вы никогда не простите ему его метры. Он крепкий, солидный, надежный человек и друг, — я знал хорошо; но эта прекрасная поэма застала меня врасплох. Я не могу найти, чтобы ваши журналы уже обнаружили ее существование. С самыми добрыми воспоминаниями Джейн Карлейль и новыми благодарностями Джону Карлейлю, ваш друг,

— Р. У. Эмерсон

————— * «Ботти из Тобер-на-Вуолич». —————

CXL. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 19 April, 1849

Мой дорогой Эмерсон, — Сегодня день американской почты; и по всем правилам и законам, — даже если бы все законы, кроме законов Кокера, были отменены в этой вселенной, — слово от меня причитается вам! Дважды я слышал с тех пор, как говорил в последний раз: быстрый ответ о Филадельфийском законопроекте; точное выполнение вашего добровольного обещания, — сама индийская кукуруза уже здесь неделю как….

Еще более интересен бочонок подлинных кукурузных початков — индийских початков съедобного зерна с фермы самого Эмерсона! Все пришло в целости и сохранности, согласно вашей благотворительной программе; без каких-либо затрат или хлопот для нас; не без любопытного интереса и удовлетворения! Рецепты, содержащиеся в предыдущем письме, должным образом взвешенные компетентным жюри домохозяек (по крайней мере, моей собственной женой и леди Эшбертон), были признаны весьма многообещающими, разумно выглядящими, каждый из них; и теперь, когда сам материал прибыл, я счастлив заверить вас, что это формирует новую эпоху для всех нас в департаменте маиса: мы находим зерно сладким, среди самых сладких, с оттенком даже вкуса орехов в нем, и признаем с раскаянием, что, собственно, мы никогда раньше не пробовали индийскую кукурузу. Мельники должной квалификации (с жерновами из железа) в районе Кокни редки, и даже повара склонны ошибаться, Эшбертоны взяли на себя бремя проблемы: один из их собственных суррейских или гэмпширских мельников должен смолоть материал, а их собственный повар, француз, командир целой эскадры, должен взяться за приготовление по правилам. Вчера бочонок отправился в их загородное поместье в Суррее, — небольшой мешочек отборных початков был оставлен здесь для наших собственных частных экспериментов; — и так мало-помалу мы увидим, что из этого выйдет. — Я со своей стороны уже составил подходящую прокламацию о достоинствах этой бесценной кукурузы и предостережения относительно невежественного состояния английских едоков в отношении нее; — которая появится в «Фрейзерс Мэгэзин» или не знаю где, очень скоро. Это действительно небольшой вклад в Мировую Историю, этот ваш и наш небольшой поступок: у меня нет сомнений, теперь, когда я пробую настоящее зерно, что вся Европа отныне будет все больше полагаться на ваши Западные Долины и эту статью. Как прекрасно думать о худых, крепких янки-поселенцах, крепких как гуттаперча, с самым сокровенным непобедимым огнем в животе, направляющихся через Западные Горы, чтобы уничтожить джунгли и добыть из них бекон и кукурузу для потомства Адама! Свиньи примерно за год съедают всех гремучих змей на мили вокруг: самая разумная функция со стороны свиней. Вслед за свиньями приходит Джонатан со своим всепобеждающим плугом — слава и ему тоже! О, если бы мы не были набором одураченных ханжеством тупиц, нет Мифа об Афине или Геракле, равного этому факту; — который, я полагаю, найдет своих настоящих «Поэтов» когда-нибудь; когда однажды греческие, семитские и многообразные другие Паутины будут немного сметены! Что ж, мы должны ждать. — В остальном, если этот искусный Натуралист и вы сделаете еще какие-нибудь эксперименты с индийской кукурузой для нас, не мог бы я попросить, чтобы вы попытались найти метод сохранения муки в здоровом состоянии для нас? Овсянка, которая тоже быстро портится, сохраняется весь год путем сушки зерна в печи перед помолом, — поджаривая ее до тех пор, пока она не станет почти коричневой, иногда шотландские горцы, путем интенсивного поджаривания, могут сохранять свою овсянку хорошей в течение ряда лет. Ни один мельник здесь в настоящее время вряд ли произведет такую прекрасную муку, как некоторые американские образцы, которые я видел: — если возможно, мы должны научиться получать зерно в виде правильной прочной муки. Во всяком случае, пусть ваш Друг благотворительно наведет справки о процессе мельника, возможностях его для нашего случая; — и пришлет нам результат когда-нибудь, на отдельном клочке бумаги. На чем позвольте закончить, на данный момент.

Увы, я еще ничего не написал; боюсь, я еще далеко от написания! Не из-за недостатка материала, возможно, а из-за его избытка; я чувствую, как будто мне еще предстоит написать весь мир, а день быстро клонится к закату надо мной, и я не знаю, с чего начать, — каким образом обратиться к глубоко погруженным в сон народам Фиванской Земли. В любом случае моя Жизнь очень мрачна на этих условиях, и, вероятно, будет такой; Бог один знает, какое еще количество толчения в ступе эта глупая глина моя может еще потребовать! — Они печатают третье издание «Кромвеля»; это беспокоило меня несколько недель, но теперь я покончил с этим, и у Печатника все это есть: печальная, не сейчас и никогда не радостная вещь для меня, это. Ступор моих собратьев-тупиц, на протяжении веков, давит слишком сильно на это, — как и на многие вещи, О Небеса! Люди собираются установить какую-то Статую Кромвеля, в Сент-Айвсе или где-то еще: статуя Короля-Гудзона все еще не установлена; и сам Король (как вы, возможно, слышали) был обнаружен в мошенничестве. Я советую всем людям не воздвигать статую Кромвеля прямо сейчас. «История» Маколея также вышла, расходясь четвертым изданием: говорил ли я вам в прошлый раз, что читал ее — с удивлением и изумлением? Наконец, кажется вероятным, что лорд Джон Рассел вскоре уйдет (навсегда, как надеются), а сэр Р. Пил придет; чтобы сделать то усилие, которое в его силах, к избавлению нас от педантского метода обращения с Ирландией. Начало, как я думаю, спасения (если он сможет немного преуспеть) для Англии и для всей Европы тоже. Ибо им всем придется узнать, что человек нуждается в правительстве, и что дееспособный голодающий нищий есть и остается (что бы ни говорила по этому поводу Эксетер-холл) Рабом, лишенным Хозяина; о каких фактах Англия и охваченная судорогами Европа в эти плохие века впали в глубокое невежество и будут погружаться все глубже, пока не откроют их заново. Увы, увы, Будущее для нас не должно быть сделано из масла, как пророчествуют Платформы; я думаю, оно будет тверже стали в течение некоторых веков! Ни один благородный век никогда не был мягким, и никогда не будет или не может быть. — Ваша прекрасная любопытная маленькая речь (отчет о речи) об англичанах была прислана мне Нойбергом; я счел ее, в своем частном сердце, одним из лучших слов (из-за скрытого гения, заключенного в ней), которые я когда-либо слышал; поэтому отправил ее в «Экзаминер», откуда она перешла в «Таймс» и все другие газеты: отличное лукавое маленькое слово.

Клаф уехал в Италию; я видел его дважды — не смог справиться с его гекзаметрами, хотя мне нравится сам человек, и я многого от него жду. «Неверие» вспыхнуло в самом Оксфорде — огромная эмоция в определенных кругах вследствие этого, яростные крики о неком «Стерлинг-клубе», совершенно светском обществе!

Прощайте, дорогой Эмерсон; у меня было еще много чего сказать, но места нет. О, простите меня, простите мне все прегрешения — и любите меня, как можете!

Всегда ваш, Т. Карлейль

CXLI. Карлейль — Эмерсону

Scotsbrig, Ecclefechan, N.B., 13 August, 1849

Дорогой Эмерсон, — По всем законам человеческого исчисления я должен вам письмо, и должен уже семь недель: позвольте мне теперь немного заплатить и объяснить. Ваш второй бочонок индийской кукурузы прибыл также совершенно свежим, и восхитительного вкуса и качества; сам мешок свежесмолотой муки был идеален; и «воздушная кукуруза» тоже, когда ее обнаружили: со всем этим восхитительным материалом был наведен такой порядок, который обещал обеспечить «наибольшее счастье наибольшему числу»; и должные безмолвные благодарности были принесены благодеянию неутомимого Отправителя: — но все это, вы заметите, должно было быть сделано в гуще всеобщей упаковки и домашней суеты; я как раз на крыльях для «Тура по Ирландии», моя жена тоже обдумывает поездку в Шотландию вскоре после этого, чтобы встретить меня по возвращении. Все это было семь добрых недель назад: я надеялся где-нибудь в своих ирландских странствиях бросить вам письмо; но увы, я рассчитывал там совершенно без хозяина (строгого «хозяина», называемого Временем), не находя нигде ни полминуты, оставленной мне; и так теперь, вернувшись домой к матери, не увидев жену еще несколько дней, это мой самый ранний досуг, после всего, который я использую для этой цели. Меня тоже ужасно потрепало — трясло в ирландских экипажах, беспокоило почти до безумия ирландской чепухой, прежде всего держало на ужасно коротком пайке сна; — так что теперь впервые, когда я по-настоящему лег отдохнуть, все боли и синяки начинают быть по-настоящему ощутимыми; и мое самое ясное чувство в настоящее время — это неприятное, «что я не Калибан, а Судорога»: ужасно свело, действительно, если бы я мог рассказать вам все!

Каковы будут другие результаты этого Ирландского тура для меня, я не могу в малейшей степени уточнить. Во-первых, я, кажется, дальше от речи на любую тему, чем когда-либо: такие массы хаотических руин повсюду стояли передо мной, общий плод долгой всеобщей фальши и глупости; и такие горы заблуждений все еще владеют всеми сердцами и языками, что я мог сделать мало такого, что не было бы даже вредным, кроме как восхищаться в молчании общим «Банкротством Самозванства», как там находишь и видишь, как оно происходит, и думать с бесконечной печалью о невзгодах, тщетных борениях, суматохах и катастрофах, которые еще ожидают ту несчастную часть Потомства Адама, прежде чем какое-либо реальное улучшение может произойти среди них. Увы, увы! Евангелия Политэкономии, Laissez-faire, Отсутствия-Правительства, Рая для всех приходящих, и так много фатальных Евангелий, — в общем, можно сказать, все Евангелия этой благословенной «Новой Эры», — сначала должны быть испытаны и найдены недостаточными. С количеством написанного и произнесенного вздора, и перенесенных и причиненных страданий, которые человек погружается в полное онемение, чтобы оценить! Некоторое утешение, однако, видеть, что «Самозванство» пало открыто «банкротом», здесь, как и везде в нашем старом мире; что никакая ловкость человеческого починивания, со всем Парламентским Красноречием и Избирательными Правами в природе, никогда не поставит его на ноги снова, чтобы пройти еще много ярдов; но что его хождения и валюты на этой Земле почти прекратились навсегда! Бог велик; вся Ложь теперь, как и с самого начала, путешествует непрерывно к Хаосу, и там наконец останавливается! В некоторых частях Ирландии (Западные «неплатежеспособные Союзы», около двадцати семи из них всего), в пределах пустяка от одной половины всего населения находятся на пайках по Закону о бедных (предоставляемых Британским Правительством, 1100 фунтов в неделю здесь, 1300 там, 800 там); дома стоят без крыш, земли без скота, некультивируемые, лендлорды скрываются от судебных приставов, живя иногда «на зайцах своего домена»: такое состояние вещей никогда не наблюдалось под этим небом раньше; и, можно было бы смиренно ожидать, не может длиться долго! — Что делать? спрашивает каждый; неспособный услышать какой-либо ответ, если бы даже один был готов для передачи ему. «Зачерните этих двух миллионов праздных нищих», советовал я иногда, «и продайте их в Бразилии как Негров, — возможно, Парламент, по сладкому принуждению, позволит вам продвинуть их до Негров!» На самом деле, Общества Эмансипации должны были бы прислать делегацию или две, чтобы посмотреть на этих бессмертных ирландских «Свободных людей», ne plus ultra их класса; это, возможно, умеренно охладило бы дыхательное горло многих красноречий, которые слышишь на эту тему! Разве это не самый прославленный из всех «веков»; делающий прогресс вида в грандиозном темпе, действительно? Мир с ним.

Ожидая меня здесь, было письмо от мисс Фуллер из Рима, написанное около месяца назад; достойное и интересное письмо; запрашивающее помощь у Книготорговцев для какой-то «Истории недавней итальянской революции», которую она собирается писать; и элегически признающее достоинство Мадзини и других родственных лиц и вещей. Я мгновенно принялся делать то немногое, что казалось в моих силах для этой цели, — с каким результатом, пока скрыто, и написал героической Маргарет: «Больше силы ее локтю!» как говорят ирландцы. У нее прекрасный энтузиазм; и она, возможно, на правильной стадии проницательности для того, чтобы хорошо выполнить эту часть дела. — О других людях или интересах я ничего не скажу до более спокойной возможности; которая, конечно, не может быть очень долгой в ожидании.

Через четыре дня я должен воссоединиться с женой; после чего нужно будет нанести несколько визитов в этой Северной Стране; необходимые большинство из них, вряд ли прибыльные почти любые. Возможно, через месяц я надеюсь вернуться в Челси; куда направьте слово, если вы все еще достаточно благосклонны, чтобы думать о таком Изгнаннике!

Всегда ваш, Т. Карлейль

Я получил книгу Торо; и намеревался прочитать ее, но пока не преуспел, хотя она ездила со мной по всей Ирландии: скажите ему это, пожалуйста. Слишком по-жан-полевски, нашел я ее до сих пор.

CXLII. Carlyle to Emerson

Chelsea, 19 July, 1850

Мой дорогой Эмерсон, мой Друг, мой Друг, — Вы видите перед собой раскаивающегося человека! Прошел почти год с тех пор, как я отправил вам какой-то поспешный клочок бумаги из Шотландии, указывая, несомненно, что я быстро последую за ним с более длинным письмом; и здесь, когда серая Осень снова на пороге, я все еще ничего не написал вам, ничего не слышал от вас! Это ужасно думать: — и все же это факт, и нет отрицания его; и так мы должны позволить ему лежать. Если угодно Небесам, подобное не повторится. «Ohone Arooh!» как научили меня говорить ирландцы, «Ohone Arooh!»

Дело в том, что моя жизнь была черной от забот и труда, — труд на виду и гораздо худший труд внизу; — у меня едва ли был более тяжелый год (перегруженный тоже своего рода «здоровьем», которое можно назвать пугающим): «сжечь свой собственный дым» в некоторой мере, было действительно всем, на что я был способен; и кроме как по чистому немедленному принуждению я не написал ни слова ни одному существу. — Вчера вечером я закончил последний из этих необычайных Памфлетов; собираюсь убежать куда-нибудь в пустыни, Уэльса или Шотландии, Скандинавии или еще более отдаленные пустыни; — и мой первый сигнал возрожденного воспоминания — вам.

Да, я ни в какое время не забывал вас, пусть будет отдана справедливость несчастному: и хотя я вижу достаточно хорошо, какой великий глубокий раскол разделяет нас в наших способах практически смотреть на этот мир, — я вижу также (как, вероятно, вы сами) где скальные пласты, глубиной в мили, соединяются снова; и две бедные души едины. Бедные дьяволы! — Да, если бы не было никакой точки согласия вообще, и я был бы более нетерпим «к способам мышления», чем я даже есть, — все же разве человек Эмерсон, с давних лет, не был Человеческим Другом для меня? Могу ли я когда-нибудь забыть или думать иначе, чем с любовью, о человеке Эмерсоне? Больше об этом ни слова. Напишите мне в свой первый хороший час; и скажите, что есть еще братская душа, оставшаяся мне в живых в этом мире, и добрая мысль, выживающая далеко за морем! — Чепмен, с должной пунктуальностью во время публикации, прислал мне «Представителей человечества»; которые я прочитал в подобающей манере: вы теперь получаете книгу, предлагаемую вам за шиллинг, на всех железнодорожных станциях; и действительно, я замечаю, что слово «представитель человечества» (применительно к недавней трагической потере, которую мы имели в лице сэра Роберта Пила) было принято Способными-Редакторами и циркулирует через Газеты как подходящее домашнее слово, что является некоторой компенсацией вам за пиратство, от которого вы страдаете со стороны Типографских каперов здесь. Я нашел книгу самым законченным ясным и совершенным набором Гравюр в линейной манере; портреты, полные сходства, и изобилующие наставлениями и материалами для размышления для меня: спасибо всегда за такую Книгу; и пусть Небеса пошлют нам еще много таких. Платон, я думаю, хотя он наиболее восхищаем многими, сделал меньше всего для меня: мало что, кроме Сократа с его колодками и большими ушами, остается живым во мне от него. Сведенборг превосходен в сходстве; превосходен во многих отношениях; — все же я сказал себе, достигнув вашего общего вывода о человеке и его борьбе: «Упустили совершенный цветок и божественный конечный эликсир Философии, говорите вы? Клянусь Небом, хватаясь за него, и почти получая его, он свалился в Бедлам, — что является ужасным промахом, если бы он никогда не был так близок! Промах, вполне равный миле, я должен сказать!» — На самом деле, я обычно немного не соглашался по поводу конца всех этих Эссе; что было примечательно и не без поучительного интереса для меня, так как я так яростно кричал «Слушайте, слушайте!» всю дорогу от начала до этой стадии. — В целом, давайте получим еще одну Книгу при первой вашей возможности: это скромная просьба, которую делаешь к вам, закрывая эту.

Я не знаю, за что я теперь собираюсь взяться: ужасный лай всеобщей собачьей конуры (разбуженной этими Памфлетами) должен стихнуть снова; мои бедные нервы должны немного восстановиться: — у меня есть еще много чего сказать; и с благословения Небес должен попытаться добиться того, чтобы это было сказано каким-то образом, если я буду жить. —

Бостонец Прескотт здесь, бесконечно обласканный толпой джентльменов; я видел его в двух или трех местах (но воздержался от речи): джонни-кейк хорош, два пенса стоимости смородины в нем тоже хороши; но если вы предлагаете это как кусочек печеной Амброзии, Ach Gott! —

Прощайте, дорогой Эмерсон, простите и любите меня хоть немного.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CXLIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 14 November, 1850

Дорогой Эмерсон, вы довольно часто приходите мне на ум, но вчера произошел небольшой случай, который заставил меня вспомнить о вас особенно живо. Некий «мистер —» из Бостона вчера утром прислал нам по почте вашу записку, адресованную Мадзини, которого он не смог найти; он также сообщил, что у него осталась аналогичная записка, адресованная мне, и (если только милосердие не воспрепятствует) он собирается увезти ее с собой обратно в Америку! Чтобы дать милосердию шанс, я при первой же возможности отправился в отель «Морли», где остановился мистер —; там я обнаружил, что мистер — с самого утра уже в пути в Ливерпуль и Америку, и что в данном случае милосердие бессильно! Мои размышления по пути домой были далеко не самыми приятными. Об этом мистере — я слышал, что он человек умный, образованный и незаурядный; знакомство с таким человеком, какого бы толка он ни был, всегда было для меня ценным приобретением, если это возможно; не говоря уже о том, что любой ваш друг, каковы бы ни были его прочие качества, обладает для меня ключом от всех замков, реальных или воображаемых. На самом деле я почувствовал себя наказанным, — и кто знает, если разобраться, заслуживаю ли я этого? Какое «дело» лишило меня возможности принять мистера — или нанести ему визит, я прекрасно знаю, — и — , маленькая собачка, и другие тоже знают! Но истинное положение дел весьма далеко от поверхностного впечатления; и я взываю ко всем джентльменам в Америке с просьбой о непредвзятой интерпретации этого факта. «Восемнадцать миллионов зануд», — боже мой, разве я не знаю, сколько таких же у нас; и как у нас, так и у вас, разница между ними и восемнадцатью тысячами благородных людей, не являющихся занудами, неизмерима и непостижима; и как у нас, так и у вас, эта последняя небольшая компания, сыны Эмпирея, должна будет снова заковать в цепи первую огромную толпу, сынов Маммоны и Грязи, и снова принудить их к молчанию, — если только древние Грязевые Демоны не восстанут и не поглотят нас всех? Поистине, я толкую это именно так: и если — и восемнадцать миллионов вполне оправданы в своем гневе на меня, то восемнадцать тысяч обязаны мне благодарностью и новой любовью. Таково мое твердое мнение, вопреки всем вам! И поэтому вместе с —, вероятно, на том же корабле, отправится мой протест против поведения —; и заявление, что я буду протестовать до последнего! На этом дело (без каких-либо ваших слов по этому поводу) в данный момент и закончится. Что касается остального, хотя — и прислал мне свой памфлет, факт в том, что я не прочитал в нем ни слова и никогда не прочту. Моя жена прочитала его, но я был в отъезде, занятый совсем другими мыслями, и его «давали почитать разным людям», пока он не затерялся! Довольно, и в десять раз больше, чем довольно обо всем этом. Позвольте мне на этом последнем клочке бумаги дать вам ответ на письмо*, которое я получил в Шотландии, в тишине яркого осеннего солнца, в доме моей матери, и прочитал там.

———— * Это письмо отсутствует. ————

Вы необычайно щедры в своем восприятии этих «Памфлетов последних дней» и правы во всем, что говорите о них, — и все же вы не правы, мой друг, прав я! Поистине, человеку подобает знать сокровенные ресурсы этой вселенной и, ради собственного покоя и достоинства, владеть своей душой в терпении и смотреть на все вещи, ни в чем не сомневаясь (даже не вздрагивая, если таков его нрав). Ибо несомненно, что во всем есть благо, — и если вы даже увидите, как убивают Оливера Кромвеля, несомненно, вы сможете получить воз репы из его туши. О горе мне, полагаю, мы слишком забыли все это, иначе не был бы послан такой человек, как вы, чтобы показать нам это столь выразительно! Давайте же помнить об этом, но помните также, что не всегда и не во всем хорошо «пребывать в покое на Сионе»; часто полезно быть в ярости на Сионе; и что гнусные питоны этого Грязевого Мира действительно требуют, чтобы в них пускали солнечные стрелы и пронзали их раскаленными кочергами, в зависимости от случая: горе человеку, который носит любое из этих орудий и не использует его в их присутствии! Вот, например, в этот самый момент жалкий итальянский шарманщик завел «Марсельезу» под моим окном: разве «Марсельеза» была выстрадана на пуховой перине, или она ничего не стоит, когда за нее сражаются? Этим жалким памфлетам я не придаю никакого значения, или даже меньше, чем никакого: для меня их единственная польза в том, что мое собственное сердце очистилось от них (польза, которую не стоит презирать, уверяю вас!) — и в публике, сквозь этот шторм проклятий и излияний сосудов бесчестия, я уже могу заметить, что и в отношении них все обстоит достаточно хорошо; и спор восемнадцати миллионов против восемнадцати тысяч, или восемнадцати единиц, идет в этой части весьма бойко, насколько я могу судить! А посему — мир ушедшим храбрецам, а завтра — к новым полям и новым пастбищам!

Осенью я был в Уэльсе, а также в Шотландии; три недели жил в пределах досягаемости старого «колледжа» святого Германа (ему около тысячи четырехсот лет) и недалеко от Мертир-Тидвила, ада циклопов, самого закопченного и ужасного воплощения промышленного Маммоны, которое я когда-либо видел; проехал через долину Северн; в Бате провел ночь с Лэндором (гордым и высокомерным стариком, который просил передать вам особые приветы); видел также Теннисона в Камберленде с его новой женой; и другие прекрасные, достойные внимания и «сомнительные» вещи; — и был ужасно потрепан, и почти разорван в клочья многообразными терниями моего пути: и вот, наконец, я здесь, человек, изрядно израненный! О мой друг, будьте терпимы ко мне, сочувствуйте мне; вы не совсем представляете (я полагаю), какова моя ноша, иначе, возможно, вы бы сочли этот долг, который вы всегда исполняете, немного легче выполнимым! Будьте счастливы, будьте заняты у своих тихих вод и думайте обо мне с добротой. Мои нервы, я называю их здоровьем, находятся в печальном состоянии расстройства: увы, это девять десятых всей битвы в этом мире. Мужества, мужества! Моя жена шлет вам и вашим свои приветствия. Да пребудет с вами всеми благо вовеки.

Ваш любящий, Т. Карлейль

CXLIV. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 8 July, 1851

Дорогой Эмерсон, вы еще не забыли, что есть такой человек? Я знаю, что помните и будете помнить. Но прошло ужасно много времени с тех пор, как мы слышали друг от друга хоть слово, — положение дел, которое должно немедленно прекратиться. Кажется, была ваша очередь писать? Чья-то очередь была! Да, я недавно слышал, что вы жаловались на плохое зрение и стали воздерживаться от писательства. Прошу вас, опровергните это. Я не могу обойтись без вашего внимания, пока мы оба здесь. Несмотря на ваши многочисленные грехи, вы один из самых человечных существ, которых я сейчас знаю в мире, — а это весьма избранный круг, и, должен сообщить вам, он становится все более узким!

В последние месяцы, чувствуя себя сильно сломленным и не имея сил ни на что серьезное, я взялся за «Жизнь Джона Стерлинга»; она не будет иметь большого значения, но, как обычно, доставит мне удовольствие тем, что я сниму ее со своих плеч: это была одна из тех вещей, которые я чувствовал себя обязанным сделать, и поэтому благодарен, что сделал. Вот отрывок из нее, лежащий рядом, если хотите взглянуть на образец. Там будет четыреста или более страниц (предсказывает печатник), довольно много писем и выдержек в последней части тома. Уже наполовину напечатано, полностью написано, но выйдет еще только через пару месяцев, — вся торговля стоит, пока этот возвышенный «Хрустальный дворец» не уйдет восвояси. А теперь, раз уж мы заговорили об этом, я хотел бы, чтобы вы упомянули об этом Э. П. Кларку (разве не так его зовут?), когда в следующий раз будете в Бостоне: если у этого дружелюбного, ясновидящего человека есть что сказать по поводу этого и американских книготорговцев, пусть говорит и делает; он может получить экземпляр для кого угодно примерно через месяц: если же ему нечего сказать, то пусть нигде ничего не говорится. Ибо, заметьте, о философ, я прямо и с акцентом запрещаю вам делать это на данном этапе нашей истории и впредь, если только я снова не обеднею. В самом деле, в самом деле, коммерческий мандат этого дела (маленькое распоряжение природы на этот счет) будучи однажды выполнен (разговором с Кларком), я ни на грош не забочусь о том, как оно пойдет, и предпочту, здесь, как и везде, свой ночной отдых любой сумме лишних денег.

Это лето, как вы можете догадаться, было у нас очень шумным и малопродуктивным, — «Ветро-дуй-ство всех наций» вовлекло все в один бессмысленный торнадо. Даже лавочники жалуются, что торговли нет. Такой синедрион ветреных дураков со всех стран земного шара, несомненно, никогда еще не собирался в одном городе. Но они уйдут своими путями, несомненно уйдут! Сидишь тихо в этой вере, — более того, смотришь вдаль с каким-то патетическим дедовским чувством на этот всеобщий детский бал, который британская нация в этих чрезвычайных обстоятельствах устраивает сама себе! Тишина, прежде всего тишина, очень полезна! Я недавно прочитал небольшую старую коричневую французскую книжицу, которую намерен послать вам при первой же возможности. Автор — капитан Боссю; произведение — журнал его впечатлений в «Луизиане», «Ойо» (Огайо) и тех краях, который выглядит очень подлинным и вызывает у меня странный интерес, как какая-то дробная «Одиссея» или письмо*. Всего сто лет назад, а Миссисипи изменилась так, как не менялась ни одна долина: в 1751 году она выглядела старше и страннее, если смотреть из сегодняшнего дня, чем Баальбек или Ниневия! Что ни говори, Джонатан творит чудеса (своего рода) под солнцем в эти проходящие времена. Вы знаете «Путешествия» Бартрама? Это семидесятые годы (1770) или около того; в основном о Флориде, в нем есть удивительное подобие косноязычного красноречия; и оно также стало неизмеримо старым. Все американские библиотеки должны обзавестись книгами такого рода и хранить их как своего рода будущую библейскую статью. Наконец, по этому вопросу, можете ли вы подсказать мне какую-нибудь хорошую книгу о Калифорнии? Хорошую: я читал несколько плохих. Но и это достойно некоторого удивления; и это тоже, как старые буканьеры, жаждет и алчет (в неискушенных умах) получить правдивую запись и описание.

————— * Боссю написал две книги, известные исследователю истории заселения Америки; одна, «Nouveaux Voyages aux Indes occidentales», Париж, 1768; другая, «Nouveaux Voyages dans l'Amerique septentrionale», Амстердам (Париж), 1777. —————

А бедная мисс Фуллер, была ли когда-нибудь опубликована ее биография? Или какой-нибудь компетентный человек занимается ею? Бедная Маргарет, я часто вспоминаю ее и думаю о том, как она спит сейчас под морскими волнами. Мадзини, как вы, возможно, знаете, с нами этим летом; заходит раз в неделю или около того и рассказывает мне, или, по крайней мере, моей жене, все свои новости. Римская революция сделала из него человека, — он совсем просветлел с тех пор; — и лучшим другом, которого он когда-либо видел, я считаю того самого шарлатана-президента Франции, который избавил его от мучений, пока еще было время.

Мой брат в Аннандейле, наконец-то усердно работает над «Данте»; поговаривает о том, чтобы вскоре приехать сюда; я сам очень болен и несчастен в области печени; в остальном очень крепок, — хотя теперь у меня есть очки для мелкого шрифта в сумерках. Eheu fugaces, — и все же почему «Eheu»? На самом деле лучше помолчать. Прощайте, дорогой Эмерсон; я надеюсь вскоре стать гораздо бодрее, — и в первую очередь снова получить послание из Бостона. Моя жена шлет вам много приветов. Я, как всегда, — ваш любящий,

—Т. Карлейль

CXLV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 28 July, 1851

Мой дорогой Карлейль, вы всегда должны благодарить меня за молчание, каким бы долгим оно ни было, и придавать ему самые великодушные толкования. Ибо я слишком уверен в вашем гении и доброте и слишком рад, что они неуклонно светят всем, чтобы докучать вам просьбами подтверждать их частным лучом слишком часто. В этой деревне мало что можно сказать вам, и, при всей моей любви к вашим письмам, я считаю добрым делом защитить вас от наших глупостей, — моих собственных и других людей. К тому же у меня плохое зрение, и оно склонно к бунту при любом намеке на белую бумагу.

И все же я обязан рассказать вам всю свою историю, если она у меня есть. В прошлом году я был своего рода путешественником и спустился по реке Огайо до самого ее устья; прошел девять миль в Мамонтову пещеру в Кентукки и девять миль обратно, — прошел или проплыл, ибо мы пересекали небольшие подземные ручьи, — и потерял один день света; затем поднялся на пароходе по Миссисипи, пять дней, до Галены. На Верхней Миссисипи вы всегда находитесь в озере со множеством островов.

«Дальний Запад» — правильное название для этих зеленых пустынь. На всех берегах — бесконечный безмолвный лес. Если вы высадитесь, там прерия за прерией, лес за лесом, места наций, но самих наций нет. Сырое золото природы; то, что мы называем «моральной» ценностью, еще не отпечатано на нем. Но на тысячу миль огромные материальные ценности покажут двадцать или пятьдесят Калифорний; хороший счетчик сделает одну там, где он есть. Так, в Питтсбурге, на Огайо, «Железном» городе, куда из-за отсутствия железных дорог немногие янки проникали, каждый акр земли имеет три или четыре слоя; сначала богатая почва; затем девять футов битуминозного угля; чуть ниже — четырнадцать футов угля; затем железо или соль; соляные источники с ценной нефтью, называемой керосином, плавающей на их поверхности. И все же этот акр продается по цене любого пахотного акра в Массачусетсе; и через год железные дороги достигнут его, с востока и запада. Я вернулся домой через Великие Северные озера и Ниагару.

Никаких книг, несколько лекций каждую зиму я пишу и читаю. Весной мерзость нашего Закона о беглых рабах подтолкнула меня к некоторым писаниям и выступлениям, без надежды на результат, но чтобы очистить свою совесть. Я сожалею, что не напечатал это, пока было время. Мне теперь говорят, что время придет снова, тем хуже. Сейчас я пытаюсь составить своего рода мемуары о Маргарет Фуллер, или свою часть в них, — ибо Чэннинг и Уорд должны сделать свои. Без красоты или гения, она обладала определенным богатством и щедростью натуры, которые оставили своего рода притязание на нашей совести построить ей пирамиду. И это напоминает мне, что я должен написать записку Мадзини по этому вопросу; и, так как вы говорите, что видите его, вы должны взять на себя обязательство передать ее. То, что мы делаем, должно быть закончено к октябрю. Вы тоже работаете над Стерлингом. Это правильно и по-доброму. Я узнал так много из «Нью-Йорк Трибьюн» и через несколько дней был на грани того, чтобы написать вам, спровоцированный глупой заметкой, появившейся в журнале Руфуса Гризвольда (Нью-Йорк), в которой утверждалось, что Р. У. Э. обладает важными письмами Стерлинга, без которых Томас Карлейль не смог бы написать его биографию. Какой клочок слухов о содержании писем Стерлинга ко мне, или о том, что у меня были письма, этот жалкий журналист раздул в этот мыльный пузырь, я не знаю. Он однажды приходил ко мне домой, и с тех пор, возможно, знал Маргарет Фуллер в Нью-Йорке; но, вероятно, никогда не видел ни одного письма Стерлинга и не слышал их содержания. Я больше не перечитывал письма Стерлинга, которые храню как добрых ларов в специальной нише, но у меня нет воспоминаний о чем-либо, что было бы ценно для вас. Что касается американской публики для книги, я думаю, важно, чтобы вы предприняли точный шаг, отправив Филлипсу и Сэмпсону раннюю копию, и как можно скорее. Я видел их, а также Э. П. Кларка, и установил между ними связь, и Кларк должен написать вам немедленно.

Зайдя так далеко в своем письме к вам, я не знаю, наберусь ли я смелости и напишу еще писем за море. Вы сочтете мою лень достаточно самоубийственной. Столько людей, которых я научился ценить в вашей стране, — столько тех, кто предлагал мне возможности общения, — и я теряю их всех из-за молчания. Артур Хелпс — мой главный благодетель. Я написал ему письмо через Уорда, который привез письмо обратно. Я должен поблагодарить Джона Карлейля не только от себя, но и от множества добрых мужчин и женщин здесь, которые должным образом читают его «Ад». У. Э. Форстер прислал мне свой памфлет о Пенне; я отправил его Бэнкрофту, которому он понравился, только он подумал, что Форстер мог бы привести еще более веские доводы. Клафа я ценю высоко, человека и его поэзию, но не пишу. Уилкинсона я считал человеком поразительного таланта, который почему-то держал его при себе и тем самым учил других не ценить его, как мы ценим одну из тех корзиночных памятей, которые часто демонстрируют школьники, — и мы затыкаем им рты, чтобы они не беспокоили своим тревожным изобилием. Но нет нужды начинать перечислять длинный каталог. Самый добрый, самый добрый привет моей благодетельнице, также в вашем доме, и здоровья, силы и победы вам.

Ваш любящий, Уолдо Эмерсон

CXLVI. Карлейль — Эмерсону

Great Malvern, Worcestershire, 25 August, 1851

Дорогой Эмерсон, большое спасибо за ваше письмо, которое нашло меня здесь около недели назад и дало полное решение моих библиополических трудностей. Как бы ни болели ваши глаза или каким бы молчаливым ни было ваше настроение, нет никакой задержки в письме, когда им можно оказать услугу! На самом деле вы очень добры ко мне, и всегда были, во всех отношениях; за что я, как и должен, благодарю Высшие Силы и вас. Это поистине было и остается одним из достояний моей жизни в эту извращенную эпоху мира…

Я отправил Джону Чепмену экземпляр «Жизни Стерлинга», которая вся напечатана и готова, но не появится до первой недели октября… Вместе с листами была бедная маленькая французская книга для вас, — книга бедного морского француза с Миссисипи, некоего «Боссю», кажется; написанная всего век назад, но уже кажущаяся старой, как пирамиды, по отношению к этим странным, быстрорастущим странам. Я прочитал ее как своего рода обезображенный роман; очень тонкий и скудный, но весь правдивый и очень удивительный как таковой.

Прошло более трех недель с тех пор, как мы с женой покинули Лондон (печатник закончил работу) и приехали сюда с целью провести месяц на так называемом «водолечении»; для чего это место, в остальном чрезвычайно приятное и здоровое, стало знаменитым в последние годы. Доктор Галли, понтифик этого дела на нашем острове, горячо поддержал мое намерение, как только услышал о нем; более того, настоятельно предложил, чтобы мы оба стали его гостями, пока эксперимент не будет опробован: и вот, соответственно, мы здесь; я лечусь водой, усердно гуляя по солнечным горам, пья из чистых колодцев, не говоря уже о влажных обертываниях, уединенных печальных погружениях и других необычных процедурах; моя жена не вмешивается ради собственного блага, а только наблюдает, как я это делаю. Это были три из самых праздных недель, которые я когда-либо проводил, и предстоит еще одна: после чего мы отправимся на север в Ланкашир и через границу, где меня все еще ждет моя добрая старая мать; и так, после небольших визитов и безделья, надеемся оказаться дома снова до конца сентября, и невыразимый Стеклянный дворец с его шумной пустотой снова уберется восвояси. Не ухудшение здоровья привело меня сюда, скорее наоборот; но я давно собирался попробовать это дело: и теперь я думаю, что результат будет — ноль, довольно близко к тому, и одним воображением меньше. Мои долгие прогулки, мое напряженное безделье, безусловно, пошли мне на пользу; не причинила мне вреда и «вода», что, пожалуй, много значит. В остальном, это странный квазимонашеский — безбожный и все же набожный — образ жизни, который ведут здесь человеческие существа, и, несомненно, полезный для них. Я предвижу, что это «водолечение» в лучших формах со временем станет Рамаданом для переутомленных неверующих англичан; институт, в котором они так ужасно нуждались долгое время! У нас здесь был Твислтон* (часто говорящий о вас), который снова уезжает в Америку; отплывет, я думаю, вместе с этим письмом; полуартикулированный, но солидно мыслящий достойный человек. У нас есть другие чиновники и другие литераторы (Т. Б. Маколей на своей арендованной вилле, например): но ум скорее избегает, чем ищет их, находишь уединенное квази-благочестие предпочтительнее, и [греч.], как говорил Пиндар!

—————- * Покойный достопочтенный Эдвард Твислтон, человек высокого характера и больших достижений, с личным нравом, который завоевал уважение и привязанность широкого круга друзей по обе стороны Атлантики. Он был автором любопытного и ученого трактата под названием «Язык не существенен для речи», и его замечательный том о «Почерке Юниуса», по-видимому, эффективно закрыл долгий спор. ————-

Ричард Милнс женился около двух недель назад и уехал в Вену на прогулку. Его жена, мисс Крю (сестра лорда Крю), около сорока лет, приятная, умная и довольно богатая: это конец долгого первого акта Ричарда. Альфред Теннисон, возможно, вы слышали, уехал в Италию с женой: их ребенок умер или родился мертвым; они нашли Англию утомительной: Альфред был поднят на гребень волны и изрядно потрепан с тех пор, как вы были здесь. Пункт Теккерей; который едет к вам читать лекции: безумный мир, мои господа! Ваше письмо Мадзини было должным образом отправлено; и мы слышим от него, что он напишет вам по требуемому вопросу без промедления. Браунинг и его жена, вернувшиеся из Флоренции, сейчас оба в Лондоне; намерены жить в Париже отныне некоторое время. Они видели кое-что и от Маргарет, и от ее д'Оссоли, и, казалось, имели истинный и живой интерес к ним; Браунинг долго говорил со мной, с акцентом, на эту тему: я думаю, это я представил им бедную Маргарет. Я сказал, что он должен отправить эти воспоминания в Америку, — это было за ночь до того, как мы покинули Лондон, три недели назад; его ответ произвел на меня впечатление, что где-то было какое-то препятствие. Соответственно, когда ваше письмо и письмо Мадзини достигли меня здесь, я написал Браунингу настоятельно по этому вопросу: но он сообщает мне, что они отправили все свои воспоминания по просьбе мистера Стори; так что все уже хорошо. Дорогой Эмерсон, вы видите, что я на дне своего листа. Я напишу вам снова в скором времени; мы не можем позволить вам лежать под паром таким образом совсем. У вас есть подходящие очки для глаз? Я принял этот прекрасный символ старости и чувствую себя очень почтенным: берегите свои глаза!

Всегда ваш, Т. Карлейль

CXLVII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 14 April, 1852

Мой дорогой Карлейль, я не стал настолько черствым из-за своей угрюмой привычки, чтобы не знать, где мои друзья и кто может помочь мне в трудную минуту. И я должен просить ваших добрых услуг сегодня, и в деле, касающемся еще раз Маргарет Фуллер… Вы были так добры, что проявили интерес много месяцев назад, чтобы побудить Мадзини и Браунинга написать их воспоминания для нас. Но мы никогда не слышали ни от одного из них. Недавно я узнал через Сэма Лонгфелло в Париже, брата нашего поэта Лонгфелло, что Браунинг заверил его, что он действительно написал и отправил мемуары в эту страну, — кому, я не знаю. Они никогда не дошли до рук Фуллеров, или Стори, Чэннинга, или меня; — хотя книга задерживалась в надежде на такую помощь. Я ненавижу, что его бумага должна быть потеряна.

Маленькое французское «Путешествие» и т. д. Боссю я получил благополучно и сравнил его картинки со своими собственными, на Миссисипи, Иллинойсе и Чикаго. Это любопытно и достаточно правдиво, без сомнения, хотя его индейцы довольно тусклые и расплывчатые, и «Messieurs Sauvages». Хорошие индейцы у нас есть в «Путешествиях в Канаду» Александра Генри, и в нашем современном Кэтлине, и лучшая Западная Америка, возможно, у Ф. А. Мишо, «Путешествие на запад гор Аллегани», и у Фремонта. Но это была Калифорния, я полагаю, о которой вы спрашивали, и, посмотрев на Тейлора, Паркмана и остальных, я увидел, что единственный путь — это прочитать их все, и каждое частное письмо, которое попадает в газеты. Так что сказать было нечего.

Я радовался вместе с остальным человечеством «Жизни Стерлинга», и теперь мир будет его теням, там, в этой низшей сфере. И все же я вижу хорошо, что должен был придерживаться его мнения во всех тех конференциях, где вы так тихо присвоили пальмы первенства. Говорят здесь, что вы работаете над Фридрихом Великим?? Как бы то ни было, здоровья, силы, любви, радости и победы вам.

—Р. У. Эмерсон

CXLVIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 7 May, 1852

Дорогой Эмерсон, я был в восторге от вида вашего почерка снова. Мои многочисленные грехи против вас, все они невольные, могу я сказать, часто присутствуют в моих печальных мыслях; и своего рода раскаяние смешивается с другой печалью, — как будто я мог помочь тому, чтобы стать, с помощью времени и судьбы, тем мрачным измаильтянином, которым я являюсь, и так шокировать ваше спокойствие своими свирепостями! Я признаю, что вы были как ангел для меня и поглощали самым прекрасным образом все грозовые тучи в глубинах вашего неизмеримого эфира; — и несомненно, я очень люблю вас, и давно это делаю, и намерен делать. И в целом вам придется снова сплотиться в какой-то переписке со мной; я верю, вы обнаружите, что это тоже будет со временем повеленным долгом! Для меня, во всяком случае, могу сказать, это большая нехватка, и она заметно добавляет суровости этим годам: как бы глубоко я ни был не согласен с вашим гимнософистским взглядом на Небо и Землю, я нахожу согласие, которое поглощает все мыслимые разногласия; во всем мире я едва ли получаю на свое произнесенное человеческое слово какое-либо другое слово ответа, которое было бы подлинно человеческим. Боже помоги нам, это становится очень одиноким местом, этот отвлекающий собачий питомник мира! И мне не доставляет радости видеть, что ему собираются перерезать горло за его неизмеримые злодейства; это не приятный процесс, в котором стоит участвовать, ни больше, ни меньше, — учитывая, прежде всего, сколько веков, низких и мрачных, все они, это может занять! Тем не менее Marchons, — и быстро тоже, если у нас есть какая-то скорость, ибо солнце садится…. Бедная Маргарет, это странная трагедия, та история ее; и имеет много черт героического в себе, хотя она дикая, как пророчество сивиллы. Такое предопределение съесть эту большую Вселенную как свою устрицу или свое яйцо, и быть абсолютной императрицей всей высоты и славы в ней, которую ее сердце могло постичь, я не видел раньше ни в одной человеческой душе. Ее «горное я» действительно: — но ее мужество тоже высоко и ясно, ее рыцарское благородство действительно велико; ее правдивость, в самом глубоком смысле, a toute epreuve. — Ваш экземпляр книги* пришел ко мне наконец (к моей радости): я уже прочитал его; там было значительное внимание уделено ему здесь; и один полутом его (и я скорблю сказать только один, написанный человеком по имени Эмерсон) был полностью одобрен мной и бесчисленными судьями. Остальная часть книги не без значительной гениальности и достоинств; но хотелось ясного краткого повествования сверх всех других достоинств; и если вы спросите здесь (кроме того полутома) о каком-либо факте, вам ответят (так сказать) не словами, а символической мелодией на волынке, символическим взрывом духовой музыки от духового оркестра; — что совсем не план! — Что могло стать с письмом Мадзини, которое он, безусловно, написал и отправил вам, нелегко представить. Еще меньше в случае с Браунингом: ибо Браунинг и его жена тоже писали; я сам в конце прошлого июля, услышав, как он говорит по-доброму и хорошо о бедной Маргарет и ее муже, взял на себя смелость от вашего имени попросить его положить что-то на бумагу; и он сообщил мне, тогда и неоднократно после, он уже сделал это, — по просьбе миссис Стори, я думаю. Его адрес в настоящее время: «No. 138 Avenue des Champs Elysees, a Paris», если ваши американские путешественники все еще думали о том, чтобы навести справки. — Прощайте, дорогой Эмерсон, до следующей недели.

Всегда ваш, Т. Карлейль

———— * «Мемуары Маргарет Фуллер Оссоли». ————

CXLIX. Эмерсон — Карлейлю*

Concord, May [?], 1852

Вы делаете меня счастливым своими любящими мыслями и намерениями по отношению ко мне. Я всегда благодарил добрую звезду, которая сделала нас ранними соседями, в некотором роде, во времени и пространстве. И луч вдвойне согрет вашей энергичной доброй волей, которая неуклонно держала ясные, добрые глаза на мне.

———— * Из несовершенного черновика. ————

Хорошо родиться в хорошем воздухе и с хорошим видом, и не менее с цивилизацией, то есть с одним поэтом, все еще живущим в мире. О да, и я чувствую всю торжественность и жизненную бодрость этого блага. — Если бы только горы воды и земли и более крутые горы омраченных и апатичных настроений позволяли слову проходить время от времени. Очень хорошо для вас облагать себя всеми этими несовместимостями. Мне нравится, что Тор должен делать кометы и гром, так же как Идуна яблоки, или Хеймдал свой мост радуги, и ваш гнев и сатира имеют слишком много реализма в себе, чем то, что мы можем льстить себе, избавляясь от вас как от пристрастного и разгоряченного. И не ваша вина, что вы делаете работу героя, и мы не любим вас меньше, если не можем помочь вам в ней. Пожалейте меня, о сильный человек! Я хилого телосложения, наполовину сделанный, и как я с детства знал, — не поэт, а любитель поэзии и поэтов, и просто служащий писателем и т. д. в этой пустой Америке, до прибытия поэтов. Вы не должны неверно истолковывать мои молчания, но благодарить меня за них всех, как за истинное почтение к вашему усердию, которое я люблю защищать…

Она* имела такое почтение и любовь к Лэндору, что я не знаю, но в любой момент своей естественной жизни она утонула бы в море ради оды от него; и теперь этот самый благоприятный пирог предложен ее теням. Потеря записок Браунинга и Мадзини, которую вы подтверждаете, изумляет меня.

————- * Маргарет Фуллер. Разрыв в непрерывности находится в черновике. ————-

CL. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 25 June, 1852

Дорогой Эмерсон…… Вы прирожденный энтузиаст, такой же тихий, как и есть; и так будет продолжаться, с интервалами, до конца. Я восхищаюсь вашим лукавым сарказмом с низким голосом тоже; — короче говоря, я люблю сурово-нежного, плотно застегнутого человека очень хорошо, как я всегда делал, и намерен продолжать делать! — Прошу заметить поэтому, и принять к сердцу как практический факт, что вы обязаны упорствовать в написании мне время от времени; и никогда не получите это прекращенным, как бы угрюмо вы ни росли, пока мы оба остаемся в этом мире. Разве я не очень хорошо понимаю все, что вы говорите об «апатичных настроениях» и т. д.? Мрак приближающейся старости (приближающейся, нет, прибывающей с некоторыми из нас) очень значителен для человека; и в целом человек ухитряется принять самый уродливый взгляд, время от времени, на все прекраснейшие вещи; и закрыть свои губы с своего рода мрачным вызовом, своего рода имперской печалью, которая почти как счастье, — так полностью и спокойно несчастный, человек равен самим богам! Это тоже необходимые настроения для человека. Но Земля при этом зелена, залита солнцем; и Сын Адама имеет свое место на ней, и свои задачи и вознаграждения в ней, до конца; — как человек помнит со временем, тоже. В целом, я бесконечно одинок; но не более обременен, чем я был все время, возможно, скорее менее; я мог бы представить даже старость красивой, и имеющей реальную божественность: в остальном, я говорю всегда, я не могу расстаться с вами, как бы оно ни шло; и так, вкратце, вы должны войти в путь обязательства себя как прежде к своего рода диалогу со мной; и говорить, на бумаге, раз не иначе, как можно чаще. Пусть это будет решенным пунктом.

Я не пишу о Фридрихе Великом; и совсем не практически созерцаю делать это. Но, будучи в настроении читать после тех яростных памфлетов (которые доставили мне ливни оскорблений от всего обширного рода Глупых в этой стране, и не причинили мне никакого другого вреда, но, возможно, пользу), и не будучи способным читать, кроме как в поезде и об объекте интереса для меня, — я взялся читать, около года назад, о Фридрихе, как я дважды в жизни делал раньше; и имею, в свободной манере, навалил огромное количество стреляного мусора на этом поле, и все еще продолжаю. Не с большим решительным приближением к самому Фридриху, я все еще боюсь! Человек выглядит блестящим и благородным для меня; но как любить его, или печальные обломки, в которых он жил и работал? Я даже еще не вижу его ясно; и пытаться заставить других видеть его —? — И все же Вольтер и он — небесный элемент бедного восемнадцатого века; бедные души. Я признаюсь также в реальной любви к немым последователям Фридриха: прусским солдатам. — Я часто говорю себе: «Разве не были здесь настоящие священники и добродетельные мученики того громко болтающего гнилого поколения!» И так оно идет; когда закончиться, или в чем закончиться, Бог знает.

Прощайте, дорогой Эмерсон. Болван (по ошибке) был впущен, и потратил все мое время. Благо да пребудет всегда с вами и вашими.

—Т. Карлейль

CLI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 19 April, 1853

Мой дорогой друг, — так как я нахожу, что никогда не пишу письмо, кроме как по требованию Пенни Пост, — которая является чумой века, — я думал в последнее время о том, чтобы переправиться в Англию, чтобы извиниться перед вами за мою небрежность вашего предписания, которое так польстило мне своей привязанностью год назад. Я должен был писать раз в месяц. Мое собственное непослушание удивительно, и объясняет мне все грехи упущения всего мира. Легкость, с которой мы можем позволить прийти в упадок такому таинству, как обмен приветствиями в короткие периоды, есть своего рода великодушие, и должно быть удивительным аргументом «Бессмертия»; и я удивляюсь, как это ускользнуло от внимания философов. Но что я имел, дорогой мудрый человек, сказать вам? Что, кроме того, что жизнь все еще терпима; все еще абсурдно сладка; все еще многообещающа, многообещающа, для доверчивого безделья; — но шаг мой сделан в истинном направлении, или ясное решение какого-либо малейшего секрета, — никакого вообще. Я строчу всегда немного, — гораздо меньше, чем прежде, — и я сделал в течение года или восемнадцати месяцев главу о Судьбе, которую — если мы все проживем достаточно долго, то есть, вы, и я, и глава — я надеюсь послать вам в хорошем печатном виде. Утешайте себя — как вы будете — вы переживете чтение, и будете верным доказательством того, что орех не расколот. Ибо когда мы узнаем, что такое Судьба, я полагаю, Сфинкс и мы покончены; и Сфинкс, Эдип, и мир должны, по праву, скатиться вниз по крутому склону в море.

Но я собирался сказать, мое пренебрежение вашей просьбой покажет вам, как мало выпуклости в моих неделях и месяцах. Они едва ли различаются в памяти иначе, как бегущая ткань из ткацкого станка, яркая полоса для дня, темная полоса для ночи, и, когда она идет быстрее, даже они сливаются в бесконечный серый… Я ездил недавно в Сент-Луис и видел Миссисипи снова. Силы Реки, ненасытная жажда наций людей пожинать и лечить ее урожаи, условия, которые она налагает, — ибо она не уступает никакой инженерии, — достаточно интересны. Прерия существует, чтобы дать наибольшее возможное количество адипоцера. Ибо кукуруза делает свинью, свинья — экспорт всей земли, и вы увидите мгновенную зависимость аристократии и цивилизации от живых четырех ног. Рабочие люди, способность делать работу Реки, изобиловали. Ничего высшего нельзя было придумать. Америка неполна. Место для всех нас, так как она не закончилась, ни дала знака окончания, в барде или герое. Это дикая демократия, бунт посредственностей, и не ваши эгоистичные Италии и Англии, где век сублимируется в гения, и все население превращается в Падди, чтобы кормить его фарфоровые вены, путем переливания из их кирпичных артерий. Наши немногие прекрасные люди склонны умирать. Горацио Гриноу, скульптор, чей язык был гораздо хитрее в разговоре, чем его резец, чтобы резать, и который вдохновлял большие надежды, умер два месяца назад в сорок семь лет. Природа имеет только столько жизненной силы, и должна разбавить ее, если она должна быть умножена на миллионы. «Прекрасное никогда не бывает обильным». В целом, я говорю себе, что наши условия в Америке не легче или менее дороги, чем европейские. Ибо бедный ученый везде должен быть компромиссом или чередованием, и, после многих раскаяний, утешением себя тем, что была денежная честность, и что вещи могли быть хуже. Но нет; мы должны думать о гораздо лучших вещах, чем эти. Пусть Лазарь верит, что Небо не разлагается в личинок, и что герои не поддаются.

Клаф здесь, и приходит провести воскресенье со мной, время от времени. Он начинает иметь учеников, и, если его мужество выдержит, будет иметь столько, сколько хочет…. Я написал сотни страниц об Англии и Америке, и могу послать их вам в печати. А теперь будьте добры и напишите мне еще раз, и я думаю, я никогда не перестану писать снова. И передайте мое почтение Джейн Карлейль.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

CLII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 13 May, 1853

Дорогой Эмерсон, — вид вашего почерка был настоящим благословением для меня, после такого долгого воздержания. Вы не узнаете всех печальных размышлений, которые я сделал о вашем молчании в течение последнего года. Я никогда не сомневался в вашей верности сердца; вашем гениальном глубоком и дружеском признании моих крупиц достоинств, и моих крупиц страданий, трудностей и препятствий; вашем прощении моих ошибок; или, на самом деле, что вы когда-либо забудете меня, или перестанете думать по-доброму обо мне: но казалось, как будто практически Старость пришла на сцену здесь тоже; и как будто в целом человек должен решиться знать, что все это также замолчало, и может быть обладать отныне только на этих новых условиях. Увы, многое уходит, год за годом, в регионы Бессмертных; невыразимо прекрасное, но также невыразимо печальное. У меня не много голосов, с которыми можно общаться в мире. На самом деле у меня нет голоса вообще; и ваш, я часто говорил, был уникальным среди моих собратьев, от которого исходил полный ответ, и дискурс разума: одиночество, в котором человек живет, если у него есть хоть какая-то духовная мысль вообще, очень велико в эти эпохи! — Правда в том, более того, я купил очки себе около двух лет назад (плохой шрифт при свечах стал довольно хлопотным для меня); многое может лежать в этом! «Покупка вашей первой пары очков», — сказал я старому шотландскому джентльмену, — «важная эпоха; как покупка вашей первой бритвы». — «Да», — ответил он, — «но не совсем такая радостная, возможно!» — Ну, ну, я услышал от вас снова; и вы обещаете быть снова постоянным в письме. Должен ли я верить вам, в этот раз? Сделайте это, и пристыдите Дьявола! Я действительно убежден, что это сделает вам самому добро; и мне я знаю очень хорошо, и всегда знал, что это сделает. Тощая одинокость этого Полуночного Часа, в уродливом всеобщем храпящем гуле переполненного глубоко погруженного Потомства Адама, делает артикулированного говорящего драгоценным действительно! Сторож, что говоришь ты, тогда? Сторож, что с ночью?

Ваши беглые зарисовки огромной, неуправляемой Миссисипи и такой же огромной «образцовой республики» местами исполнены эпического духа — ganz nach meinem Sinne. Вижу, вы не расходитесь со мной во взглядах на этот последний чудовищный феномен, разве что в том, что касается внешней стороны, и в том, что принимаете его мирно, а не немирно. Увы, весь мир — это «республика посредственностей», и всегда ею был; вы можете увидеть, что такое и чем было его «всеобщее избирательное право», взглянув на весь этот безобразный океан грязи (с парой старых флюгеров наверху), который существует сейчас: мир целиком (если вдуматься) есть точный отпечаток людей целиком и того самого искреннего «избирательного права» сердца, языка и рук, на которое они оказались способны, бедняги! В прошлом году я был глубоко поражен Платоном и его представлениями о демократии: сущие «Памфлеты последних дней», saxa et faces (читайте faeces, если угодно), очищенные до эмпирейного сияния и молний богов! Я и сам вижу пользу во всем этом, неизбежность всего этого, но при нынешнем уровне, которого оно достигло, я нахожу это бедственным, ужасным и даже проклятым. Чтобы Иуда Искариот мог подойти и фамильярно хлопнуть Иисуса Христа по плечу; чтобы все самое небесное благородство было выброшено на грязные улицы, чтобы там толкаться локтями с самыми толстокожими обитателями хаоса и быть на каждом шагу втоптанным в сточную канаву и уничтоженным: увы, обратное всему этому было, есть и всегда будет напряженным усилием и самым священным сердечным помыслом каждого доброго гражданина в любой стране мира — и вновь проявится столь же заметно (прежде всего, как я полагаю, в Новой Англии и в Старой), как только этот зловонный, меланхоличный «дядюшкитомовский» дух будет окончательно отброшен! На что, думаю, потребуется еще немало времени. И на этом мы его оставим.

Прошлой осенью я ездил в Германию; не в поисках чего-то определенного, а скорее просто спасаясь от целых отрядов плотников, маляров, каменщиков и прочих, которые обосновались в этом бедном доме и до сих пор не закончили свой невообразимый дебош. Горе им — и никакого возвращения в эти мои бедные владения, пока я не уеду совсем! В Германии я нашел мало что, а от шести недель бессонницы в немецких постелях и прочего пострадал изрядно. По правде говоря, мне кажется, я до сих пор не вполне оправился. Рейн, по которому я честно поднялся от Роттердама до Франкфурта, стал, как я теперь понимаю, моим главным завоеванием — это, я полагаю, самая прекрасная река на Земле; мое первое представление о мировой реке. Она глубиной во много саженей, вдвое шире Темзы здесь в половодье; и катит свои воды, зеркально гладкие (если не считать того, что при ближайшем рассмотрении обнаружишь в ней десять тысяч мелких водоворотов), безмолвно, стремительно, мимо ухоженных берегов, через самое сердце Европы, через Средневековье, венчающееся с нынешним веком: такого образа спокойной силы (не говоря уже о других ее свойствах) я, как оказалось, никогда прежде не видел. Старые города тоже показались мне немного прекрасными, несмотря на мое нервное состояние; честные, добрые люди, но, увы, лишенные наших и ваших талантов к ведению дел — в конечном счете, это поистине болезненный недостаток. Кроме того, я побывал на двух полях сражений Фридриха: при Лобозице в Богемии и при Кунерсдорфе под Франкфуртом-на-Одере; но, особенно в последнем случае, не вынес из этого многого. Комната, где умер Шиллер, печальное придворное окружение Гёте; и, прежде всего, маленькая комната Лютера в Вартбурге (я, кажется, действительно прослезился там и поцеловал старый дубовый стол, будучи в весьма взвинченном состоянии) — я был убежден, что под этим небосводом нет сейчас места более святого, чем это. Среди людей я не встретил никого, кто показался бы мне хоть сколько-нибудь примечательным, — такова моя печальная участь! Ученых профессоров я видел мало, и этого малого было более чем достаточно. Тика в Берлине, старика, хромого, лежащего на диване, я полюбил, и люблю до сих пор; он — исключение, если бы я мог видеться с ним чаще. Но в целом «всеобщий пузеизм» показался мне настроением немецких, особенно берлинских, мыслителей; и у меня были весьма поразительные образцы этого рода — бессознательные образцы шарлатанства в четыреста лошадиных сил! Поистине, прусские солдаты с их разумным молчанием, с чертами действенного спартанства, которые я видел или вообразил в них, были теми людьми, что понравились мне больше всего. Но смотрите, мой лист закончился! Я все еще читаю, читаю, самые кошмарные книги о Фридрихе; но что касается писательства — Ach Gott! Никогда, никогда. Клоф, надеюсь, возвращается домой. Пишите скорее, если вы еще не заколдованы!

Всегда ваш, Т. Карлейль

CLIIa. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 10 August, 1853

Дорогой Карлейль, — Ваше добрейшее письмо, дату которого я не осмеливаюсь вспомнить — возможно, это был май, — я только что перечитал, и оно глубоко тронуло меня своим благородным трагическим тоном доброты ко мне, не без нового удивления моей строптивости и ужаса перед тем, что все это может навлечь на меня. Моя медлительность в письмах — это недуг, который поражает всю мою переписку, а не только с вами, хотя это обстоятельство не стоит упоминания, ибо, если бы я перестал писать всем остальным, у меня все равно осталась бы веская причина писать вам. Полагаю, причина этого упорства — страх вызвать отвращение у друзей, словно книга, всегда открытая на одной и той же странице. Ибо у меня есть опыт, что мой интерес к мыслям — и, возможно, только к новым мыслям и размышлениям — переживает интерес всех моих разумных соседей и, несомненно, оскорбляет своей нездоровой настойчивостью. Но хотя я и упрекаем ежедневным низведением к абсурдному одиночеству и множеством разочарований в интеллектуальных людях, и перед лицом особого ада, уготованного мне во вселенной Сведенборга, я все же укрепляюсь в своем безумии тем размахом и удовлетворением, которые нахожу в беседе раз или два в пять лет, если так часто; и так мы находим или выбираем то, что называем своим истинным путем, пусть даже это лишь путь с камня на камень или с острова на остров, в весьма грубой, ходульной и неистовой манере. При таком одиночестве и холодности вы можете судить, как я был рад видеть здесь Клофа, с которым установил некое подобие крепкой рабочей дружбы и который имел для меня большую непреходящую ценность. Если бы он не застал меня врасплох и не сбежал ночью, я бы сделал все, что мог, чтобы преградить ему путь. Я слишком уверен, что он не вернется. Первые месяцы включают в себя все шоки разочарований, которые могут вызвать отвращение у новичка. Сфера возможностей открывается медленно, но для человека его способностей и культуры — здесь довольно редких — с химической неизбежностью. Жираф, въезжающий в Париж, носил табличку: «Eh bien, messieurs, il n'y a qu'une bete de plus!». А оксфордцы в Лондоне дешевы; но здесь вечная экономика отправки вещей туда, где они нужны, предъявляет властные требования. Не позволяйте ему вернуться в Лондон. Он уже стал сердечно желанным для многих добрых людей и вскоре занял бы свое место. Он только что обосновался в моем доме и должен был приходить — этот веселый обманщик — раз в две недели на воскресенье; и его индивидуальность, и его национальность одинаково ценны для меня. Умоляю вас, не одобряйте его негероическое отступление.

Я недавно сделал один или два наброска на ваш счет, чего я ненавижу делать, как потому, что вы встречаете их так великодушно, так и потому, что вы никогда не даете мне возможности отплатить тем же, — и главным образом в случае с мисс Бэкон, у которой есть личная история, заслуживающая глубокого уважения, и которой можно было помочь, лишь облегчив ее занятия Шекспиром, в которых у нее вера и пыл первооткрывателя. Бэнкрофт должен был дать ей письма к Халламу, но дал одно сэру Г. Эллису. Эверетт, полагаю, дал ей одно к мистеру Гроуту; и когда я сказал ей, что помню из услышанного о Спеддинге, она жаждала увидеть его; этот доступ я не знал, как обеспечить, кроме как через вас. Она написала мне, что преуспевает во всем и только что получила приглашение встретиться со Спеддингом в вашем доме. Но не думайте, что я посылаю кого-то к вам бездумно; ибо я ценю ваше время по его значению для наций и отказываю гораздо большему числу писем, чем даю. Я не пришлю вам больше людей без веской причины.

Ваш визит в Германию сослужит вам службу, когда неприятности путешествия забудутся, и, вопреки вашим отговоркам, я готовлюсь читать вашу историю Фридриха. Вы закоренелый европеец и по праву стоите за свою политику, древности и культуру; и я давно перестал докучать вам Америкой, как будто это юмористическое повторение визита Джонсона в Шотландию. И все же со времен приключения Теккерея я часто думал, как вы перенесли бы эти боли и наказания; и рисовал ваш триумфальный марш. Я был в Нью-Йорке недавно, несколько дней, и наткнулся на некоторые следы Теккерея, который оставил хороший след в этой стране благодаря некоему мужественному выпаливанию своего мнения в различных компаниях, где такая честность была редкой и полезной. Мне жаль, что я ни разу не был в одном городе с ним, пока он был здесь. Надеюсь увидеть его, если он приедет снова. Нью-Йорк заинтересовал бы вас, как, говорят, заинтересовал его; вас — и меньше, и больше. «Общество» там по крайней мере самодовольно и самобытно; оно презирает Бостон и имеет весьма скромное мнение о Лондоне. Там уже есть вся игра и ярость, присущие большому богатству. Новое состояние сваливается в город каждый день; нет конца дворцам, нет конца бриллиантам, нет конца обедам и ужинам. Вся испанская Америка обнаруживает, что только в Соединенных Штатах, на всем континенте, есть безопасные инвестиции; и поэтому деньги тяготеют к Нью-Йорку. Южная нефть тоже входит как ингредиент и смазывает манеры и вкусы до такой степени, что Бостон ненавидят за чопорность, а превосходство в роскоши быстро достигается. Конечно, обеды, танцы, экипажи и т. д. — это исключительные блаженства, — и Теккерей не вылечит нас от этого недуга. Есть ли у вас врач, который может? Вы врач, и вы приедете? Если вы приедете, города выйдут вам навстречу.

И теперь я вижу, что у меня так много сказать вам, что я должен писать раз в месяц, и я должен начать с этого момента снова без промедления.

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

CLIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 9 September, 1853

Дорогой Эмерсон, — Ваше письмо пришло десять дней назад; очень доброе, и как бы поздно, безусловно, весьма желанное! Вам следует немного встряхнуться и действительно начать говорить со мной снова. Если мы стареем, это не причина, чтобы мы умолкали и становились совершенно непонятными друг другу. Увы, я не нахожу, что по мере взросления число членораздельно говорящих человеческих душ увеличивается вокруг меня пропорционально нечленораздельным и пустозвонным видам! Я часто бываю в высшей степени одинок в сердце; и сожалею о старых днях, когда мы чаще говорили вместе.

Я не покидал города в этом году вовсе; сопротивлялся призывам в Шотландию как веселого, так и печального характера (ибо Эшбертоны уехали в дом Джона О'Гроатса, или шотландскую Фулу, чтобы жить в деревне и охотиться; и, увы, в бедной старой Аннандейле, кажется, готовится трагедия для меня, и то, чего я боялся все свои дни, возможно, теперь приближается, ах мне!) — я чувствовал себя настолько совершенно разбитым и испытывал отвращение к шуму прошлогодних передвижений, что решил, что будет лучше сидеть упорно на месте и позволить моим мыслям улечься (в осадок и в ясность, как получится); и поэтому, несмотря на великие и особенные шумы, здесь я есть и остаюсь. Лондон — совсем не плохое место в эти месяцы — с его длинными чистыми улицами, зелеными парками, и никого в них, или никого, кого когда-либо видел раньше. Вне Ла-Траппа, который не подходит протестанту, пожалуй, нет места, где можно быть так совершенно одному. Я мог бы даже учиться, но, как я сказал, происходят шумы; последняя отчаянная судорожная попытка строительства — новый верхний этаж дома, из которого должен быть сделан один «просторный зал» (так они его называют, хотя он меньше двадцати футов в квадрате), где будет воздух ad libitum, свет с неба, и никакой звук, даже пушек Креморна, не найдет доступа ко мне больше! Таково пророчество; да даруют его боги! Мы увидим теперь примерно через месяц; — тогда прощайте растворные корыта навеки: — я терплю это, тем временем, как могу; мог бы побежать в некое сельское убежище неподалеку, если бы хотел в любое время; но пока не делаю: худший шум здесь — лишь пустяк по сравнению с шумом немецких гостиниц и ужасно визжащими, задыхающимися поездами; и человек не идет искать это, это здесь по своей воле, и для цели! Серьезно, у меня двенадцать лет была такая звуконепроницаемая недоступная квартира, задуманная в моей голове; и в прошлом году, под руководством бедного, беспомощного строителя, я окончательно отказался от нее: но Челси, как и Лондон в целом, раздуваясь, как будто он сошел с ума, становится с каждым годом шумнее; появился хороший строитель, и с последним приступом энтузиазма я заставил его. Мое мнение, он преуспеет; в этом случае это будет великое достояние для меня на всю оставшуюся жизнь. Увы, это не тот вид тишины, которого я мог бы желать и который когда-то мог получить — с зелеными полями и чистым небом в придачу! Но нужно брать то, что можно получить, — и благодарить богов. Даже так, мой друг. В течение примерно года этого чердачного святилища я надеюсь вымести много мусора из своего существования: на самом деле я уже, благодаря просто упорному спокойствию в таких обстоятельствах, какие есть, по сути становлюсь довольно здоровее в нервах. Какое дело бедному человеку до этих его нервов, до этого сумасшедшего глиняного табернакля его! Довольно, довольно; будет вся вечность, чтобы отдохнуть, как сказал Арно: «К чему такая суета, маленький сэр?»

Вы «извиняетесь» за то, что посылаете людей ко мне: о вы, маловерные! Никогда не мечтайте о такой вещи, нет, кого вы прислали? Лектора из Цинциннати* я обеспечил Оуэном; они были бы рады услышать его о кедровых лесах, о свиньях, делающих из гремучих змей бекон, и общем вопросе об адипоцере, в любой форме, в залах на Албемарл-стрит; — и он так и не появился. Что касается мисс Бэкон, мы находим ее, с ее скромным застенчивым достоинством, с ее твердым характером и странным предприятием, настоящим приобретением; и надеемся, что теперь увидим больше ее, теперь, когда она приехала ближе к нам, чтобы поселиться. Я в своей жизни не видел ничего столь трагически донкихотского, как ее шекспировское предприятие: увы, увы, не может быть ничего, кроме горя, труда и полного разочарования в нем для нее! Я бодро делаю, что могу; — что гораздо больше, чем она просит от меня (ибо я не видел более гордой молчаливой души); — но нет ни малейшей возможности истины в понятии, которое она приняла: и надежда когда-либо доказать это, или найти хоть малейший документ, который поддерживает это, равна надежде победить ветряные мельницы ударом копья. Мне часто искренне жаль бедную леди: но она не беспокоит никого своими трудностями, своими теориями; она должна испытать дело до конца, и милосердные души должны содействовать ей до тех пор.

————- * Мистер О. М. Митчелл, астроном. ————-

Клоф обосновался в своем офисе; привыкает к нему быстро (говорит он), и, кажется, преуспевает. Я мало вижу его до сих пор; я не пытался и не буду пытаться влиять на него в выборе стран; но я думаю, что он теперь, вероятно, продолжит здесь, и здесь тоже он может сделать нам немного добра. Об Америке, по крайней мере о Новой Англии, я могу заметить, он привез совершенно доброе, почти сыновнее впечатление — особенно о неком человеке, который живет в той части Земли. Больше силы его локтю! — Теккерей очень редко попадался мне с момента своего возвращения: он большой парень, душой и телом; многих дарований и качеств (особенно в линии Хогарта, с добавлением щепотки Стерна), огромного аппетита притом, и очень неопределенный и хаотичный во всех пунктах, кроме своего внешнего воспитания, которое достаточно фиксировано, и совершенно согласно современному английскому стилю. Я скорее боюсь взрывов в его истории. Большой, свирепый, плачущий, голодный человек; не сильный. Ay de mi! Но я должен закончить, я должен закончить. Ваше письмо пробудило во мне, во время чтения, одно безумное понятие. Я сказал себе: Ну, если я доживу до завершения этой невозможности Фридриха, или даже до того, чтобы бросить ее честно в огонь, почему бы мне не поехать, в мои старые дни, и увидеть Конкорд, Янкиленд, и того человека снова, в конце концов! — Прощайте, дорогой друг; все хорошее будет с вами и вашими всегда.

— Т. Карлейль

CLIV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 11 March, 1854

Дорогой Карлейль, — Вид мистера Сэмюэля Лоуренса, позавчера, в Нью-Йорке, и вашей головы среди его эскизов, заставил меня думать, что имело некоторую боль там, где должна быть только радость. Мистера Лоуренса я приветствовал по прибытии, по всем статьям. Я хочу видеть доброго человека, которого вы цените; и мне нравится, когда добрые англичане приезжают в Америку, которая, из всех стран, после их собственной, имеет лучшие права на них. Он обещает приехать и увидеть меня, и начал наиболее благоприятно в Нью-Йорке. Что касается вас, — у меня слишком много конституционного уважения и —-, чтобы не чувствовать раскаяния за свои недостатки и медлительность, и я помню максиму, которую французы украли у наших индейцев, — и она стоила того, чтобы украсть, — «Пусть трава не растет на пути дружбы». Ах! мой храбрый гигант, вы никогда не сможете понять молчания и воздержания таких, как не гиганты. Тем, кому мы обязаны привязанностью, давайте будем немы, пока не станем сильными, хотя бы мы никогда не стали сильными. Я ненавижу мямлящих и болезненных любовников. Я ненавижу судороги во всех людях — больше всего в себе.

И все же я был бы вынужден писать без Сэмюэля Лоуренса; ибо я недавно заглянул в «Иезуитизм», «Памфлет последних дней», и обнаружил, почему вам так нравятся эти бумаги. Я думаю, вы очистили свои одежды; это довольно хорошее меньшинство из одного, провозглашающее с блестящим злорадством то, что будет всеобщим мнением следующего издания человечества. И здравый смысл был так очевиден, что я почувствовал, что сверхбоги также очистили свои одежды перед этим поколением, не оставив себя без свидетеля, хотя без этого единственного голоса, возможно, я бы не оправдал их. Также я прощаю мир, который читает книгу, как будто не читает ее, когда вижу ваши закоренелые настроения. Это требовало мужества и требовало условий, которые фельетонисты не те люди, чтобы называть или квалифицировать, это писание Рабле в 1850 году. И делать это в одиночку. — Вы должны даже настроить свой тон, чтобы соответствовать себе. Мы должны позволить арктическим навигаторам и глубоководным ныряльщикам носить, какие удивительные пальто, и есть, какие мяса — пшеницу или кита — они хотят, без критики.

Я читал дальше, вбок и назад, в этих памфлетах, не исчерпывая их. Я не перестал думать о великом теплом сердце, которое посылает их, и которое я, вместе с другими, иногда помечаю сатирой, и тем, что оно недостаточно теплое для этого бедного мира; — я тоже — хотя я знаю его таяния по отношению ко мне. Затем я узнал, что газеты объявили о смерти вашей матери (о чем я случайно услышал на Рок-Ривер, Иллинойс), и что вы и ваш брат Джон были с ней в Шотландии. Я помнил, что вы однажды и снова говорили о ней мне, и ваши опасения по поводу события, которое произошло. Я могу хорошо поверить, что вы были опечалены. Лучший сын — не достаточно сын. Моя мать умерла в моем доме в ноябре, которая жила со мной всю мою жизнь, и сохраняла свое сердце и ум ясными, и своими собственными, до конца. Очень необходимо, чтобы у нас были матери — мы, которые читаем и пишем, — чтобы удержать нас от превращения в бумагу. Я обнаружил, что возраст не сделал того, чтобы она умерла, не причинив мне боли. В моих путешествиях недавно, когда я думаю о доме, сердце вынимается.

Мисс Бэкон написала мне в радостной полноте о сердечной доброте и помощи, которую она нашла у ваших рук, и у вашей жены; и я никогда не благодарил вас, и тем более не признавал ее обильное письмо — обильное желаемыми деталями. Клоф тоже писал о вас, и я не писал ему с момента его возвращения в Англию. Вы увидите, как тотально мое окостенение. Тем временем у меня нет ничего, чтобы сказать вам, что может объяснить этот легкий паралич. Я работал некоторое время над своими английскими заметками с целью печати, но был вынужден оставить их, чтобы пойти прочитать несколько лекций в Филадельфии и некоторых западных городах. Я поехал на северо-запад в великие страны, которые я не посещал раньше; ехал один день, по вине сломанных железных дорог, на санях, шестьдесят пять миль через снег, по озеру Мичиган, (видя, как прерии и дубовые просеки выглядят зимой,) чтобы достичь Милуоки; «мир там был сделан в больших лотах», как сказал мне поселенец. Фермер, как он сейчас колонист и извлек из своих местных нужд большие дозы энергии, интересен, и делает героический век для Висконсина. Он живет на оленине и перепелах. Меня ценили, как единственного человека пера в пятистах милях, и по редкости стоящего больше, чем оленины и перепелов.

Грили из «Нью-Йорк Трибьюн» — правый духовный отец всего этого региона; он печатает и распространяет сто десять тысяч газет в один день — множество из них в этих самых частях. Он опередил меня на несколько дней, и люди стекались вместе, проходя тридцать и сорок миль, чтобы услышать, как он говорит; как было правильно, ибо он делает все их мышление и теорию за них, за два доллара в год. Кроме колонистов, я не видел ни одного человека. «В прерии нет поющих птиц», — я действительно слышал. Вся жизнь земли и воды не дистиллировала никакой мысли. Моложе и лучше, я, без сомнения, был бы замучен читать и говорить их смысл за них. Теперь я только смотрел на них и их безграничную землю.

Одно доброе слово закрыло ваше письмо в сентябре, которое должно было иметь мгновенный ответ, а именно, что вы могли бы приехать на запад, когда Фридрих будет закончен. Ускорьте Фридриха, тогда, по всем причинам и для этого! Америка растет яростно, город и штат; новый Канзас, новая Небраска вырисовываются в эти дни, порочные политики кипятят жалкую судьбу для них уже в Вашингтоне. Политики будут сварены, штаты сбегут, пожалуйста, Бог! Борьба раба и свободного человека приближается, вопрос остро, будет ли отменено рабство или свобода. Приходите и посмотрите. Богатство, которое всегда интересно, ибо от богатства власть отказывается быть разведенной, находится в новом масштабе. Калифорнийские кварцевые горы сброшены в Нью-Йорк, чтобы быть переложенными архитектурно вдоль берега от Канады до Кубы, и оттуда на запад к Калифорнии снова. Джон Булль интересует вас дома, и является всем вашим предметом. Приходите и посмотрите на Джонатанизацию Джона. Что, вы презираете все это? Ну, тогда, приходите и посмотрите на несколько добрых людей, невозможных быть увиденными на любом другом берегу, которые сердечно и всегда приветствуют вас. Здесь есть очень серьезный прием для вас. И я тоже проснусь от сна. Моя жена умоляет, чтобы приглашение пошло от нее к вам.

Верно ваш, Р. У. Эмерсон

CLV. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 8 April, 1854

Дорогой Эмерсон, — Это было утро, не похожее ни на какое другое, которое лежало вокруг него, утро, которое нужно отметить белым, то одно, около недели назад, когда ваше письмо пришло ко мне; слово от вас еще раз, после такого долгого молчания! В целом, я воспринимаю, что вы не откажетесь полностью отвечать мне, но будете пробуждать себя время от времени к слову человеческого братства от моего имени, до тех пор, пока мы оба продолжаем на этой планете. И я объявляю, Небеса вознаградят вас; и что касается меня, я буду благодарен за то, что получаю, и покорным задержкам и всему: все хорошо по сравнению с плоской нехваткой в этом отношении. Остается правдой, и останется, что я часто говорил вам, что должным образом нет голоса в этом мире, который был бы полностью человеческим для меня, который полностью понимает все, что я говорю, и с ясным сочувствием и смыслом отвечает мне, но ваш голос только. Это любопытный факт, и не совсем радостный для меня. Одиночество, тишина моей бедной души, в центре этого ревущего водоворота, называемого Вселенной, велика, всегда, и иногда странна и почти ужасна. У меня есть два миллиона говорящих двуногих без перьев, близко у моего локтя, тоже; и из них часто трудно для меня сказать, являются ли так называемые «мудрые» или почти профессионально глупые более невыразимо непродуктивными для меня. «Тишина, Тишина!» — я часто говорю себе: «Будь тихим, ты, бедный дурак; и приготовься к той Божественной Тишине, которая теперь недалеко!» — В целом, пишите мне, когда можете; и не уставайте от добрых дел.

У меня были печальные вещи, чтобы делать и видеть с тех пор, как я писал вам: потеря моей дорогой и доброй старой Матери, которая не могла быть пощажена мне навсегда, пришла больше как своего рода полное банкротство на меня, чем можно было ожидать, учитывая ее возраст и мой. О те последние два дня, то последнее Рождественское воскресенье! Она была истинной, благочестивой, храброй и благородной Матерью для меня; и теперь все кончено; и Прошлое все стало бледным и печальным и священным; — и всепожирающая мощь Смерти, то, что мы называем Смертью, никогда не выглядела такой странной, жестокой и невыразимой для меня. Нет, не жестокой совсем, позвольте мне сказать: огромной, глубокой, невыразимой, это слово. — Вы тоже потеряли свою добрую старую Мать, которая оставалась с вами, как моя, ясной до конца: увы, увы, это старейший Закон Природы; и он приходит на каждого из нас со странной оригинальностью, как будто это никогда не случалось раньше. — Вперед, однако; и больше никаких сетований; не больше, чем нельзя помочь. «Рай находится под тенью наших мечей», — сказал Эмир: «Вперед!» —

Я не делаю пути в моей Прусской Истории; я бурю и копаю с трудом через невыразимейшую массу мертвого мусора, который даже не английский, который немецкий и нечеловеческий; и едва ли из десяти тонн ученой пустоты можно просеять один старый ржавый гвоздь. Ибо я был назад так далеко, как Пифей, который, первый из говорящих существ, увидел Тевтонские Страны; и я допрашивал все виды вымерших немецких теней, — которые отвечают только бормотанием. И в целом Фриц сам не достаточно божественен для меня, далеко от этого; и я становлюсь старым, и тяжелым сердцем; — и короче, чаще всего кажется мне, что я никогда не напишу ни слова об этом деле; и снова честно попал в элемент НЕВОЗМОЖНОГО. Очень хорошо: мог ли я помочь этому? Я могу по крайней мере быть честно тихим; и «нести свою нищету с достоинством», как вы однажды сказали. Непреодолимая трудность Фридриха в том, что он, подлинный маленький луч Истинного и Вечного, который был в нем, лежал встроенным в гнилой Восемнадцатый Век, такой Океан грязного ничтожества, обманов и скандальных лицемерий, как никогда не волновался в мире раньше; и что во всем, что я могу найти еще написанным или записанным о нем, он все еще, для всех намерений и целей, наиболее трагически лежит ТАМ; — и не должен лежать там, если какая-либо польза когда-либо должна быть получена от него, или по крайней мере от писания о нем; ибо что касается его, он со своей работой достаточно безопасен для нас, далеко в другом месте. — Жалейте меня, жалейте меня; я не знаю, на какую руку повернуться; и имею такой Хаос, заполняющий всю мою Землю и Небеса, как редко видели в Британской или Иностранной Литературе! Добавьте к чему, Священная Сущность, Литература сама по себе, не становится более почтенной для меня, но меньше и все меньше: добрые Небеса, я чувствую часто, как будто не было более безумного набора пузырей, кувыркающихся на волнах общего Бедлама в этот момент, чем даже Литературные, — дорогие по два пенса за гросс, я должен сказать, если только нельзя уничтожить их покупкой на этих легких условиях! Но не говорите этого в Гефе; пусть это будет печальным семейным секретом.

Я улыбаюсь, с своего рода серьезной радостью, над вашими американскими спекуляциями, и дикими стремительными портретами вещей, как они есть с вами; и узнаю хорошо, под вашей легкой карикатурой, очертания прямо истинной картины, которая часто делала меня печальным и мрачным в последние годы. Да, я считаю, что «Битва Свободы и Рабства» очень далека от завершения; и что судьба бедной «Свободы» в ссоре очень сомнительна действительно! Увы, есть только одно Рабство, как я писал где-то; и это, я думаю, поднимается к высоте, которая может принести удары, чтобы нести на нем снова! Тем временем, терпение; для нас нет ничего другого назначенного. — Скажите мне, однако, что стало с вашей Книгой об Англии? Мы будем действительно обязаны вам за это. Кусок ее прошел через все Газеты, несколько лет назад; что было действительно уникальным для ее причудливого доброго прозрения, юмора, и других качеств; как офорт Холлара или Дюрера, среди континентов подлого мазания, которые называются «картинами» в настоящее время. Приходите, Приходите; дайте нам Книгу, и не медлите! —

Мисс Бэкон сбежала в Сент-Олбанс (место Великого Бэкона) пять или шесть месяцев назад; и там работает над своей Шекспировской Проблемой, из глубин своего собственного ума, пренебрежительная по-видимому, или отчаявшаяся и беззаботная, всех доказательств из Музеев или Архивов; у меня не было ответа от нее с тех пор, как до Рождества, и теперь потерял ее адрес. Бедная Леди: я иногда молча желаю, чтобы она была в безопасности дома снова; ибо действительно не может быть более безумного предприятия, чем ее нынешнее, быть хорошо изображенным. Прощайте, мой Друг; я должен остановиться здесь. Пишите скорее, если у вас есть какое-либо милосердие. Хорошее будет с вами всегда.

— Т. Карлейль

CLVI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 17 April, 1855

Мой Дорогой Друг, — В этот восхитительный весенний день, я буду повиноваться прекрасным голосам ветров, долго не повиновавшимся, и обращусь к вам; ни облако часа, глядя на письма в моем ящике, чтобы узнать, если двенадцатимесячный период был позволен истечь с тех пор, как это запоздалое письмо было должно. Мистер Эверетт прислал мне однажды письмо, которое он получил от вас, содержащее доброе сообщение мне, которое доставило мне удовольствие и боль. Я вернул письмо с благодарностями, и с обещаниями, что я не буду грешить больше. Мгновенно, я был унесен, «штормовым крылом Судьбы», из моей цепи, и закручен, как сухой лист, через Штат Нью-Йорк.

Теперь дома снова, я читаю Английские Газеты, со всем миром, и претендую на воображаемую привилегию над моими соотечественниками, что я вращаюсь там в большой части моего друга. Уорд сказал мне вчера, что звезда Карлейля ежедневно восходила. Ибо К. сказал годы назад, когда все люди думали, что он сумасшедший, то, что остальные смертные, включая Газету Таймс, наконец подошли достаточно близко, чтобы увидеть глазами, и поэтому поверить. И однажды, в Филадельфии, вы должны были услышать мудрого молодого Филипа Рэндольфа защищать вас против моих возражений. Но когда у меня есть такое свидетельство, я говорю себе, высоко видящий сурово требовательный друг, которого я выбрал, и который выбрал меня, двадцать лет и более назад, находит меня тяжелым и молчаливым, когда весь мир выбирает и любит его. Тем не менее я не изменился. У меня та же гордость в его гении, то же сочувствие с Гением, который управляет его, старая любовь со старыми ограничениями, хотя любовь и ограничение все нерассказанные. И я вижу хорошо, каким куском Провидения он является, каким материальным он является для времен, которые всегда должны иметь соло Сопрано, чтобы сбалансировать рев Оркестра. Соло поет тему; оркестр ревет антагонистически, но следует. — И не поместил ли я его в мою Главу «Английских Духовных Тенденций», со всей благодарностью Вечному Создателю, — хотя глава лежит нерожденной в сундуке?

Хорошо для нас оправдываться, и латать обещаниями. Мы будем делать как прежде, и наука — фаталист. Я следую, я нахожу, судьбам моей Страны, в моих самых частных путях. Американец — пионер и человек на все руки, и читает свою газету в субботу вечером, как фермеры и лесорубы делают. Мы восхищаемся [греческим], и намерены дать нашим мальчикам великую привычку; но мы только набрасываем, что они могут сделать. Никакого досуга, кроме как для сильных, у проворных нет. — Я должен сказать вам, что я делаю, или я должен был иметь сказать вам, что я сделал. Но что могу я? та же уступка легкомыслию времен, шум Америки приходит снова. Я даже бежал на неправильные темы для моей скупой Музы, и трачу свое время от моих истинных исследований. Англию я вижу как ревущий вулкан Судьбы, который угрожает зажарить или задушить бедных литературных Плиниев, которые подходят слишком близко для просто цели репортажа.

Я даже вообразил, что вы сделали мне вред ценным подарком Энтони Вуда; — который, и подобные которому, я принимаю лотофагическое удовольствие в поедании. Тем не менее это измерение по внешности, измерение по часам и дням; истинная мера совсем другая, ибо жизнь берет свой цвет и качество не от дней, а от рассветов. Просветленные интервалы подобны моментам тонущих людей, эквивалентны предыдущим годам. Кроме того, Природа использует нас. Мы живем мало для себя, много для наших детей, и незнакомцев. Каждый человек — еще один кусок глины, чтобы держать мир вместе. Это в силе Духа тем временем сделать ему богатые репризалы, — которые он доверяет, будут где-то сделаны. — Ах, мой друг, у вас есть лучшие вещи, чтобы послать мне слово, чем эти размышления лени. Фридрих воссоздан? Фридрих Великий?

Забудьте мои недостатки и пишите мне. Мисс Бэкон посылает мне слово, снова и снова, о вашей доброте. Против надежды и зрения она должна делать замечательную книгу. У меня есть письмо от нее, несколько дней назад, написанное в полной уверенности в успехе! Добрейшие воспоминания вашей жене и вашему брату.

Верно ваш, Р. У. Эмерсон

CLVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 18 May, 1855

Дорогой Эмерсон, — В прошлое воскресенье Клоф был здесь; и мы говорили о вас, (много к вашей дискредитации, вам не нужно сомневаться,) и как скупы в пути Писем вы выросли; когда, на следующее утро, ваше Письмо само появилось. Спасибо, спасибо. Вы не знаете в малейшей степени, я воспринимаю, ни можете быть сделаны понять совсем, как незаменимы ваши Письма для меня. Как вы есть, и были долгое время, тот из всех сыновей Адама, кто, я чувствовал, полностью понимал, что я говорил; и отвечал с истинно человеческим голосом, — невыразимо утешительным для бедного человека, в его одиноком паломничестве, к вечеру дня! Так много голосов не человеческие; но более или менее бычьи, свиные, собачьи; и душа умирает в печали в звуке их, и сводится к диалогу с «Тишинами», который имеет очень абстрактную природу! — Ну, пишете ли вы мне или нет, я оставляю за собой привилегию писать вам, до тех пор, пока мы оба продолжаем в этом мире! Как благотворные Присутствия исчезают от меня, одно за другим, те, что остаются, более драгоценны, и я не расстанусь с ними, не с главным из них, сверх всего.

Этот последний год был более мрачным одиноким для меня, чем любой, который я могу вспомнить долгое время. Я не ездил в Страну вовсе летом или зимой; отказался даже от моего Рождества в Грейндж с Эшбертонами — это была слишком печальная годовщина для меня; — я сидел здесь на своем чердаке, извиваясь и борясь на худших условиях с Задачей, которую я не могу сделать, которая обычно кажется мне не стоящей того, чтобы делать, и все же должна быть сделана. Это действительно условия. У меня никогда не было такого дела в моей жизни раньше. Фридрих сам — довольно маленький человек для меня, правдивый, храбрый, непобедимый в своей маленькой сфере; но он не поднимается в эмпирейные регионы, или не зажигает мое сердце вокруг него совсем; и его история, на которой есть вагоны скучных плохих книг, является наиболее вывихнутым, неуправляемо бессвязным, совершенно пыльным, бесплодным и нищенским производством современных Муз, как дано до сих пор. Ни один человек гения никогда не видел его глазами, кроме дважды Мирабо, по полчаса каждый раз. И несчастные Книги не имеют индексов, никакой точности деталей; и я далеко от Берлина и места информации; — и, короче, буду побит жалко этим неразумным предприятием в мои старые дни; и (в конце концов) соглашусь быть таковым, и пройду через это, если смогу, прежде чем умру. Это упорство — одно качество, которое я все еще показываю; все мои другие качества (надежда, среди них) часто кажутся довольно много попрощавшимися со мной; но необходимо держаться за это последнее. Молитесь за меня; я не буду жаловаться больше в настоящее время. Генерал Вашингтон получил свободу Америки — главным образом этим уважаемым качеством, о котором я говорю; ни история Фридриха не может быть написана, в Челси в 1855 году, кроме как против надежды, и путем посадки себя на это крайне упрямым образом.

Мы все собираем шерсть здесь, с широкими глазами и удивленными умами, в единственной степени, с тех пор как вы слышали в последний раз от меня! «Балаклава», я могу воспринимать, вероятно, будет существительным в английском языке отныне: это в правде выражает кратко, что серьезный ум будет испытывать везде в английской жизни; если его душа поднимется хоть немного выше хлопка и расписки, человек должен объявить это все Балаклавой эти многие годы. Балаклава теперь уступающая, под давлением дождей и неожиданного транзита тяжелых вагонов; чавкающая сама вниз в простые грязевые заливы, — к бездонному Бассейну, если какой-либо пол не будет найден. Для меня это не по сути новое явление, только крайне отвратительное. Altum Silentium, что еще я могу ответить на это в настоящее время? Турецкая Война, предпринятая под давлением простой мобильности, казалась мне предприятием, достойным Бедлама с самого начала; и этот метод ведения ее, без какого-либо генерала, или с простым кушаком и треуголкой для одного, того же блока материала. Ach Gott! Не является ли Анархия, и парламентское красноречие вместо работы, продолжавшееся полвека везде, красивым куском дела? Мы в союзе с Луи Наполеоном (джентльмен, который показал только качества взломщика до сих пор, и требуется теперь показать героические, или идти к Дьяволу); и под Марешалем Сен-Арно (который был когда-то учителем танцев в этом городе, и продолжал вором во всех городах), Командующий описания Игрока-Пирата, напоминающий Генерала, как Александр Дюма делает Данте Алигьери, — мы попали в очень странную проблему действительно! — Но есть что-то почти грандиозное в упрямом толстобоком терпении и настойчивости этого Английского Народа; и я не сомневаюсь, но они проработают себя через в одной моде или другой; нет, вероятно, получат много пользы из этой удивительной пощечины их самоуспокоенности перед всем миром. Они не закончили еще, я рассчитываю, ни в коем случае: они, однако, предупреждены постыдным и убедительным образом, среди смеха наций, что они совершенно на неправильной дороге это долгое время (двести лет, как я рассчитывал часто), — и я содрогаюсь думать о погружении и борьбе, которые они должны будут войти в приблизительно правильную снова. Молитесь за них тоже, бедные глупые перекормленные тяжело нагруженные души! — Прежде чем моя бумага совсем закончится, я должен от своего имени, и того избранной компании других, спросить строго Р. У. Э. почему он не дает нам ту маленькую Книгу об Англии, которую он обещал так долго? Я очень серьезен в сказании, я сам хочу много видеть ее; — и что я не могу видеть никакой причины, почему мы все не должны, без задержки. Выведите ее, я говорю, и напечатайте ее, tale quale. Вы никогда не получите ее в малейшей степени как то, что вы желаете ее, ясно нет! Но я рискую гарантировать, она достаточно хороша, — далеко слишком хороша для читателей, которые должны получить ее. Такая пачка болванов, и нелояльных и сбитых с толку несчастных, которые не знают свою правую руку от левой, как наполняют меня удивлением, и все больше и больше теряют всякое уважение от меня. Опубликуйте Книгу, я говорю; давайте иметь ее и так покончим! Прощайте, мой дорогой друг, на этот раз. У меня была тысяча вещей больше, чтобы написать, но потратил свой лист, и должен закончить. Я возьму другой до того, как долго, что бы вы ни делали. В моих одиноких мыслях вы никогда не отсутствуете долго: Valete все вы в Конкорде!

— Т. Карлейль

CLVIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 6 May, 1856

Дорогой Карлейль, — от сил времени и жизни нет спасения, и мы пишем письма не богам и не друзьям, а лишь поверенным, домовладельцам и арендаторам. Но плоскости и помосты, на которых все мы стоим, остаются прежними, и мы вечно ждем схождения небес, которое должно приобщить нас к первым из названных. Когда я надолго перестал писать вам, я сказал себе: «Если здесь случится что-то действительно хорошее — какой-нибудь проблеск здравого смысла или добродетели в нашей политике, или великий смысл в книге, — я немедленно отправлю это грозному человеку; но не буду каждый месяц повторять ему, что новостей нет». Поблагодарите меня за мое решение и за то, что я хранил его всю долгую ночь. — Прошлым летом в Нью-Йорке вышла одна книга, неописуемый монстр, который, однако, обладал страшными глазами и буйволиной силой и был бесспорно американским, — я думал послать ее вам; но книга так плохо была принята теми немногими, кому я ее показал, и в ней так не хватало морали, что я этого не сделал. И все же теперь я снова верю, что сделаю это. Она называется «Листья травы», была написана и напечатана поденщиком-печатником из Бруклина, Нью-Йорк, по имени Уолтер Уитмен; и после того как вы заглянете в нее, если решите, как это может случиться, что это всего лишь опись аукциониста на складе, вы можете раскурить ею свою трубку.

Завтрашним пароходом в Ливерпуль, а затем в Швейцарию и Германию по совету врачей отправляется миссис —-, и я не могу отпустить ее, не попросив вас отложить перо, закрыть на час немецкую историю и продлить свою прогулку до ее покоев, где бы они ни находились. Вот вам кусочек республиканизма, чтобы увидеть и услышать! Десять или пятнадцать лет назад эта особа была прекраснейшей из женщин, и ее речь и манеры до сих пор могут дать вам некоторое представление об этом. Она всегда жила среди достойных людей и в своем положении является центром того, что называют высшим обществом, где ее большое сердце создает некое сияние и утонченность. Она — одна из леди, созданных самой природой, и когда я слышу, как она рассказывает не знаю какие истории о своих друзьях, или своих детях, или своих подопечных, я нахожу в этом трогательное красноречие, которому не знаю равных. Но полагаю, вам никогда не доведется его услышать. Каждый американец в Лондоне немного не на своем месте, и, без сомнения, ее окружение выросло вместе с ней. Ее муж — банкир, связанный делами с вашим —-, человек изящного ума и вкуса, а его дом — прибежище для достойных людей. Торвальдсен в свое время выделял миссис —- в Риме своим вниманием. Пауэрс, скульптор, создал ее восхитительный бюст; Клаф и Теккерей расскажут вам о ней. Дженни Линд, как и все остальные, была очарована ею и вышла замуж в ее доме. Разве Генри Джеймс не в Лондоне? Он хорошо ее знает. Если Теннисон приедет в Лондон, пока она там, ему стоит увидеть ее ради своих «Лэ о добрых женщинах». А теперь, пожалуйста, прочтите эти строки мудрым и добрым ушам Джейн Карлейль и спросите ее, не совершил ли я ошибку, дав моей подруге рекомендательное письмо к ней? Я не мог просить о большем, чем чтобы каждая из этих дам предстала перед другой такой, какой каждая предстала передо мной.

Зимой я видел Теккерея, и он сказал, что приедет навестить меня здесь, в апреле или мае; но он, кажется, все еще на Юге и Западе. Не считайте меня из-за моей сдержанности менее жаждущим писем. Я скорблю о нехватке и утрате и собираюсь писать снова, чтобы получить весточку от вас.

Всегда преданный вам, Р. У. Эмерсон

CLIX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 20 July, 1856

Дорогой Эмерсон, — Ваше письмо было для меня желанным после долгого перерыва; таким же желанным, каким сейчас вообще может быть любое человеческое письмо. Эти многие месяцы и годы я был погружен в такие катастрофические водовороты чужеземных бедствий, о которых вы знаете, пока не заболел и не стал почти сломленным духом, и моя жизнь (если бы не этот единственный интерес — решение задачи, которую я считаю невыполнимой, а если бы она и была выполнима, то имела бы малую ценность!) стала для меня обременительной и бессмысленной. Я так редко слышу голос великодушного Брата-Человека, обращающего ко мне хоть слово: девяносто девять сотых писем, которые я получаю, — это назойливое хватание меня за пуговицу, относительно которого единственная задача — как бы снова благопристойно освободиться; что сказать, чтобы скорее положить конец вторжению, — если только молчание не будет лучшим способом. К последнему я часто в своей печали прибегаю, невзирая на все известные риски. «Мы должны платить дань Времени»: о да, да; — и все же я буду верить, что, пока мы продолжаем существовать вместе в этой сфере вещей, для меня всегда найдется потенциальное письмо из Новой Англии, и мир не станет безвозвратно немым. Лучшее в том, что я через два дня собираюсь в Шотландию, в глубокое уединение, на пару месяцев к заливу Солуэй: мне абсолютно необходимо, чтобы из меня выдуло пыль, а мои безумные нервы отдохнули (ничего другого, что было бы совсем не так, нет): эта злосчастная «Жизнь Фридриха» теперь действительно должна попасть в руки печатника; — поскольку хорошая книга о нем невозможна, будет сделана плохая, и мое бедное существование избавится от нее: — для чего великой целью считаются два месяца добровольного оцепенения в качестве справедливого предисловия. Через год (если Судьба позволит мне жить) я надеюсь, что большая часть мусора снова будет сметена в хаос. Несчастье, что его вообще когда-либо выкапывали, большую его часть!

Ваша миссис —- должна была получить наш лучший прием ради того, кто ее прислал, даже если бы не было ничего больше: но Леди так и не показалась; и я долго не мог найти никаких следов — а потом это был самый слабый и отдаленный след, словно через двойное отражение — ее местонахождения: слишком отдаленный, слишком трудный для меня, кто в последнее время не делает визитов даже раз в полгода. Я намеревался отправиться на поиски (у меня никогда не было адреса); но еще не успел собраться для этого Предприятия, когда сама миссис —- написала, что была нездорова, что собирается прямо в Париж и увидит нас по возвращении. Да будет так: — молю лишь о том, чтобы я не отсутствовал в следующий раз! Я не видел и не слышал ничего определенного о мисс Бэкон последние полтора года: я часто спрашиваю себя, что стало с этой бедной Леди, и хотел бы знать, что она снова в безопасности среди своих друзей. Я даже потерял адрес (который, во всяком случае, вероятно, не был постоянным); возможно, я мог бы найти его на глаз, — но это в пяти милях отсюда; а мой non-plus-ultra последние годы не превышает и половины этого расстояния. Увы!

Мое время вышло и даже больше; и Хаос снова наступил, окружая меня в виде «упаковки», в тысячах обличий! — Браунинг придет сегодня вечером попрощаться. Вы вообще знаете Браунинга? Он сложен, но его стоит знать. — А что насчет «Рассуждения об Англии» некоего человека? Стыд! Мы постоянно слышим о нем как о «вышедшем»; а оно упорно остается «внутри». Прощайте, мой друг.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CLX. Карлейль — Эмерсону

The Gill, Cummertrees, Annan, N.B.
28 August, 1856

Дорогой Эмерсон, — Ваше письмо приземлилось здесь вчера; подобно крылатому Меркурию, принеся с собой «воздух Небес» (в некотором смысле) вместе с новостями. Я очень хорошо понимаю вашу нерасположенность писать; мы должны подчиниться ей, как закону Хроноса (старейшего из богов); но я буду всегда роптать: «Это такая жалость, какой нет почти ни об одном другом человеке!» — Вы гражданин «Республики» и, возможно, воображаете себя республиканцем в высшей степени: тем не менее я заметил, что нет человека, от которого я был бы так уверен всегда получить нечто царственное: — и когда ваша огромная нечленораздельная Америка устроится в королевства Нового Образца, подходящие для этих Веков, которые сейчас все находятся в процессе Линьки и в промежутке ужасно похожи на путь к Дьяволу, — тогда Америка, и все нации через нее, будут должны человеку Эмерсону долг, гораздо больший, чем они или он сами хоть сколько-нибудь осознают в настоящее время! Это я считаю (для себя) установленным фактом. За что я, по крайней мере, благодарен и давно уже.

————- * Сейчас оно отсутствует. ————-

Мне очень приятно знать, что эта английская [книга], так долго мерцавшая в наших ожиданиях и всегда отзываемая назад, наконец-то действительно появится: хотел бы я заполучить свой экземпляр: нет Книги, которая подошла бы мне лучше именно сейчас. Но мы должны подождать четыре недели, пока вернемся в Челси, — если только я не найду надежную руку, чтобы извлечь ее из мусора, который там накопится, и переслать по почте. Вы говорите так, будто в этой Книге сказано нечто ужасное о моем собственном священном «я»: Мужайтесь, мой Друг, это будет самым чудесным событием — встретить что-либо сказанное вами, что причиняет мне вред; будет ли вкус этого немедленно сладким или горьким, я приму это с благодарностью, можете не сомневаться, — даже с удовольствием, что, возможно, еще более невероятно. Но старик, полвека заливаемый грубо бессмысленными словами своих собратьев (которые он вскоре начинает рассматривать как дождь, «дождь из лягушек» или что-то в этом роде, и поднимает зонтик против них с безразличием), — такой старый джентльмен, уверяю вас, благодарен за слово, в котором он может распознать вечный смысл; как в данном случае — его верная надежда. И пусть маленькая Книга будет трижды желанна; и пусть вся Англия поймет (как поймет некоторая избранная часть Англии), что не было человека, говорящего о нас все эти долгие годы, чьи слова стоили бы хоть малейшего внимания в сравнении.

«Почта уходит!» Я должен закончить на полпути; так много еще не затронуто. Спасибо за «Сэмпсон и Ко», и пусть они идут своим путем по отношению ко мне. Если я смогу увидеть миссис —- примерно в конце сентября или позже, я буду очень рад: — но боюсь, она улетит до этого?

Я здесь, в своей родной Стране, езжу верхом, купаюсь в море, живу на деревенской диете, — не произнося ни слова, — уже пятую неделю; у меня был такой «ретрит», какой едва ли могла бы предложить мне Ла Трапп. «Ретрит» без власяниц, без матрасов из чертополоха; и с безмолвными молитвами (если они есть) вместо глупых произносимых вслух Деве и другим! Впереди еще Экскурсия в Хайлендс, которой нельзя избежать; — затем снова домой к peine forte et dure. Добро да пребудет с вами всегда, дорогой друг.

— Т. Карлейль

CLXI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 2 December, 1856

Дорогой Эмерсон, — Я действительно огорчен тем, что задел чувства мистера Филлипса; джентльмена, к которому я, со своей стороны, не питал никаких чувств, кроме уважения и доброй воли! Молю вас, успокойте его снова всеми мудрыми способами, по крайней мере, до добродушного безразличия ко мне. Он может быть уверен, что я не мог намереваться раздражать его; для меня в этом не было никакой выгоды! И между нами теперь не осталось никаких дел. Вдвойне и втройне очевидно, что эти стереотипные пластины не стоят для него их первоначальной стоимости здесь, тем более их первоначальной стоимости плюс хоть какой-то след определенного мотива для меня беспокоиться о них: — после чего Проект падает ниц и исчезает навсегда, с извинениями со всех сторон. Ибо что касается того другого метода, то это игра, в которую я никогда не думал и никогда не должен был бы думать играть! Вы также можете рассказать ему этот маленький Биографический факт, если считаете, что это хоть как-то поможет. Лет десять или более назад я заключил подобную Сделку с нью-йоркским Домом (известным вам, и теперь, полагаю, несуществующим): «10» или что-то около того «процентов» от продажной цены на Напечатанные Экземпляры должны были стать моим доходом — не за четыре или пять сотен фунтов вложенных денег, а за различные вещи, которые я сделал, чего бесплатно ни в коем случае не было бы сделано; в конце концов, это было их собственное Предложение, сделанное и принятое в должной форме; «10 процентов от напечатанных экземпляров».

————- * Это относится к предложенному соглашению, которое сорвалось, об издании в Америке господами Филлипсом и Сэмпсоном из Бостона полного собрания сочинений Карлейля, которое должно было быть напечатано со стереотипных пластин английского издания, тогда выпускавшегося господами Чепменом и Холлом. ————-

И сколько было «напечатано», как думает мистер Филлипс? Я видел один комплект; ужасно уродливые Книги, ошибки на каждой странице; — и до сего часа я никогда не слышал ни о каких других! Сумма остается нулевой; и, по-видимому, был просто «напечатан» один экземпляр, тот уродливый, посланный мне, который я немедленно отправил куда-то еще! Подумав, возможно, вам лучше не рассказывать мистеру Филлипсу эту историю, по крайней мере, не таким образом. Его честность я бы не стал ставить под сомнение даже намеком, да и не нужно мне это, на той точке, где мы сейчас находимся. Я вижу, что он видит в необычайном блеске освещения свою собственную сторону сделки; и считает меня невежественным во многих вещах, о которых я достаточно хорошо осведомлен. Короче говоря, заключите совершенный мир между нами, о друг и человек мира; и пусть вампумы будут все завернуты, и особенно томагавки полностью похоронены, и пусть это закончится навсегда! Вам я тоже приношу извинения; но не вам я их плачу, зная с давних пор, что вы для меня. Довольно, довольно!

Я получил вашу Книгу по почте в Хайлендс; и провел над ней такой день, какой редко выпадает на мою долю! Семь лет и более я не держал в руках такой Книги; — Книги настоящего человека, с глазами в голове; благородством, мудростью, юмором и многими другими вещами в сердце. Такие Книги не появляются часто в десятилетии, в столетии. На самом деле я считаю, что она стоит всех Книг, когда-либо написанных Новой Англией о Старой. Франклин мог бы написать такую вещь (по-своему); никто другой с тех пор! Мы здесь очень хорошо с ней справляемся, а мудрая наша часть — лучше всего. Эта Глава о Церкви неподражаема; «епископ, просящий беспокойного джентльмена выпить вина», — вы бы видели, какую усмешку это вызывает здесь на наших лучших лицах. Превосходна манера этого, да и содержание тоже ужасно правдиво в каждой части. Я не очень улавливаю вашу идею относительно «Литературы», хотя детали ее понимаю, и попробую еще раз. Рад и этому, даже в половинчатом состоянии; не «сожалею» ни о какой ее части, — вы Скептик! В целом, пишите снова, и снова, и снова, и еще длиннее: в этом заключается ваша единственная вина передо мной. И все же я знаю, что это тоже право благородная вина, и редкая в наши дни.

О мой друг, сохраните всегда для меня какой-нибудь уголок в своей памяти; я очень одинок в эти месяцы и годы, — погружен в центр Земли, готовый быть задушенным Питонами и Грязевыми богами в мои старые дни; — но выберусь снова, тоже; и буду мальчиком получше! Никакая «спешка» не сравнится с моей, и она постоянна.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CLXII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 17 May, 1858

Мой дорогой Карлейль, — Я не вижу для вас иного способа избежать американцев, кроме как приехать в Америку. Ибо, рано или поздно, мы все отправляемся в путь и все держим курс прямо к вашей двери. Мистер и миссис Джозеф Лонгворт из Цинциннати отправляются за границу в путешествие. Возможно, это имя вам не совсем неизвестно. Их отец, Николас Лонгворт, — один из основателей города Цинциннати, города большего, чем Бостон, где он является огромным землевладельцем и плантатором, а также покровителем скульпторов и художников. И его семья наиболее благоприятно известна всем жителям и приезжим в Долине Огайо как люди, которые хорошо распорядились своим огромным богатством. Его главная заслуга в том, что он внедрил систематическую культуру винного винограда и производство вина путем ввоза и поселения немецких плантаторов в том регионе, и торговля процветает к общей пользе. Его сын Джозеф — хорошо воспитанный джентльмен с литературными вкусами, чье положение и доброе сердце делают его весьма гостеприимным. Его жена — очень привлекательная и превосходная женщина, и они мои хорошие друзья. Кажется, я когда-то в прошлом говорил ей, что, когда она поедет в Англию, она должна увидеть вас. И они скоро отправляются за границу, впервые. Если вы будете в Лондоне, вы должны предстать перед ними.

Но я приветствовал даже эту необходимость снова обременять вашу часто обременяемую любезность как средство прервать мое долгое упрямство по отношению к вам. Пожалуйста, пусть провода не заржавеют, чтобы мы не могли снова их сварить, и позвольте мне почувствовать, как тонкий флюид течет сильно. Расскажите мне, что стало с «Фридрихом», появления которого я ждал каждую неделю месяцами? Я лучше готов к нему, с тех пор как мне попались одна или две книги о Вольтере, Мопертюи и компании.

И все же не выходит та книга, которую я больше всего хочу прочесть, а именно: отобранные результаты, квинтэссенция личного убеждения, liber veritatis, несколько предложений, намеков на окончательную мораль, которую вы извлекли из столь глубокого исследования людей прошлого и настоящего. Всякое писательство вынуждено быть экзотерическим и написанным для человеческого «должен», а не для ужасного «есть». И я говорю это вам, потому что вы самый правдивый и храбрый из писателей. Каждый писатель — конькобежец, который должен ехать отчасти туда, куда хочет, и отчасти туда, куда несут его коньки; или моряк, который может пристать только там, где паруса могут быть безопасно раздуты. Вариации, которые нужно учитывать в компасе геодезиста, совсем не так велики, как те, что должны быть учтены в каждой книге. И дружба старых джентльменов, которые избавились от многих иллюзий, пережили свои амбиции, и румянец, и страсть к благозвучию, и поверхностные гармонии, и нежность к своим случайным литературным запасам, но сохранили все свое любопытство и трепет перед проблемами человека, судьбы и Причины причин, — дружба старых джентльменов такой судьбы выглядит более благопристойно и прибыльно, чем все, что я читал о любви. Такая мечта льстит моей неспособности к разговору, ибо мы все можем играть в односложные слова, кто не может претендовать на веселые живописные панорамные стили.

Поэтому, если я когда-нибудь услышу, что вы проявили первый признак старости, что ваша спина согнулась на двадцатую долю дюйма от перпендикуляра, я поспешу поверить, что вы подстригаете свои расточительные заросли и призываете свои войска в цитадель, и я могу приехать на первом пароходе, чтобы заглянуть по вечерам и услышать центральные односложные слова.

Будьте добры теперь снова и пришлите мне быстро — пусть это будет кратчайшее автографическое свидетельство…

———— * Конец этого письма утерян. ————

CLXIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 2 June, 1858

Дорогой Эмерсон, — Я действительно рад слышать о вас на любых условиях, на любую тему. Последние восемнадцать месяцев я почти полностью прекратил всякую человеческую переписку, — не написав ни одной Записки, которая не была бы в некотором смысле вырвана у меня; мое единственное общество — Кошмары (прусские и другие) все это время: — но часто и часто образ вас и мысли о старых днях между нами печально всплывали во мне; и я ждал, чтобы освободиться от Кошмаров, чтобы снова обратиться к вам, — к прожорливому Времени и к вам. Скорее всего, через пару недель вы бы в любом случае снова получили от меня весточку. — Ваши друзья будут желанны для меня; ни один ваш друг не может быть иным в любое время. И, по правде говоря, никто из присланных вами не оказался иным, кроме как приятным в этом доме, так что, пожалуйста, никаких извинений по этому маленькому поводу. — Если только эти Патриции из Цинциннати смогут найти меня здесь, когда приедут? Ибо я отправляюсь в самые глубокие уединения, какие только можно обнаружить (вероятно, родная Шотландия), как только смогу стряхнуть с себя последние лохмотья людей-печатников; — «непременно в течение трех недель теперь!» — говорю я себе. Но я вернусь тоже, если все будет процветать; и ваши Лонгворты вернутся; и Мадам будет стоять на своем, надеюсь.

Эта книга о Фридрихе Прусском — первая ее половина, два раздутых непривлекательных тома, которые в основном повествуют о его Отце и т. д. и оставляют его при вступлении на престол — как раз выходит из моих рук. Еще один пакет Корректур, и я покончил с этим, — спасибо всем богам! Никакая работа, приближающаяся по уродству к этой, никогда не была для меня уготована; и у меня не было никакого мотива продолжать, кроме печального негативного: «Неужели мы будем побеждены в наши старые дни?» — Но она полностью смирила меня, — втоптала меня в грязь, чтобы там бороться с накопленными глупостями Человечества, немецкого, английского, французского и других, ибо все приложили руку в эти печальные века; — и вот я выхожу наконец, не убитый, но почти такой же. Не пытайтесь смотреть на Книгу, — более того, на самом деле она «не будет опубликована до сентября» (так вчера решил со мной человек дела, «из-за политических и т. д., из-за сезона» и т. д.); моим единственным условием было то, что через десять дней я буду полностью вне ее, — не слышать о ней снова до Страшного суда, а если возможно, то и тогда! На самом деле это плохая книга, бедная, уродливая, слабая, почти бесполезная (спасибо прошлым поколениям и мне); и мое единственное оправдание — я не мог сделать ее лучше, так как весь мир сыграл с ней такую игру. Ну, ну! — Как верно то, что вы говорите о конькобежце; и о наезднике тоже, зависящем от своих средств передвижения, от своих дорог, от своих et ceteras! Мрачно верно я тысячу раз чувствовал это в этих недавних операциях; никогда ни в чем так сильно. И, короче говоря, дело писательства стало для меня совершенно презренным; и я утвердился в мысли, что никто не должен писать, — если только чистая Судьба не заставит его сделать это; — и тогда он должен (если не из рода шарлатанов) просить, чтобы его лучше застрелили. Это сознательно мое мнение, — или гораздо ближе к нему, чем вы поверите.

Раз или два я уловил какой-то ваш тон в каком-то американском Журнале; высказывания, весьма примечательные для меня; в некотором смысле, единственная вещь, которая вообще является речью среди моих собратьев в это время. На оставшиеся годы, полагаю, мы должны продолжать ворчать, изредка произнося что-то подобное: что мы можем сделать на этой поздней стадии? Но в настоящей «Образцовой Республике» все было бы иначе с двумя такими хорошими парнями!

Хотя я разбит и втоптан в огромной степени, не думаю, что кости еще сломаны, — хотя старость действительно здесь, и вы можете забронировать себе место на пароходе, когда захотите. Через несколько месяцев я надеюсь заметно поправиться; но моя бедная Жена печально страдает последние две зимы; и я очень расстроен этим пунктом наших дел. Прощайте, дорогой Эмерсон: я потерял много вещей; позвольте мне не потерять вас, пока я должен каким-то образом!

Всегда ваш, Т. Карлейль

P.S. Если вы читаете Газеты (от чего я тщательно воздерживаюсь), они будут лепетать вам о «Раздельном жительстве Диккенса с Женой» и т. д.; факт Раздельного жительства, полагаю, верен; но все остальное — просто ложь и чепуха. Никакого преступления или проступка, который можно было бы указать с обеих сторон; несчастны вместе, эти добрые многие годы, и они наконец заканчивают это. — Зульцер сказал: «Люди по природе добры». «Ach, mein lieber Sulzer, Er kennt nicht diese verdammte Race», — воскликнул Фриц, услышав такую аксиому.

CLXIII.* Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 9 April, 1859

Дорогой Эмерсон, — Долгие месяцы назад для вас был отправлен экземпляр «Фридриха» Прусского, два больших красных тома (для которых Чепмен, Издатель, нашел какое-то «безопасное, быстрое» средство передвижения); и теперь у меня есть основания опасаться, что они все еще где-то слоняются, или, по крайней мере, долго слонялись — горе им! Это значит: если вы еще не получили их, напишите строчку «Сэмюэлю Ф. Флауэру, эсквайру, Библиотекарю Антикварного общества, Вустер, Массачусетс» (сорок миль от вас, говорят), и это сразу принесет их. Во имя Дьявола! Я никогда в жизни не был так близок к удушью; плавая в этой матери Мертвых Собак, и впереди еще долгий период этого! Я глубоко жалею себя (если никто другой этого не делает). Вы услышите обо мне снова, если я выживу, — но на самом деле это становится чем-то большим, чем шутка для меня, и я должен хранить молчание (даже перед вами) и плыть, сколько могу. Ваше маленькое прикосновение Человеческой Речи о Бернсе* было очаровательным; оно попало в газеты здесь (и было вырезано мной) до того, как пришел ваш экземпляр, и с тех пор разошлось далеко и широко. Ньюберг должен был дать мне его на немецком, из Allgemeine Zeitung, но потерял лист. Прощайте, мой Друг; очень дорогой мне, хотя и немой.

— Т. Карлейль (в такой спешке, какой редко бывало).

————- * Прекрасная речь Эмерсона была произнесена на праздновании Столетия Бернса, Бостон, 25 января 1859 года. См. его «Разное» (Сочинения, том xi.), стр. 363. ————-

————- ** Предыдущее письмо было обнаружено в 1893 году в маленьком пакете писем, отложенных мистером Эмерсоном и помеченных «Автографы». ————-

CLXIV. Эмерсон — Карлейлю*

Concord, 1 May, 1859

Дорогой Карлейль, — Около трех недель назад пришла ко мне записка от мистера Хейвена из Вустера, объявляющая о прибытии туда «Короля Фридриха», и через две недели хорошая книга пришла к моей двери. Неделей позже прибыло ваше письмо. Я был искренне рад получить саму малиновую Книгу. Я ждал ее с первыми кораблями. Поскольку она не пришла, я смирился и с этой неудачей. Это было вполне справедливо: я лишил себя права. Он, настоящий друг, имел полное право наказать меня за мое вялое упрямство — отступничество, к тому же, после покаяния. Поэтому я читал с покорностью наш синий американский репринт, и я прилагаю к вам лист из моего дневника того времени, который я читал впоследствии в одной из моих лекций в Музыкальном зале в Бостоне. Но книга пришла от самого человека. Он не наказал меня. Он лоялен, но и королевски великодушен, и, я всегда замечал, имеет причуду вести дела en grand monarque. Книга пришла с ее неотразимой надписью, так что я весь в нежности и почти в слезах. Книга тоже написана суверенно. Я считаю вас истинным изобретателем стереоскопа, так как вы продемонстрировали это искусство в стиле задолго до того, как мы услышали о нем в рисовании.

———- * Это письмо и Выдержка из Дневника напечатаны с копии оригинала, предоставленной мне по доброте мистера Александра Айрленда, который впервые напечатал часть письма в своем «Ральфе Уолдо Эмерсоне, Биографическом очерке», Лондон, 1882. Одно или два слова, отсутствующие в копии, вставлены из черновика, который, как обычно, варьируется в незначительных моментах от отправленного письма. ————

Письмо тоже пришло. Каждый мой ребенок издалека узнает этот почерк и приносит его домой со скоростью. Я читал без тревоги патетические намеки на ваше печальное положение в немецком лабиринте. Я слишком хорошо знаю, какие приглашения и уверенность привели вас туда, чтобы бояться отсутствия проводников, которые выведут вас. Большего присутствия духа и легкого перехода от микроскопического к телескопическому взгляду не существует. Я мирно жду вашего выхода из ваших притворных бедствий.

Что рассказать вам о моем курятнике и хлеве? Ах! вы очень бедный малый, и должны быть оставлены со своей славой. Вы тешите себя тем, что избежали иллюзии детей, и вас нужно пожалеть как имеющего на одну блестящую игрушку меньше. Я жертва все свои дни определенных граций формы и поведения и никогда не могу прийти в равновесие. Теперь я одурачен своими собственными молодыми людьми и старею довольным. Беззаботные дети внезапно берут самый острый хват за жизнь, и глупые папаши цепляются за мир ради них, как никогда ради самих себя. Из сочувствия мы притворяемся, что ценим призы их амбиций и надежд. Мои две девочки, ученицы когда-то или сейчас Агассиса, — хорошие, здоровые, восприимчивые, решительные молодые люди, которые любят жизнь. Мой мальчик делит свое время между Цицероном и крикетом, знает свою лодку, птиц и Вальтера Скотта — стихи и прозу, насквозь — и пойдет в Колледж в следующем году. Сэм Уорд и я пощекотали друг друга на днях, глядя на очень хорошую компанию молодых людей, обнаружив в новоприбывших заметное улучшение по сравнению с их родителями. Там, льщу я себе, я вижу некоторое появление наших людей из тюрьмы их политики. Несостоятельность рабства показывает и пялится, и мы, возможно, доживем до того, чтобы увидеть, как эта гнилая Черная рвота искоренена простым умиранием и посадкой.

Я так рад обнаружить, что снова говорю с вами, что намерен упорствовать в этой практике. Будьте так же рады, как были. Вы и я не будем знать друг друга на этой платформе так долго, как знали. Переписка даже в двадцать пять лет не должна быть прекращена, если только не из-за какого-то рокового события. Жизнь слишком коротка и, со всей нашей поэзией и моралью, слишком нища, чтобы позволить такие жертвы. Глаза такие старые и осторожные, которые научились смотреть на так много, собирают ежечасный урожай, — и я не могу пожертвовать тем, что на благородных условиях предложено мне.

С поздравлениями Джейн Карлейль по поводу величия Книги,

Всегда ваш, Р. У. Эмерсон

Выдержка из Дневника*

Сюда пришла в страну, три или четыре месяца назад, «История Фридриха», бесконечно самая остроумная книга, которая когда-либо была написана, — книга, о которой можно подумать, что английский народ поднялся бы в массе и поблагодарил автора за нее, сердечными аплодисментами, и ознаменовал, увенчав его дубовыми листьями, свою радость, что такая голова существовала среди них, и сочувствующая и много читающая Америка заключила бы новый договор или послала бы Министра Чрезвычайного, чтобы предложить поздравление почетного восторга Англии, в признание этого дара, — книга, содержащая так много памятных и героических фактов, работающая непосредственно на практике; с новыми героями, вещами, не озвученными ранее; — немецкий Плутарх (теперь, когда мы исчерпали греческих, римских и британских Плутархов), с диапазоном, тоже, мысли и мудрости таким большим и таким эластичным, не столько применяющимся, сколько вживающимся в каждую потребность и чувствительность человека, что мы не читаем стереотипную страницу, скорее мы видим глаза писателя, смотрящие в наши, отмечаем его поведение, гудение, хихиканье, с подтонами и трубными тонами и пожиманиями плечами, и длинными властными взглядами, стереоскопирующими каждую фигуру, которая проходит, и каждый холм, реку, дорогу, кочку и гальку в длинной перспективе. С ее чудесной новой системой мнемоники, посредством которой великие и незначительные люди неизгладимо помечены и отмечены и смоделированы в памяти тем, чем они были, имели и делали; и притом книга, которая есть Судный день, за свой моральный вердикт о людях и нациях и манерах современных времен.

————- * В первом издании эта выдержка была напечатана из оригинального Дневника; теперь она напечатана в соответствии с копией, отправленной за границу. ————

И эта книга не производит шума; я едва видел упоминание о ней в какой-либо газете или журнале, и вы подумали бы, что такой книги нет. Я не осведомлен, что мистер Бьюкенен послал специального посланника на Грейт-Чейни-Роу, Челси, или что мистер Даллас был проинструктирован заверить мистера Карлейля в своем выдающемся почтении. Но тайные умы и сердца людей отмечают это, не менее верно. Они не говорили ничего в последнее время в похвалу воздуха, или огня, или благословения любви, и все же, полагаю, они чувствительны к ним, и не менее к этой книге, которая подобна им.

CLXV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 16 April, 1860

Мой дорогой Карлейль, — Могут ли книготорговцы сломать печать, которую не ломают боги, и снова поставить меня в общение с самым лояльным из людей? На основании честного предложения мистера Уайта дать вам выгоду от его издания*, я, хотя и неохотно, позволил ему скопировать Дагеротип вашей головы. Издатели просят также некоторого выражения вашей доброй воли к их работе…

———— * Мистер О. У. Уайт из Нью-Йорка, порядочный «способный редактор», который только что договорился об издании очень удовлетворительного собрания «Разных эссе» Карлейля. ————

Я вверяю вас богам, которые любят и поддерживают вас и которые не любят делать свои великие дары тщетными, но учат нас, что лучшее страхование жизни — это великая задача. Я считаю вас одним из тех, кому все позволено и кто несет законы в своей руке. Продолжайте быть добрыми к своим старым друзьям. Неважно, пишут они вам или нет. Если нет, они берегут ваше время. Когда «Фридрих» будет однажды отправлен богам и людям, был когда-то разговор, что вы должны приехать в Америку! У вас будет овация такая, и с такой искренностью, какой ни у кого не было.

Всегда преданный вам, Р. У. Эмерсон

Я не знаю мистера Уайта, но он присылает свое открытое письмо, которое, боюсь, уже старое, чтобы я написал в нем: и я не буду держать его, чтобы оно не пропустило еще один пароход.

CLXVI. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, London, 30 April, 1860

Дорогой Эмерсон, — Это особая милость Небес ко мне, что я снова слышу о вас по этому случаю; и вынужден ответить словом de Profundis. Это постоянно среди самых прекрасных из немногих надежд, которые остаются для меня по ту сторону этой Стигийской Бездны Фридриха (если я когда-нибудь выберусь через нее живым), что я тогда начну писать вам снова, кто знает, если не увижу вас во плоти, прежде чем совсем улететь! Ибо я чувствую всегда, что я иногда писал, что есть (в некотором смысле) только один полностью человеческий голос для меня в мире; и что вы — это он, и были, — спасибо вам, говорите вы или нет! Позвольте мне сказать также, пока я за это взялся, что те немногие слова, которые вы прислали мне о тех первых Двух томах, присутствуют со мной в гораздо более пугающих темнотах этих последних Двух; и действительно, часто почти мое единственное ободрение. Это факт, а не преувеличение, хотя вы думаете, что это так. Я читал некоторые критические замечания о моей несчастной Книге, и сотни других я в целом отказался читать; они были в похвалу, они были в порицании; но ни одно из них не смотрело в глаза объекта и в подлинно человеческой манере не откликалось на его человеческие стремления и не признавало его, — полностью верно, хотя и с щедрым преувеличением! Это было хорошо сделано, могу я вам сказать: человеческий голос, далеко в пустынных глубинах, среди нечленораздельных морских кракенов и непристойных монстров, громко ревущих, невыразимо уродливых, обрекающих вас как бы на вечное одиночество в качестве платы, — «имеет чрезвычайно много освежения в себе», как говорил мой друг Оливер.

Не имея ни одной свободной минуты в настоящее время, я отвечу вам только на все содержание этого письма; вы в своем милосердии передадите мистеру Уайту ту часть, которая принадлежит ему. Уайт, если у вас есть шанс его узнать, стоит того; подлинный кусок металла, слишком тонкий и звенящий для моих вкусов (выкованный, по сути, на янки-наковальнях), но узнаваемо из стали и с острым огненным краем. Пожалуйста, дайте ему понять, что он сделал вещь, приятную мне, и что будет приятно, если я обнаружу, что это не повредит ему. Прибыль мне от этого, кроме как сохранить его собственную душу чистой и здоровой (по его собственному ощущению, как это всегда будет для моего), совершенно безразлична; и в целом я благодарю его сердечно за то, что он показал мне рыцарского человеческого брата, вместо обычного стервятнического, зловонного и весьма избегаемого феномена в Трансатлантической Библиополии! Это точно верно; и насколько его издатель и он могут извлечь ободрение из этого, перед лицом корыстных интересов, которые я не могу судить, это их без остатка…

Прощайте, мой друг; я не писал так много в письмах, не думаю, с тех пор как вы в последний раз слышали обо мне. В моем отчаянии часто кажется, что я никогда больше не буду писать; но буду погружен здесь и погибну жалко в самой невыполнимой, наименее достойной, самой отвратительной и душераздирающей из всех работ, которые у меня когда-либо были. Но, возможно, также нет, не совсем. В таком случае —

Всегда ваш искренне, в любом случае, Т. Карлейль

Нет времени перечитывать. Полагаю, вы сможете расшифровать.

CLXVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 29 January, 1861

Дорогой Эмерсон, — Вид моего почерка, я знаю, будет снова желанным. Хотя я буквально не пишу ни одной маленькой Записки раз в месяц, или не беседую ни с чем, кроме прусских Кошмаров ужасного [характера], и с моей Лошадью (которая человечна в сравнении), и с моей бедной Женой (которая совершенно человечна и героически весела со мной, в своем бедном слабом состоянии), — я должен использовать пять минут, которые выпали мне сегодня, в признании, должном по всем законам земным и небесным, последней Книги*, которая пришла от вас.

———— * «Ведение жизни». ————

Я читал ее очень давно, в основном в листах, и снова читал в мелко напечатанной форме, — могу сказать вам, если вы еще не догадались, с удовлетворением, данным мне Книгами ни одного другого живущего смертного. Я предсказал вашему английскому Книготорговцу даже большую продажу, считая ее лучшей из всех ваших Книг. Какова была или есть продажа, я нигде не узнал; но основа моего пророчества остается подобно скалам, и останется. Действительно, кроме как от моего Брата Джона, я не слышал никакой критики, которая имела бы много рациональности, — некоторые из них невероятно иррациональны (если бы этот вопрос совсем не стал лаем собак среди нас); — но я всегда верю, что есть в немом состоянии большое количество думающих английских душ, которые могут распознать Мыслителя и Говорящего, вечно человеческого типа, и приветствовать его как самое редкое из чудес, в «таком распространении знаний», как сейчас есть: — одна английская душа такого рода там несомненно есть; и я удостоверяю настоящим, нотариально если хотите, что таков решительно его взгляд на дело. Вы стали старше, более едким, пронзительным; — я никогда не читал от вас раньше таких молниеносных проблесков смысла, какие можно найти здесь. Финал всего, того, что «Иллюзии» падают на нас как снежные ливни, но снова «боги сидят непоколебимо на своих тронах» все это время, — какой Fiat Lux там, в глубины философии, которой вульгарный не имеет, которой едва ли три человека живущих, еще мечтали! Хорошо сделано, говорю я; и так пусть это дело покоится.

Я все еще в двенадцати месяцах или около того от конца моей Задачи; очень не уверен часто, могу ли я, даже с этой скоростью улитки, продержаться так долго. В своей жизни я никогда не был изношен так низко и, кажется, становлюсь слабее ежемесячно. Мужество! Если я пройду через это, вы услышите обо мне снова.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CLXVIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 16 April, 1861

Мой дорогой Карлейль, — …Я должен поблагодарить вас за сердечную записку, которая принесла мне радость много недель назад. Она была благородной и желанной во всем, кроме своего предвещающего отчета о вас и вашей задаче. Но у меня был опыт ваших трудов, и этим сетованиям я давно научился не доверять. Мы решили в Америке, как я не сомневаюсь, это решено в Англии, что «Фридрих» — это история, которую благодетельное Провидение не очень вероятно прервет. И пусть каждое доброе и нежное влияние рядом с вами и над вами хранит лучшую голову в Англии от всякого вреда.

С любовью, Р. У. Эмерсон

CLXIX. Эмерсон — Карлейлю*

Concord, 8 December, 1862

Мой дорогой Друг, — Давно, как только быстрые пароходы смогли принести новую книгу через море, я получил третий том «Фридриха» с вашей автографической надписью и прочел его с радостью. Ни слова не ушло к любимому автору, ибо я не пишу и не думаю. Я подожду, возможно, более счастливых дней, как наш Президент Линкольн не будет даже освобождать рабов, пока не наступит победа или подобие таковой. Но он ждал напрасно своего триумфа, и я не смею в свои тяжелые месяцы ожидать светлых дней. Книга была искренне благодарной и соответствовала имперскому масштабу автора. Вы осветили мраки и инженерно убрали ямы, на которые вы поэтически с удовольствием жаловались в своем когда-то письме ко мне, начисто убрали их, согласно высокому итальянскому правилу, и позволили солнечному свету и чистому воздуху окутать сцену. Сначала я прочел ее честно до конца ради истории; затем я останавливаюсь и размышляю о Музе, которая вдохновляет, и друге, который сообщает об этом. Она суверенно написана, выше всякой литературы, диктуя всем смертным, что они должны принять как предрешенное и окончательное для своего спасения. Это Билль о Правах и Обязанностях Человечества, королевская прокламация Интеллекта, восходящего на трон, объявляющего свое доброе удовольствие, что, впредь, как и прежде, и теперь раз и навсегда, Мир должен управляться Здравым смыслом и законом Морали, или должен пойти к краху.

————— * Части этого и следующего письма Эмерсона были опубликованы г-ном Александром Айрлендом в его книге «Ральф Уолдо Эмерсон: воспоминания о его визитах в Англию» и др. Лондон, 1882. —————

Но сама манера! — автор, восседающий подобно Демиургу, выводит своих марионеток, подбадривает и подшучивает над ними, забавляясь их хорошей игрой, похлопывая их по спине и отчитывая непослушных кукол, когда они ведут себя дурно; и излагает свои мысли всегда в меру, ровно столько, сколько может понять юная публика; намекает на будущее, когда это полезно; время от времени напоминая об иллюстративных предшественниках актера, внушая читателю, что он владеет всей историей, увиденной из центра, и что его исследование было исчерпывающим, и что он спускается к мелкому сюжету Пруссии с более высоких и космических высот. Мне больше по душе здравый смысл и абсолютная независимость тона, которые могут внушить страх королям. И поскольку читатель, в меру своего разумения, разделяет этот надменный взгляд гения и разделяет его с восторгом, я рекомендую всем правителям — английским, французским, австрийским и прочим — удвоить охрану и внимательно следить за цензурой печати. Я нахожу, как и всегда в ваших книгах, что один человек заслужил признательность человечества за возвращение профессии ученого к ее высшему назначению и достоинству.* Я также нахожу, что вы очень своенравны и заключили договор со своими глазами, чтобы они не видели ничего, чего вы не желаете видеть. Но я был искренне рад прочесть где-то, что ваша книга почти закончена в рукописи, ибо я хотел бы, чтобы вы посидели и вкусили свою славу, если бы это не противоречило закону Олимпа. У меня суставы ноют при мысли о вашем тяжелом труде. Теперь, когда вы завоевали себе такое огромное королевство среди людей, не можете ли вы дать себе передышку, немного поболтать, будучи почетным профессором в вечном университете, и написать письмо с пустяками старому американскому другу или вроде того? Увы, признаю, что не имею права говорить это последнее — я, который никогда не пишет.

———— * Еще в 1843 году Эмерсон записал в своем дневнике: «Карлейль в своей новой книге» («Прошлое и настоящее»), «как и везде, является продолжателем великой плеяды ученых мира — Горация, Варрона, Плиния, Эразма, Скалигера, Мильтона — и достойно поддерживает их звание с большой честью и достоинством». —————

Здесь мы не читаем книг. Война — наш единственный и скорбный наставник. Все наши блестящие молодые люди уходят на нее, чтобы до сих пор быть использованными не по назначению и принесенными в жертву неспособными лидерами. Один урок они усваивают все — ненавидеть рабство, teterrima causa. Но исход еще не ясен. Мы должны исправиться морально. Никто не может нам помочь. Не имеет значения, что могут предпринять Англия или Франция. Без поддержки наших распутных партий их действия были бы ничтожны, а если бы они были поддержаны, то стали бы худшими. Но даже война лучше, чем деградирующая и скатывающаяся вниз политика, которая предшествовала ей десятилетиями, и наше законодательство сделало большие шаги, и если мы сможем сдержать эту ярость торговли, которая стремится к миру ценой восстановления Юга в статусе ante bellum, мы сможем, с чуть большей смелостью, оставить эту проблему еще на двадцать лет — чтобы свободный труд сразился со Зверем и увидел, не обнаружат ли тюки, бочки и корзины, что они проходят к своим портам более удобно и надежно через свободные руки, чем через варваров.

Я скорбел о том, что добрый Клаф, великодушный, восприимчивый ученый, должен был умереть. Я снова перечитал его «Боти», полную вина юности в Оксфорде. Я восхищаюсь тонкой критикой Мэтью Арнольда в двух маленьких книгах. Передайте мои нежные воспоминания Джейн Карлейль, которую счастье и точные отчеты —'а вернули мне в самом ярком образе.

Всегда искренне ваш, Р. У. Эмерсон

CLXX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 8 March, 1864

Дорогой Эмерсон, — это письмо будет доставлено вам достопочтенным Лайалфом Стэнли, превосходным, умным молодым джентльменом, которого я знаю с самого его младенчества — его отец и мать были одними из моих самых старых друзей в Лондоне; «лорд и леди Стэнли из Олдерли» (не из Ноусли, а из его младшей ветви), которых вы, возможно, не встречали, будучи здесь.

Мой юный друг едет, чтобы своими глазами взглянуть на вашу огромную и мучительно рождающуюся страну; и я думаю, он согласится с вами лучше, чем со мной, в отношении этого последнего феномена. Во всяком случае, он относится к «Эмерсону» так, как относятся все умные англичане; и вы доставите мне большое удовольствие, оказав ему самый дружеский прием и содействие — в чем, могу заверить, он заслуживает ради самого себя, вовсе не считаясь с моим мнением.

Вероятно, он передаст вам IV том «Фридриха»; он расскажет вам наши новости (часть из которых, касающаяся моей бедной жены, очень плоха, хотя, слава Богу, еще не самая худшая); и через полгода он, возможно, привезет мне какие-нибудь человеческие вести из Конкорда, места, которое всегда живет в моей памяти — хотя в последнее время оно так безмолвно!

Всегда ваш, Т. Карлейль

CLXXI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 26 September, 1864

Дорогой Карлейль, — ваш друг, молодой Стэнли, привез мне ваше письмо уже много дней назад. Оно содержало тяжелые новости о вашем доме — но такие, каких в наши осенние дни мы должны ждать с той твердостью, на какую способны. Я с болью слышу, что ваша жена, в которой я видел лишь сияющую доброту и ум, так сильно страдала и страдает. Я вспоминаю свой первый визит в ваш дом, когда я назвал вас мудрым и удачливым в отношениях, в которых лучшие люди часто не бывают ни мудрыми, ни удачливыми. Я уже слышал слухи о ее серьезной болезни. Умоляю, дайте мне знать, что есть надежда на улучшение здоровья. В остальном девиз Колонна подошел бы к вашему письму: «Хотя и печален, я силен».

В июле, пересланный Стэнли во время его перелета через Бостон, я получил четвертый том «Фридриха», и это было мое лучшее чтение летом, а в течение нескольких недель — единственное чтение: один факт был первостепенным во всем благе, которое я извлек из него: что кого бы многие годы ни использовали и ни изнашивали, они еще не сломили ни одной нити вашей силы: чистая радость для меня, ненавидящего вторжения, которые время совершает в меня и моих друзей. Жить слишком долго — это главное несчастье, и я иногда думаю, что если мы не отразим его лучшим искусством жизни, мы научимся включать в нашу мораль более смелый контроль над фактами. Я читал однажды, что Якоби заявил, что у него есть мысли, которые — если бы он допустил их — убили бы его: и, возможно, у нас есть оружие в нашем интеллектуальном арсенале, которое спасет нас от позора и неуместного отношения к миру, в котором мы живем. Но эта книга избавит вас от всякой неприличной спешки в подведении итогов, более того, обязывает вас завершить свою карьеру со всей полнотой и спокойствием. Я нашел в ней радость и гордость и разглядел золотую цепь преемственности, не часто встречающуюся в трудах людей, извещающую меня, что одна светлая голова и великое сердце остались в Англии — непоколебимые, превосходящие свои собственные эксцентричности и извращенности, более того, носящие их, я вполне могу поверить, как щегольской сюртук или красную кокарду, чтобы бросить вызов или ввести в заблуждение бездельников, для лучшего обеспечения собственного покоя и тех самых целей, которым, как воображают бездельники, он сопротивляется. Аренда власти Англии действительна в его дни.

В последние годы я сожалел, что вы не совершили визит в Америку, который в более ранние годы планировали или поддерживали. Это сделало бы невозможным, чтобы ваше имя хоть на мгновение цитировалось на стороне врагов человечества. Десятидневное пребывание в этой стране сделало бы вас органом здравого смысла Англии и Европы для нас и для них, и показало бы вам потребности и стремления, которые пробиваются в наших Свободных Штатах, которые пока не имеют органа для других и плохо и неустойчиво артикулированы здесь. В нашем сегодняшнем разделении на республиканцев и демократов несомненно, что американская национальность заключается в Республиканской партии (пусть эта партия и смешанная и многообразная); и я считаю не менее несомненным, что, рассматривая все национальности мира, битва за Человечество в этот час происходит в Америке. Несколько дней здесь показали бы вам отвратительный состав Партии, которая внутри Союза сопротивляется национальным действиям. Уберите из нее дикий ирландский элемент, ввезенный за последние двадцать пять лет в эту страну и ведомый римскими священниками, которые, конечно, симпатизируют деспотизму, и вы лишили бы ее всей численной силы. Человека умного и добродетельного на той стороне не найти. Ах! как радостно я бы завербовал вас, с вашим громом, на нашу сторону! Как радостно завербовал бы мудрые, вдумчивые, эффективные перья и голоса Англии! Мы хотим, чтобы Англия и Европа удерживали наш народ верным их лучшим тенденциям. Неужели англичане наших дней не способны на великое чувство? Неужели они не могут перестать придираться к мелким неудачам, плохим манерам и глупостям (всегда самая большая часть в человеческих делах) и устремиться к внушениям и указаниям богов, которые, выше разумения, питают надежды и направляют волю людей? Эта война велась над головами всех ее участников; и глупые страхи: «Что нам делать с негром?», «Все черное население идет на Север, чтобы его кормили» и т. д., странным образом закончились тем фактом, что черный отказывается покидать свой климат; добывает себе и своим работодателям пропитание там, как всегда делал; является естественным союзником и солдатом Республики в том климате; теперь занимает место двухсот тысяч белых солдат; и будет, по мере продвижения завоевания страны, ее гарнизоном, пока мир, без рабства, не вернется. Рабовладельцы в Лондоне наполнили английские уши своими желаниями и, возможно, убеждениями; и наши люди, генералы и политики поначалу несли то же самое на войну, пока их не исправил непреодолимый опыт. Я всегда буду уважать Войну впредь. Стоимость жизни, мрачное опустошение комфорта и времени с лихвой окупаются перспективами, которые она открывает Вечной Жизни, Вечному Закону, реконструирующему и возвышающему Общество, — разрушает старый горизонт, и мы видим сквозь разрывы более широкий. Мрачный Мальтус, мрачный ДеБо имели свою ночь.

Наша перепись 1860 года и Война — это поэмы, которые в следующий век вдохновят гения, подобного вашему. Я ненавижу писать вам газету, но в эти времена удивительно, какие возвышенные уроки я то и дело читал на досках объявлений на улицах. Все ошибались в своих догадках, кроме добрых женщин, которые никогда не теряют надежды на Идеальную справедливость.

Благодарю вас за то, что прислали мне столь любезного джентльмена, как г-н Стэнли, который заинтересовал нас во всех отношениях своей элегантностью, точной информацией о том, что мы хотели знать, и своим удивительным знакомством с лагерем и военной политикой на нашей границе. Я сожалел, что мог видеть его так мало. Он использовал свое время с наибольшей пользой, и я бы с радостью узнал обо всех его приключениях от столь компетентного свидетеля. Простите это длинное письмо и сохраните старую доброту, которую я ценю выше слов. Мои самые добрые приветствия дорогому больному!

— Р. У. Эмерсон

CLXXII. Карлейль — Эмерсону

Cummertrees, Annan, Scotland, 14 June, 1865

Дорогой Эмерсон, — хотя моя рука дрожит (как вы печально замечаете), я решил написать вам сегодня небольшую записку. Какое разделение произошло за эти многие печальные годы! В первые дни февраля я закончил свою утомительную книгу; совершенно измотанный человек, снова добравшийся до берега после самого уродливого моря, в котором ему когда-либо приходилось плавать. В апреле или в конце марта, когда книга была опубликована, я должным образом выделил экземпляр для Конкорда и для вас; он должен был быть отправлен по почте; но, поскольку мой издатель (новый Чепмен, очень непохожий на старого) недавно обнаружил мне невероятную небрежность в таких вопросах, вполне возможно, что этот пес долгое время не опускал его в почтовое отделение (хотя он добросовестно взял с меня плату за пересылку, и она была оплачена), и что бедный подкидыш, возможно, еще не дошел до вас! Терпение: он придет достаточно скоро — там два толстых тома, и они потребуют от вас много чтения; скорее «тяжелого», чем «легкого».

С февраля прошлого года я слоняюсь по Девонширу, в Челси, туда-сюда; праздный, как сухая кость, по сути, существо, погружающееся во все более глубокий коллапс после двенадцати лет такого ослиного тяни-толкай; существо, теперь, по-видимому, ни на что не годное, и весьма безразличное к тому, чтобы оставаться таким постоянно, если таков порядок, установленный Силами, которые нас создали. Недели три или четыре назад я приехал сюда, в этот старый уголок моей родины, чтобы снова увидеть глазами бедный старый Аннандейл и те жалкие остатки родных и близких, которые еще остались у меня там; сначала мне не очень повезло (потеря сна и т. д.); но сейчас дела идут лучше, я почти приспособился к своей новой стихии, новой для меня примерно с шести лет, — это самое долгое отсутствие, которое у меня было до этого. Моя работа в то время становилась отчаянной; и я молча сказал себе: «Мы не вернемся, пока она не будет сделана, или пока ты не будешь сделан, мой человек!»

Это дом моей старшей живущей сестры; один из самых деревенских фермерских домов в мире, но изобилующий всем, что мне нужно, особенно самой искренней, молчаливо-активной привязанностью, чья скромная щедрость сама по себе является лекарством и бальзамом. Место воздушное, на сухих холмах, весело (с такой водой, какую я никогда не пил в другом месте, кроме Малверна), вокруг меня горы, Чевиот и Галлоуэй (от трех до пятнадцати миль), Камберленд и Йоркшир (скажем, сорок и пятьдесят, с солуэйским рассолом и песками между ними). Я живу в полном одиночестве, угрюмо прогуливаясь по тонким клетчатым лесам, скача верхом, раз в день, по старым переулкам и дорогам, чаще всего в последнее время по широким просторам берега Солуэя (когда отлив!), где я вижу яркие оживленные коттеджи вдалеке, дома даже в Камберленде и прекраснейший амфитеатр вечных холмов — но не встречаю ни одного живого существа; и у меня бесконечные мысли, такие же любящие, печальные и мрачные, как мне нравится. Мой младший брат (которого в целом я люблю больше всех, деревенский человек, точный образ моего отца в его образе жизни и мышления) находится в десяти милях от меня; брат Джон «Доктор» приехал в Дамфрис к сестре (в двенадцати милях отсюда) и время от времени прибегает ко мне по железной дороге за несколько минут. У меня есть книги; но меня едва ли можно ими побеспокоить. Жалкий временный лепет и чепуха по сравнению с тем, что Молчание может сказать человеку. Довольно об этом: вы достаточно воспринимаете меня в этой точке моего паломничества, как удалившегося в Аид на время; намереваясь совершить там месячную прогулку, пока мутные полурастворы не осядут в осадок согласно законам, которые у них есть, и, возможно, произойдет частичное восстановление ясности. Мне придется пойти глубже в Шотландию, возможно, попробовать плавание, которое обычно мне подходит; но до конца сентября я надеюсь, что Лондона больше не будет. Моя бедная жена, которая снова нездорова с тех пор, как я уехал (и у которой были ужасные страдания, особенно в прошлом году), вероятно, присоединится ко мне в этом регионе, прежде чем я его покину. И посмотрите сюда, это подлинно то, как мы выглядим в глазах Солнца; и что-то вроде того, что ваши очки, если бы они могли дотянуться через океан в эти уголки, рассказали бы вам о нас. Есть три фотографии, которые я считаю довольно похожими; это, собственно, то, что я должен был послать вам сегодня — не думая, что вокруг них накопится столько излишеств; чему я теперь сразу кладу конец. Ваш друг Конуэй*, который является безграничным вашим поклонником, имел обыкновение регулярно заходить к нам время от времени; и он нам всегда нравился. Человек самых джентльменских, изобретательных манер; ход мыслей всегда лояльный и мужественный, хотя и склонный быть скорее окрыленным, чем твердо ходячим. Он говорил, что тоже приедет в Шотландию; но кажется неопределенным, встретимся ли мы. Он явно скорее фаворит среди лондонских людей — и пытается объяснить им Америку; не знаю, с каким успехом. Что касается меня, я полностью потерял счет и расчет вашей огромной стихии и ее огромным делам и процедурам за последнее время; и могу только пожелать (чего никто не делает более искренне), чтобы все разрешилось так же благословенно, как вы надеетесь. Фэт — (если вы вообще знаете его и его жирные банальности) очень позабавил меня вещью, которую он слышал о вас на какой-то лекции год или два назад. «Американский орел — могучая птица; но что он по сравнению с американским павлином». На что вся аудитория взорвалась смехом. Очень хорошо. Прощайте, старый друг.

Всегда ваш, Т. Карлейль

————— * Г-н Монкюр Д. Конуэй. —————

CLXXIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 7 January, 1866

Дорогой Карлейль, — не слишком ли поздно постучаться в вашу дверь, чтобы заявить о старом праве войти и развеять все ваши убеждения, что я ушел под землю? Вам не нужно было узнавать, насколько лениво мое перо. Конечно, лень растет во мне, и даже такая труба у моих ворот, как письмо от вас, возвещающее о благородных книгах, хотя и доставляет мне радость, не может исцелить паралич. Тем не менее, ваше письмо глубоко заинтересовало меня рассказом о вашем столь заслуженном отдыхе. Вы сразились в своей великой битве и могли валяться в траве, или ездить на своем пони, или кричать эху Камберленда или Шотландии с величайшего позволения людей и богов. Мои летаргии не притупили моего восторга от хороших книг. Я читал их в светлые дни нашего нового мира, который добавил блеска каждой гениальной работе. Теперь впервые мы получили право читать, ибо даже книжные черви были изгнаны из домов, пока длилась война. Я не нашел в книге никаких следов старости, на которые так впечатляюще претендовало ваше письмо. В книге рука не дрожит, ум вездесущ. Обращение столь спонтанно, уважительно к себе, вызывающе — вольности с вашим героем, как будто он ваш клиент или ваш сын, и вы гордитесь им, и все же можете проверить и отчитать его, и даже поставить в угол, когда он не хороший мальчик, свободы с королями, репутациями и нациями, да, и с принципами тоже — что каждый читатель, полагаю, чувствует себя польщенным доверием, которым его удостаивает этот свободоречивый, властный Гермес. — Кто знает, что [греческий] скажет дальше? Этот юмор рассказывания истории в шторм — подшучивание, насмешки над героем, над врагом, над учеными репортерами — является постоянной лестью для восхищенного студента — автор оскорбляет весь мир как безумных дураков — все, кроме вас и меня, читатель! Эллери Чэннинг одолжил мои тома V и VI, медленно проработал их — на полпути пришел ко мне за томами I, II, III, IV, которые он уже давно прочитал, и в конце концов вернул все со словами: «Если вы напишете мистеру Карлейлю, вы можете сказать ему, что я прочитал эти книги, и они сделали невозможным для меня читать любые другие книги, кроме его».

Это хорошее доказательство их проникающей силы, влияние на нового Стерлинга, который пишет «Секрет Гегеля». Он в такой же степени студент Карлейля, чтобы научиться обращению, как и Гегеля ради его материи, и играет ту же игру на своем делящем сущность немце, которой он научился у вас на «Фридрихе». Я много читал в этой книге Стерлинга и еще не закончил.

Одну или две опечатки я заметил в последних томах «Фридриха», хотя книги сейчас одолжены, и я не могу указать страницы. Форт Пуласки, который находится недалеко от Саванны, записан как находящийся недалеко от Чарльстона. Чарльстон, Южная Каролина, ваш печатник дважды назвал Чарльстауном, что является названием города в Массачусетсе, в котором стоит Банкер-Хилл. — Бэнкрофт сказал мне, что письма Монкальма поддельные. Мы всегда пишем и говорим Тикондерога.

Мне жаль, что Джонатан выглядит таким непривлекательным, если смотреть с вашего острова. И все же я слишком уважаю писательскую профессию, чтобы жаловаться на это. Это необходимость риторики, чтобы были тени, и, полагаю, география и правительство всегда определяют, даже для величайших умов, где они должны отбрасывать свои тени. Но у меня всегда есть вера, что путешествие через море уменьшило бы ваше отчаяние по поводу нас. Мир здесь разбит на большие участки, и размах естественных законов разделяется населением, как это не происходит — или не в такой степени — в вашей феодальной Европе. Мои соотечественники не удовлетворяют меня, но они восприимчивы к вдохновению. В войне именно человечество проявило себя с лучшей стороны — лидеры были побуждаемы и исправляемы интуицией народа, они все еще требовали более щедрой и решительной меры, отдавая своих сыновей и свои поместья, как мы не имели примера раньше. В этом жару они имели более острое восприятие политики, путей и средств и жизни наций, и со всех сторон мы читали или слышали слова судьбы, в частных письмах, в железнодорожных вагонах или в журналах. Мы гордились людьми и верили, что они не опустятся с этой высоты. Но пришел Мир, и каждый снова побежал в свою лавку, и его едва ли можно склонить к патриотизму больше, даже до того, чтобы прогнать воров, которые крадут не только общественное золото, но и вновь обретенные права раба, и новые намордники, которые мы придумали, чтобы не дать плантатору сосать его кровь.

Очень желанными для меня были фотографии — ваша и Джейн Карлейль. Ее, впервые увиденная здесь, была внимательно изучена и подтвердила лучшие сообщения, которые приходили о ее улучшившемся здоровье. Ваши более ранние вести о ней не были обнадеживающими. Я узнал все еще прямое, мудрое, дружелюбное присутствие, впервые увиденное в Крейгенпуттоке. Из ваших — голова в шляпе хороша, но больше можно прочитать в голове, опирающейся на руку, и той, что в плаще.

В конце долгого письма мне мало что есть сказать вам о себе. Я плохой субъект для автобиографии. Как я откладываю письма, так я откладываю свои лучшие задачи... Моя жена присоединяется ко мне в самых добрых пожеланиях миссис Карлейль. Используйте свое старое великодушие ко мне и наказывайте мои каменные неблагодарности новыми письмами время от времени.

Всегда с любовью и благодарностью ваш, Р. У. Эмерсон

CLXXIV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 16 May, 1866

Мой дорогой Карлейль, — мне только что показали частное письмо Монкюра Конуэя одному из его друзей здесь, дающее некоторые вести о вашем печальном возвращении в пустой дом. Мы получили первые новости на прошлой неделе. И вот оно как. Удар, долго грозивший, наконец обрушился, в самой мягкой форме для своей жертвы и облегченный для вас долгими и повторяющимися отсрочками. Я должен считать ее также удачливой в этом нежном уходе, как она была в своей безмятежной и почетной карьере. Мы бы не стали для себя алчно считать спускающиеся ступени после того, как мы прошли вершину горы, или жалеть о том, чтобы пощадить некоторые дни упадка. И вы будете иметь покой, зная ее в безопасности и больше не жертвой. Я поймал себя на том, что вспоминаю старый стих, который произносят уходящей душе, —

«Ибо ты миновал все случайности человеческой жизни, И красота больше не умрет для тебя».

Прошло тридцать три года в июле, я полагаю, с тех пор, как я впервые увидел ее, и ее разговор и безупречные манеры дали уверенность в хорошем и счастливом будущем. Поскольку я не был свидетелем какого-либо упадка, я едва ли могу поверить в какой-либо и все еще живо вспоминаю юную жену, и ее веселый рассказ о своих письмах и почестях от Гёте, и детали, которые она дала о своем предполагаемом визите в Веймар, и его разочаровании. Ее доброта ко мне и моим друзьям была всегда совершенной, и все американцы согласились в ее похвале. Элизабет Хоар помнит ее с полным сочувствием и уважением.

Я мог бы искренне пожелать увидеть вас на час в эти одинокие дни. Ваши друзья, я знаю, подойдут к вам так нежно, как могут друзья; и я могу поверить, что труд — все драгоценные секреты которого вы знаете — окажется утешителем — хотя он не может вполне помочь, ибо она была отдыхом, который вознаграждал труд. Хорошо, что вы сильны и созданы для выносливости. И вы не уклонитесь от консультации с ужасными оракулами, которые в эти часы нежности иногда даруются. Если кому-то, то вам.

Я радуюсь, что она осталась, чтобы насладиться знанием вашего хорошего дня в Эдинбурге, который является листом, который мы не хотели бы вырвать из вашей книги жизни. Это была правильная мужественная речь, чтобы быть так произнесенной, и является ваучером несломленной силы — и окружение, как я узнаю, было самым счастливым — без намека на перемены.

Молю вас, помните свои собственные советы. Долгие годы вы должны еще достичь, и, я надеюсь, ни горе, ни усталость не позволят вам «присоединиться к тусклому хору бардов, которые были», пока вы не напишете книгу, которую я желаю и жду — самые искренние признания ваших лучших часов.

Моя жена просит помнить о вас с сочувствием и привязанностью.

Всегда ваш преданный, Р. У. Эмерсон

CLXXV. Карлейль — Эмерсону

Mentone, France, Alpes Maritimes
27 January, 1867

Мой дорогой Эмерсон, — прошло много времени с тех пор, как я в последний раз писал вам; и большое расстояние в пространстве и в судьбе — от берегов Солуэя летом 1865 года до этой ниши Альп и Средиземноморья сегодня, после того, что случилось со мной в промежутке. Более долгий интервал, я думаю, и, безусловно, гораздо более печальный, чем когда-либо происходил между нами раньше, с тех пор как мы впервые встретились в шотландских пустошах, лет пятьдесят пять назад. Вы написали мне различные записки, тоже, и письма, все хорошие и ободряющие для меня — почти единственная по-настоящему человеческая речь, которую я слышал от кого-либо живого; — и все же мое каменное молчание не могло быть нарушено; не до сих пор, хотя часто с нетерпением ожидая этого, я мог решиться на такую вещь. Вы подумаете, что я далеко зашел и сильно обанкротился в надежде и сердце; — и действительно, я такой; как будто без надежды и без страха; мрачно серьезный, молчаливый и печальный старик; глядя в окончательную бездну вещей, в немом диалоге со «Смертью, Судом и Вечностью» (диалог немой с обеих сторон!), не желая беседовать с бедными членораздельно говорящими собратьями на их темы. Это правильно с моей стороны; и все же это также не правильно. Я часто чувствую, что мне лучше быть мертвым, чем таким безразличным, презрительным, отвращенным к миру и его ревущей бессмыслице, которой я не имею мысли дальше поднимать палец, чтобы помочь, и только пытаюсь держаться подальше от нее и закрыть свою дверь. Но правда в том, что я был почти убит той ужасной книгой о Фридрихе — двенадцать лет в непрерывной борьбе с кошмарами и подземными гидрами; — почти убит, и часто думал, что должен быть совсем, и должен умереть, оставив монстра не то что законченным! Это одна правда, не столь очевидная для любого друга или наблюдателя, как она для меня самого: а потом есть другая, известная только мне самому, как будто; и о которой мне лучше не говорить другим, или говорить им не дальше. Из-за бедствия апреля прошлого года я потерял свое маленькое все в этом мире; и у меня не осталось ни души, которая могла бы сделать любой уголок этого мира домом для меня больше. Ярким, героическим, нежным, верным и благородным было то потерянное сокровище моего сердца, которое верно сопровождало меня во всех каменистых путях и восхождениях; и я навсегда беден без нее. Она была вырвана у меня в одно мгновение — как смертью от богов. Очень красивой ее смерть была; сияюще красивой (для тех, кто понимает это) была вся ее жизнь quid plura? Я был бы среди самых тупых и глупых, если бы не был среди самых печальных из всех людей. Но ни слова больше обо всем этом.

Все лето, моим единственным утешением в форме работы было написание и сортировка старых документов и воспоминаний; вызывая снова в ясность старые сцены, которые теперь закрылись для меня без возврата. Печально, и в некотором смысле священно; это было похоже на своего рода поклонение; единственное благочестивое время, которое у меня было за долгое время. Эти вещи я имею наполовину или полностью намерение сжечь, прежде чем я сам умру: — но такое продолжает оставаться в основном моей занятостью — так много часов каждое утро; то, что я называю «работой» моего дня; — для меня, если не для другого, это полезно; свести дела к письму означает, что вы должны знать их, видеть их в их истоках и последовательностях, в их существенных чертах, значительно лучше, чем вы когда-либо делали раньше. Взяться за написание моей собственной Жизни было бы не менее чем ужасно для меня; и, безусловно, никогда не будет сделано. Обычная нечестивая вульгарность этой земли, что ей делать с моей жизнью или со мной? Пусть достойное забвение, молчание и пустая лазурь Вечности поглотят меня; для моей доли в этом, это, поистине, самый красивый, или один красивый способ урегулирования моего бедного счета с canaille человечества, существующего и будущего. «Бессмертная слава», разве это не красивая вещь, в Шекспировских клубах и Литературных газетах нашей улучшенной Эпохи? — Я не покидал Лондон, кроме как на четырнадцать дней в августе, к прекрасной и высокой старой леди-другу в Кент; где, катаясь по лесам и по морским пляжам и меловым скалам, в полном молчании, я чувствовал себя печальнее, чем когда-либо, хотя немного менее жалко, чем в навязчивой болтовне Лондона, которую я не мог совсем запереть за дверями. Мы читали, сначала, «Идиллии» Теннисона, с глубоким признанием тонко проработанного исполнения, а также внутренней совершенной пустоты — и, по правде говоря, с немалым нетерпением от того, что с нами обращаются так очень как с младенцами, хотя леденцы были превосходными. Мы с радостью сменили на «Английские черты» Эмерсона; и читали это, с растущим и все растущим удовлетворением каждый вечер; благословляя Небеса, что были еще книги для взрослых людей тоже! Это поистине книга, полная мыслей, как крылатые стрелы (спасибо лучнику от нас обоих): — имя моей леди-друга — мисс Давенпорт Бромли; это было в Вутоне, в доме ее деда, в Стаффордшире, что Руссо нашел приют в 1760 году; и сто шесть лет спустя она читала Эмерсона мне с признанием, которое порадовало бы человека, если бы он видел это.

Примерно в то же время, когда мое здоровье и настроение были явно такими, вдовствующая леди Эшбертон (не та высокая леди, которую вы видели, а преемница типа Маккензи-Хайленд), которая бродит в основном по Континенту со времени своего вдовства, ради здоровья ребенка, начала настаивать и приглашать меня провести зимние месяцы здесь, на ее вилле с ней; — все друзья тепло поддерживали и призывали; одним из которых я был наконец выхвачен, как будто за волосы головы, (несмотря на мое яростное Нет, нет!) накануне Рождества, и был здесь с тех пор — действительно с улучшенными предзнаменованиями. Место красиво, как сама картина, климат превосходный (сегодня солнце и небо, как в июне); гостеприимство обычая вне примера. Вероятно, я буду здесь еще шесть недель или дольше. Если вы пожелаете написать мне, адрес на полях; и я отвечу. Прощайте.

— Т. Карлейль

CLXXVI. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, 18 November, 1869

Дорогой Эмерсон, — прошло почти три года с тех пор, как я в последний раз писал вам; из Ментоны, под лигурийскими оливковыми и апельсиновыми деревьями, и их мрачными иностранными тенями, и еще более мрачными внушениями и побуждениями; самый печальный, вероятно, из всех живущих людей. То, что вы не дали ответа, я знаю, означает только: «Увы, что я могу сказать ему утешительного, чего он сам не знает!» Далеко не вина, или, возможно, даже ошибка с вашей стороны; — и я не чувствовал этого иначе. Конечно, среди огней, которые погасли для меня, и все еще гаснут, один за другим, под неумолимым Указом, в этом теперь темном и одиноком мире, я считаю с частым сожалением, что наша переписка (не по абсолютному велению Судьбы) должна была угаснуть, или в такое забвение: но я интерпретирую это так, как вы видите; и моя любовь и братство к вам остаются живыми, и будут, пока я сам живу. Довольно об этом. По счастливой случайности, как вы воспринимаете, вы снова должны получить одно написанное письмо от меня, и я ответ от вас, прежде чем придет окончательное Молчание. Дело вот в чем.

Много лет назад мысль, которую я имел обыкновение проверять снова как нежную и глупую, была иногда присутствующей мне — засвидетельствовать мою благодарность Новой Англии (Новая Англия, действующая в основном через одного из ее сыновей по имени Уолдо Эмерсон), завещая ей мой бедный полк Фальстафа, в последнее время два полка книг Фальстафа, те, которые я купил и использовал при написании «Кромвеля», и то же самое о «Фридрихе Великом». «Это могло быть сделано», — часто говорил я себе; «это могло быть, возможно; и это было бы реальным удовлетворением для меня. Но кто тогда прошел бы через Ковентри с таким набором!» Крайняя незначительность Дара, это и ничего больше, всегда заставляла меня остановиться.

Прошлым летом мне посчастливилось встретиться с вашим другом К. Э. Нортоном и возобновить многие старые воспоминания о Массачусетсе в свободной беседе с [ним]…; ему я рассказал об этом деле; откровенно описывая его, особенно вышеупомянутую сомнительную черту его, насколько я мог; и его ответ, тогда, и более обдуманно впоследствии, был таким обнадеживающим, сердечным и решительным, что — в сущности, это решило меня; и я сегодня пишу ему, что таков бедный факт, и что мне нужны дальнейшие инструкции по нему, как только вы двое посоветуетесь вместе.

Сказать больше о бесконечно малой ценности книг было бы излишне: более того, по правде говоря, многие или большинство из них не без внутренней ценности, одна или две даже превосходны как книги; и все они, возможно, можно сказать, имеют своего рода символическую или биографическую ценность; и свидетельствуют (вещь не бесполезная), на каких скудных продовольственных запасах значительные кампании, двенадцать лет длиной или около того, могут проводиться в этом мире. Возможно, вы уже знали обо мне, что коллекция «Кромвеля» и «Фридриха» могла сама по себе намекать, что много покупки книг никогда не было моей привычкой — далеко наоборот, даже по сей день!

Что ж, мой друг, у вас будет встреча с Нортоном, как только будет удобно; и дайте мне знать, что делать дальше. И это, в вашем официальном качестве, все, что я имею сказать вам в настоящее время.

Неофициально было бы много — много того, что печально, но, возможно, также что-то, что хорошо и благословенно, и хотя самое печальное, также самое высокое, самое любящее и лучшее; как подобает закату Времени, теперь приближающемуся. В настоящее время я скажу только, что, в физическом здоровье, я не должен называться Больным, для человека, которому в следующем месяце будет семьдесят четыре; ни, на духовной стороне, ничего не было возложено на меня, что было бы совсем вне моих сил. Более несчастным я часто был; хотя таким одиноким, мягким сердцем и печальным, конечно, никогда.

Издатель Чепмен, когда я спрашиваю его, получаете ли вы наверняка свой Ежемесячный том того, что они называют «Библиотечным изданием», уверяет меня, что «это вне сомнения»: — признаюсь, я все же хотел бы быть лучше уверенным. Если все правильно, вы должны, к тому времени, когда придет это письмо, получать или получили свой тринадцатый том, последний из «Смесей». Прощайте, мой друг.

Всегда искренне ваш, Т. Карлейль

CLXXVII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 4 January, 1870

Дорогой Эмерсон, — месяц назад или больше я написал, той же почтой, вам и Нортону о тех книгах для Гарвардского колледжа; и в последние дни ожидал вашего совместного ответа. От Нортона вчера вечером я получаю то, что здесь скопировано для вашего ознакомления; оно пришло через Флоренцию, как вы видите, и доставило мне реальное удовольствие и инструкцию. От вас, кто, возможно, также вдали от дома, у меня еще ничего нет; но ожидаю теперь скоро получить несколько слов. Прибыли, однажды вечером недавно, ваши два хорошеньких тома «Собрания сочинений», приятное приветствие от вас — которое заставило меня читать снова то, что я думал, что знал хорошо раньше: — но письмо еще должно прийти.

Подсказки Нортона — такая полная инструкция для меня, что я вижу свой путь прямо через бизнес, и мог бы, запиской о «Завещании» и меморандумом для Бэрингов, закончить его за полчаса: тем не менее, я буду ждать вашего письма и пунктуально ничего не делать, пока ваши указания тоже не будут передо мной. Молю, напишите, поэтому; все лежит готовое здесь. С тех пор как вы слышали в последний раз, я получил два каталога, составленных, приблизительно правильных; один должен лежать здесь, пока завещание не будет исполнено; другой я думал отправить вам ко дню? Это мое собственное изобретение в отношении дела с тех пор, как я писал в последний раз. Одобрите его, и вы получите свою копию по книжной почте сразу. «Приблизительно правильный»; абсолютно я не могу заставить его быть. Но мне не нужно сомневаться, что Благочестивая Цель будет благочестиво и даже священно исполнена; — и ваш каталог будет своего рода доказательством того, что это так. Прощайте, дорогой Эмерсон, пока не придет ваше письмо.

Всегда ваш, Томас Карлейль

CLXXVIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 23 January, 1870*

Мой дорогой Карлейль, — это печальное извинение, которое я должен предложить за задержки, которые никакое извинение не может исправить. Я получил ваше первое письмо с чистой радостью, но посреди крайней неэффективности. Я внезапно уступил предложению Филдса и Ко. изготовить книгу к данному дню. Книга была спланирована и шла сносно, когда было найдено лучше разделить материал, и отделить, и отложить чисто литературную часть (критика главным образом), и поэтому изменить и раздуть выбранную часть. Попытка оказалась более трудной, чем я полагал, ибо я пишу только спазмами, и они все более редкие — и демоны, у которых нет ушей. Тем временем день публикации был объявлен, и печатник у двери. Затем пришло ваше письмо в укорачивающиеся дни. Когда я трудился, чтобы сдержать свое слово, invita Minerva.

————— * Это письмо напечатано с несовершенного черновика. —————

Я не мог писать в своей книге, и я не мог написать письмо. Завтра и многие завтра делали вещи хуже, ибо у нас безразличное здоровье в доме, и, как случилось, необычное напряжение дел — которые всегда приходят, когда они не должны. Одно дело — я только что продал дом, который я когда-то построил напротив своего. Но я оставлю плохой месяц, который, надеюсь, не сравнится с собой в моей жизни. Только это жалко и раскаянно для меня, что любая ваша цель, особенно, цель столь вдохновленная, должна найти меня имбецилом.

Сердечно я радуюсь вашему предложенному распоряжению книгами. Оно имеет все очарование сюрприза, и благородства, и большой привязанности. Акт глубоко порадует множество хороших людей, которые увидят в нем вашу реальную симпатию к благополучию страны. Я ненавижу, что должен быть момент задержки в завершении ваших положений — и что я из всех людей должен быть причиной! Письмо Нортона совершенно с его стороны, и не нуждается в дополнении, я полагаю, от меня. Вы не назвали в своем первом письме Кембридж, и я размышлял, что он, вероятно, разделил бы ваше внимание между Гарвардом и Бостонской публичной библиотекой — теперь самой богатой в стране, сначала основанной дарами Джошуа Бейтса (из Лондона), и с тех пор обогащенной городом и частными донорами, Теодором Паркером среди них. Но после разговора с двумя или тремя друзьями я решил, что Гарвардский колледж был правильным бенефициаром, как будучи матерью реальной или приемной большого числа ваших любителей и читателей в Америке, и потому что колледж является местом чувства и космических отношений. Библиотека переросла другие библиотеки в стране, насчитывает только 119 000 переплетенных томов в 1868 году; различные департаменты богословия, права, медицины и естественных наук в университете имеют специальные библиотеки, которые вместе добавляют еще около 40 000. Колледж недавно активен (с его новым президентом Элиотом, кузеном Нортона) и экспансивен во всех направлениях. И библиотека будет облегчена через подписки, которые сейчас собираются среди выпускников с особой целью обеспечения ей адекватного фонда для ежегодного увеличения.

Я напишу тогда Нортону сразу, что я согласен с ним в назначении книг Гарвардскому колледжу, и одобряю полностью его советы в отношении деталей. И как только вы пришлете мне каталог, я, если вы позволите, сообщу ваш дизайн президенту Элиоту и Корпорации.

Одну вещь я добавлю к каталогу сейчас или позже (возможно, только по завещанию), ваш собственный ценный дар мне, в 1848 году, «Athenae Oxonienses» Вуда, который я недавно переплел, и в котором каждая отметка пером и карандашом ваша примечательна.

Величественные книги Нового издания должным образом пришли от незабывающего друга. У меня есть «Sartor», «Schiller», «French Revolution», 3 тома, «Miscellanies», номера 1, 2, 3, 4, 5 — десять томов всего, отлично напечатанных и одетых, и полных воспоминаний и электричества.

Мне многое нужно сказать, но сейчас не самый подходящий момент, и, несмотря на мое долгое упрямство, я смею верить, что вскоре снова напишу подобающее письмо своему другу, каждое слово которого я внимательно читаю и помню.

CLXXIX. Карлейль — Эмерсону

Melchet Court, Romsey, 14 February, 1870

Дорогой Эмерсон, три дня назад я наконец получил Ваше письмо; с огромным удовольствием и благодарностью, как Вы можете себе представить. В самом деле, совершенно удивительно снова видеть лицом к лицу моего старого Эмерсона, в котором не изменилась ни одна черта, человека, которого я знал лучшую часть своей жизни.

К тому же я очень рад узнать, что Вы полностью согласны с Нортоном и со мной относительно того небольшого гарвардского дела.

Это не Челси, как Вы понимаете, это гостеприимный особняк в Гэмпшире; но я рассчитываю быть в Челси примерно через неделю; оказавшись там, я немедленно отправлю Вам один из трех имеющихся у меня каталогов вместе с более обстоятельным письмом, чем то, которое я сейчас имею возможность написать или продиктовать.

Искренне Ваш, Т. Карлейль

CLXXX. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 24 February, 1870

Дорогой Эмерсон, наконец-то я вернулся домой из тех роскошных суматох («Мелчет-Корт» — это дом вдовствующей леди Эшбертон, чей покойный муж, мой достойный друг и наполовину американец, возможно, Вам здесь запомнился); и я посвящаю первый же спокойный час, который у меня выдался, завершению нашего небольшого гарвардского дела — пустякового, но искреннего и доброго.

Ваш экземпляр каталога, который сопровождает сегодняшнюю книжную почту, — самый точный, какой мне удалось составить; я полагаю, что все упомянутые в нем книги сейчас здесь (и, по правде говоря, за исключением пяти-шести крошечных изданий, я видел их все в той или иной из трех комнат, где сейчас стоят мои книги, и где, как я полагаю, находится и этот незначительный пустяк из «малышей»): я могу ожидать, что все они будут приняты во внимание в свое время и с ними поступят согласно плану Нортона и Вашему; и если обнаружатся еще какие-нибудь «малыши», о которых я даже не вспомнил (хотя вряд ли), они также будут классифицированы (как «Кромвелиана» или «Фридериана») и добросовестно отправлены вместе с остальными. Ради моих наследников и представителей здесь я сохраняю точную копию каталога, переданного Вам, чтобы, когда придет время, все между ними и Вами было улажено.

Я намерен во всем следовать плану, намеченному Нортоном и Вами, — если только в Вашем следующем письме не будет иных или дополнительных советов: и как только я получу от Вас известие, что Гарвард принимает мою скромную вдовью лепту в виде завещания, я приступлю к оформлению его в надлежащем виде и тем самым завершу это небольшое дело, которое долгие годы витало в моих мыслях как то, что мне хотелось бы сделать. На этом пока все.

Я собирался написать длинное письмо, затронув многие другие вопросы, — хотя Вы видите, что я вынужден пользоваться карандашом и «пишу» с таким трудом (я так и не научился «диктовать», хотя моя маленькая племянница здесь — сама пунктуальность, она так быстра и разборчива, — полезна здесь, как веселый огонек свечи в этой теперь мрачной обстановке, мрачной, печальной, но также все более прекрасной и нежно-торжественной, в которой она составляет мне компанию, добрая маленькая «Мэри»!). Но в довершение всех этих намерений пришел издатель Чепмен с гравюрами Кромвеля и связанными с ними помехами, с денежными счетами и т. д.; и не оставил мне ни минуты времени, даже если бы ничего другого не требовалось!

Том XIV («Кромвель», I) должен быть в Конкорде примерно тогда же, когда и это письмо. В наших газетах я заметил объявление о Вашей книге, «половина эссе — новые», — которую я надеюсь получить как можно скорее и осветить ею несколько вечеров, — так, как ничто другое не может в моем нынешнем обычном настроении.

Прощайте, дорогой старый друг. Я есть и остаюсь Вашим навсегда,

— Т. Карлейль

CLXXXI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 21 March, 1870

Мой дорогой Карлейль, получив Ваше письмо и каталог, я составил небольшую историю этого дарения и в прошлый вторник отнес ее президенту Элиоту в Кембридж, который был искренне тронут, все правильно понял и выразил беспокойство (весьма уместное в моих глазах после моих отвратительных упущений), чтобы с нашей стороны не было ни минуты промедления. «Корпорация соберется снова только через две недели, но он не станет ждать, а созовет специальное собрание на этой неделе, чтобы сообщить им об этом». Он так и сделал: собрание состоялось в субботу, и сегодня утром (в понедельник) я получил от него прилагаемое письмо и протокол.

Очень любезно и благородно с Вашей стороны было приберечь этот сюрприз для нас на склоне лет. Вы хотели показать нам, что не можете быть старым, а остаетесь бессмертно юным? И, заставив нас всех роптать на Ваши сатиры и резкие проповеди, теперь растопите нас этим мужественным и согревающим сердце объятием? Никто не мог предсказать этого, и никто не смог бы сделать лучше. И отныне Вы можете идти своим путем с благословением от всех нас и с исключительным, единственным в своем роде доверием. Я больше не стесняюсь говорить об этом даре таким достойным людям, каких встречаю, и он производит на всех радостное впечатление. Людям нравится видеть характер в подарке, а от редкого человека и подарок ценнее. Желаю, чтобы он был дважды благословен, продолжая приносить Вам то утешение, которое он принесет нам.

Думаю, я должен исправиться, вернув себе старое право писать Вам письма. Не сомневаюсь, что мне будет о чем рассказать Вам, если бы я мог преодолеть нерешительность при попытке написать разумное письмо, когда приходится писать столько листов чистой рутины, как того требуют шестьдесят шесть (почти шестьдесят семь) лет. Мне придется поболтать о своих дочерях: Эдит Форбс с двумя детьми в Милтоне; Эллен Эмерсон дома, она сама по себе — подарок судьбы для этого дома день за днем; и мой сын Эдвард, изучающий медицину в Бостоне, — которого я всегда хотел и до сих пор хочу отправить к Вам, чтобы он увидел Ваше лицо, когда этот профессиональный курс завершится.

Мне удается читать несколько книг и заглядывать в другие. Герман Гримм прислал мне недавно хорошую книгу, «Беседы» Гёте с Мюллером, что натолкнуло меня на Варнхагена и других. Моя жена передает старые приветы и свою радость по этому поводу.

Всегда Ваш, Р. У. Эмерсон

P.S. Мистер Элиот принял мой приблизительный подсчет томов как верный. Когда он вернет мне каталог, я сделаю его точным. На прошлой неделе я отправил Вам небольшую книгу книжной почтой.

CLXXXII. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, 24 March, 1870

Мой дорогой Эмерсон, позавчера я случайно услышал о несчастном почтовом пароходе, направлявшемся в Америку, который потерял винт или какую-то важную деталь; и поэтому вместо того, чтобы доставить письма в Америку, дрейфовал, как беспомощное бревно, у берегов Ирландии до трех дней назад, когда его письма и пассажиры были сняты и фактически отправлены туда. По усердным подсчетам, нам здесь кажется вероятным, что мое письмо к Вам могло болтаться на этом беспомощном пароходе, вместо того чтобы попасть в Конкорд; где, если это так, упомянутое письмо не может прибыть до тех пор, пока его задержка не вызовет там некоторое удивление.

Однако я спешно пишу это, чтобы сказать, что письмо было должным образом отправлено через несколько дней после того, как прибыло Ваше [от 23 января], — с приложением гарвардского каталога со всеми необходимыми дополнениями; подтверждая все Ваши предложения; и указывая, что дело должно быть официально завершено, как только я снова получу от Вас известие. Могу добавить сейчас, что дело по сути завершено — все подписано и оформлено на бумаге, или почти все, за исключением пары слов, которые ради формы ждут фактического прибытия Вашего письма.

Я еще не получил Вашу книгу; и если она задержится еще на несколько дней, намерен приобрести себе экземпляр, такой, какой люди из «Сэмпсон и Лоу» продают повсюду.

На днях я получил от Нортона очень доброе и дружеское письмо.

Это все существенное, что я должен был сказать. Пишу в величайшей спешке. Но всегда, дорогой Эмерсон,

Искренне Ваш, Т. Карлейль

* «Общество и одиночество».

CLXXXIII. Карлейль — Эмерсону

Chelsea, 6 April, 1870

Дорогой Эмерсон, позавчера Ваше долгожданное письмо попало мне в руки с долгожданными новостями в нем; вчера я внес в свой скромный документ здесь несколько слов, которые еще требовались; запер все в надежное хранилище (Ваше письмо, письмо президента Элиота, Нортона и т. д.); и вышел на солнце, благочестиво радуясь тому, что маленькая прихоть, которая долго и нежно жила в моем сердце, реализовалась с таким акцентом, на который я никогда не мог надеяться, и стала (благодаря щедрому энтузиазму со стороны Новой Англии) прекрасным маленьким фактом, лежащим там, насколько это касалось меня. Поистине, Ваш рассказ о делах вдохнул жизнь в мои мысли, что сейчас случается там очень редко; в целом, это весьма приятная для меня сделка — и, должен добавить, удивительная, ибо энтузиазм доброй воли явно велик, а повод почти бесконечно мал! Ну что ж; все закончено и завершено — (можете передать мистеру Элиоту с моей огромной благодарностью, что я ввел надлежащий стиль, «Президент и члены совета» и т. д., и ничего не забыл из того, что он сказал или сделал); и поэтому мы скажем только: Faustum sit, как наше последнее слово по этому предмету; и для меня это будет еще несколько дней под этими весенними небесами чем-то, что само по себе связано с ВЕСНОЙ в еще более высоком смысле; маленьким бело-красным кусочком маргаритки, чистым и скромным, рассеянным по полю семян ВРЕМЕНИ и пробивающимся там над землей, произносящим свое пророчество среди копыт волов и огромных джунглей, которые повсюду вокруг и не предвещают ничего особенного!

Об одном я жалею — что Вы рассказали об этом деле! Ради Бога, не делайте этого; и тех добрых людей, которым Вы рассказали, — заклинаю Вас, заставьте их молчать ради любви ко мне! Бедная маленькая маргаритка попадет в газеты и превратится в самую отвратительную капусту: молчание, молчание, умоляю Вас изо всех сил! Или дело уже непоправимо? Буду надеяться, что нет. Разговоры о таких вещах, особенно разговоры газетных писак, подобны гнусному угольному дыму, наполняющему Ваш бедный маленький мир; только тишина лазурна, и у нее есть небо. Но теперь довольно.

«Маленькая книга» так и не пришла; и, боюсь, никогда не придет: это судьба, которая, кажется, ожидает три четверти книг, пытающихся добраться до меня американской почтой; из-за какой-то небрежности в упаковке (я слышал); это никогда не вызывало у меня особого сожаления до сих пор. Однако я уже купил себе английский экземпляр, довольно крикливый томик (вероятно, предназначенный для железных дорог, как будто это книга, которую нужно читать там), но прекрасно напечатанный, готовый к прочтению где угодно открытым взором и пытливым умом; который я, соответственно, прочитал здесь с большим вниманием, ясным согласием по большей части и восхищенным признанием. Мне кажется, Вы здесь весь прежний, и даже больше. Спокойная проницательность, пронзающая самый центр; прекрасное сочувствие, прекрасный эпический юмор; душа, мирно непоколебимая в этом шумном мире, в котором она видит уродство, но замечает только огромные новые богатства (все еще такие анархичные); точно знает электрический телеграф со всеми его вульгарными хлопотами и дерзостями, как то, чем он является, и то же самое — древнейшие вечные теологии людей. Все это принадлежит к высшему классу мысли (можете быть уверены); и снова показалось мне во многих отношениях единственным совершенно человеческим голосом, который я слышал среди своих собратьев за долгое время. А потом «стиль», трактовка и выражение — да, это неподражаемо, лучшее — эмерсоновское во всем. Такая краткость, простота, мягкость, домашняя грация; с таким проникающим смыслом, мягким, но неотразимым, уходящим в глубины и поднимающимся к высотам, как тихое электричество. Вы справились очень хорошо; и многие со временем узнают это еще лучше. Отмечу только одно: как Вы идете, словно полностью опираясь на «Сверхдушу», Идеал, Совершенное или Вселенское и Вечное в этой нашей жизни; и так мало обращаете внимания на пугающее количество трения и извращенных препятствий, которые есть повсюду; размышления о которых в моей собственной бедной жизни заставляли меня время от времени очень грустить, когда я читал Вас. Ох, ох; какая это перспектива, печальная, прекрасная, непостижимая, как сама Вечность, эти последние пятьдесят лет Времени для меня.

Не забуду поблагодарить Вас за ту четвертую страницу Вашей записки; должен сказать, она была почти самой интересной из всех. Новости от Вас из первых рук; мгновенный взгляд в реальное домашнее хозяйство в Конкорде, лицом к лицу, как в прежние годы! Правда, я время от времени получаю смутные новости о Вас; но что они в сравнении с этим? Если Вы в одиннадцатый час перевернете страницу и снова напишете мне письма — но сомневаюсь, что Вы станете. А ведь стоило бы, как Вы думаете? [Греческий] — будет здесь вскоре. Мои самые добрые пожелания Вашей жене. Прощайте, мой всегда добрый старый друг.

Всегда искренне Ваш, Т. Карлейль

CLXXXIV. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 17 June, 1870

Мой дорогой Карлейль, два* неотвеченных письма, наполненных, благоухающих и сильных добротой, не позволят мне откладывать ни на минуту, иначе я утону и заслужу утонуть в своем состоянии сони. Вы из исполинов и ничего не знаете о слабости и откладывании дел, свойственных светловолосой конституции. Ну что ж, если Вы стыдите нас своим неисчерпаемым резервуаром силы, Вы вознаграждаете и подбадриваете некоторых из нас, или одного из нас, зарядами электричества.

* Одно, кажется, пропало.

Ваше апрельское письмо пришло, как всегда — более чем когда-либо, если возможно — полное доброты, придающее большое значение нашим маленьким делам и писаниям, и, казалось, побуждало меня к немедленному ответу; но обременительная обязанность писать и читать восемнадцать лекций по философии для класса выпускников колледжа, и это в течение шести недель подряд, была задачей, которая в перспективе и на практике казалась немного более грозной, чем любая предыдущая. Конечно, это сделало меня узником, лишило всех прав на дружбу, честь и справедливость и удерживало меня в такой неистовой преданности моей работе, что это должно было испортить и ее.

Ну что ж, теперь это закончено, и у него нет другой светлой стороны, кроме той, что материалы собраны и мне показана возможность того, как повторение курса в следующем году — который назначен — позволит мне частично из этих материалов, частично путем большого отсечения их и большого добавления к ним, составить справедливый отчет о том, что я прочитал и подумал по этому предмету. Сомневаюсь, что эксперты в философии похвалят мои рассуждения; но темы дают мне простор для моих догадок, критики, восхищений и опыта с признанными мастерами, а также уроков, которые я извлек у скрытых великих. У меня есть причуда, что реалист — хороший корректор формализма, независимо от того, насколько он неспособен к силлогизму или непрерывному связному изложению. До великих результатов мысли и морали шагов немного, и не мастера плетут показную непрерывность.

Я рад слышать, что последняя отправленная мной книга прибыла благополучно. Боюсь, Вы были слишком нежны и щедры в своем первом отзыве о ней. Но при любых скидках на Вашу пристрастность я хорошо знаю уникальную ценность похвалы Карлейля. Многое хочется сказать на этой маленькой бумаге. Хотя я не видел вреда в том, чтобы сделать известным завещание книг Кембриджу — никакого вреда, а лишь искреннее удовольствие и честь для дарителя от всех добрых людей, — однако, получив Ваше письмо по этому поводу, я вернулся к президенту Элиоту и передал ему Ваше мнение о газетах. Он сказал, что это было обязательно доведено до сведения семи человек, составляющих Корпорацию, но в остальном он был очень осторожен, и это не пойдет в печать.

Вы посылаете мне книгу, и это «Гомер» Чепмена? Связаны ли Вы своей арабской щедростью дарить всякий раз, когда думаете о своем друге? И Вы еще ругаете книгу. Давно я ее не читал, или не заглядывал в нее, но апофеоз Гомера в посвящении принцу Генри, «Тысячи лет ожидающие» и т. д., — одно из моих постоянных вдохновений. Книга еще не прибыла, так как письмо всегда путешествует быстрее, но за ней будут следить, ее получат и объявят.

Но раз уж Вы полны щедрости и заботы обо мне, где новые тома библиотечного издания Карлейля? Я получил, как писал Вам в предыдущем письме, девять томов: «Sartor», «Жизнь Шиллера», пять томов «Разного», «Французская революция»; эти книги странно адресованы на мое имя, но в Цинциннати, штат Массачусетс. Попали ли они в Огайо и вернулись в Бостон, я не знаю. Два тома пришли позже, дубликаты двух уже полученных, и были возвращены по моей просьбе «Филд и Ко» с объяснением. Но ни одного последующего тома не пришло. Я пишу все это, потому что в одном письме Вы сказали, что мистер Чепмен заверил Вас, что каждый месяц книга отправляется на мой адрес.

Но что я читаю в наших бостонских газетах дважды за последние три дня? Что «Томас Карлейль едет в Америку», и эта новость сердечно приветствуется редакторами; хотя я только что получил Ваше письмо, в котором об этом ни слова. Сделайте эту историю правдой, хотя она не имела ни малейшего правдоподобия лет тридцать с лишним назад, и Вы сделаете счастливыми многие души и, возможно, увидите так много нужд и возможностей для благотворной силы, что Вам нельзя будет позволить стареть или уходить в тень. Разве мне не обещали когда-то визит? Этот дом искренне и любяще просит Вас приехать и пожить в нем. Моя жена, Эллен и Эдвард Э. хорошо знакомы с Вашим величием и Вашей прелестью. А до нас всего десять дней здорового морского пути.

Так желает сердечно и нежно, Р. У. Эмерсон

CLXXXV. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, 28 September, 1870

Дорогой Эмерсон, Ваше письмо от 15 июня дошло до меня только около десяти дней назад; когда моя маленькая племянница и я вернулись из Шотландии после долгого, довольно пустого визита туда! Оно разминулось со мной здесь всего на два-три дня; и моя крайне неудачливая отборщица писем для пересылки оставила его в стороне как не заслуживающее такой чести — добрая, верная старушка, хочется надеяться, что она гораздо сильнее в чем-то другом, чем в этом литературно-избирательном деле. Конечно, ни одно письмо не было переслано, если оно имело хоть сотую долю права на это; конечно, из всех писем, которые приходили ко мне или оставались ждать здесь, это было, по сравнению с другими, тем самым, которое не следовало бы оставлять навсегда выброшенным на берег или вечно блуждающим по ветрам!

Одной из моих первых поездок была поездка к Чепмену с яростным упреком по поводу этого невообразимого дела с «Цинциннати-Массачусетсом». Stupiditas stupiditatum; я никогда в жизни, даже в том непунктуальном доме, не сталкивался ни с чем подобным. Немедленное исправление было тут же предпринято, более того, кажется, уже частично выполнено: «Десять томов, следующие за девятью, которые у Вас уже были, были отправлены в ящике «Филд и Ко» более двух месяцев назад», — так Чепмен торжественно сказал и поклялся мне; так что к этому времени у Вас уже должно быть девятнадцать томов; а двадцатый (первый из «Фридриха»), который вышел десять дней назад, должен отправиться в ящике «Филд и Ко» на этой неделе и должен, через несколько дней после прибытия этого письма, ждать Вас в Бостоне. «Гомер» Чепмена (два тома) ушел с тем первым пакетом «Филд»; и должен быть передан Вам вместе с десятью томами, которые задержались. Все это было торжественно заявлено мне как под присягой; Чепмен также сделал выписку из пассажа о Массачусетсе в Вашем письме, чтобы вылить его, как ледяную воду, на голову своего глупого старшего клерка, как только бедняга вернется из своей деревни: увы, я совсем не уверен, что это сделает из него нового человека, и, по правде говоря, что вся эта исправленная программа будет выполнена к полному удовлетворению! Но Вы должны немедленно написать мне, если это не так; и это будет сделано, вопреки человеческой глупости. Заметьте, кроме того, следующее: Чепмен не отправляет книги в Америку, кроме как через «Филд и Ко»; он не отправляет ящик регулярно в середине месяца; но он «почти ежемесячно отправляет один ящик»; так что если Ваш ежемесячный том не отправляется из Лондона около 15-го числа, он должен быть в самом следующем ящике «Чепмен-Филд»; и если он в какой-то момент не придет, я очень прошу Вас немедленно подать жалобу через «Филд и Ко» или, что было бы еще эффективнее, прямо мне. Мое проклятие всем глупостям, вялым тупостям и неверностям, которыми полон этот мир!

Ваше письмо с нетерпением ждали месяц до моего отъезда; но мы не будем упоминать о задержке в присутствии того, чем Вы были тогда заняты. Faustum sit; это действительно была и будет работа, на которую стоит потратить все свои силы; и я, если буду жив, могу обещать Вам по крайней мере одного читателя, который сделает все возможное для Вашей работы. Я сам часто думаю о философиях именно в таком ключе. По правде говоря, они не повышаются в моем уважении, а скорее падают. Последнее, что я читал в этом роде, было произведение Гегеля в отличном переводе Стерлинга, очень хорошо переведенном, я видел, ибо каждая его часть была мне понятна; но мое чувство в конце было: «Боже мой, я ходил по этой дороге много раз; но никогда раньше с пушечным ядром на каждой лодыжке!» Наука, также, наука, ложно называемая таковой, есть... Но я не буду вдаваться в это с Вами сейчас.

Визит в Америку, увы, увы, — чистая лунная фантазия. Никогда в последние годы у меня не было ни малейшей тени намерения предпринять это приключение; и я в полном недоумении, как возник этот слух. Один бостонский джентльмен (нечто вроде универсального антрепренера или поставщика лекторов, я думаю) сообщил мне, что «кабель» сказал ему; и мне пришлось заметить: «А кто, черт возьми, сказал кабелю?» Увы, нет, боюсь, я никогда не осмелюсь предпринять это большое путешествие; которое имеет для меня так много романтики и реальности позади; zu spat, zu spat. Я иногда мечтательно говорю о долгом морском путешествии и о том, как море часто помогало мне — во времена, когда добро было еще возможно. Возможно, какая-то смутная глупость такого рода породила этот слух; ибо слухи подобны семенам одуванчика; и кабель, смею сказать, приветствует всех, у кого в кармане есть гинея.

Благодарю вас за то, что уладили это дело с Гарвардом; если только оно не попадет в газеты, все будет в порядке. Благодарю вас тысячу раз за этот трижды любезный потенциальный прием, за то, что распахнули передо мной двери и сердца в Конкорде. Отблеск этого подобен солнечному свету в подземном месте. О, горе мне, горе! Да пребудет с вами Бог, дорогой Эмерсон.

Всегда ваш, Т. Карлейль

CLXXXVI. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 15 October, 1870

Мой дорогой Карлейль, — я самый ничтожный из всех людей в своем постоянном неисполнении долга перед вами. Нет примера постоянства, подобного вашему, и это всегда подстегивает мое оцепенение к временному пробуждению и чудесной решимости принять этот благородный вызов. Но «сильные часы побеждают нас», и я стал жертвой разного рода дел — множества замыслов, великой слабости и прокрастинации.

Еще за много дней до того, как пришло ваше письмо, Филдс прислал мне посылку от вас, которую, по его словам, он нашел с небольшим опозданием, поскольку она была прикрыта ящиком с печатными листами другого характера, и это сокровище поначалу не было обнаружено. Это: «Жизнь Стерлинга»; «Памфлеты последних дней»; «Прошлое и настоящее»; «Герои»; 5 томов «Писем и речей Кромвеля». К несчастью, II том «Кромвеля» отсутствует, а вместо него оказался дубликат V тома. Теперь, два дня назад, пришло ваше письмо, в котором говорится, что добрые старые боги также вдохновили вас прислать мне «Гомера» Чепмена! И что он прибыл — герои с героями — в том же самом заколдованном ящике. Вчера я отправился к Филдсу и потребовал книгу. Он ничего не знал — даже о книгах, которые уже прислал мне; позвал на совет Осгуда, и они сошлись на том, что все это, должно быть, прибыло в кипе листов Диккенса от Чепмена, которая была отправлена стереотипщикам в Кембридж; и ящик будет немедленно исследован. Посмотрим, что обнаружится завтра. Что касается дубликатов, скажу здесь, что я получил два: во-первых, вышеупомянутый II том «Кромвеля»; и, во-вторых, задолго до этого, второй экземпляр «Sartor Resartus», по-видимому, вместо I тома «Французской революции», который не пришел. Я предложил Филдсу отправить эти два дубликата обратно Чепмену. Но он сказал: «Нет, это будет стоить столько же, сколько цена самих книг». Я попытаюсь найти в Нью-Йорке того, кто представляет Чепмена и продает эти книги, и зачислить их на его счет там, в обмен на тома, которых мне недостает. Тем временем примите мою искреннюю благодарность за все эти сокровища — неизменно добрые к моей юности и моей старости.

Ваше письмо было очень желанным, и особенно потому, что мне показалось, будто я прочел в ваших словах о том, что вы не совершите давно обещанного визита сюда, некую готовность приехать. Умоляю вас, подумайте еще раз об этом океанском путешествии, которое, вероятно, является лучшим лекарством и средством восстановления, остающимся у нас в вашем и моем возрасте. Девять или десять дней доставят вас (обычно с неожиданным комфортом и удобствами в пути) в Бостон. Каждый читающий человек в Америке питает к вам исключительное уважение и будет рад вашему прибытию. Они забыли ваши «алые грехи» до или во время войны. Я давно перестал оправдываться или объяснять ваши резкие высказывания об американских или других республиках или публике, и я готов к тому, что помазанники, несущие с собой подлинные хартии, будут законом сами для себя, как того хотел Платон. Гений — это лишь значительное вливание Божества, и поэтому он обладает прерогативой, присущей только ему. Он имеет право и обязанность оскорблять и изумлять людей, вызывающе воплощая свои представления, хорошо зная, что время и судьба подтвердят и объяснят то, что время и судьба сказали через них. Мы не должны подсказывать Микеланджело, Макиавелли, Рабле, Вольтеру, Джону Брауну из Осаватоми (великому человеку) или Карлейлю, как им подавлять свои парадоксы и сдерживать свой огромный шаг, чтобы идти в ногу с процессией на тротуаре. Они — привилегированные лица, и, по мне, пусть имеют свою свободу действий.

Я не хотел так много болтать, но мне бы хотелось, чтобы вы приехали сюда и ознакомились с нашими возможностями, которые ежедневно раскрываются, и с нашими реалиями, которые отнюдь не являются ничем. Мне бы хотелось показать вам моих близких соседей, топографически или практически. Близкий сосед и друг, Э. Роквуд Хор, которого вы видели в юности, сейчас является бесценным гражданином этого штата, а недавно, в кабинете президента Гранта, был генеральным прокурором Соединенных Штатов. Он живет в этом городе и держит его в своих руках. Другой — Джон М. Форбс, сугубо частное лицо, обладающее огромными исполнительными способностями и благороднейшими привязанностями, движущая сила и регулятор, необходимые нашему городу, отказывающийся от всех должностей, но без которого невозможно обойтись; и это люди, при упоминании которых голос срывается, а глаза увлажняются. Здесь растет множество молодых людей, подающих большие надежды, и я с радостью сравниваю социальную бедность моей юности с той силой, на которую они опираются. Род Лоуэллов, опять же, в нашей войне принес в жертву трех или четырех мучеников, столь способных, нежных и верных, что Джеймс Рассел Лоуэлл не может упомянуть их в стихах или прозе, чтобы публика не растаяла вновь. Что ж, все они хорошо знают вас, читали и будут читать вас, да, и будут ценить и использовать ваше благодеяние колледжу; и я верю, что приезд сюда и встреча с ними добавили бы вам надежды, здоровья и сил.

В своем долгом письме, полагаю, я оставил главное невысказанным. Но приезжайте! Я и мой дом ждем вас.

С любовью, Р. У. Эмерсон

CLXXXVIa. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 10 April, 1871

Мой дорогой друг, — боюсь, нет прощения от вас, нет его от меня самого за этот огромный новый пробел в нашей переписке. И все же из месяца в месяц не находилось ни часа, чтобы написать письмо, поскольку любое избавление, которое я получал от одной сети в прошлом году, служило лишь для того, чтобы бросить меня в другую, столь же безжалостную. И все же какой паутиной должны казаться эти мои задачи вашей мощи! Поверьте, что американский климат лишает мужества, или что один американец, которого вы знаете, сурово обременен лилипутскими трудами. Последнее жаркое лето ослабило меня настолько, что мои молодые люди уговорили меня поехать с Эдвардом к Белым горам, и мы взобрались или были затащены на Агиокочук в августе, и его слякоть и снежный воздух снова взбодрили меня на время. Но книготорговцы, которых я давно призывал переиздать «Нравственные сочинения» Плутарха, предъявили права на какое-то забытое обещание и заставили меня снова читать старого патриарха и писать о нем несколько страниц, что, без сомнения, стоило мне столько же времени и возни, сколько вам стоило бы написать историю. Затем подоспела «Орация» для Новоанглийского общества в Нью-Йорке, к 250-летию высадки в Плимуте, — поскольку я считал себя знакомым с этой историей, а также имел по ней некоторые мнения. Но в библиотеках я нашел ниши, полные книг и документов, считавшихся необходимыми; и в Нью-Йорке, после того как я в течение часа читал великому собранию из своей увесистой рукописи, я отказался печатать хоть строчку, пока не смогу пересмотреть и завершить свои бумаги, — рискуя, конечно, столкнуться с бессмыслицей их газетных репортеров. Эта пилюля была проглочена и забыта, и уже пришло время для моего второго «Курса по философии» в Кембридже, который я снова принял, чтобы исправить ошибки прошлого года. Но здесь было восемнадцать лекций, каждую из которых нужно было читать в шестнадцати милях от моего дома, добираться туда и обратно — и та же работа и путь дважды в неделю — и я только что прошел через это скорбное испытание.

У меня есть множество хороших материалов для чтения и кое-какие честные записи по ведущим темам, но в спешке и путанице они перемешаны и испорчены. Надеюсь, что гибель души ни одного молодого человека не будет здесь или в будущем вменена мне в вину как пустая трата его времени или смущение его разума.

Теперь я перехожу к набегу лондонского книготорговца Хоттена (о котором, кажется, я вам никогда не рассказывал) на мои забытые бумаги в старых «Дайлах» и другие здешние памфлеты. Конуэй писал мне, что ему невозможно противостоять — он непременно украдет и хорошее, и плохое, — но его можно направить в выборе. Я ответил, что этот поступок мне отвратителен, и пообещал разоблачить этого человека и его воровство перед любыми друзьями, которые могут у меня быть в Англии; но если вместо того, чтобы печатать сейчас, он подождет год, я сделаю свой собственный выбор, с добавлением некоторых более поздних критических статей, и разрешу книгу. Мистер Ирландия в Манчестере и Конуэй в Лондоне любезно взяли это дело в свои руки, и Хоттен согласился на мое изменение. И это следующая задача, которая угрожает моей немощи. Но вот, десять дней назад или меньше, мой друг Джон М. Форбс пришел ко мне с предложением увезти меня в Калифорнию, к Йосемити, гигантским деревьям и Тихому океану, и после долгих сопротивлений я сдался на шесть недель, и завтра мы отправляемся. Отсюда и этот лист исповеди — чтобы мне не волочить удлиняющуюся цепь. Тем временем вы ежемесячно осыпали меня добром за зло. Я только что насчитал двадцать три тома библиотечного издания Карлейля, стоящих в порядке на моих полках, не считая двух или, возможно, трех, которые одолжил Эллери Чэннинг. Добавлю, что драгоценный «Гомер» Чепмена прибыл благополучно, хотя и спустя месяцы после того, как вы сообщили мне о его отправке, и отныне будет храниться с радостью.

Среда, 13, Чикаго. Прибыли сюда и можем доставить этот маленький листок на местную почту. Моя дочь Эдит Форбс, ее муж Уильям Х. Форбс и трое других друзей сопровождают меня, и завтра в Берлингтоне, штат Айова, мы нагоним мистера Форбса-старшего.

Вдова одного из самых благородных наших молодых мучеников на войне, полковника Лоуэлла*, двоюродная сестра [племянница] Джеймса Рассела Лоуэлла, передает мне, что хочет, чтобы я дал ей рекомендательное письмо к вам, доверяя мне, что она однажды уже написала вам письмо, которое удостоилось от вас счастливейшего ответа, и я исполню ее просьбу, и вы увидите ее и признаете ее права. Продолжайте быть великодушным к своему другу,

— Р. У. Эмерсон

————- * Чарльз Рассел Лоуэлл, которого всегда будут помнить с честью вместе с его братом Джеймсом Джексоном Лоуэллом и его двоюродным братом Уильямом Лоуэллом Патнэмом — сияющая группа среди юношей, погибших за свою страну. ————-

CLXXXVII. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, 4 June, 1871

Дорогой Эмерсон, — ваше письмо доставило мне огромное удовольствие. Отблеск солнца после долгого периода ненастной погоды. Не вы виноваты в этом печальном пробеле в нашей переписке; это я, или, скорее, мои несчастья, жалкие немощи, нарушенные решения и т. д. Правда в том, что зима здесь была очень недружелюбна ко мне; пагубно нарушила мой сон; а через него — и все другие сферы моих дел, духовных и временных; так что примерно с Нового года я, в некотором роде, ни на что не годен — и до сих пор, хотя я снова чувствую, что прекрасная летняя погода, возможно, могла бы что-то для меня сделать. Это-то и задушило всякое начинание; и откладывало ваше письмо неделю за неделей на протяжении стольких месяцев. Не будем больше об этом говорить!

Заметьте, между тем, у меня нет никакой болезни; ничего, кроме постепенного упадка той слабой пищеварительной способности, которая у меня была в последнее время — или, по правде говоря, была когда-либо с тех пор, как мне исполнилось двадцать три года. Будем спокойны в этом; примем это как способ выхода, для которого всегда должен быть какой-то способ.

Я закончил со всеми своими корректурами, изданиями и пустяковыми хлопотами такого рода: 30-й том отправится к вам примерно в середине этого месяца; затем последуют («единообразные», как говорят печатники, хотя и меньшим шрифтом) небольшой том под названием «Генеральный указатель»; и еще три тома «Переводов с немецкого»; после чего мы с вами подведем итоги и посчитаем; и если на полке в Конкорде есть какой-либо пробел, мы немедленно его восполним. Довольно, довольно об этом.

Тот Хоттен, который добрался до вас здесь, — грязный маленький пират, который хватает всех, кто достаточно разжирел, чтобы дать ему укусить (жалкое, не повешенное существо); так что, по сути, он является для вас символом вашего видимого возвышения в мире здесь; и, при помощи бдительности Конуэя, он принесет вам пользу, а не вред. Я в любом случае рад видеть, что вокруг вас все еще созревает столько новой духовной продукции; и вы тоже должны быть рады. Молитесь Небесам, чтобы вы могли долго держать свою правую руку твердой: вы тоже, я могу заметить, никогда, как и я, не научитесь «писать под диктовку» так, чтобы это было для вас сносно. Я также радуюсь, слыша о таком великолепном приключении, в котором вы сейчас участвуете. Восхождение на хребет Америки; взгляд на Тихий океан, а также на гигантские чудеса, происходящие там. Боюсь, однако, вы не увидите Бригама Янга? Он для меня тоже один из продуктов там; — и, право, я могу признаться вам, что деяния в том регионе не только крупного характера, но и великого; — и что в моих случайных взрывах против «анархии» и моей неугасимой ненависти к ней, я про себя шепчу: «Мог бы какой-нибудь Фридрих Вильгельм, или Фридрих, или самый совершенный правитель, которого вы могли бы надеяться реализовать, направлять вперед то, что является существенной задачей Америки в настоящее время, быстрее или полнее, чем сама «анархическая Америка» делает это сейчас?» Такая «анархия» имеет много чего сказать в свою пользу — (хотел бы я, чтобы наша английская имела столько же!) — и указывает на грандиозные анти-анархии в будущем; на самом деле, я уже могу разглядеть в ней огромное количество анти-анархии в состоянии «неосязаемого порошка»; и надеюсь, с помощью столетий, на огромные вещи от нее, в своем частном уме!

Добрая миссис —- еще не появлялась; но будет желанна, когда бы она ни пришла.

Слышали ли вы когда-нибудь имя пожилого или престарелого, фантастического вашего согражданина по имени Дж. Ли Блисс, который называет себя O.F. и A.K., то есть «Старый чудак» (Old Fogey) и «Любезный поцелуй» (Amiable Kuss)? Он прислал мне на днях удивительную смесь символических лоскутков и заплаток; что меня изрядно позабавило; и к тому же указало на добрую волю со стороны человека; который не лишен юмора, проницательности и серьезного намерения или расположения. Если вы когда-нибудь слышали о нем, скажите слово на этот счет в следующий раз, когда будете писать.

И превыше всего пишите. Как только вернетесь домой из Калифорнии или увидите это, дайте мне знать, какими были ваши приключения и какими будут следующие. Прощайте, дорогой Эмерсон.

Всегда ваш любящий, Т. Карлейль

Миссис —- присылает записку с Пикадилли этим новым утром (5 июня); визит должен быть нанесен туда сегодня племянницей Мэри, оставлена карточка и т. д. Обещает быть приятной леди.

Слышали ли вы о такой вещи, как этот самоубийственный Finis французского «медного капитанства»; беспричинная атака на Германию и такое же подрыв Парижа собственной рукой! Событие с невыразимыми значениями — глубокое, как Бездна.

Если вы когда-нибудь будете писать Ч. Нортону в Италию, передайте ему мои добрые воспоминания.

— Т. К. (со скоростью гравировки — на свинце!)*

————- * Письмо было продиктовано, но постскриптум, начиная с первой подписи, был написан дрожащей рукой самим Карлейлем. ————-

CLXXXVIII. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 30 June, 1871

Мой дорогой Карлейль, — давно пора вам услышать от меня, чьи долги перед вами всегда накапливаются. Но мое долгое путешествие в Калифорнию закончилось множеством отвлечений по возвращении домой. Я обнаружил в своем доме вариолоид... и мне не разрешали входить туда много дней, и я мог разговаривать с женой, сыном и дочерью только со двора... Я в спешке закончил и закрыл свои кембриджские лекции и отправился в страну цветов, приглашенный Джоном М. Форбсом, одним из моих самых ценных друзей, отцом мужа моей дочери Эдит. С ним, его семьей и одним или двумя избранными гостями поездка прошла в лучших условиях безопасности, комфорта и компании, я впервые измерил одну полную линию страны.

Калифорния удивляет географией, климатом, растительностью, зверями, птицами, даже рыбами, не похожими на наши; земля огромна; Тихий океан; пар обеспечивает близкое соседство Азии; и Южная Америка у ваших ног; горы достигают высоты Монблана; штат на своих шестистах милях широты производит все наши северные фрукты, а также инжир, апельсин и банан. Но больше всего меня удивил климат. Календарь говорил: апрель; но день говорил: июнь; — и день за днем в течение шести недель непрерывное солнце. Ноябрь и декабрь — дождливые месяцы. Вся страна была покрыта цветами, и все они были нам неизвестны, кроме как в оранжереях. Каждая птица, которую я знаю дома, представлена здесь, но в более ярком оперении.

На равнинах мы видели множество антилоп, зайцев, гоферов — даже лосей, и одну пару волков на равнинах; гризли только в клетке. Мы пересекли один регион бизонов, но видели только одного в неволе. Мы находили индейцев на каждой железнодорожной станции — скво и папуасы просили милостыню, а «самцы», как их злобно называют, бездельничали. По пути мы покинули Тихоокеанскую железную дорогу на двадцать четыре часа, чтобы посетить Соленое озеро; навестили Бригама Янга — которому только что исполнилось семьдесят лет, — который принял нас с тихой, ни к чему не обязывающей вежливостью, поначалу — сильный, уверенный в себе, самодостаточный человек с простыми манерами. Он воспользовался случаем, чтобы заметить, что «власть одного человека на самом деле означает власть всех людей». Наша беседа была достаточно мирной и скорее улучшила мое впечатление об этом человеке; и после нашего визита я прочел в газете «Дезерет» его речь к своему народу в предыдущее воскресенье. Она избегала религии, но была полна франклиновского здравого смысла. В одном месте он говорит: «Ваш страх перед индейцами — это чепуха. Индейцам нравится еда белых людей. Кормите их хорошо, и они непременно умрут». Он, безусловно, является достаточным правителем и, возможно, цивилизатором своего королевства болванов ad interim; но я обнаружил, что жители Сан-Франциско верят, что эта исключительная власть не может пережить Бригама.

Я был удивлен — но это было несколько месяцев назад — письмом от архитектора Лейси Гарбетта, которого я не знаю, но одну из чьих книг, о «Дизайне в архитектуре», я всегда ценил. Это письмо, с просьбой ко мне, чтобы американцы присоединились к англичанам в петиции к парламенту против сноса древних саксонских зданий, написано в такой дикой манере, что наводит на мысль о безумии, и я не знал, как на него ответить. В моем «Субботнем клубе» в Бостоне я сидел за обедом рядом с английским лордом — чье имя я забыл, — от которого пытался узнать, какие законы принял парламент для ремонта старых религиозных фондов, что могло бы сделать их жертвами алчных архитекторов. Но он заверил меня, что таких нет, и что он сам является президентом общества в своем графстве по защите таких зданий. Так что я остаюсь в полном неведении относительно факта и письма Гарбетта. Он утверждает, что говорит как за Раскина, так и за себя.

Я огорчен, что не слышу лучших отчетов о вашем здоровье, чем те, что дает ваше последнее письмо. Единственное опровержение этого, а именно сила вашего пера в этом воспроизведении тридцати книг — и таких книг — очень важно и очень утешительно для меня. Великая работа, которую нужно сделать, — лучшая страховка, и я сплю спокойно, несмотря на эти печальные бюллетени, веря, что вы незаменимы.

Будьте здоровы, дорогой друг, Р. У. Эмерсон

CLXXXIX. Эмерсон — Карлейлю

Concord, 4 September, 1871

Мой дорогой Карлейль, — надеюсь, вы благополучно вернетесь с Оркнейских островов вовремя, чтобы мой сын Эдвард У. Э. мог увидеть ваше лицо по пути через Лондон в Германию, куда он направляется, чтобы завершить свои медицинские исследования — нет, не завершить, а продолжить. Дайте ему свое благословение и скажите, на что ему следует обратить внимание за свои несколько дней в Лондоне, а на что — в вашей Пруссии. Он хороший юноша, и мы можем отпустить его только ради этой необходимости. Я бы с удовольствием сопровождал его до вашего порога, если бы только так мог убедить вас, что для вас это всего лишь десятидневная поездка до моего — немного дальше, чем Оркнейские острова, и окраины земли столь же хороши, и больше. Я с радостью читаю в ваших письмах некоторое смягчение по отношению к Америке — более глубокое в вашем обращении с Гарвардским колледжем; и я знаю, что вы не могли бы без интереса наблюдать огромное и разнообразное цветение наших возможностей здесь — всех национальностей, кроме нашей собственной. Я недавно дважды получал известия от миссис —-, которая ликует от вашей доброты к ней.

Всегда с любовью, ваш, Р. У. Эмерсон

CXC. Эмерсон — Карлейлю

Baltimore, Md., 5 January, 1872

Мой дорогой Карлейль, — я получил от вас через мистера Чепмена, как раз перед Рождеством, последний богатый взнос вашего библиотечного издания; а именно: IV–X тома «Жизни Фридриха»; I–III тома «Переводов с немецкого»; один том «Генерального указателя»; всего одиннадцать томов — и теперь моя величественная коллекция совершенна. Совершенна также и ваша победа. Но я гремлю своими цепями от радости, как делал сорок лет назад при ваших первых дарах. Счастливым человеком вы должны быть, которому Небеса позволили такое мастерское завершение. Вы будете носить свою корону на Пансаксонских играх, не имея равного или приближающегося конкурента в поле зрения — хорошо заработанную гением и изнурительным трудом, с нациями в качестве ваших учеников и хвалителей. Я считаю своим выдающимся счастьем быть вашим современником и другом — позволенным обнаружить редким светом новую звезду почти до того, как ее увидели восточные люди, и не найти разочарования, а скорее радостное подтверждение, приблизившись к ее орбите. Отдыхайте, отдыхайте теперь некоторое время; молю вас, и будьте благодарны. Тем временем я хорошо знаю все ваши извращенности и даю им широкий простор. Они серьезно раздражают очень многих достойных читателей, иногда целые нации читателей, — но я сваливаю их все в стиль и читаю их так, как читаю гигантские юморески Рабле, которые изумляют, чтобы заставить обратить внимание, а со временем оказываются риторикой высокодобродетельного джентльмена, который ругается. Я был слишком занят быстро сменяющими друг друга делами (я вполне могу назвать их так) в прошлом году, чтобы много читать в этих гордых книгах; но я начинаю видеть дневной свет, пробивающийся сквозь мои туманы, и я нисколько не потерял аппетит к чтению — решаю, вместе с моим старым гарвардским профессором, «уйти на покой и читать авторов».

Мне не терпится заслужить ваши грандиозные тома, читая их со всей той надменностью, которая подобает семидесяти годам, которые мне исполнится, если я доживу до мая 1873 года. Тем временем я хорошо вижу, что вы не потеряли ни капли своей силы, и я хотел бы, чтобы вы впустили какого-нибудь хорошего Эккермана обедать с вами изо дня в день, способного записывать ваши мнения — ибо вы можете говорить так же хорошо, как и писать, и то, что грядущий мир должен знать...

С любовью, Р. У. Эмерсон

CXCI. Карлейль — Эмерсону

5 Cheyne Row, Chelsea, 2 April, 1872

Дорогой Эмерсон, — я охвачен замешательством, изумлением и стыдом, думая о своем долгом молчании. Вы написали мне два прекрасных письма; ни одно более дружелюбное, яркое, мудрое не могло прийти ко мне из любого уголка мира; и я не ответил даже знаком. Быстро и пунктуально мое бедное сердце ответило; но сделать это внешне — как будто на меня наложено какое-то заклятие — было выше моих сил. Единственное, что я могу сказать в оправдание или объяснение, это то, что с самого лета я нахожусь в необычайно диспептическом, чахлом, изнуренном и подавленном состоянии; и у меня нет собственной правой руки для письма, а в течение нескольких месяцев не было и другой, которая была бы мне вполне приятна. Но, в конце концов, я не верю, что вы питаете ко мне хоть какую-то вину или гнев; и я больше не буду об этом говорить, а только постараюсь покаяться и сделать лучше в следующий раз.

Ваше письмо с Дальнего Запада было удивительно ярким и свободным; казалось, сопровождаешь вас лично и видишь собственными глазами достопримечательности, человеческие и другие, тех огромных регионов в вашем стремительном полете туда и обратно. Я сохраняю ваш маленький очерк Бригама Янга как кусочек реального сходства; я часто думал о вашем транзите через Чикаго с тех пор, как сам бедный Чикаго исчез из мира на крыльях огня. Есть что-то огромное, болезненное и почти пугающее для меня в этом диком западном мире вашего; — и особенно я удивляюсь золотоискательству там, в то время как ясно, что каждый золотоискатель — не кто иной, как преступник перед человеческим обществом, и должен украсть точную стоимость своего золотого самородка из карманов всего потомства Адама, сейчас и на некоторое время вперед, в этом мире. Я заключаю, что это приманка, используемая Всемудрым Провидением, чтобы привлечь ваш народ туда, чтобы строить города, прокладывать дороги, валить леса (или сажать леса) и подготовить место обитания для новых наций, которые обнаружат, что призваны к чему-то совсем иному, чем охота за самородками. В отвратительном вареве анархии, в котором все английское население предстает перед моим мрачным созерцанием в наши дни, твердым утешением является то, что через пятьдесят лет на этой планете действительно будет более ста миллионов мужчин и женщин, которые все смогут читать Шекспира и английскую Библию и (также долгое время библейскую и благородную) историю своей матери-страны — и снова продолжат делать, если только дьявол не вселится в них, как делали их предки, или лучше, если у них хватит духу!

За исключением того, что вы в тысячу раз слишком добры ко мне, ваше второе письмо также было совершенно очаровательным...

Читаете ли вы «Fors Clavigera» Раскина, которая, как он весело сообщает мне, переиздается в Америке? Если нет, то советую вам — читайте. Также его «Munera Pulveris», «Оксфордские лекции об искусстве» и все остальное, что он сейчас пишет — если вам удастся их достать (что здесь трудно, из-за того, как он относится к библиофильскому миру!). Нет ничего более примечательного для меня среди нас, чем те яростные молнии, которые Раскин обильно и отчаянно мечет в черный мир анархии вокруг себя. Ни у одного другого человека в Англии, которого я встречаю, нет в себе божественной ярости против беззакония, фальши и низости, которая есть у Раскина, и которая должна быть у каждого человека. К несчастью, он не сильный человек; можно сказать, скорее слабый; и не имеет ни малейшей осторожности в управлении; хотя, если он сможет продержаться еще лет пятнадцать или около того, он может произвести, даже таким образом, большой эффект. Дай Бог, говорю я. Фруд приедет к вам в октябре. Вы найдете его очень ясным, дружелюбным, изобретательным, солидным и отличным человеком; и я очень рад видеть вас среди тех, кто позаботится о нем, когда он приедет в вашу новую страну. Сделайте для него все возможное и мудрое, ради меня, к тому же. Он самый ценный друг, который у меня сейчас есть в Англии, почти, хотя и не совсем, единственный человек, в разговоре с которым я могу получить хоть какую-то реальную пользу или утешение. Увы, увы, вот и конец бумаги, дорогой Эмерсон; а у меня еще была целая пустыня вещей, которые нужно сказать. Пишите мне, или даже не пишите, и я непременно напишу снова.

Остаюсь, как всегда, ваш любящий друг, Т. Карлейль

В ноябре 1872 года Эмерсон отправился в Англию, и два друга встретились снова. После недолгого пребывания он отправился на континент и в Египет, вернувшись в Лондон весной 1873 года. В последний раз Карлейль и он видели друг друга. В мае Эмерсон вернулся домой. После этого времени между ним и Карлейлем не было писем. Они оба были старыми людьми. Писать стало для них трудно; и мало что осталось сказать.

Карлейль умер в возрасте восьмидесяти пяти лет 5 февраля 1881 года. Эмерсон умер в возрасте семидесяти девяти лет 27 апреля 1882 года.

———————-