THE

CONTINENTAL MONTHLY:

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Литературе и национальной политике.

ТОМ III. — ИЮНЬ 1863 Г. — № VI.

CONTENTS

THE VALUE OF THE UNION.—II.
A MERCHANT'S STORY.
CHAPTER XXV.
CHAPTER XXVI.
CHAPTER XXVII.
CHAPTER XXVIII.
LAST WORDS.
'MAY MORNING'
THE NAVY OF THE UNITED STATES.
THREE MODERN ROMANCES.
MILL ON LIBERTY.
CLOUD AND SUNSHINE.
'IS THERE ANYTHING IN IT?
THE CONFEDERATION AND THE NATION.
REASON, RHYME, AND RHYTHM.
CHAPTER II.—THE SOUL OF ART.
THE BUCCANEERS OF AMERICA.
VIRGINIA.
VISIT TO THE NATIONAL ACADEMY OF DESIGN.—APRIL, 1863.
WAS HE SUCCESSFUL?
CHAPTER IV.—(Continued.)
CHAPTER V.
HOW MR. LINCOLN BECAME AN ABOLITIONIST.
COST OF A TRIP TO EUROPE, AND HOW TO GO CHEAPLY.
TOUCHING THE SOUL.
LITERARY NOTICES.
EDITOR'S TABLE.

ЦЕННОСТЬ СОЮЗА.

II.

Бегло рассмотрев в нашем первом номере ценность и прогресс Союза, давайте теперь, обратив взор в противоположную сторону, проанализируем прорабовладельческий мятеж и его тенденции, а также отметим контраст.

Оглядываясь на прошлое, мы увидели, что, хотя благое Провидение явно постоянно стремилось вести человечество вперед и вверх, к более единой и счастливой жизни даже здесь, на земле, это божественное усилие всегда встречало огромное сопротивление со стороны человеческого эгоизма и невежества.

Мы также заметили, что, несмотря на это, благодаря многовековой внешней дисциплине непрекращающихся политических революций и перемен, а также благодаря внутреннему влиянию тех религиозных идей, которые люди могли время от времени воспринимать, ценить и извлекать из них пользу, они в конечном итоге были приведены к тому религиозному, политическому, интеллектуальному, социальному и промышленному состоянию, которое составляло цивилизацию Европы около двух с половиной столетий назад и которое в целом было значительно выше любого предыдущего состояния.

В этих обстоятельствах время созрело для того, чтобы ростки религиозной и политической свободы зародились или получили новую жизнь с гораздо лучшей перспективой окончательного развития, чем они могли бы иметь в более раннюю эпоху. Зародившись таким образом заново в Европе, они были перенесены на берега Нового Света. Результаты их сравнительно неограниченного роста видны в создании и поразительном расширении республики.

Однако, какими бы великими ни были эти результаты, факт настолько очевиден, что его может прочесть каждый, кто бежит: они были бы значительно больше, если бы не злобное влияние, которое встретило элементы прогресса даже на этих берегах. Освободившись от противоборствующих влияний, окружавших их в Европе — от духа абсолютизма, наследственной аристократии, церковного деспотизма, от привычек, обычаев, институтов более ранних времен, более или менее жестких, негибких из-за этого и трудно поддающихся изменению под воздействием новых сил, — освободившись от этих сковывающих влияний и будучи посаженными на берегах Америки, эти элементы прогресса, столь сдерживаемые даже до настоящего момента в Европе, неожиданно оказались бок о бок с порождением человеческого эгоизма в его чистой и самой неприкрытой форме. Это был не дух абсолютизма, или наследственной аристократии, или церковного и священнического господства. Все они, столь заметно фигурировавшие в Европе, возможно, сделали в определенные периоды больше для развития цивилизации своим сдерживающим, воспитывающим влиянием, чем вреда в другие периоды, когда они были менее нужны. Все эти институты возникли естественным образом из обстоятельств, характера и потребностей людей того времени и сослужили важную службу в свое время. Но великий антагонист, с которым столкнулись свободные принципы на американской почве; который был посажен рядом с древом свободы; который рос вместе с его ростом и креп вместе с его силой; который, подобно ядовитой паразитической лозе, обвивал своими коварными кольцами ствол, поддерживавший его, — связывая его расширяющиеся ветви, укореняясь в его тканях и питаясь его жизненными соками; — этим коварным врагом было рабство — совершенно неприкрытое проявление человеческого эгоизма и жадности; без единой искупающей черты — просто чистое зло: обоюдоострое оружие, режущее и калечащее в обе стороны, вверх и вниз — хозяина, возможно, даже больше, чем раба; огромное зло, совершенное и реагирующее злом, в точном соответствии со своей величиной и инерцией. Да! этим великим антагонистом было рабство — институт, давно изгнанный из европейской жизни; пережиток низшего варварства и дикости, полная противоположность свободе, процветающий лучше всего только в самых грубых формах общества; но теперь поднимающий свой отвратительный лик посреди принципов, форм и институтов, самых свободных и передовых из всех, что когда-либо видел мир.

В присутствии этого великого факта невольно восклицаешь: «Как странно!» Какая чудовищная аномалия! Какая странная фатальность свела вместе две такие непримиримые противоположности? Это как если бы два человека, смертельные враги, по таинственной случайности неожиданно встретились в какой-то широкой, унылой пустыне арктических просторов. Куда не приходят другие души из бесчисленных миллионов земных, туда эти двое одни, из всего остального мира, как будто беспомощно устремляются, чтобы решить свой спор смертью одного или другого. Таким странным и необъяснимым на первый взгляд кажется это соседство свободы и рабства на берегах Нового Света.

Однако при втором размышлении мы обнаружим, что эта кажущаяся необычность и тайна исчезают. Мы удивлены только потому, что видим знакомый факт в новом аспекте и не сразу узнаем его. То, что мы видим перед собой в этом великом событии, — это лишь основополагающий факт личного опыта каждого человека, расширенный до гигантских пропорций опыта нации. В каждом ребенке Адама есть семена добра и зла. Бок о бок они лежат вместе в одной почве; они питаются и развиваются вместе; они становятся все более заметными и индивидуализированными с годами, раскачивая ребенка и юношу из стороны в сторону, в зависимости от того, преобладает одно или другое; пока в какой-то период полной рациональности зрелого возраста не наступает смертельная схватка между силой тьмы и силой света — одна или другая побеждает; характер человека фиксируется; и он идет по выбранному им пути, вверх или вниз.

Так обстоит дело и с великим коллективным индивидом — американской республикой. Так обстоит дело и было с каждой другой нацией. Силы добра и зла борются не меньше в сообществах и нациях, чем в индивидах, которые их составляют; и в зависимости от того, какое влияние преобладает у правителей или у управляемых, человеческая цивилизация и человеческое благополучие продвигались вперед или сдерживались.

В Американском Союзе контраст был более заметным, более ярким и более масштабным, чем когда-либо видел мир, из-за более высокого, свободного, более гуманного характера наших институтов и обширности региона, который они охватывают. Чем ярче солнечный свет, тем темнее тень; чем выше благо, которым предстоит наслаждаться, тем темнее, тем плачевнее зло, которое является инверсией и противоположностью этого блага. Следовательно, зная этот распространенный факт падшей человеческой природы, а также тот факт, что нации — это лишь повторенные индивиды, можно было почти предвидеть, что если институты, более свободные и просвещенные, чем когда-либо прежде благословлявшие народ, возникнут в каком-либо регионе земного шара, то что-то пропорционально отвратительное и отталкивающее в другом направлении неизбежно появится рядом с ними и будет искать их уничтожения.

Так ли это странно? Это лишь согласуется с великой истиной, что лучшие люди подвергаются самым сильным искушениям. Тот, кто был безгрешен, вынес и преодолел то, чего ни один простой смертный не смог бы вынести ни на мгновение. Так и величайшие истины всегда встречали самое яростное сопротивление. Самым спасительным реформам приходилось бороться изо всех сил, чтобы закрепиться; одним словом, чем выше и святее небеса, откуда благословения нисходят на землю, тем глубже и злобнее ад, который восстает в противовес. Однако при искренне искомой помощи Того, Кто один обладает всей властью на небесах, на земле и в аду, победа обязательно будет достигнута как в национальных, так и в индивидуальных испытаниях.

Но как в национальных, так и в индивидуальных трудностях необходимо, чтобы мужество не колебалось, чтобы надежда не слабела, — необходимо, чтобы было, как уже подчеркивалось, ясное интеллектуальное понимание полной природы того блага, ради которого ведется битва. Блестящее видение достижимого блага должно сохраняться незамутненным — всегда присутствующим в четких и сияющих контурах перед мысленным взором; и тогда его блеск может также упасть потоком пронизывающего света на зло, против которого ведется борьба, ясно обнажая всю его отвратительность.

Ясное понимание народом в целом того, в чем заключается ценность Союза, по важности уступает только самому Союзу; поскольку сохранение Союза зависит от того, насколько нация ценит его ценность. Только тогда мы можем быть интенсивно, пылко усердными; полными мужества и движущей силы; полными надежды и решимости, что он будет сохранен любой ценой жизни или сокровищ. Но без глубокого убеждения в неисчислимых благословениях, которые еще не развиты в Союзе и его Конституции, без сердечной веры в то, что этот Союз — дар Божий, который будет нашим только до тех пор, пока мы остаемся достойными владеть им, и за который нужно бороться, как за саму жизнь (ибо большая, свободная индивидуальная жизнь каждого из нас вовлечена в великую жизнь Союза), без этого глубокого, укоренившегося в сердце нации убеждения мы будем склонны к теплохладности — к ужасному безразличию относительно того, чем закончится этот спор; и начнем искать мира в настоящем любой ценой. Мы говорим о мире в настоящем, ибо постоянный мир, без полного сокрушения мятежа, — это просто чистая невозможность, дикая галлюцинация. Не менее безумная фантазия — полагать, что мятеж может быть эффективно подавлен без уничтожения рабства, единственной и главной причины мятежа. Такая теплохладность и несвоевременные мирные настроения, широко распространенные в лояльных штатах, были бы поистине тревожными. Те, кто чувствует и говорит так, подобны слепым на краю бездонной пропасти; и если бы большинство когда-либо было воодушевлено такими идеями, мы погибли бы — безнадежно пали под темную власть, возможно, никогда больше не поднявшись в наш день или поколение. Но у нас нет опасений по поводу такого мрачного результата; нация находится в божественных руках, и мы уверены, что в конце концов все будет хорошо.

Мы представили две причины, почему Союз бесценен. Еще больше это можно увидеть, взглянув на противоположные черты и тенденции мятежа; и рассмотрев три или четыре точки радикального расхождения и антагонизма между рабством и республиканизмом.

Мы начинаем со следующих общих утверждений:

Чем менее эгоистичным становится человек — чем больше он возвышается над самим собой, — в той степени (при прочих равных условиях) он ищет общества других из бескорыстных побуждений, и тем шире становится круг его симпатий.

С другой стороны, чем более он эгоистичен — чем ниже диапазон способностей, которые им движут, — в той степени он более исключителен, тем больше он склонен изолировать себя от других или общаться только с теми, чей характер или занятия служат его собственному удовлетворению. Хищные звери ведут одиночный образ жизни — кроткие и полезные домашние животные стадны и социальны.

Теперь то же самое верно и для сообществ. Чем выше их характер — чем больше моральные и интеллектуальные способности преобладают в сообществе; или чем более добродетельным, умным и трудолюбивым — короче говоря, чем более цивилизованным оно является, — тем теснее индивиды этого сообщества притягиваются друг к другу, и тем больше также его тенденция объединяться с другими сообществами в более крупное общество, сохраняя при этом всю необходимую свободу и индивидуальность. Чем более цивилизованной и гуманизированной является нация, тем больше тенденция и легкость, с которыми она организует диверсифицированное, в отличие от гомогенного, единство; или тем больше легкость, с которой она устанавливает и поддерживает целостность и свободу составных частей, индивидов и сообществ индивидов, как необходимых для свободы и благополучия всего национального тела.

Таким образом, развивающаяся цивилизация будет умножать отношения людей друг с другом, сообществ с сообществами, штатов со штатами, наций с нациями; а также организовывать эти отношения с совершенством, пропорциональным их множественности; и тем самым все теснее сближать людей в братских узах общего человечества.

С другой стороны, чем более сообщество становится аморальным, невежественным и праздным — чем ниже его цели и мотивы, чем меньше оно развивает умственные способности, чем меньше отраслей промышленности оно развивает и чем менее диверсифицирована его продукция, — по мере того как оно приходит в упадок во всех этих отношениях, в той степени оно стремится к дезинтеграции, к разделению и изоляции всех своих частей и к созданию множества мелких и независимых сообществ; другими словами, оно стремится скатиться к варварству.

Такое движение, однако, идет против порядка Провидения и, таким образом, является злом, которое исправляет само себя. Люди счастливее (при прочих равных условиях) в больших сообществах, чем в малых; и когда эгоизм и амбиции разбили большое государство на множество малых и независимых, тот же принцип эгоизма, продолжая действовать, держит их в постоянной взаимной ревности и столкновениях, пока, хотят они того или нет, они не будут снова принудительно собраны в массу каким-нибудь сильным военным деспотом или завоеваны превосходящей иностранной державой, и спокойствие на время снова восстановится.

Из этих соображений мы заключаем, что цивилизация, по мере своего развития, является лишь показателем способности человеческих существ формировать себя в более и более крупные национальности (возможно, в конечном итоге приводящие к федеративному союзу всех наций), каждая из которых состоит из многочисленных частей, выполняющих различные функции; но организованных гармонично так, чтобы каждая часть сохраняла всю свободу, которая ей требуется для ее максимального развития и счастья, и все же зависела для своей собственной жизни от жизни всего национального тела.

Можно также заключить, что эта способность людей так организовываться прямо пропорциональна развитию высших элементов и способностей ума — религиозных, моральных, социальных и интеллектуальных — и уменьшенному влиянию низшей, животной и эгоистичной природы.

Следовательно, когда в такой большой и гармонично организованной национальности, как Американский Союз, возникает движение, которое без малейшей рациональной или высокой моральной причины стремится оторваться от этой передовой, этой свободной и гуманизирующей политической организации; и не только оторваться от основного тела, но и отстаивает право самой отделяющейся части распадаться на независимые суверенитеты; тогда на каждый беспристрастный ум навязывается вывод, что дух, который оживляет такое разрушительное движение, — это дух, враждебный цивилизации, поскольку он движется в прямо противоположном направлении; так как вместо стремления к единству, к согласию, к большой организации с индивидуальной свободой, он стремится к разобщенности, разделению, расщеплению общества на множество независимых суверенных государств или частей государств, которые обязательно, абсолютно обязательно будут сталкиваться и воевать друг с другом, особенно с рабством в качестве их основы; и таким образом вернуть царство варварства и окончательное подчинение этих воюющих маленьких суверенитетов одному или нескольким железным деспотизмам.

Неизбежная тенденция мятежа, в случае успеха, и его доктрины сецессии ad libitum — это (даже без рабства — а насколько больше с ним!) низвергнуть общество к подножию крутого и неровного склона, вверх по которому на протяжении долгих веков божественное Провидение, путеводитель человека, предпринимало непрестанные и, наконец, успешные усилия, чтобы поднять его. Американская республика — это самый высокий уровень, самое высокое плато, достигнутое человеком в его политическом восхождении; и силы, которые потянули бы его оттуда, — это силы из преисподней, животный, эгоистичный, дьявольский элемент развращенной человеческой природы, которые так долго держали расу в рабстве; и которые теперь, когда они видят, что их жертва выскальзывает из их рук и поднимается вне досягаемости в высокую область единства, мира и прогресса, движут всеми силами тьмы для одного последнего и успешного нападения. Будет ли оно успешным? Мы не можем в это поверить.

В чем причина этого порочного, бросающего вызов небесам, безумного движения со стороны Юга? Ответ написан пламенем света на небесах и буквами крови на просторах земли. Рабство сначала, рабство в середине и рабство в конце. Проклятое рабство! Первенец злого — жажда господства над другими ради своих собственных эгоистичных целей, в его обнаженной, самой бесстыдной и неприкрытой форме. Господство человека над человеком в других формах, таких как абсолютная монархия, аристократия, феодализм, церковное правление, — все они оправдывают свои требования под предлогом благополучия подданного или спасения душ. У рабства нет ничего подобного, за чем можно было бы скрыть свою чудовищность; да оно и не заботится об этом, кроме случаев, когда его сильно прижимают, и тогда оно слабо ссылается на христианизацию негра! Предлог, над которым здравый смысл человечества и христианского мира просто смеется.

Теперь рабство, мы знаем, — это просто противоположность свободы, и поэтому вполне естественно ожидать, что плоды, результаты рабства, где бы ни распространялось его влияние, будут тесно сопричастны природе своего родителя и причины. Рабство, следовательно, как антиподы свободы, должно порождать в сообществе, которое укрывает и поощряет его, привычки, настроения и образы жизни, постоянно расходящиеся с тем, что исходит от свободных институтов, и все более и более антагонистичные им.

Давайте взглянем на некоторые из них. Есть четыре точки антагонизма между свободными и рабовладельческими институтами, которые, кажется, выделяются более заметно, чем другие; во всяком случае, мы не будем сейчас расширять наше исследование за их пределы.

Рабство, таким образом, порождает в правящем классе:

1. Чрезмерный дух властности и командования;

2. Презрение к труду;

3. Отсутствие диверсифицированной промышленности;

4. Эти три результата порождают четвертый, а именно: разделение рабовладельческого общества на богатую, всемогущую рабовладельческую аристократию, с одной стороны, и невежественный, обедневший и более или менее деградировавший нерабовладельческий класс, с другой.

Сразу видно, как рабство развивает до предела у хозяина и доминирующей расы привычку командовать, своеволие, решимость добиваться своего любой ценой, нетерпимость к любому противоречию или оппозиции; быстроту обижаться, мстить и восстанавливать справедливость самому. Обладание и осуществление почти безответственной власти над другими имеют тенденцию разрушать в хозяине всякую способность к самоконтролю; поощряют нетерпимость к любому законному ограничению, к любому закону, кроме собственной воли, которая должна либо править, либо разрушать. Это дух, который усердно культивируется с детства до юности и с юности до зрелого возраста постоянным и повсеместным подчинением негра, молодого и старого, мелкой тирании, прихотям и капризам маленького хозяина и мисс, а также осуществлением власти во все времена и во всех местах белой расой над черной. Это дух, который необходим надсмотрщику; и когда привычка диктовать и командовать низшими вросла в каждое волокно его натуры, он не может отбросить ее, когда имеет дело с равными, всякий раз, когда его желаниям противостоят. Отсюда насилие, беззаконие, ношение и свободное использование смертоносного оружия, дуэли и убийства, которые так распространены на Юге, и высокомерные манеры столь многих южных конгрессменов. Мятеж — это просто кульминация и прорыв этого высокомерного, властного, взращенного рабством духа в огромном масштабе. Не сумев удержать бразды правления Национальным правительством, он должен его разрушить.

Такой нрав и характер явно несовместимы с человеческим равенством и равными правами; и в нем мы имеем один из корней плохо скрываемого антагонизма Юга к свободному республиканскому правительству.

2-е. Второй южный, или порожденный рабством элемент, который антагонистичен свободным институтам, — это презрение к труду.

Можно ли было ожидать чего-то другого? Поскольку рабы работают и принуждаются к этому кнутом надсмотрщика, весь труд неизбежно разделяет позор, который таким образом прикрепляется к нему. Удивительно, насколько извращен южный ум по этому вопросу. Поскольку рабство унижает труд, они утверждают, что обратное также должно быть верным, а именно: что все, кто трудится, неизбежно должны обладать духом рабов; и поэтому они полагали, что Север не окажет энергичного сопротивления, потому что все северяне пристрастились к труду.

Истина, однако, такова: там, где труд презирается, ни одно сообщество не может процветать так, как оно способно; тем более то, у которого есть свободные институты. Мы могли бы с таким же успехом говорить о теле без плоти и костей; о доме без стен или балок; о стране без земли и воды, как о свободных институтах без квалифицированного и почетного труда. Это та самая почва, на которой они стоят.

Это, таким образом, еще один источник антагонизма между рабовладельческими и свободными институтами.

3-е. Третий пункт, не только различия, но и антагонизма между рабовладельческим обществом и свободным, состоит в постоянном сокращении или ограничении сферы труда в первом и его постоянном расширении и умножении отраслей промышленности во втором. Раб не только выполняет как можно меньше работы, когда это безопасно, но, кроме того, сфера, в которой рабский труд может быть выгодно использован, ограничена. Сельское хозяйство в широком масштабе, на больших плантациях, — единственное, что, как находит рабовладелец, окупается. Все товары, или подавляющее большинство из них, используемые Югом, которые требуют для своего производства большое количество различных и подразделенных отраслей труда, поступают с Севера.

Мы сказали, что труд, квалифицированный, уважаемый, образованный труд, — это материальный фундамент, твердая почва, на которой покоятся свободные институты. Мы теперь далее добавляем эту неоспоримую и важную истину, а именно: по мере того как умножаются отрасли труда; по мере того как каждая отрасль сама подразделяется и диверсифицируется; по мере того как новые отрасли и новые детали устанавливаются с помощью постоянно растущего света научных открытий и неисчерпаемого плодородия человеческого изобретательского гения; по мере того как все эти многочисленные отрасли промышленности более или менее связаны и переплетены; по мере того как эта великая сеть постоянно умножающихся и диверсифицированных человеческих трудов расширяет свою окружность, заполняя при этом свои внутренние ячейки, — в той степени, в какой все это происходит, становится шире и прочнее этот промышленный фундамент для свободных институтов.

Именно на этой широкой платформе диверсифицированных и переплетенных трудов человек встречает своего брата-человека и равного. Разнообразие и диверсификация трудов адаптируются к подобному и аналогичному разнообразию человеческих характеров, вкусов, промышленных склонностей и способностей. И взаимная зависимость и переплетение этих умноженных отраслей промышленности приводят самих трудящихся в более многочисленные, более тесные и независимые отношения. Люди сначала притягиваются друг к другу своими взаимными потребностями и своими социальными импульсами; но, будучи таким образом сведены вместе, они стремятся оставаться объединенными не только близостью характера, но также, и часто главным образом, тем, что у них есть что-то общее, что нужно делать, — своими общими трудами и занятиями. Развивающаяся цивилизация, поскольку она всегда выявляет и развивает все больше и больше человеческой природы, должна, как естественный результат, всегда также умножать его потребности. Эти умножающиеся потребности могут быть удовлетворены для каждого индивида только диверсифицированной деятельностью множества его собратьев; результаты чьих объединенных трудов, принесенные к его дверям, видны в бесчисленных предметах, которые составляют хорошо построенное и хорошо обставленное современное жилище. Труд, таким образом, является великим социальным цементом; и может ли кто-нибудь не видеть, что именно на основе такой диверсифицированной и переплетенной промышленности устанавливается соответствующая множественность, смешение и союз человеческих отношений; а также что только при свободных институтах, при пользовании равными правами, где все равны перед законом и где политическая власть и порядок исходят от самих людей, труд сам может быть свободным; и не только свободным, но и облагороженным, и в полной свободе расширяться широко и повсеместно во всех департаментах, без каких-либо мыслимых ограничений? В то же время, благодаря переплетению своих бесчисленных деталей, он цементирует трудящихся, соответствующие сообщества, всю нацию в благородное братство полезных работников.

Нам еще предстоит узнать возвышающую, облагораживающую силу труда, когда он организован так, как он может и, безусловно, будет организован. В настоящее время у нас нет адекватного представления об этом влиянии. Исключительно ради труда, ради человеческой деятельности, чтобы она могла заполнить как можно больше и как можно более широких и глубоких каналов и тем самым позволить разнообразной жизни и способностям человека свободно течь и расширяться до предела; исключительно ради этой цели учреждается всякое правительство; и при свободном, народном правительстве, под руководством религии и науки, труд предназначен достичь степени развития и совершенства организации, а также оказывать реактивное влияние на облагораживание человеческого характера, которое превзойдет самые дальние пределы наших нынешних представлений. Наша редкая политическая организация — это лишь грубые, смелые контуры — неровный ствол и ветви великого древа свободы. Из этого вырастет нежная и пышная листва разнообразной, красивой, научной и достойной индустрии и социальной жизни.

Это славная, возвышающаяся, расширяющаяся структура, которую безумный мятеж, темная рабовладельческая власть, яростно пытается разрушить! разорвать ее, ветвь за ветвью, на куски и развеять руины по четырем ветрам, чтобы установить, что? на ее месте. Гнусное, разлагающееся нечто — рабовладельческая олигархия, которая, что бы она ни делала, при каждой десятилетней переписи населения оказывается все дальше и дальше позади даже самых отсталых из Свободных штатов во всем, что составляет нашу американскую цивилизацию. [1] И все это потому, что она видит, что жизнь республики — это смерть рабства, а свободный труд — вечный враг рабского.

Эта разница в условиях труда, таким образом, формирует третий пункт антагонизма между свободными и рабовладельческими институтами.

Это антагонизм, который постоянно растет — постоянно усиливается и совершенно неисправим каким-либо мыслимым способом или образом. Как бы нация ни жаждала мира, это совершенно безнадежно, что бы она ни делала — компромисс, попытка арбитража, посредничество — ничто не может принести прочный мир, кроме смерти рабства. Свобода может быть подавлена на время, но, поскольку это дыхание самого Бога, она будет жить и бороться из года в год, из века в век и не даст миру покоя, пока не победит всякое сопротивление и не утвердит свое божественное право быть верховной.

Если рабовладельческое общество, следовательно, таким образом неизбежно расходится все дальше и дальше от условий, которые характеризуют свободные институты, и тех, которые являются результатом их деятельности, то такое общество, конечно, должно быстро идти к монархическому или даже абсолютному и деспотическому правлению. Белых Юга даже сейчас можно считать разделенными на два отдельных класса — правящих и управляемых. Рабовладельцы фактически являются правящим классом благодаря своему превосходящему богатству, образованию и влиянию; а нерабовладельцы — столь же фактически подданный класс, поскольку рабство, будучи великим, первостепенным, ведущим интересом, превосходящим и затмевающим все остальное, окрашивающим каждый другой социальный элемент в свой собственный мрачный оттенок, фатально для любого движения, направленного против него со стороны нерабовладельца. Все должно дрейфовать в вихре его мощного водоворота, ужасного мальстрема, в который Север быстро вплывал, когда гром бомбардировки Форт-Самтера разбудил его как раз вовремя, чтобы увидеть свою ужасную опасность и снова, с Божьей помощью, вырваться в свободные воды.

Из этих соображений можем ли мы удивляться слухам, которые время от времени приходят с Юга, о начальных движениях к монархическому правлению? Отнюдь нет. Если бы мятеж увенчался успехом — предположение, которое, конечно, не следует лелеять ни на мгновение, — но в такой маловероятной случайности едва ли может быть разумное сомнение, что результатом была бы монархия. Вероятно, не сразу. Отдельные штаты хотели бы некоторое время позабавиться игрой в сецессию и радостями независимого суверенитета, прав штатов и т. д., как Джорджия уже начала делать, аннулируя закон о призыве в своем фиктивном конгрессе. Но в конечном итоге их взаимная ревность, их «быстрое чувство чести», их спорные и междоусобные войны (а ничего другого разумно ожидать нельзя) приведут их под абсолютную монархию, более или менее произвольную, или под ярмо какой-нибудь иностранной державы.

Антагонизм между свободными и рабовладельческими институтами, который мы вывели из взгляда на своеобразную работу каждого, находит свое полное подтверждение в определенных заявлениях, сделанных г-ном Кэлхуном около двадцати лет назад, которые сводились к следующему, а именно:

«Демократия на Севере порождает социальную анархию; она ведет к ослаблению уз общества. Общество управляется не волей толпы, а образованием и талантом. Поэтому Юг, опирающийся на рабство как на стабильный фундамент, является принципом власти: он должен сдерживать Север; должен сопротивляться анархическому влиянию Севера; должен уравновешивать растворяющее влияние Севера. Он поддерживал рабство, потому что оно было оплотом для противодействия растворяющей демократии Севера; что растворяющие доктрины демократии зародились в Англии, перешли во Францию и вызвали Французскую революцию; что они были осуществлены в демократии Севера и в конечном итоге приведут там к революции, анархии и распаду». (Взято из Горация Грили, в Independent от 25 декабря 1862 г.)

Это собственные слова г-на Кэлхуна, и, вероятно, будет позволено считать его справедливым выразителем южных настроений: мы можем понять из этих высказываний, как свободный республиканизм Севера рассматривается рабовладельческой олигархией.

Мы не можем удержаться от добавления еще одного заявления г-на Кэлхуна, сделанного коммодору Стюарту еще в 1812 году в частном разговоре в Вашингтоне, которое по сути было следующим, а именно: что Юг из-за рабства нашел необходимым вступить в союз с одной из политических партий; но что если когда-нибудь события сложатся так, что разорвут этот союз или приведут к тому, что Юг не сможет контролировать Правительство, то тогда он разорвет его.

Комментарии к этому излишни. Пусть ни один лояльный человек не забудет эти выражения; они раскрывают яйцо, из которого, после пятидесяти лет инкубации, вылупился этот мятеж.

Но наша тема, «Ценность Союза», постоянно расширяется перед нами; тем не менее мы должны завершить нашу статью. Мы делаем это следующими замечаниями:

Индивид по-настоящему свободен не только в той степени, в которой он управляет собой, но и в той степени, в которой он управляет собой в соответствии с центральной истиной и правотой вещей, или в соответствии с высотой стандарта, по которому он регулирует свое поведение.

Именно обладанием истиной и послушанием тому, чему учит эта истина, человек поднимается над злом и заблуждением, и над рабством перед ними.

Обладание истиной составляет интеллект.

Но интеллект хуже, чем бесполезен, без послушания его высшим требованиям, что есть добродетель.

Добродетель, или мораль, в свою очередь (или приличное внешнее поведение), — ничто без того, что составляет высшую и центральную способность души, а именно: религиозного чувства, или того, что связывает душу с Богом, центром всех вещей. Как части любого организма, как мы видели, впадают в замешательство и раздор, когда отсутствует центральная связь; так и силы души, когда она закрывается злыми делами от входа лучей жизни и света, которые непрестанно текут на нее от Бога, духовного солнца и центра вселенной.

Теперь, поскольку индивиды составляют нацию, она будет свободной, а Союз будет цениться и сохраняться в той степени, в которой каждый индивид является умным, добродетельным и религиозным.

На тех, следовательно, кто воспитывает индивида, тех, кому младенец, ребенок, юноша доверены, чтобы формировать и пропитывать в самый податливый и восприимчивый период жизни, — на тех, чья обязанность — формировать молодой ум в любви и практике всего доброго и истинного, и отвращении к их противоположностям; на них, родителях, учителях и пасторах страны; на них, когда этот ураган гражданской войны пройдет, сохранение этого Союза и надежды человечества зависят больше, чем когда-либо. На домашнем воспитании и влиянии; на школах и на церквях — на этих трех силах, сосредоточенных на, переплетенных и оживленных истинным христианским учением, как оно открыто в Священном Писании или вдохновенном Слове Божьем, покоятся судьбы американской республики. Пусть те, кто ими владеет, живут и действуют с постоянно более ярким и растущим осознанием своей великой ответственности.

ИСТОРИЯ КУПЦА.

«Все это я видел, и частью этого я был».

ГЛАВА XXV.

Джо увел Сельму, и, спрыгнув с помоста, я пробился сквозь толпу туда, где стоял Ларкин.

— Ларкин, — сказал я, положив руку ему на плечо, — пойдем со мной.

— Какого ч—рта ты? — спросил он, довольно грубо поворачиваясь ко мне.

— Меня зовут Кирк. Ты должен меня знать.

— Кирк! Да ты же он! Я чертовски рад тебя видеть, мистер Кирк, — воскликнул он, тепло пожимая мне руку.

— Пойдем со мной; я хочу поговорить с тобой.

Он спрыгнул со скамьи и последовал за мной в особняк.

Войдя в библиотеку, я запер дверь. Когда он сел, я сказал:

— Теперь, Ларкин, для кого ты хочешь эту девушку?

— Ну, клянусь! Мистер Кирк, вы стреляете прямо в яблочко! — Затем, помедлив мгновение, он добавил:

— Для себя.

— Нет, не для себя; ты знаешь, что это неправда.

— Ха-ха! Это уже второй раз, когда вы говорите мне, что я солгал. Ни один другой человек никогда не делал этого дважды, мистер Кирк; но я не могу обижаться на вас, никак — ха-ха!

— Полно, Ларкин, не трать время. Скажи мне прямо — для кого ты хочешь эту девушку?

— Ну, мистер Кирк, я не могу ответить на это — не по чести.

— Мне сказать тебе?

— Да, если можешь!

— Джон Халлет.

— Ну, будь я проклят, если вы не попали в точку. Кто, черт возьми, сказал вам это?

— Никто; я знаю это. Единственный сын Халлета помолвлен с этой девушкой. Он хочет ее, чтобы помешать ему.

— Вы ошибаетесь. Он хочет ее для себя.

— Для себя!

— Да; у него уже есть пара. Он хитрый старый лис; но он один из них.

— Он готов заплатить восемь тысяч двести долларов за любовницу?

— Ну, Престон должен ему денег, а он считает, что они не стоят и гроша. Вот в чем дело.

Таким образом, за грех отца предстояло искупить бесчестием ребенка! Престон был прав: проклятие, которое следовало за его грехом, пало на всех, кого он любил — на его жену, его любовницу, девушку-окторонку, его мужественного, благородного сына; и теперь облако, державшее удар молнии, зависло над головой его самого любимого ребенка! И так Он посещает «грехи отцов на детях»!

— Но он ошибается! Поместье Престона выплатит свои долги. Если нет, Джо покроет недостачу, я гарантирую претензию Халлета. Встреться с ним и скажи ему об этом.

— Его здесь нет и не будет. Он всегда избегает. И толку не будет. Он решил заполучить девушку, и заполучит ее. Он проделал весь путь из Орлеана, чтобы убедиться в этом.

— Но, Ларкин, у тебя есть сердце под жилетом; ты не станешь помогать замыслам такого законченного негодяя, как Халлет!

— «Негодяй» — тяжелое слово, мистер Кирк. Его здесь не часто используют; когда используют, оно пускает кровь, как ланцет.

— Я не хочу вас обидеть, Ларкин; но это правда — я докажу это; — и я начал подробно рассказывать о своем давнем знакомстве с Халлетом; его огромном профессиональном и малом практическом благочестии; его предательстве матери Фрэнка; его обращении с сыном и обо всем том проклятом послужном списке, который я изложил перед читателем.

Пока я говорил, Ларкин встал и заходил по комнате, явно взволнованный; но когда я закончил, он сказал:

— Толку нет, мистер Кирк; лучше бы вы больше ничего не говорили. Мне от этого как от холеры. И толку нет! Я должен купить девушку.

— Ты не должен покупать ее! Тебе нужно только уйти. Я дам тебе тысячу долларов, если ты уйдешь немедленно.

— Нет, нет, мистер Кирк; я не могу. Я хотел бы услужить вам, и мне нужны деньги как черту; но я не могу оставить Халлета в беде. Это было бы нечестно между людьми. Он доверяет мне сделать это, и я с ним заодно. Я должен поступать честно.

— Как заодно с ним?

— Ну, он и старый Рой вместе. Они находят деньги для моего дела — делали это пятнадцать лет. Они получают большую долю, но я ничего не могу с собой поделать, я ввязался в хлопок, как проклятый дурак, около года назад, и потерял все, что имел — каждый цент; и теперь я был бы на мели, если бы не они.

— Значит, Халлет сделал свои деньги, торгуя неграми!

— Да, приличную кучу, на этом и на хлопке. Он втянул меня в эту проклятую культуру. У меня тогда было около шестидесяти тысяч — твердых денег; но я потерял все — до доллара — одним махом; хотя я думаю, он как-то умудрился выйти.

— Да, конечно, он вышел и свалил убыток на тебя. Ты был таким дураком, что не видел этого?

— Может быть, и так; но он замел следы. Он умен; вы не можете его выследить. Но это не имеет значения; я должен держаться с ним. Я бы ничего не смог сделать, если бы не это.

— Да, мог бы. Приезжай на Север. Я дам тебе честную работу.

— Вы джентльмен, мистер Кирк, и я обязан вам; но я не могу уехать отсюда. У меня жена и дети, а они бы ни за что не стали жить среди вас, аболиционистов.

— У тебя есть жена и дети?

— Да; жена и двое таких славных детишек, каких вы когда-либо видели — мальчик лет семи и девочка лет двенадцати.

— Ну, Ларкин, представь, что твоя маленькая дочь была на этом аукционном помосте; представь, что какой-то злодей нанял меня помочь в ее растлении; представь, что ты, ее отец, пришел ко мне и умолял меня не делать этого; представь, что я сказал бы тебе то, что ты сказал мне, а потом — пошел бы и купил твоего ребенка; что бы ты сделал? Разве ты не проклял бы меня своим последним вздохом?

Он сел и опустил голову, но не ответил.

— Ответь мне, как честный человек, которым ты являешься.

— Ну, думаю, проклял бы.

— Сельма должна выйти замуж за моего приемного сына. Она так же дорога мне, как твой ребенок тебе. Можешь ли ты сделать с ней то, за что проклял бы меня, если бы я сделал это с твоим ребенком? Посмотри мне в лицо. Не отступай — ответь мне!

Я встал и подошел к нему. Через несколько мгновений он тоже встал и, глядя мне прямо в глаза — в его глазах была слеза, — он опустил свою руку на мою с таким ударом, который можно было услышать за милю, и сказал:

— Нет, будь я проклят, если смогу.

— Ты великолепный, благородный парень, Ларкин.

— Вы, пожалуй, первый человек, который сказал это, мистер Кирк. Вы сказали мне что-то подобное около двенадцати лет назад. Я не забыл этого до сих пор и никогда не забуду.

— Ты груб снаружи, Ларкин, но крепок внутри — крепок, как орех. Я хотел бы, чтобы в мире было больше таких, как ты. Брось эту жалкую работу!

— Я хотел бы, но не могу. Что может сделать парень без денег и друзей?

— Займись каким-нибудь честным делом. Я знаю, ты можешь. Я помогу тебе — Джо поможет тебе. Мы обсудим все сегодня вечером, и я знаю, Джо что-нибудь придумает для тебя.

Он некоторое время сидел молча; затем встал и, с влагой в глазах, сказал:

— Думаю, вы не слишком набожны, мистер Кирк, и я знаю, вы не прочь подраться; но будь я проклят, если это не та религия, которая мне нравится. Пойдемте, сэр; если я останусь здесь, вы сделаете из меня бабу.

Когда мы вошли в гостиную, я сказал Джо, который сидел там с Сельмой:

— Дай руку Ларкину, Джо; он славный парень.

— Мое сердце с тобой, Ларкин, — сказал молодой человек очень сердечно. — Мне было бы тяжело целиться в тебя.

— Я знаю, Джо, и я был виноват; но я никогда не мог вынести блефа.

Мы вместе вышли к аукционному помосту. Сельма и ее брат поднялись на помост, в то время как Ларкин и я смешались с покупателями, которые собрались в еще большем количестве, чем прежде. Аукционист опустил свой молоток:

«Внимание, господа! Торги начались. Я снова предлагаю вам девушку, Люси Сельму. Вы слышали описание и (бросив взгляд на Джо и улыбнувшись) знаете условия продажи. За девушку, Люси Сельму, дают тысячу долларов; услышу ли я больше? Говорите быстрее, господа; я не буду задерживаться на этом лоте, так что высказывайтесь, если есть что сказать. Тысяча раз — тысяча два — тысяча три, последний призыв. Услышу ли я больше?» Пауза на мгновение. «Последний призыв, господа. Уходит — у-х-о-д-и-т — ухо—»

Слово осталось недосказанным; молоток уже опускался, когда чей-то голос выкрикнул:

«Две тысячи!»

«Чья это ставка?» — крикнул Джо, перешагивая через скамью, с блеском гиены в глазах.

«Моя, сэр!» — сказал человек с выражением внезапного удивления. Его лицо было скрыто широкополой панамской шляпой, волосы и бакенбарды выкрашены, но нельзя было не узнать его крупный орлиный нос, острый подбородок и рот, похожий на мышеловку. Это был Халлет! Вскочив на ближайшую скамью, я закричал:

«Джон Халлет, отзови свою ставку, иначе твой час пробил! Я предупреждаю тебя. Ты не выйдешь отсюда живым!»

Он бросил на меня быстрый, испуганный взгляд — взгляд вора, пойманного с поличным, — но ничего не сказал.

«Кто он такой?» — закричало с дюжину голосов.

«Янки, работорговец! Человек, который соблазнил и убил женщину, что должна была стать его женой; который выгнал и заморил голодом собственного ребенка, а теперь хочет обесчестить эту бедную девушку, которая должна выйти замуж за его единственного сына!»

«Ну, а парень-то он видный». «Вроде как все янки». «Вышвырнуть его!» — закричали несколько голосов.

«Если вы позволите ему делать ставки здесь, вы ничем не лучше него», — продолжал я, невольно разжигая растущее возбуждение.

«Ну уж нет». «В шею его!» «Окунуть в пруд!» «Прокатить на шесте!» «Вывалять в дегте!» — сотни подобных возгласов поднялись из толпы, которая быстрыми, бурными движениями качнулась в сторону ненавистного человека.

«Он из работорговцев; пусть черномазые с ним разбираются!» — крикнул Элли, хватая Халлета за воротник и волоча его к пруду.

Лицо великого негоцианта стало мертвенно-бледным. Парализованный страхом, он не оказывал сопротивления.

Быстро проталкиваясь сквозь толпу и отшвырнув Элли, словно тот был пучком перьев, Ларкин в одно мгновение оказался рядом с Халлетом. Встав перед ним и выхватив револьвер, он закричал:

«Честная игра, господа, честная игра. Он трусливый мерзавец, но он получит честную игру, или меня зовут не Джейк Ларкин!»

Толпа инстинктивно отступила на несколько шагов, и Ларкин, уже спокойнее, продолжил:

«Единственный человек здесь, кому есть что сказать по этому делу, — это Джо Престон; и он обеспечит честную игру даже янки. Ведь так, Джо?» — крикнул он. Затем, быстро повернувшись к своему партнеру, добавил: «Вы не знали условий, мистер Халлет, не так ли? Отвечайте быстро».

«Нет... я... я не знал, что... оскорбляю кого-то», — пробормотал Халлет, глядя в ту сторону, куда были устремлены глаза Ларкина.

Сельма заняла кресло аукциониста, а Джо стоял, скрестив руки на груди, и сверлил Халлета взглядом.

«Полно, Джо, — продолжал Ларкин, — я сегодня оказал тебе услугу. Отпусти его и запиши на мой счет».

«Как скажешь, Ларкин; но он должен отозвать свою ставку и немедленно покинуть это место».

«Я отзываю ее, сэр», — сказал Халлет заискивающим тоном, крепко вцепившись в работорговца.

«Не держитесь так крепко, мистер Халлет. Господь вас благослови! Никто здесь вас не тронет; они добрее ягнят — ха-ха! Но когда вам понадобится другая девица, не приходите сюда за своей невесткой — ха-ха!»

Взяв Халлета под руку, он попытался пробиться сквозь толпу; но кровь рыцарей закипела, и, несмотря на замечания Джо, они не выказали желания так легко отпустить янки. Образовав вокруг него плотную стену, они преграждали путь Ларкину на каждом шагу, и со всех сторон доносились крики: «Оставь его, Ларкин!», «Остудите его, ребята!», «Не порти веселье, Ларкин!», «Окажите парню немного гостеприимства!»

Убрав револьвер, Ларкин повернулся к ним и сказал самым мягким и любезным тоном, какой только можно вообразить:

«Верно, ребята — вам нужно повеселиться; но этот джентльмен болен. Разве вы не видите, какой он бледный? Он никак не выдержит. Но вот парень, который может», — указал он на Малока, который стоял, наблюдая за происходящим на краю толпы. «Если вам не терпится поразвлечься, можете попробовать свои силы на нем!»

«Да, это он! — закричал Элли. — Он помогал пороть молодую мисс. Он донес на нее за двадцать долларов. Это он!»

Малок, по-видимому, не сразу понял, что стал предметом этих замечаний. Как только он это осознал, он выскочил из толпы и помчался к лесу со всех ног. Сотня людей бросилась за ним с криками: «Верхом, перехватить его!», «Пять долларов тому, кто поймает его!», «Взять его, живым или мертвым!»

Среди всеобщего возбуждения и суматохи, последовавших за этим, Ларкин быстро увел Халлета.

«Можете греть котел, ребята; Малок далеко не убежит, — крикнул Джо с платформы. — Но вы должны устроить ему честный суд».

«Сделаем, не сомневайся!» — отозвалось с дюжину голосов.

«Я выдвигаю его друга, мистера Гастона, в судьи», — сказал Джо.

«Гастона! Гастона! На скамью, мистер Гастон!» — скандировала сотня «местных».

Гастон взошел на аукционную трибуну и сказал:

«Я послужу, господа; но прежде чем мы выберем присяжных, торги должны продолжиться. Мисс Престон еще не продана».

«Все верно! Все верно! Поторапливайся, мистер Молотобоец!» — кричала толпа.

Аукционист занял свое место:

«За эту юную леди дают тысячу долларов. Уходит — ушла — ушла к мистеру Джозефу Престону».

Сельма обняла Джо за шею и прерывающимся голосом произнесла: «Мой брат! Мой дорогой брат!» Затем она положила голову ему на плечо и заплакала — заплакала безудержно.

Кто может постичь невыразимые страдания, которые она пережила за эти два часа?

ГЛАВА XXVI.

Импровизированный судья занял место на скамье, и возбужденная толпа снова притихла. Минут через пятнадцать в отдаленной части площадки поднялся шум, и показались Малок и его преследователи, кричащие, вопящие и ругающиеся самым шумным образом. Большую часть сквернословия — к чести самопровозглашенного отряда ополчения, надо сказать — извергал бывший надсмотрщик, который с разорванной в клочья одеждой и лицом, залитым кровью, выглядел как избитый реликт сорокалетней войны. Красная бандана связывала его руки за спиной, а крепкий мужчина у каждого локтя подгонял его слабеющие шаги периодическими тычками сосновой веткой. Элли следовал в нескольких шагах позади, выглядя почти таким же оборванным, как и сам преступник. Ему, очевидно, принадлежала слава поимки.

Когда они приблизились к трибуне, Гастон встал и крикнул:

«Не оскорбляйте правосудие, доставляя заключенного в суд в таком виде. Пусть его лицо будет вымыто, одежда сменена, а раны перевязаны, прежде чем он предстанет перед судом. Доктор Роусон, я назначаю вас специальным офицером для исполнения этой обязанности».

«Я к вашим услугам, майор Гастон, — сказал доктор, выходя из толпы в открытый полукруг перед скамьей. — Кто-нибудь, достаньте взаймы пиджак, шляпу и брюки в особняке?»

Элли отправился за необходимой одеждой, а врач повел их к небольшому озеру. Минут через двадцать добровольные чиновники вернулись с преступником, одетым более пристойно, и Гастон сказал ему:

«Заключенный, займите свое место».

Сопротивление было бесполезно, и Малок медленным шагом, с угрюмым, упрямым видом поднялся на платформу и сел в стул, приготовленный для него на самом краю. Гастон сидел на другом конце, лицом к нему; а четверо дюжих «местных» с револьверами в руках заняли позиции рядом с ним.

«Соблюдать тишину в суде!» — крикнул Гастон.

Шумная толпа притихла, и импровизированный чиновник продолжил — с большей торжественностью, чем многие другие судьи, назначенные официальным путем, проявляют в подобных случаях, — сказав:

«Заключенный, вы обвиняетесь в двух тягчайших преступлениях, известных нашим законам, а именно: в пособничестве и подстрекательстве к незаконному и жестокому нападению на белую женщину, а также в организации и подстрекательстве к убийству вашей собственной жены. Вы предстанете перед судом присяжных из числа ваших соотечественников, а я назначен судьей, чтобы свершилось полное и беспристрастное правосудие. Оно свершится. Вам будет предоставлен адвокат; и чтобы вы не были осуждены предубежденными людьми, вам будет дано право на отвод четырех из каждых пяти присяжных, которых я назову. Сейчас я приступлю к оглашению состава присяжных, и вы будете выражать свое возражение против тех, кого не одобряете. Томас Мерчисон».

Этот джентльмен вышел вперед, и Малок сказал:

«Я принимаю его».

«Годфри Бэнкс».

«Он мой враг».

Человек отошел в сторону; и так они продолжали, причем заключенный в полной мере пользовался предоставленной ему свободой выбора, пока из списка почти в шестьдесят человек не были отобраны двенадцать достойных, выглядящих как фермеры мужчин. Как только каждый присяжный одобрялся толпой (у которой было последнее слово), он занимал место на ряду скамеек, обращенных к «судье» и заключенному. Когда последний занял свое место, Гастон сказал:

«Заключенный, вы слышали обвинения против вас; признаете ли вы себя виновным или невиновным? Если вы сочтете нужным признать свою вину в одном или обоих преступлениях, в которых вас обвиняют, я сочту своим долгом назначить вам более легкое наказание».

«Я не виновен ни в одном из них», — сказал Малок, не поднимая глаз.

«Кто из юристов выступит от имени народа?» — крикнул Гастон, обращаясь к аудитории. Несколько начинающих законников выскочили из толпы. «Я принимаю вас, мистер Фландерс. Кто будет защищать заключенного?»

Каждый из добровольцев отступил, и ни из какой части площадки не последовало ответа. Малок, очевидно, не был благословлен или проклят большим количеством друзей.

«Никто не выступает за заключенного? Господа юристы, мне жаль видеть такую неохоту помочь беззащитному человеку. Неужели никто не окажет мне любезность, вызвавшись добровольцем? Я сочту это личной услугой», — сказал Гастон.

Все еще никакого ответа. Прошло не менее пяти минут, и лицо «судьи» приняло выражение болезненной озабоченности, когда к скамье подошел Ларкин.

«Господа, — сказал он, — у этого человека нет друзей, и это чертовски стыдно — не вступиться за парня, который остался один. Если бы я знал закон, я бы взялся за него, даже если бы он был самим дьяволом».

Никто не вышел вперед в ответ даже на этот призыв; и, повернувшись к толпе, в то время как теплое, мужское презрение светилось в каждой его черте, работорговец крикнул:

«Вы кучка чертовых трусливых псов, каждый из вас. Вы хуже священников, а те не годятся даже на то, чтобы носить еду медведю». Повернувшись к «судье», он добавил более уважительным тоном: «Я не знаю ни черта о законе, майор Гастон, и этот человек — такая же дрянь, какую когда-либо создавал Господь; но если вы примете меня, я возьмусь за него!»

«Я приму вас с удовольствием. Вы совершаете благородный поступок, мистер Ларкин».

Ропот одобрения пронесся по собранию, когда Ларкин и другой адвокат заняли места рядом с присяжными.

Затем «судья» встал и сказал:

«Господа присяжные: вы взяли на себя торжественную обязанность. Вы собираетесь судить ближнего своего за его жизнь. Это болезненный долг, но это обязательство, которое вы должны обществу и самим себе, и вы не уклонитесь от него. Общество держится вместе благодаря законам, созданным для защиты невинных и наказания виновных. Но в том виде, в каком организовано наше общество, существуют некоторые правонарушения, до которых наши трибуналы не могут дотянуться. В таких случаях народ, от которого исходят все законы, имеет право взять закон в свои руки».

«Заключенный обвиняется в преступлениях, которые в силу обстоятельств их совершения не могут быть рассмотрены обычными судами. Их не видел никто, кроме чернокожих, чьи показания, согласно нашим законам, не являются допустимыми. Поэтому мы, народ, должны судить его; и чтобы докопаться до истины, мы примем показания негров. Вы сами будете судить об их достоверности. Если в ваших умах останется хоть какое-то сомнение в виновности заключенного, вы дадите ему преимущество этого сомнения и оправдаете его; но если, с другой стороны, вы будете полностью убеждены, что он совершил одно или оба преступления, в которых его обвиняют, вы признаете его виновным. Вы терпеливо выслушаете показания, которые могут быть представлены; я честно и беспристрастно вынесу приговор в соответствии с решением, к которому вы придете. Суд начинается».

Затем были допрошены свидетели. Элли был первым, кто дал присягу. Он показал обстоятельства, сопровождавшие порку Филлис и нападение на Сельму; но, поскольку его показания были основаны исключительно на слухах — он не присутствовал ни в одном из случаев, — они были отклонены, как и его рассказ о подкупе Малока хозяйкой.

Затем были вызваны трое других негров, и они доказали, что Малок помогал тащить Сельму к дыбе для порки и был свидетелем избиения; но они не смогли доказать, что он был причастен к нападению на свою жену или участвовал в нем. Были допрошены другие, видевшие части обоих событий, и на этом представление доказательств завершилось.

Когда последний свидетель покинул трибуну, Гастон сказал:

«Я предоставлю заключенному право на последнее слово. Адвокат обвинения теперь обратится к присяжным».

Адвокат, молодой человек без особых блеска и способностей, встал и, быстро пройдясь по показаниям, сделал из них вывод, что Малок подстрекал к избиению как матери, так и дочери, а следовательно, виновен в нападении и убийстве и должен быть наказан смертью.

Мотивом, побудившим его, он назвал месть Престону за то, что тот давным-давно обесчестил его жену Филлис. Эта страсть, сдерживаемая при жизни Престона страхом перед последствиями, которые могли последовать за ее удовлетворением, вырвалась наружу после его смерти и обрушилась на двух беззащитных женщин.

Рассуждения этого джентльмена не были очень убедительными, но то, чего ему не хватало в логике, он восполнил горьким осуждением Малока, который, по его словам, был немного чернее премьер-министра преисподней.

Когда он сел, Ларкин встал и, обращаясь как к присяжным, так и к толпе, говорил, насколько я могу припомнить, следующее:

«Господа, такого рода дела не по моей части. Я не привык к речам, и я могу искалечить то, что называется хорошим английским; но я чертовски предпочел бы искалечить его, чем судейски или как-либо еще искалечить человеческое существо; и мое личное мнение таково, что вы искалечите Малока, если признаете его виновным, заслуживающим смерти».

«Человек не имеет права отнимать человеческую жизнь, кроме как в целях самообороны. Даже если бы Малок был таким плохим, каким этот адвокат пытается его выставить — а это не так, потому что не в природе человека быть хуже самого дьявола, — у вас не было бы права останавливать его дыхание. Не вы дали ему жизнь; она не принадлежит вам, и закон не позволяет вам брать то, что не ваше. Если вы это сделаете, это воровство, а я знаю, что никто из господ присяжных не настолько подл, чтобы воровать — особенно воровать то, что не принесет им никакой пользы, ни в коем случае».

«Адвокат здесь распинался о мотиве Малока совершить это дело; настаивая на том, что семнадцать лет он вынашивал что-то — вынашивал так же бережно, как мать вынашивает своих детей. Ну, дети обычно ходят, когда им около года; но этот, которого Малок вынашивал, не начал ходить, пока ему не исполнилось семнадцать; и я полагаю, что младенец, который не может ходить сам до такого возраста, никогда никому не причинит большого вреда».

«Но это не главные пункты дела. Я достаточно юрист, чтобы сказать вам: вы должны опираться на доказательства; а нет никаких доказательств того, что Малок имел какое-то отношение к порке своей жены; а убийство было в этом. Он сделал — так говорят негры, и я полагаю, что они говорят правду; и это то, чего не может сделать ни один адвокат, если попытается; так что вы видите, негр умнее адвоката. Ну, негры говорят, что он помогал пороть белую женщину; и, как адвокат истины, господа, за которую я здесь выступаю, я должен это признать. Он действительно помогал и подстрекал, как называют это юристы, к этому, и это доказывает, что он такой же подлец, каким только может стать белый человек; и, кроме того, он действительно продал ее за двадцать долларов — женщину, за которую даже «судья» — а он судья в таких вещах — был готов заплатить две тысячи пятьсот; он действительно продал ее за двадцать долларов; и это доказывает, что он дурак! Теперь, за то, что он и подлец, и дурак, я полагаю, он должен быть наказан. Но не убивайте его, господа! Накажите его в соответствии с его натурой и его заслугами. Просто посмотрите на него. Видели ли вы когда-нибудь такое лицо и такие глаза, как у него, у любого человеческого существа? Почему, его глаза — прямо как у змеи; и это естественно, вы знаете, для змей ползать; они не могут делать ничего другого, и их нельзя винить за это. Тем более нельзя винить Малока за то, что он такой, какой есть. Так что дайте ему дегтя — прокатите на шесте — окуните в пруд — что угодно, что соответствует его натуре и его заслугам; но не отнимайте у него жизнь! Если вы сделаете это, он потерян — ПОТЕРЯН навсегда; потому что, клянусь вам, его душа настолько мала, что если бы она однажды покинула его тело, сам Господь не смог бы ее найти, и бедняге пришлось бы бродить вокруг, не имея где остановиться, и без друзей, ни на небесах, ни в другом месте! Так что будьте снисходительны к нему, господа! Дайте ему еще один шанс. Пусть он побудет здесь еще немного, потому что здесь его душа может вырасти. А она может вырасти! Все в природе растет — даже скунсы; и кто знает, может, Малок еще прорастет и вырастет в ЧЕЛОВЕКА!»

«Мне больше нечего сказать, господа, только это: прежде чем вы решите признать Малока виновным, заслуживающим смерти, просто поставьте себя на его место и спросите себя, хотели бы вы, чтобы вам накинули веревку на горло, как вы накинули бы ее на его! Если бы не хотели, просто помните: не по-мужски обращаться с другим человеком так, как вы не хотели бы, чтобы обращались с вами. Я закончил».

Ларкина часто прерывали во время произнесения этой речи громкими криками и смехом толпы; но по ее окончании настоящий торнадо аплодисментов пронесся над множеством, и сотни голосов закричали:

«Нет, не вешайте его». «Дайте ему еще один шанс». «Не больше, чем деготь». «Ларкин — настоящий адвокат, точно».

Среди этих и подобных возгласов присяжные удалились в небольшую рощу живых дубов. Минут через пятнадцать они вернулись на свои места.

«Господа присяжные, — сказал Гастон, — пришли ли вы к вердикту?»

«Договорились по одному пункту, майор Гастон, — сказал старшина, вставая, — а по другому — нет».

«По какому пункту вы договорились?»

«По порке молодой женщины».

«Что вы скажете по этому поводу — виновен или не виновен?»

«Виновен».

«И так говорите вы все?»

«Да, майор».

«Как вы стоите по другому обвинению?»

«Четверо — за виновность; остальные из нас считают, что Джейк Ларкин прав насчет того, чтобы не вешать его».

«Не мистеру Ларкину или вам решать, что делать с заключенным. Вы должны решить, виновен он или не виновен в подстрекательстве к убийству своей жены. Вы должны удалиться снова, пока не договоритесь об этом».

«От этого не будет никакой пользы, майор. Мы считаем, что он достаточно подл, чтобы сделать это; но сделал он это или нет, мы за то, чтобы дать ему шанс жить».

«Вы настоящие белые люди, клянусь! — крикнул Ларкин, вскакивая со своего места и пожимая руки нескольким присяжным по очереди».

«Займите свое место и соблюдайте порядок, мистер Ларкин», — сказал судья, улыбаясь вопреки самому себе.

«Все верно, — сказал Ларкин, — вы кое-что значите как судья, майор — почти наравне со мной как с адвокатом, а это значит немало; так что будьте снисходительны к бедному дьяволу. Сделайте это, ваша честь!»

«Тише, сэр!» — сказал Гастон, смеясь.

Ларкин сел, и «судья» продолжил:

«Заключенный, вы слышали вердикт. Есть ли у вас что сказать, почему приговор за пособничество в нападении на белую леди не должен быть вынесен вам сейчас?»

«Нет, майор Гастон; мне нечего сказать», — уныло произнес Малок.

Гастон продолжил: «Вас судили присяжные, которых вы сами выбрали. Они единогласно признали вас виновным в трусливом и неоправданном нападении на белую женщину. Они явно считают вас виновным в худшем преступлении — пособничестве в убийстве вашей собственной жены, и только гуманные чувства удерживают их от того, чтобы заявить об этом. В этих обстоятельствах я считаю своим долгом назначить вам более суровое наказание, чем я сделал бы, если бы вы были полностью оправданы по последнему обвинению. Поэтому я приговариваю вас к тому, чтобы вас обмазали теплым дегтем, трижды окунули в этом состоянии в пруд, а затем прокатили на шесте до вашей лавки в Трентоне; и пусть этот пример общественного негодования приведет вас к лучшей жизни в будущем. Мистер Ларкин, я поручаю вам руководить исполнением приговора».

«Нет, не поручаете, майор — ваша честь, я хотел сказать! Я постою рядом и посмотрю, чтобы Малок получил честную игру; но я не буду делать чужую грязную работу, клянусь».

«Что ж, кто вызовется добровольцем для исполнения этой обязанности?» — сказал Гастон, обращаясь к аудитории.

Около двадцати «местных» предложили себя; но, остановив взгляд на крепком, добродушном на вид человеке, который не вызывался, Гастон сказал:

«Не сделаете ли вы это, мистер Мур?»

«Да, чтобы услужить вам, майор, я сделаю», — ответил мужчина.

«Судья» объявил суд закрытым, и толпа проводила Малока и импровизированных палачей к месту старых винокурен. Там в железном котле над костром из смолистых дров уже кипел деготь, и, будучи лишенным своего заемного оперения, Малок вскоре облачился в облегающий черный костюм. Его уже собирались вести к пруду, когда на площадке появился Элли. Пробираясь сквозь толпу, он крикнул:

«Молодая мисс не хочет, чтобы это дело заходило дальше. Она сочтет за особую любезность, если господа отпустят Малока».

«Мы не можем отпустить его без согласия судьи», — сказал мистер Мур.

За Гастоном был послан гонец, который вскоре появился и дал согласие на прекращение дальнейших действий. Малок был немедленно освобожден, и, без пиджака, без шляпы и почти без брюк, он пробрался сквозь улюлюкающую толпу и покинул плантацию — более черным, если не более мудрым и лучшим человеком.

Когда мы уходили со «сцены казни», я сказал работорговцу:

«Ларкин, вам следовало быть юристом; вы справились с этим делом изумительно».

«У парней кровь закипела, и я знал, что не смогу его оправдать. Человек имеет мало шансов в такой толпе, если они действительно настроены на неприятности».

На следующее утро остальные негры были куплены Джо; а после обеда я отправился домой.

ГЛАВА XXVII.

Когда я сидел в своей библиотеке поздно вечером, спустя более месяца после событий, описанных в последней главе, раздался поспешный звонок в уличную дверь.

«Кто может звонить так поздно? — сказала Кейт. — Не лучше ли тебе пойти?»

Натянув сапоги, я подошел к двери. Как только я открыл ее, мою руку внезапно схватили, и знакомый голос воскликнул:

«Что с Селли? Как она?»

«Господь благослови тебя, Фрэнк! Это ты? Как ты здесь оказался?»

«Как Сельма! Скажи мне!»

«В безопасности и здорова — в Мобиле с Джо».

«Слава Богу! Слава Богу за это!»

«Как ты здесь оказался?»

«На "Африке"; она внизу. Мне удалось добраться на маленькой лодке. Я не мог ждать».

«Что ж, поднимайся наверх. Твоя мать в библиотеке».

После того как первые приветствия между Кейт и приехавшим были обменяны, он засыпал меня вопросами о Сельме. Я рассказал ему все, ничего не утаив. Тем временем он ходил по комнате, борясь с противоречивыми чувствами — то радостью, то яростью, то горем. Он ничего не говорил, пока я не упомянул о связи Халлета с этим делом; тогда он заговорил, и его слова прозвучали как порыв торнадо, когда он косит деревья.

«Это уже слишком. Я сдерживался до сих пор. Теперь он умрет!»

«Не говори так, сын мой! — воскликнула Кейт. — Оставь его на суд его совести и Бога. "Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь!"»

«Отмщение МОЕ! Не говори со мной, мама! Я не хочу сейчас никаких проповедей!»

Она печально посмотрела на него сквозь слезы и сказала:

«Заслужила ли я это от тебя, Фрэнк?»

«Прости меня! Прости меня, мама!» — и он уткнулся лицом в ее платье и заплакал — заплакал так, как никогда не плакал в детстве.

Прошло полчаса, и никто не проронил ни слова. Затем он встал и сказал мне:

«Когда ты получал от нее известия в последний раз?»

«Я получила письмо вчера; вот оно, — сказала Кейт. — Видишь, она ждет тебя».

Он взял его и медленно прочитал. Весь след его недавнего волнения исчез, и на его лице было выражение, которого я никогда раньше там не видел. Впервые я заметил его сходство с отцом!

«Когда ты поедешь?» — продолжала Кейт.

«Я не знаю. Я не могу сейчас».

«Почему не сейчас? Что может помешать?»

«Я должен сначала поехать домой. Я должен увидеть Крэгина».

«Крэгин не ждет тебя две недели, — сказал я, — ты успеешь вернуться к тому времени».

«Но я не могу поехать сейчас!» — и снова он встал и заходил по комнате. — «Я еще не готов. Мое решение не принято». После паузы он добавил: «Ты хочешь, чтобы я женился на рабыне — женщине с негритянской кровью?»

«Я хочу, чтобы ты поступал так, как диктуют тебе твои чувства и твоя совесть».

«Ты не можешь любить ее, если задаешь такой вопрос», — сказала Кейт, мягко, но с грустью.

«Я ЛЮБЛЮ ее. Я люблю ее больше, чем когда-либо мужчина любил женщину; но могу ли я сделать ее своей женой? Негритянская жена! Негритянские дети! — ха-ха!» — и он сжал руки над головой и рассмеялся тем горьким, пустым смехом, который является верным эхом страшного страдания внутри.

«Я не могу дать тебе совет, сын мой. Ты должен действовать сейчас, по собственному суждению. Я скажу лишь, что во всем этом — когда ее заставляли работать как рабыню, когда привязывали к столбу для порки, когда она два долгих часа стояла на аукционном блоке — ее поддерживала только вера в тебя. Это правда — она сама мне сказала; и если ты оставишь ее сейчас, это...»

«Убьет ее! Я знаю это! Я знаю это, о мой Бог! мой Бог!» — и он застонал в агонии, такой агонии, какой я никогда раньше не видел, раздирающей дух смертного человека.

На следующее утро он отправился в Мобил. Десять дней спустя мне вручили следующую телеграмму:

«Сельма мертва. Фрэнк здесь, в бреду. Приезжай немедленно.

Джозеф Престон».

В ту ночь я был в пути, и через неделю в этот же день я достиг Мобила. Первым человеком, которого я встретил, войдя на склад Джо, был Ларкин.

«Где Джо?»

«На плантации. Он ищет вас. Я отвезу вас туда немедленно».

Через полчаса мы были в пути. Мы прибыли как раз перед темнотой, и я сразу вошел в особняк. Рука Джо была в моей в одно мгновение.

«Что стало причиной этого ужасного события?» — спросил я поспешно, с нетерпением.

«Я не знаю. Когда он приехал, Фрэнк был подавлен и угрюм, но очень рад меня видеть. Я сразу привез его сюда. Он казался вне себя от радости при встрече с Сельмой и не позволял ей ни на минуту исчезнуть из виду. Тем не менее он казался возбужденным и беспокойным, пока я не встретил его за ужином. Тогда он стал больше похож на себя. Я пошел с ними в гостиную и там беседовал с Фрэнком о деловых вопросах целых два часа. Мы планировали некоторые поставки в Европу и обсуждали отправку Ларкина в Техас для покупки скота для рынка Нового Орлеана. Мы договорились об этом. Я должен был предоставить средства, поддерживая в обращении девяностодневные векселя (я сейчас на мели, так как много заплатил за негров), а они и я должны были делить прибыль с Ларкином. Голова у Фрэнка была ясная как колокол. Я не подозревал, что он такой хороший деловой человек. Что ж, около восьми часов я оставил их одних, а немного после девяти лег спать. Комната Сельмы рядом с моей, и не могло быть позже одиннадцати, когда я услышал, как она пошла в нее».

«На следующее утро она не спустилась, как обычно. Я попросил слугу позвать ее. Она не ответила; но я не придал этому значения, пока полчаса спустя не пошел сам. Я неоднократно стучал, но не получил ответа. Встревожившись, я послал слугу за топором. Фрэнк принес его, и я выбил дверь и нашел ее лежащей на кровати, одетой как обычно, с полупустой бутылкой лауданума рядом — МЕРТВОЙ!»

«Боже мой! И Фрэнк заставил ее сделать это!»

«Не говори так. Если он сделал это, он страшно наказан; он ужасно страдал».

«Где он?»

«В передней комнате. Он бредил непрерывно. Поначалу четверо мужчин не могли его удержать. Каким-то образом он достал нож и сильно порезался. Я отобрал его, но он повалил меня в борьбе и чуть не задушил. Сейчас он спокойнее, и я велел его развязать; но старый Джо должен оставаться с ним день и ночь. Никто другой не может с ним справиться».

Мы вошли в комнату. Фрэнк сидел в углу, бледный, изможденный, лишь тень того, кем он был всего десять дней назад. Его голова опиралась на стену, и он смотрел в окно.

Когда я вошел, «Босс Джо» вышел вперед и поприветствовал меня, но никто из нас не проронил ни слова. Подойдя к Фрэнку, я положил руку ему на плечо.

«Мальчик мой, я приехал за тобой».

Он встал и посмотрел на меня, дикий блеск в его глазах.

«Что ж, самое время; я достаточно долго ждал. Я готов. Я не отрицаю этого — я убил ее. Покончим с этим быстро. Я бы избавил вас от хлопот, но этот проклятый негр сказал мне, что я попаду в ад, если сделаю это; а я знаю, что ее там нет. Я хочу увидеть ее снова! Я хочу, чтобы она простила меня — простила меня! О! о!» — и он опустился в кресло и жалобно застонал.

«Он думает, вы шериф, масса Кирк», — прошептал Джо.

Я наклонился над ним. Слезы покатились из моих глаз и упали на его лицо, когда я сказал:

«Ты увидишь ее снова. Она жалеет и прощает тебя».

Он вскочил со своего места и схватил меня за руки. «Вы верите в это? Джо говорит так; но Джо — негр, а что знает негр?» Затем, придвинув рот к моему уху, он добавил: «Они сказали мне, что она одна из них. Это была ложь — ложь как ад; но» — и он вскинул руки над головой и застонал остальное — «но это заставило меня сказать это. О мой Бог! мой Бог! это заставило меня сказать это!» Его голова опустилась мне на плечо, и снова он издал эти жалобные стоны.

«Утешься, мальчик мой. Я знаю, что она любит и жалеет тебя сейчас!»

Он поднял глаза. «Скажите это снова! Ради любви к Богу, скажите это снова!»

«Это так! Так же верно, как то, что есть другая жизнь, это так!»

Он пристально смотрел на меня несколько мгновений — затем снова начал расхаживать по комнате.

«Я хотел бы верить в это. Но вы должны знать; вы выглядите как священник. Вы священник, не так ли?»

«Да, я священник. Я знаю, что это так!»

«Что ж, скажите им, чтобы поторопились. Я хочу пойти к ней немедленно — сейчас! Я не могу прожить еще неделю таким образом. Скажите им, чтобы поторопились».

«Да, я скажу; и ты поедешь со мной завтра, хорошо?»

Он снова бросил на меня долгий, изучающий взгляд. «Вы шериф, не так ли?»

«Да».

«Что ж, тогда я поеду с вами. Но вы должны пообещать покончить с этим быстро».

«Да, да; я обещаю это. Но ложись сейчас и будь спокоен. Я буду готов к тебе утром».

«Что ж, что ж, я постараюсь быть терпеливым», — и он бросился на маленькую койку в одном углу комнаты. — «Но вы позволите старому Джо остаться со мной, хорошо?»

«Да, конечно».

«Спасибо, сэр. Джо, принеси мне сигару — ты хороший парень. Ты самый порядочный негр, которого я когда-либо знал. Ужасно жаль, что ты черный. Они сказали мне, что она черная. Это была адская ложь! Я знаю это, потому что видел ее прошлой ночью, и она была белее, чем любая женщина, которую вы когда-либо видели. Черная! Пф! никто, кроме дьявола, не черный, а она — она сейчас ангел!»

Когда мы выходили из комнаты, Джо сказал мне:

«Хотите увидеть Сельму?»

«Вы сохранили тело?»

«Да; я знал, что вы захотите увидеть ее».

Он повел меня наверх в ее комнату. В простом, герметичном гробу лежало все, что осталось от девушки-рабыни. Ее руки были скрещены на груди; ее длинные, блестящие, каштановые волосы падали на шею, и на ее лице было выражение, которое носят ангелы. Она казалась не мертвой, а спящей!

Когда я отвернулся, Джо взял меня за руку, и, пока нервный спазм пробежал по его лицу, он сказал:

«Она была всем, что у меня было; но я — я прощаю его!»

«И за это БОГ простит тебя!»

На следующий день мы похоронили ее.

«Босс Джо» сопровождал нас на Север. Мы добрались домой как раз после темноты. Когда мы вошли в гостиную, Фрэнк огляделся с жадным, любопытным взглядом, как будто какая-то знакомая сцена возвращалась к нему. Через несколько мгновений вошла Кейт. Она бросилась к нему и заключила его в свои объятия. Он взял ее лицо в свои руки и долго и пристально смотрел на нее. Затем, опустив голову ей на плечо и разрыдавшись, он закричал:

«Мама! О мама!»

Он проснулся. Ужасный сон закончился. С этого момента он стал самим собой.

Что произошло между ним и Сельмой в тот роковой вечер, я так и не узнал. С той ночи он не произносил ее имени.

ГЛАВА XXVIII.

Миссис Доуси несколько недель находилась в особняке под стражей. Когда ее наконец стало возможно перевозить, ее доставили в «меблированные комнаты», снятые для нее Джо. Ее муж после непродолжительного тюремного заключения был освобожден, после чего предпринял энергичные попытки добиться освобождения жены под залог. Ему это не удалось. Общественное мнение было крайне настроено против нее, и это, вероятно, даже в большей степени, чем тот факт, что ее обвиняли в преступлении, не подлежащем освобождению под залог, способствовало продлению ее пребывания в общественном пансионе для беглых рабов и обычных преступников в Трентоне.

На следующей сессии «окружного суда», после четырех месяцев заключения, она предстала перед судом. Из-за смерти Сельмы Малок был единственным белым свидетелем обвинения. Он дал прямые показания, и даже самый жесткий перекрестный допрос не заставил его отступить от них; он также показал, что Доуси пытался подкупить его, чтобы тот уехал. Его показания были решающими для доказательства вины подсудимой, но ее адвокат, способный человек, нанес столь сокрушительный удар по его личной репутации, что присяжные не смогли прийти к единому мнению. Миссис Доуси была возвращена в тюрьму в ожидании нового судебного разбирательства на следующей сессии суда.

Вскоре после суда Малок внезапно исчез. Узнав об этом и заподозрив, что его похитил Доуси, Джозеф Престон отправился в Трентон и, получив судебный ордер на арест Малока как скрывающегося свидетеля, организовал его тщательные поиски в округе Джонс и прилегающих округах. Он сам посетил Чок-Левел в округе Харнетт и нашел его там, снова живущим со своей белой женой. Эта дама ранее уже успела обрести и потерять второго супруга, но, по-видимому, оказалась в таком отчаянном положении из-за отсутствия мужа, что была готова принять обратно свое собственное «списанное» домашнее имущество. Был ли совершен новый брачный обряд, я так и не узнал, но из достоверных источников мне стало известно, что Малок горько жаловался на жену за то, что она обманула его на двадцать пять из пятидесяти долларов, которые согласилась заплатить в качестве вознаграждения за то, что он снова будет делить с ней «кров и постель».

Малок признался, что получил от Доуси четыреста долларов за то, что скрылся, и в качестве оправдания принятия взятки привел свою уверенность в том, что миссис Доуси не смогут признать виновной на основании его показаний. После ареста он был заключен в ту же тюрьму, где содержалась «отставная» учительница.

Приближался второй суд, но поздно ночью накануне заседания в дом тюремщика, который примыкал к тюрьме и сообщался с ней, ворвались четверо вооруженных людей, замаскированных под негров. Они связали и заткнули рты тюремщику, его жене и двум служанкам, а затем, захватив ключи, вошли в тюрьму и силой увели Малока. Тюремщик слышал отчаянную борьбу, и предполагалось, что с Малоком расправились жестоким образом. На следующее утро были обнаружены следы четырех человек, ведущие к месту на берегу реки, где, по-видимому, была пришвартована лодка, но на этом все следы обрывались, и судьба надсмотрщика до сих пор окутана тайной.

Миссис Доуси, чья камера примыкала к камере Малока, не была потревожена, но общественные подозрения связывали ее мужа с этим делом. Однако против него не было никаких улик, и он «ушел от правосудия».

На следующий день дама предстала перед судом, но, поскольку свидетели обвинения не явились, ее — после утомительного десятимесячного заключения — отпустили на свободу. Таким образом, она наконец получила «плантацию и богатого плантатора», но своей заветной цели в жизни — блистать в обществе, для чего ее образование и характер особенно подходили, — она не достигла. За исключением своего жестокого мужа, невежественного надсмотрщика и престарелой «учительницы», выписанной с Севера, у нее нет знакомых. Общество воздвигло вокруг нее стену, и с клеймом Каина на челе она идет по миру.

Ларкин, разорвав связи со своими «респектабельными сообщниками», опустился от торговли «живым товаром» до спекуляций четвероногими и всякого рода рогатым скотом. Джо предложил ему долю в своем бизнесе, но работорговец слишком долго вел бродячий образ жизни, чтобы довольствоваться скучной рутиной регулярного дела. Молодой Престон и фирма «Крэгин, Манделл и Ко», оговорив половину прибыли, предоставили ему капитал в пятьдесят тысяч долларов, и с этим он с размахом занялся «перегоном скота». Он покупал в Техасе, продавал в Новом Орлеане и вел прибыльное дело до начала мятежа. С тех пор он стал офицером армии Конфедерации.

Фрэнк оставался в моем доме две недели после возвращения с Юга, а затем, по-видимому, оправившись, уехал в Бостон. Дела стали ему противны, и он искал возможности расторгнуть партнерство с Крэгином, но последний убедил его остаться в фирме и поехать в Европу. Он оставался там до тех пор, пока в Ливерпуль не пришло известие о падении Форта Самтер. Тогда он первым же пароходом отправился домой. Прибыв в Бостон, он немедленно расторг партнерство с Крэгином, а затем приехал в Нью-Йорк, чтобы нанести «матери» короткий визит перед вступлением в армию. Он выразил намерение записаться рядовым, и я пытался отговорить его, указывая, как легко он мог бы собрать роту в Бостоне и пойти офицером. «Нет, — ответил он, — я ничего не смыслю в тактике. Я не гожусь в командиры; я могу только стрелять из мушкета. С ним на плече я пойду и продам свою жизнь как можно дороже».

18 мая 1861 года он покинул Нью-Йорк рядовым зуавов Дьюри (5-й полк добровольцев штата Нью-Йорк), а 10 июня того же года, храбро сражаясь бок о бок с Йорком, Уинтропом и Греблом при Биг-Бетеле, был тяжело ранен мушкетной пулей.

Когда его состояние позволило его перевозить, я отправил его домой. Выздоровление шло медленно, но, как только он смог выходить, и еще страдая от раны, он отправился в Бостон, чтобы оказать Крэгину некоторую помощь в делах. В это время снаряжалась экспедиция генерала Батлера в Новый Орлеан. Несмотря на слабость, Фрэнк набрал для нее роту бостонских парней и отправился в путь в качестве их капитана.

Он присутствовал при бомбардировке и взятии Нового Орлеана, но, устав от бездействия, последовавшего за этими событиями, и прослышав о бурных временах в Теннесси, решил подать в отставку и искать службы в Западной армии.

После того как его отставка была принята, накануне отъезда на Север, возвращаясь однажды ночью в свою квартиру, он был остановлен уличной женщиной. Ее лицо показалось ему знакомым, и он спросил ее имя. Она ответила: «Рози Престон». Он пошел с ней к ней домой — в жалкую комнату на третьем этаже покосившейся лачуги на улице Шартр — и там нашел ее ребенка, смышленого мальчугана лет шести. На следующий день он отплыл с ними на Север.

Прибыв сюда, он обеспечил Рози доход от небольшой суммы и снял ей квартиру в скромном доходном доме на Восточной тридцатой улице. Там Рози теперь работает швеей, а маленький мальчик ходит в государственную школу.

В течение недели после приезда Фрэнка, когда он уже собирался отправиться на Запад, я был удивлен однажды утром появлением Элли в моем офисе. Нью-Берн пал, и он вместе с матерью пробрался к позициям Союза и после немалых трудностей добился места на обратном транспорте до Нью-Йорка. Я обеспечил его мать работой, но Элли настоял на том, чтобы отправиться на войну вместе с Фрэнком. Он пошел к нему в услужение, но сражался рядом с ним при Лоренсбурге, Дог-Уоке, Чаплин-Хиллз и Франкфурте, и в трех из этих сражений был ранен. Его кости теперь белеют на равнинах Теннесси. Рози он так и не увидел и никогда не простил.

Фрэнк был в составе небольшого отряда регулярных войск, которые при Мерфрисборо 31 декабря сдержали наступление корпуса Харди после того, как дивизия Маккука была выбита с поля боя, и спасли положение. Рано утром он был ранен в руку, но остался в строю и принял участие в том героическом маневре, когда полторы тысячи человек прошли через открытое поле и атаковали десятитысячный отряд, занявший позиции в кедровой роще. Шестьсот сорок шесть человек из этого храброго отряда остались на поле боя. Фрэнк был одним из них. Бельгийская пуля пробила ему бок и вышла через спину. Он увидел и узнал человека, который нанес ему рану, и, приподнявшись на локте, сделал последний выстрел. Он достиг цели. Мятежник похоронен там, где упал Фрэнк.

В телеграмме, сообщившей мне об этом событии, говорилось: «Он тяжело ранен, но может выжить». Сейчас он дома, медленно поправляется. О том, что он видел и делал во время службы в Кентукки и Теннесси, я, возможно, расскажу читателю в будущем.

Рассказывая о реальных событиях, писатель не всегда может воздать должное каждому из своих персонажей; ибо в реальной жизни возмездие не всегда, кажется, следует за преступлением. Но, как бы то ни было, кто из нас не чувствует, что добродетель всегда сама себе награда, а порок — сам себе наказание? И кто из моих читателей променял бы «спокойную совесть, не имеющую греха ни перед Богом, ни перед людьми» на княжеское состояние Джона Халлета, который по-прежнему остается великим купцом, «образцовым гражданином», «честным человеком»?

ПОСЛЕДНИЕ СЛОВА.

Всякий, кто предстает перед американским народом в такое время великих свершений, как нынешнее, с одними лишь словами, не должен рассказывать пустых историй. Ему следует сказать что-то важное; поведать какой-то факт или донести истину, которая могла бы пробудить в его соотечественниках истинное понимание их интересов или истинное чувство их долга.

Автору этих статей есть что сказать; есть факты, которые еще не были озвучены; есть истины о южной жизни и обществе, которые общественность должна знать. Некоторые из этих фактов, собранные за шестнадцать лет тесного делового и социального общения с плантаторами и купцами Юга, он постарался воплотить в этом томе.

Он вплел их в повествование, но тем не менее это факты, и все они, за исключением одного, произошли на его глазах. Тот единственный случай — смерть старого Джека — был сообщен ему как факт его другом, доктором У. Х. Холкомбом из Уотерпруфа, штат Луизиана, ныне офицером армии Конфедерации.

Автор не хочет сказать, что его история правдива как связное целое. Это не так. В ней люди, которые никогда не были связаны в жизни, поставлены в близкие отношения; события, происходившие в совершенно разное время, сгруппированы вместе; а происшествия описаны как случившиеся в окрестностях Нью-Берна — например, работорговый аукцион, — части которого происходили в Алабаме, части в Джорджии, а части в Луизиане. Но все описанные им персонажи жили, и все описанные им события произошли. Однако он не хотел бы, чтобы читатель верил, что все, что он говорит о себе, — правда. Что-то из этого правда, что-то — нет. Истории нужно было вокруг кого-то вращаться, и, начав с использования личного местоимения, он продолжал его использовать даже в тех частях — например, в сценах с Халлетом, — где «Я» означает совершенно другого человека.

Настоящее имя персонажа, которого он назвал Сельмой (он может заявить об этом, не задевая чувств никого, так как никого из ее родственников уже нет в живых), было Сельма Уинчестер. Она получила образование в Кембридже, штат Массачусетс, была рабыней и умерла от разбитого сердца вскоре после того, как ее заставили выполнять черную работу на кухне у свекрови. Ее характер и внешность, даже костюм, который она носила во время посещения оперы — сцена, которую многие жители Бостона и окрестностей запомнят, — предприняты попытки описать буквально. Она не была дочерью Престона; ее отец был совсем другим человеком. И ее не продавали на аукционе. Молодая женщина, которая была помолвлена с «Фрэнком Манделлом» и куплена на распродаже своим братом, была столь же образованна, хотя и не так красива, как Сельма. Она покончила с собой, как здесь описано. Автор объединил двух персонажей в одного, но ни в чем не отступил от истины.

Джентльмен, названный в истории Престоном, в течение многих лет был одним из корреспондентов автора. У него было две жены, такие, как описано, и он был отцом Джо и Рози, чья связь была такой, как рассказано. Он не был владельцем «Босса Джо». Прототип этого персонажа принадлежал (и автор надеется, что до сих пор принадлежит) хлопковому плантатору в Алабаме. Он управлял двумя сотнями рабочих, и в истории он ни в чем не преувеличен. Его проповедь воспроизведена по памяти и гораздо слабее оригинала. Он был сведенборгианином и одним из лучших прирожденных ораторов, которых автору когда-либо доводилось слушать. Старая Дебора была его матерью и умерла спокойно в своей постели. Старуха, упавшая замертво на аукционном помосте, была няней молодой женщины, которая была помолвлена с Фрэнком. Волнение от увиденного и тревога за свою «юную мисс» убили ее.

Настоящее имя Ларкина — Джейкоб Ларкин. Одно время он был связан с человеком по имени Халлет. Он был хорошо известен во многих частях Юга и отказался от торговли неграми при обстоятельствах, подобных тем, что описаны в истории. Сейчас он — хотя и мятежник, взявшийся за оружие против своей страны, — честный человек.

Джон Халлет, автор с сожалением должен сказать, тоже реальный персонаж; но он не позорит добрый город Бостон. Он действует на более широком поле.

Та замечательная женщина, миссис К. М. Киркленд, сказала автору вскоре после падения Форта Самтер: «Если вы не можете взять в руки мушкет, вы можете трубить в горн». В этой и в предыдущей книге он попытался протрубить в этот горн. Если звуки не так музыкальны, как могли бы быть, у него нет оправданий. В них, по крайней мере, есть звон истины; и радуют ли они слух публики или нет, автор удовлетворен; ибо он знает, что каждый из его детей скажет о нем, когда его не станет:

«Мой отец не стоял в стороне, сложив руки, пока этой великой нации грозила гибель. Против своих лучших друзей — против убеждений всей жизни — он говорил ПРАВДУ! Он пытался сделать что-то для своей страны».

«МАЙСКОЕ УТРО»

О, небо сине, и луг зелен, И мягкий ветер веет с запада, — Листва раскрывается в золотом блеске, И птица в кроне дерева вьет гнездо; Шаловливый зефир расправляет крылья Снова, покидая свое благоухающее ложе, Тихо зовет спящие цветы проснуться, И игриво бродит над каждой росистой головкой. Колокольчики кивают в лесу, Подснежник выглядывает из своего молочного бутона, Пестрая Тора склоняет свой капюшон, Пока прекрасные полевые цветы выстилают лощину; Дикая роза дышит своим ароматом, Фиалка открывает свою синюю чашечку, Робкая примула поднимает свои листья, И лютики просыпаются, все умытые росой. С цветка на цветок бродит дикая пчела, Затем, зарывшись в чашечку первоцвета, Она бормочет свои низкие музыкальные тона, Пока та не свернет незваного гостя; Весенняя птица, просыпаясь, взмывает ввысь, Изливая ввысь свою тающую песню; Пока расписные облака проплывают по небу, Все возвещая рассвет мая! Словно смеющаяся нимфа, она прыгает к свету, И, порхая по миру цветов, Смахивает росу в яркое утро, И ткет радость для каждого из наших сердец! Игривыми руками кроткая маргаритка Из своего зеленого подола игриво бросает, Пока прекраснейшие цветы распускаются вокруг ее ног, И аромат вырывается из дикой лесной розы! О, радостно сердце, когда сквозь листву Деревьев бродят мягкие ветры и играют в музыке; Пока больные выходят навстречу целебному бризу И радуются рождению прекрасного мая, И радостно сердце радостного ребенка, Когда, прыгая по запутанной лощине, Оно бродит среди цветов в мягких зеленых лесах И охотится за пчелой, запертой в колокольчике первоцвета! О, ярок этот мир — это мир драгоценных камней — И прелесть задерживается везде, где мы ступаем; На вершине горы — или в одиноких лесных лощинах: Дух красоты разлит повсюду! Так пусть же согреются наши сердца к той доброй Силе, Что рассыпает яркие розы на неровном пути жизни; Что раскрывает чашечку цветка подснежника И укрывает землю драгоценностями мая!

ВОЕННО-МОРСКИЕ СИЛЫ СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ.

Пожалуй, нет в настоящее время более эффективной ветви нашей службы, чем военно-морской флот. Со времен войны 1812 года мы были сравнительно неактивны, за исключением некоторой береговой службы во время мексиканской войны, о которой едва ли стоит упоминать. Однако в нынешней гражданской войне наш флот увеличился в десять раз — увеличился в активности и эффективности — и сегодня, с его превосходящей силой бронированных пароходов, он может успешно конкурировать с любым флотом на земном шаре по своей мощи, даже если он может уступать в численном отношении.

Хотя в начале этого мятежа флот был парализован предателями среди своих офицеров — парализован потерей судов и имущества, уничтоженного мятежниками, — его ряды поредели из-за отставок и дезертирства, флот продолжал борьбу, медленно, но верно обретая жизненную силу и мощь, пока при нынешней администрации он не «удлинил свои веревки и не укрепил свои колья», достигнув своей нынешней эффективности. Были сделаны пополнения в судах, назначены новые ранги офицеров, расширены различные бюро, и назначено огромное количество офицеров-добровольцев, в основном выбранных из унтер-офицеров и матросов или из торгового флота для командования вооруженными транспортами и судами меньшего размера, используемыми для мелководья Атлантического побережья. Была осуществлена сильная блокада, захвачен ряд ценных призов, и флот оказал неоценимую услугу своими бомбардировками вражеских городов и укреплений как на побережье Соединенных Штатов, так и вдоль берегов рек Миссисипи, Огайо и Теннесси. На самом деле, многое обязано флоту за его большую эффективность в нынешней гражданской войне в Америке.

Мы приведем читателю некоторые статистические данные, взятые из сентябрьского выпуска «Военно-морского регистра» за 1862 год, на основании которых можно составить представление о большой силе этой ветви нашей службы. Поскольку эта статистика является официальной, она послужит ценным источником информации для тех, кто заинтересован в благополучии страны. Давайте же рассмотрим организацию военно-морского флота Соединенных Штатов.

Организация флота выглядит следующим образом: Военно-морское министерство, которое состоит из канцелярии министра военно-морского флота и его различных бюро, а также офицеров флота, состоящих из офицеров флота, офицеров морской пехоты и уорент-офицеров, помимо добровольцев и исполняющих обязанности офицеров-добровольцев, причем эти два последних являются новыми рангами. В Регистре не публикуется список унтер-офицеров и матросов, так как они просто числятся в неопубликованных списках, хранящихся в канцелярии министра военно-морского флота.

В самом Военно-морском министерстве можно найти следующих должностных лиц: министра военно-морского флота; его помощника; начальников бюро верфей и доков, оборудования и вербовки, навигации, артиллерийского вооружения, строительства и ремонта, паровой техники, продовольствия и обмундирования, а также медицины и хирургии. Со времени публикации последнего ежегодного Регистра одно из этих бюро является новой организацией — бюро навигации, которое еще не до конца сформировано. Из этого Регистра видно, что канцелярия министра военно-морского флота и прикрепленные к ней бюро требуют, помимо главных офицеров, одного инженера, сорока четырех клерков, пяти чертежников и восьми курьеров.

Офицеры флота как таковые делятся на следующие ранги: контр-адмиралы, коммодоры, капитаны, коммандеры, лейтенант-коммандеры, лейтенанты, хирурги, приравненные к коммандерам, хирурги, приравненные к лейтенантам, старшие помощники хирургов, следующие по рангу за лейтенантами, помощники хирургов, следующие по рангу за мастерами, казначеи, приравненные к коммандерам, казначеи, приравненные к лейтенантам, помощники казначеев, капелланы, профессора математики, мастера в линии продвижения, мастера не в линии продвижения, мичманы в отставке, мичманы, откомандированные из военно-морской академии и направленные на действительную службу, боцманы, канониры, плотники, парусные мастера, морские агенты, морские интенданты, морские конструкторы, офицеры военно-морской академии, офицеры на специальной службе, главные инженеры, первые помощники, вторые помощники, третьи помощники и офицеры морской пехоты.

Офицеры-добровольцы флота — это исполняющие обязанности лейтенантов, исполняющие обязанности лейтенантов-добровольцев, исполняющие обязанности мастеров, исполняющие обязанности энсинов, исполняющие обязанности помощников мастеров, исполняющие обязанности помощников хирургов, исполняющие обязанности помощников казначеев и клерков, а также исполняющие обязанности первых, вторых и третьих инженеров.

Унтер-офицеры флота состоят из следующего: йомены, оружейники, боцманы, канониры, плотники, парусные мастера и помощники оружейников, мастера-по-вооружению, корабельные капралы, рулевые, квартирмейстеры, квартирмейстеры-канониры, капитаны бака, марсов, ахтердека и трюма, бондари, маляры, стюарды, корабельные офицеры, хирурги, помощники хирургов и казначеи, стюарды, медсестры, повара, дирижеры оркестра, музыканты первого и второго класса, матросы, матросы второго класса, юнги, мальчики, кочегары первого и второго класса и угольщики.

Ранги офицеров флота по сравнению с армейскими званиями можно перечислить следующим образом: адмирал флота приравнивается к генерал-майору в армии, коммодор — к бригадному генералу, капитан — к полковнику, коммандер — к подполковнику, лейтенант-коммандер — к майору, лейтенант — к капитану, мастер — к первому лейтенанту, а энсин (новый ранг) — ко второму лейтенанту. Старший контр-адмирал флота Чарльз Стюарт из Пенсильвании, ныне находящийся в отставке, имеет ранг генерал-майора, командующего армией, и является высшим должностным лицом на флоте, за исключением министра.

Жалованье на флоте — довольно значительная статья в списке государственных расходов. Несколько статистических данных, касающихся расходов, не покажутся читателю неинтересными. Жалованье семи адмиралов в активном списке, командующих эскадрами, и четырнадцати контр-адмиралов в списке отставников составляет 87 000 долларов; двадцати шести коммандеров и шести в списке отставников — 117 860 долларов; семидесяти капитанов в активном списке — 239 300 долларов; тридцати двух в списке отставников — 85 400 долларов; ста семидесяти коммандеров в активном списке — 554 380 долларов, и девяти в резервном списке — 18 800 долларов; двухсот сорока четырех лейтенант-коммандеров в активном списке — 672 000 долларов; ста восьмидесяти хирургов различных рангов — 708 000 долларов; десяти старших помощников хирургов — 8 700 долларов; двухсот восемнадцати помощников хирургов — 422 900 долларов; восьмидесяти одного казначея — 81 000 долларов; шестидесяти помощников казначеев — 67 850 долларов; двадцати трех капелланов — 34 500 долларов; двенадцати профессоров математики — 21 600 долларов; семнадцати мастеров — 18 320 долларов; трех мичманов в отставке и одного мичмана (старый список) — 4 308 долларов; четырехсот восемнадцати мичманов, выпускников военно-морской академии — 259 600 долларов; пятидесяти четырех канониров — 67 500 долларов; сорока двух исполняющих обязанности канониров — 33 600 долларов; шестидесяти плотников — 60 000 долларов; сорока шести парусных мастеров — 43 650 долларов; восьми морских агентов — 25 000 долларов; двенадцати морских интендантов — 18 000 долларов; девяти морских конструкторов — 16 200 долларов; инженеров и помощников — 756 700 долларов; офицеров военно-морской академии — 759 000 долларов; офицеров морской пехоты — 536 000 долларов; исполняющих обязанности офицеров-добровольцев флота всех рангов — 2 975 300 долларов, и унтер-офицеров и матросов — 2 560 000 долларов; что составляет в общей сложности 10 863 118 долларов только на жалованье.

Добавим к этому другие расходы, чтобы увеличить список. Говорят, что только на оплату труда клерков ежегодно выплачивается 600 000 долларов; на военно-морские верфи и склады — 12 583 280,64 доллара; на различные бюро — 8 325 161 доллар; и на непредвиденные расходы — 2 600 000 долларов. Добавьте к этому жалованье больницам — 1 200 000 долларов; на склады — 200 000 долларов; ремонт и оборудование — 11 400 000 долларов; фрахтование и покупку судов для нужд флота — 10 800 000 долларов; таким образом, получается общая сумма 47 708 441,64 доллара, что, прибавленное к жалованью флота, составляет ежегодные расходы в размере 58 571 559,64 доллара.

Теперь обратим наше внимание на суда военно-морского флота Соединенных Штатов. В этом департаменте флот значительно увеличился за несколько лет. Чтобы дать читателю представление о нашем флоте, мы прилагаем следующий статистический отчет о судах с указанием их класса, тоннажа, количества орудий, названия и места дислокации, что не может не представлять большого интереса для всех, кто интересуется делами нации. Мы приведем их в следующей таблице:

ЛИНЕЙНЫЕ КОРАБЛИ — 6.

Alabama84guns,2,663tons.
New Orleans84"2,805"
North Carolina84"2,633"
Ohio84"2,757"
Vermont84"2,633"
Virginia84"2,633"

Из них «Алабама» находится на стапелях в Киттери, штат Мэн, «Новый Орлеан» — на стапелях в Сакеттс-Харборе, а «Вирджиния» — на стапелях в Бостоне. «Вермонт» — судно-склад в Порт-Ройале, Южная Каролина, в то время как «Северная Каролина» и «Огайо» — приемные суда в Бостоне и Нью-Йорке. 120-пушечный корабль «Пенсильвания» был уничтожен мятежниками в Госпорте, Вирджиния, в прошлом году. Этот класс судов является самым неэффективным из тех, что у нас есть на службе, причем «Огайо» — единственный, который хорошо послужил.

ПАРУСНЫЕ ФРЕГАТЫ — 6.

Brandywine50guns,1,726tons.
Potomac50"1,726"
Sabine50"1,726"
Santee50"1,726"
St. Lawrence50"1,726"
Independence[2]50"2,257"

«Брэндивайн», «Индепенденс» и «Потомак» используются как приемные и складские суда. «Сабин» находится в Нью-Лондоне на вербовке, «Санти» — в резерве в Бостоне, а «Сент-Лоуренс» приписан к эскадре Восточного залива.

ПАРУСНЫЕ ШЛЮПЫ — 21.

Constitution50guns,1,607tons.
Constellation22"1,452"
Cyane18"792"
Dale[3]15"566"
Decatur10"566"
Falmouth2"703"
Fredonia2"800"
Granite1"—"
Jamestown22"985"
John Adams18"700"
Macedonian22"1,341"
Marion15"566"
Portsmouth17"1,022"
Preble10"566"
Saratoga18"882"
Savannah24"1,726"
St. Marys22"958"
St. Louis18"700"
Vandalia20"783"
Vincennes18"700"
Warren2"691"

БРИГИ — 4.

Bainbridge6guns,259tons.
Bohio2"196"
Perry9"280"
Sea Foam3"264"

Из парусных шлюпов и бригов на действительной службе находятся: «Саратога» — у побережья Африки; Средиземноморская эскадра — «Констеллейшн»; эскадра Западного залива — «Портсмут», «Пребл» и «Винсеннес»; Тихоокеанская эскадра — «Сиан» и «Сент-Мэрис»; «Сент-Луис» — на специальной службе; «Дейл» и «Вандалия» — в эскадре Южной Атлантики; «Конститьюшн», «Македониан», «Мэрион» и «Саванна» — как учебные и тренировочные суда; «Фалмут», «Уоррен» и «Фредония» — как складские суда, а шлюп «Декейтер» — в резерве. В эскадре Западного залива находятся бриги «Бохио» и «Си Фоум»; в эскадре Восточного залива — бриг «Перри», а «Бейнбридж» — в Аспинуолле.

ТРАНСПОРТНЫЕ СУДА — 14.

Charles Phelps1gun,362tons.
Courier3"554"
Fearnot6"1,012"
Ino9"895"
Kittatinny4"421"
Morning Light8"937"
Nightingale1"1,000"
National Guard4"1,046"
Onward8"874"
Pampero4"1,375"
Roman1"350"
Supply4"547"
Shepard Knapp8"838"
William Badger1"334"

Суда распределены следующим образом: «Сапплай» и «Уильям Бэджер» — в эскадре Северной Атлантики; «Ино», «Онвард» и «Шепард Кнэпп» — в эскадре Южной Атлантики; «Фирнот», «Киттатинни» и «Морнинг Лайт» — в эскадре Западного залива; «Курьер» используется как складское судно в Порт-Ройале, «Чарльз Фелпс» — как угольщик, а «Роман» — как артиллерийское судно в Хэмпден-Роудс, Вирджиния.

ТРАНСПОРТНЫЕ БАРКИ — 16.

Amanda6guns,368tons.
Arthur6"554"
A. Houghton2"326"
Braziliera6"540"
Ethan Allen7"556"
Fernandina6"297"
J. C. Kuhn5"888"
Jas. L. Davis4"461"
Jas. S. Chambers5"401"
Kingfisher5"450"
Midnight5"386"
Pursuit6"603"
Release2"327"
Roebuck4"455"
Restless4"265"
Wm. G. Anderson7"593"

В эскадре Восточного залива находятся барки «Аманда», «Итан Аллен», «Джеймс Л. Дэвис», «Джеймс С. Чемберс», «Кингфишер» и «Пёрсьют». В эскадре Западного залива — «Артур Хоутон», «Дж. К. Кун», «Миднайт» и «У. Г. Андерсон». В эскадре Южной Атлантики — «Бразильера», «Фернандина», «Робак» и «Рестлесс», в то время как «Релиз» — складское судно в Средиземном море. К ним можно добавить одну баркентину, «Хорас Билс», с 3 орудиями и 296 тоннами водоизмещения, используемую в эскадре Западного залива.

ШХУНЫ — 8.

Beauregard1gun,101tons.
Chotank1"53"
Dart1"94"
G. W. Blunt1"121"
Hope1"134"
Sam Rotan2"212"
Sam Houston1"66"
Wanderer4"300"

В Потомакской флотилии находится шхуна «Чотанк». «Дж. У. Блант» и «Хоуп» — в эскадре Южной Атлантики; «Дарт» и «Сэм Хьюстон» — в эскадре Западного залива, в то время как «Сэм Ротан», «Уондерер» и «Борегар» (последняя захвачена у мятежников) — в эскадре Восточного залива.

ЯХТЫ — 2

America:South Atlantic Squadron.
Corypheus:West Gulf Squadron.

Эти суда используются главным образом как тендеры и посыльные суда.

МОРТИРНЫЕ ШХУНЫ — 18.

Arletta3guns,199tons.
Adolf Hugel3"269"
C. P. Williams3"210"
Dan Smith3"149"
Geo. Mangham3"274"
Henry Janes3"261"
John Griffith3"246"
M. Vassar3"182"
Maria A. Wood2"344"
Norfolk Packet3"349"
Orvetta3"171"
Para3"190"
Racer3"252"
Rachel Seman2"303"
Sophronia3"217"
Sarah Bruen3"233"
T. A. Ward3"284"
Wm. Bacon3"183"

Из этих восемнадцати мортирных шхун пять находятся в Балтиморе, две — в эскадре Северной Атлантики, пять — в эскадре Западного залива, одна — в эскадре Восточного залива, четыре — в Потомакской флотилии и одна — во флотилии реки Джеймс.

Мы привели статистику парусных судов флота. Теперь мы даем таблицу паровых судов всех описаний в нашем флоте, которые являются самыми ценными вспомогательными средствами, которые у нас есть. Это, вероятно, самый эффективный паровой флот в мире, и в своем департаменте огромных броненосцев он не может быть превзойден даже флотами старого света. Паровые суда нашего флота можно перечислить следующим образом:

ПАРОВЫЕ ФРЕГАТЫ — 9.

Colorado48guns,3,435tons.
Niagara34"4,582"
Powhatan11"2,415"
Minnesota48"3,307"
Mississippi[4]12"1,692"
Princeton8"900"
San Jacinto12"1,446"
Saranac9"1,446"
Susquehanna17"2,450"

«Ниагара», один из лучших винтовых фрегатов во флоте, который вместе с «Колорадо» сейчас находится в ремонте, известен тем, что был связан с экспедицией по прокладке Атлантического кабеля, а также тем, что доставил японское посольство домой. Это любимец флота, и большая заслуга принадлежит покойному Джорджу Стирсу за такой великолепный образец военно-морской архитектуры. «Поухаттан», «Миннесота» и «Миссисипи» приписаны к эскадре Южной Атлантики; «Сан-Хасинто» — к эскадре Восточного залива; «Саскуэханна» — к эскадре Западного залива, а «Саранак» — к Тихоокеанской эскадре. Старый «Принстон» — приемное судно в Филадельфии. Из этих паровых фрегатов шесть — винтовые, а три — колесные.

ПАРОВЫЕ ШЛЮПЫ — 10.

Brooklyn24guns,2,070tons.
Canandaigua9"1,395"
Dacotah6"997"
Hartford25"1,990"
Housatonic9"1,240"
Lancaster22"2,362"
Oneida9"1,032"
Pensacola22"2,158"
Richmond26"1,929"
Wachusett9"1,032"

«Бруклин», «Хартфорд», «Хаусатоник», «Пенсакола», «Ричмонд» и «Онейда» находятся в эскадре Западного залива; «Ланкастер» — в Тихом океане, а «Дакота» и «Вачусетт» — в эскадре Вест-Индии.

ПАРОВЫЕ КАНОНЕРСКИЕ ЛОДКИ — 40.

Conemaugh8guns,955tons.
Crusader6"545"
Cambridge5"858"
Chippewa4"507"
Cayuga6"507"
Chocura4"507"
Huron4"507"
Itasca4"507"
Kanawha4"507"
Kennebec4"507"
Kineo4"507"
Katahdin4"507"
Mohawk7"459"
Mohican6"994"
Mystic4"451"
Marblehead4"507"
Monticello7"665"
Miami7"630"
Naragansett5"809"
Ottawa4"507"
Owasco4"507"
Octorora6"829"
Pawnee9"1,289"
Pocahontas5"694"
Pembina4"507"
Penobscot4"507"
Panola4"507"
Penguin6"389"
Pontiac8"974"
Seminole5"801"
Sciota4"507"
Seneca4"507"
Sagamore4"507"
Sebago6"832"
Tahoma4"507"
Unadilla4"507"
Wyandotte4"458"
Wyoming6"997"
Wissahickon4"507"
Winona4"507"

Из этих канонерских лодок, некоторые из которых классифицируются как паровые шлюпы третьего класса, двенадцать находятся в эскадре Южной Атлантики; пять — в эскадре Северной Атлантики; десять — в эскадре Западного залива; три — в эскадре Восточного залива; две — в Потомакской флотилии; одна — в Ост-Индии; одна — в Тихом океане; одна — в Филадельфии; и пять — на ремонте на различных верфях.

ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ ПАРОВЫЕ КАНОНЕРСКИЕ ЛОДКИ — 47.

Anacostia2guns,217tons.
Aroostook4"507"
Albatross4"378"
Currituck5"193"
Perry4"513"
Barney4"513"
Clifton6"892"
Ellen4"341"
E. B. Hale4"192"
Fort Henry6"519"
Genesee4"803"
Huntsville4"817"
Hunchback4"517"
Harriet Lane[5]4"619"
John Hancock3"382"
Jacob Bell3"229"
Louisiana4"295"
Mercidita7"776"
Montgomery5"787"
Mt. Vernon3"625"
Maratanza6"786"
Memphis4"791"
Norwich5"431"
New London5"221"
Potomska5"287"
Patroon5"183"
Paul Jones6"863"
Port Royal8"805"
Saginaw3"453"
Sumter4"460"
Stars and Stripes5"407"
Somerset6"521"
Sachem5"197"
Southfield4"751"
Tioga6"819"
Uncas3"192"
Underwriter4"331"
Valley City5"190"
Victoria3"254"
Water Witch3"378"
Wasmutta5"270"
Western World5"441"
Wyandank2"399"
Westfield6"891"
Yankee3"328"
Young Rover5"418"
Yantic4"593"

Шесть из этих вспомогательных паровых канонерских лодок находятся в Потомакской флотилии; восемь — в эскадре Западного залива; тринадцать — в эскадре Северной Атлантики; девять — в эскадре Южной Атлантики; четыре — в эскадре Восточного залива; одна — во флоте Вест-Индии; одна — в Сан-Франциско, и пять — в резерве.

ТРАНСПОРТНЫЕ ПАРОХОДЫ, ПЕРЕОБОРУДОВАННЫЕ В ВОЕННЫЕ СУДА — 58

Alabama8guns,1,261tons.
Alleghany6"989"
Augusta8"1,310"
Bienville10"1,558"
Florida10"1,261"
Flag9"963"
Hatteras3"1,100"
Jas. Adger9"1,151"
Keystone State9"1,364"
Kensington3"1,052"
Massachusetts5"1,155"
Quaker City9"1,600"
Rhode Island7"1,517"
R. R. Cuyler8"1,202"
South Carolina6"1,165"
Santiago de Cuba10"1,667"
State of Georgia9"1,204"
Tennessee1"1,275"
Cimmerone10"860"
Connecticut5"1,800"
Dawn3"391"
Daylight4"682"
Delaware3"357"
Dragon1"118"
Flambeau2"900"
Issac Smith9"453"
Mahaska6"832"
Morse2"513"
Planter2"300"
Satellite2"217"
Shasheen2"180"
Sonoma6"955"
Thos. Freeborn2"269"
A. C. Powell1"65"
Alfred Robb4"75"
Ceres1"144"
Cœur de Leon2"60"
Cohasset2"100"
Ella2"230"
Eastport8"700"
Henry Brinker1"108"
Hetzel2"—"
John P. Jackson6"777"
John L. Lockwood2"182"
Leslie2"100"
Mercury2"187"
Madgie2"218"
O. M. Petit2"165"
Pulaski1"395"
Resolute1"90"
Reliance1"90"
Rescue1"111"
Stepping Stones1"226"
Teaser2"90"
Vixen2"—"
Whitehead1"136"
Young America1"171"
Zouave1"127"

Большинство этих вспомогательных переоборудованных пароходов были куплены и переоснащены для военно-морской службы. Ряд наших океанских почтовых пароходов был куплен Министерством, таких как «Огаста», «Флорида», «Алабама», «Квакер-Сити», «Кистоун-Стейт» и «Стейт-оф-Джорджия»; в то время как другие были взяты с наших рек, впадающих в Атлантику, по которым этот последний класс судов ранее курсировал. В эскадре Южной Атлантики пятнадцать таких транспортных пароходов; пятнадцать — в Северной Атлантике; четыре — в Западном заливе; один — в Восточном заливе; один — в Бразильской и три — в Вест-Индской эскадрах. Есть также двенадцать в Потомакской флотилии; один — в Западной флотилии; два судна снабжения; и три — в резерве; с одним приемным судном. В Потомакской флотилии находится захваченная у мятежников канонерская лодка «Тизер». К этому классу можно также добавить «Де Сото», несущий 9 орудий, водоизмещением 1 600 тонн, в настоящее время приписанный к эскадре Западного залива.

Теперь мы обращаем внимание читателя на тот самый грозный класс судов в нашем флоте,

БРОНИРОВАННЫЕ ПАРОХОДЫ — 15.

Броненосцы нашего флота делятся на два класса — речные и океанские пароходы, а также паровые тараны. Сначала мы рассмотрим океанский класс:

Galena6guns,738tons.
Monitor[6]3"776"
New Ironsides18"3,486"
Roanoke6"3,435"

«Галена» и «Монитор» были хорошо испытаны в нынешней войне, но «Галена» в настоящее время считается неудачей. «Нью-Айронсайдс», находящийся сейчас на специальной службе, считается одним из самых грозных бронированных судов в мире. Из бронированных речных пароходов мы перечисляем следующие:

Benton16guns,1,000tons.
Baron de Kalb13"512"
Cairo13"512"
Cincinnati13"512"
Carondelet13"512"
Essex7"1,000"
Louisville13"468"
Lexington7"500"
Mound City13"512"
Pittsburgh13"512"
Tyler9"600"

«Галена» находится в эскадре Северной Атлантики; «Нью-Айронсайдс» — на специальной службе; «Роанок» — в ремонте в Нью-Йорке; а речные броненосцы приписаны к Западной флотилии.

БРОНИРОВАННЫЕ ТАРАНЫ — 12.

General Bragg2guns,700tons.
Gen. Sterling Price-"400"
General Pillow2"500"
Great Western.-"800"
Kosciusko-"—"
Lafayette-"1,000"
Little Rebel3"400"
Lioness-"—"
Monarch-"—"
Queen of the West[7]-"—"
Switzerland-"—"
Simpson-"—"

Шесть из этих таранов, хотя и закончены, не получили своего вооружения. Все они приписаны к Западной речной флотилии. Пять из них были захвачены у мятежников, а один был куплен.

ДРУГИЕ СУДА, НЕ КЛАССИФИЦИРОВАННЫЕ — 22.

Iroquois9guns,1,016tons.
Kearsage7"1,031"
Tuscarora10"997"
Wabash48"3,274"
Clara Dolsen—"1,000"
Choctaw—"1,000"
Conestoga—"—"
Darlington—"—"
Ellis2"—"
Eugenie—"—"
Gem of the Sea4"371"
Gemsbok7"622"
Judge Torrence—"600"
King Philip—"—"
Michigan1"582"
Mount Washington—"—"
Magnolia3"—"
Oliver H. Lee3"199"
Philadelphia—"—"
Relief2"468"
Stetten—"—"
Ben Morgan—"407"

Среди этих неклассифицированных судов — один паровой фрегат, три паровых шлюпа, восемь океанских и четыре речных парохода, три барки, одна шхуна и одна мортирная шхуна.

НЕЗАКОНЧЕННЫЕ СУДА ФЛОТА

ПАРОВОЙ ФРЕГАТ — 1.

Franklin50guns3,684tons.

ПАРОВЫЕ ШЛЮПЫ — 7.

Lackawanna9guns,1,533tons.
Ticonderoga9"1,533"
Shenandoah9"1,378"
Monongahela9"1,378"
Sacramento9"1,367"
Juniata9"1,240"
Ossipee9"1,240"

ПАРОВЫЕ КАНОНЕРСКИЕ ЛОДКИ — 28.

Puritan (iron-clad).4guns,3,265tons.
Tonawanda4"1,564"
Tecumseh2"1,034"
Onondaga4"1,250"
Ascutney8"974"
Agawam8"974"
Chenango8"974"
Chicopee8"974"
Eutaw8"974"
Iosco8"974"
Mattabeeset8"974"
Mingoe8"974"
Mackinaw8"974"
Metacomet8"974"
Otsego8"974"
Pontoosac8"974"
Sassacus8"974"
Shamrock8"974"
Taconey8"974"
Tallapoosa8"974"
Wateree8"974"
Wyalusing8"974"
Lenape8"974"
Maumee4"593"
Com. Morris1"532"
Com. McDonough6"532"
Calhoun4"508"
Com. Hull3"376"

БРОНИРОВАННЫЕ ОКЕАНСКИЕ КАНОНЕРСКИЕ ЛОДКИ — 22.

Dunderburg10guns,5,019tons.
Dictator2"3,033"
Monadnock4"1,564"
Miantonimah4"1,564"
Agamenticus4"1,564"
Canonicus2"1,034"
Manhattan3"1,034"
Mahopac2"1,034"
Manayunk2"1,034"
Catskill2"844"
Camanche2"844"
Lehigh2"844"
Montauk2"844"
Nantucket2"844"
Nahant2"844"
Patapsco2"844"
Passaic2"844"
Sangamon2"844"
Weehawken2"844"
Moodna2"677"
Marietta2"479"
Sandusky2"479"

БРОНИРОВАННЫЕ РЕЧНЫЕ КАНОНЕРСКИЕ ЛОДКИ — 12

Catawba2guns,1,034tons.
Tippecanoe2"1,034"
Chickasaw4"970"
Kickapoo4"970"
Milwaukee4"970"
Winnebago4"970"
Tuscumbia3"565"
Ozark2"578"
Osage2"523"
Neosho2"523"
Indianola[8]2"442"
Chillicothe2"303"

Самым грозным классом этих незаконченных судов являются бронированные канонерские лодки. Из них четыре огромного размера, а именно: «Пуритан», «Тонаванда», «Текумсе» и «Онондага». Самый гигантский броненосец из всех — это огромный «Дандерберг», несущий 10 орудий калибром от пятнадцати до двадцати дюймов и имеющий водоизмещение 5 019 тонн. «Диктатор» — еще один огромный броненосец. Из флотилии речных канонерских лодок «Катавба» и «Типпеканоэ» стоят как первоклассные, неся тяжелые девяти- и одиннадцатидюймовые орудия Дальгрена.

Строительство этих океанских броненосцев ведется в следующих местах: девять из них строятся в Нью-Йорке; три — в Бруклине; один — в Портсмуте; два — в Джерси-Сити; четыре — в Бостоне; два — в Честере; два — в Питтсбурге; один — в Браунсвилле, Пенсильвания; и один — в Уилмингтоне, Делавэр. Речные броненосцы строятся в следующих местах: пять — в Цинциннати; шесть — в Сент-Луисе; и один — в Маунд-Сити, Иллинойс. Из первоклассных паровых канонерских лодок одиннадцать строятся в Нью-Йорке; четыре — в Бостоне; две — в Портленде, Мэн; две — в Портсмуте, Нью-Гэмпшир; одна — в Бордентауне, Нью-Джерси; одна — в Бруклине; две — в Филадельфии; одна — в Честере; и две — в Балтиморе, Мэриленд.

Другие суда, строящиеся на верфях, следующие: паровой фрегат «Франклин» — в Портсмуте, Нью-Гэмпшир; паровые шлюпы «Джуниата», «Мононгахела» и «Шенандоа» — в Филадельфии; «Лакаванна» и «Тикондерога» — в Нью-Йорке; и «Оссипи» и «Сакраменто» — в Портсмуте, Нью-Гэмпшир.

Существует большое количество контрактов на новые канонерские лодки и пароходы, которые, будучи завершенными, сделают нас самым грозным флотом в мире. В заключение мы приведем читателю следующую таблицу, классифицирующую суда, находящиеся сейчас в нашем флоте, и дающую статистику их тоннажа и количества орудий, которые они несут:

РЕКАПИТУЛЯЦИЯ.

 Vessels.Guns.Tons.
Ships of the line650416,124
Sailing frigates734814,161
Sailing sloops2437221,151
Brigs420999
Transportation ships166411,420
Transportation barks16918,468
Schooners8121,081
Yachts2———
Mortar schooners18524,316
Steam frigates919921,673
Steam sloops1016116,205
Steam gunboats4020024,783
Auxiliary steam gunboats4720923,875
Transport steamers altered to war vessels5824036,170
Iron-clad ocean steamers4328,435
Iron-clad river steamers111306,640
Iron-clad rams1273,800
Other vessels not classed1493,788

Незаконченные суда флота.

Frigates1503,684
Steam sloops7689,669
Steam gunboats2818435,160
Iron-clad ocean gunboats225826,955
Iron-clad river gunboats12338,682

Общее количество судов всех классов во флоте составляет 376, имеющих тоннаж 307 234 тонны и несущих 3 038 орудий тяжелого калибра.

С этой статистикой, составленной из «официальных» источников, мы завершаем эту статью, а в следующей перейдем к теме военно-морской артиллерии в Соединенных Штатах.

ТРИ СОВРЕМЕННЫХ РОМАНА.

«ГАЙ ЛИВИНГСТОН», «МЕЧ И МАНТИЯ» И «БЕСПЛОДНАЯ ЧЕСТЬ».

Эта ужасная сила вымышленного изобретения, которой Бог наделил человека и которую мы в наши дни воспринимаем достаточно легко, без комментариев, является все же порождением сравнительно современных времен, развитием за несколько столетий новой способности. Грек никогда не утешал свой досуг последней сказкой одаренного Харикла или Аристарха, а серьезный римлянин был бы так же поражен «новым романом», как появлением паровой машины. Знаменитая типография Минервы была первым могучим источником, откуда хлынул широкий и быстрый поток дешевой беллетристики. Этот неиссякаемый фонтан давно перестал бить, но его исчезновение не оставило неудовлетворенной пустоты. Размножение человеческого рода не смогло подтвердить сложную теорию Мальтуса, но если бы мудрый философ перенес свои расчеты с сынов человеческих на произведения беллетристики, тогда действительно он мог бы предстать пророком поразительной истины. Обширная равнина, по которой распространяется этот поток, кажется, даже расширяет свои границы, и губчатая почва неограниченной емкости готова всегда поглотить свежий напор волн. Действительно поразительно наблюдать, как авторы и талантливые люди увеличились, настолько несоразмерно по сравнению с другими классами людей. Наблюдая это, политический экономист может смело кричать «Io triumphe!», ибо даже в таком деликатном и неосязаемом вопросе, как интеллектуальные дарования, знаменитая доктрина спроса и предложения осуществляется столь тщательно. Мы, однако, не поднимаем крика вслед за «плохим мусором». У нас также нет кровожадного желания затравить задыхающегося писаку или украсить себя славой его «кисти». Пусть те, кто поощряет его, читая его произведения, и кто может примирить их покупку со своей совестью, отвечают перед своими ближними за неизбежные последствия. Но надо признаться, что в этой области существует печальная нехватка. Все читатели с умеренной проницательностью должны были почувствовать это болезненно. В литературе беллетристики нам нужна организация. Как мы отличаем хороший чай от плохого? По всеобщему согласию добрых людей Китая — демократическим «censeatur» небесной нации? Вовсе нет. Каждый сорт пробуют люди, которые полощут рот после каждого глотка, а сравнительные достоинства оцениваются и градируются адептами, которые делают это единственным делом и профессией всей своей жизни. Подобный процесс нам нужен в беллетристике. Старая система критики в обзорах и журналах хорошо работала в свое время, но сейчас она не годится. Эра старомодного литературного критика прошла. Он знает это, и его голос слышен редко. Даже многочисленный корпус, работающий беспорядочно и без связи, не смог бы многого достичь. Единственный способ, которым можно было бы достичь необходимого результата, — это регулярно организованная группа людей, работающих под руководством и регулируемых властью, подобно корпусу налоговых инспекторов или национальных судей. Такой корпус должен быть обучен своей работе как профессии, подобно праву или медицине, имея братства в каждом издательском городе, работая вместе и подчиненно, подобно ордену иезуитов. Они должны были бы тестировать каждое произведение, прежде чем оно будет представлено публике, и клеймить его точно его знаком реального достоинства. И таким образом можно было бы совершить неоценимую общественную услугу. Во Франции такая система могла бы быть осуществима и не враждебна духу и институтам нации, привыкшей к тому, что все, вплоть до театральных программ, регулируется властями предержащими. Но в Америке, на родине демократии и отечестве индивидуальной независимости, такая схема, столь неоценимая, хотя и столь невозможная, должна, мы боимся, навсегда остаться дразнящим видением. Как бы то ни было, конечно, многие люди с реальными способностями тонут в стремительных волнах многочисленных авторов, и их произведения проходят незамеченными в ту неизвестную могилу, которая так таинственно зияет в каком-то скрытом уголке вселенной и молча поглощает ежегодно огромные массы печатной бумаги, которая выполнила свою короткую работу и была отброшена, прочитанная или непрочитанная, забытая. Именно для того, чтобы помочь спасти борющегося автора из этой зияющей бездны, и выпускается настоящая статья, доска в кораблекрушении.

Кто является объектом нашей нынешней критики, мы должны признаться, не знаем. Брат ли это наш по человечеству или же наши слова похвалы могут заслужить нам доброе расположение какой-нибудь «прекрасной дамы» — мы можем лишь строить догадки. Наш метод должен быть in rem, а не in personam. «Оно» — ибо именно так мы вынуждены говорить о нашем Неизвестном — носит железную маску непостижимой тайны, столь же непроницаемую, как у сбивающего всех с толку Юниуса. Поле для домыслов, однако, открыто для наших блуждающих размышлений. Здесь мы руководствуемся естественными признаками, конфигурацией звезд и следами на почве. Мы судим по той форме, в которую отлиты любимые мужские персонажи, и по чертам, неизменно присущим героиням, а также по общему выбору декораций, по группировкам, по «реквизиту». Опираясь на авторитет таких внутренних свидетельств, мы без колебаний заявляем, что писатель — мужчина. Некоторые дамы-романистки, действительно, склонны изображать самых царственных героев, типы идеального мужчины, прославленные существа, наделенные всяческим очарованием телосложения и духа. Такие находят непреодолимое очарование в том, чтобы дать волю своей фантазии и поэтическому разгулу в созерцании чудесного мужского создания, столь грациозного, столь прекрасного, столь сильного, столь храброго, столь властного, столь порочного или столь добродетельного, в зависимости от обстоятельств — дух рыцарства, воплощенный в совершенстве плоти. Они не могут воздвигнуть слишком высокий алтарь и сжечь слишком щедрый запас благовоний перед этим возвышенным существом. Мужчина, читая это, улыбается. Такой брат никогда не рождался у женщины — никогда со времен Адама в раю, и никогда не родится. Прекрасная поклонница стоит вне завесы храма, и его мистические тайники никогда не открывались ее пытливому взору в виде настоящего «Мужчины». Не будем, однако, сурово развеивать такие иллюзии и заливать холодным потоком ненужной прямоты тлеющие угли мирры и ладана. Порой, возможно, какой-нибудь грешный человек, не сознающий за собой никаких недостатков, кроме тех, что есть у его ближних, может сетовать на сравнение с этой призрачной концепцией. Но, как правило, разумно терпеть такие приятные причуды поклоняющейся женщины. К этому прекрасному описанию относятся гордые статуи, которые взирают на нас с аполлоническим величием из галерей в «Гае Ливингстоне», «Мече и мантии», «Бесплодной чести». Гай, Ройстон Кин и Алан Уайверн — это такие причудливые описания, такие чудеса телесной славы и рыцарского духа. Они могли быть нарисованы женщиной. Сопровождение выдержано в восхитительном стиле; и все декорации подобраны под стать, и самым безупречным образом. Наши персонажи предаются излишествам в масштабах, подобающих героическому веку и первобытному устройству расы. Они играют в азартные игры вполне en prince и пируют по-королевски. У них есть способность к ужасающим возлияниям, если несчастье или неразделенная любовь склоняют их к тому; впрочем, они редко могут привести последнее оправдание, ибо нам дают понять, что женщины рождены быть их беспомощными рабынями и жертвами. Они постоянно совершают подвиги ужасающей «отваги»; на спинах неуправляемых скакунов они перепрыгивают бездонные пропасти и высочайшие стены; они скачут навстречу смерти в бою и развеивают скуку в полуночных схватках с отчаянными браконьерами. Такие сцены вполне в рамках воображения некоторых женщин, но вряд ли им под силу такая мощь описания, с какой они здесь представлены. Женщины иногда трепещут от яростных рассказов о суровых кулачных боях, многие из них бесстрашно оседлают самых горячих чистокровных лошадей; но когда дело доходит до разговоров об этом, они тщетно ищут адекватной силы языка. Лучшие слова и самые сильные фразы не приходят. Они требуют трубной округлости и звона, по сути мужского — весьма мужественного. Мускулистая хватка мужчины — а не белые, сужающиеся пальцы какой-нибудь девицы — держала перо, которое так славно писало об ужасающей скачке Ливингстона, о кровавых сабельных атаках Ройстона Кина. Мы знаем это безошибочным инстинктом, как могли бы отличить кусочек гладкой щеки девицы от седой челюсти мужчины.

Но, как обычно, главную славу самого напряженного труда следует искать в женских персонажах. Почти все они принадлежат к величественной, надменной и царственной касте — высокие, властные красавицы, императрицы общества, для которых мужчины — рабы, а жизнь — триумфальное шествие непрерывных завоеваний. Так продолжается, по крайней мере, до тех пор, пока они не встречают какого-нибудь грозного покорителя женщин — Гая или Кина, — в котором признают господина, обладающего правом и силой властвовать. С последней статностью королевских особ эти великолепные создания скользят сквозь гордую пышность и великолепие своего окружения, грациозные, как лебеди, безупречные в классической форме, с лицом белым, как греческий мрамор, властные, как сестры Цезарей, фиалкоглазые, статуарные, холодные на чеканной поверхности, но пылающие белым жаром чувств и мощной страсти внутри. Как сини их ясные вены, переплетающиеся под кристальной кожей! — ибо их кровь — более сублимированная жидкость, чем та, что питает глину обычного человечества. Они обладают невыразимой славой сознательной силы, величием совершенной, данной Богом природы, таким гордым духом несравненного господства, который мог бы наполнить душу иудейской царицы, монарха Израиля, правительницы избранного Богом народа в день их несломленной гордости, когда она чувствовала, что никто, кроме нее самой, не обитает на земном шаре. Но неизбежной поступью приближается всеобщая мораль, к которой ведет рассказ. Размеренный шаг богоподобного героя эхом отдается в коридорах. Королевская дева, заслышав зловещий топот, осознает необычный трепет и ощущение, доселе не испытанное. Ее пророческий инстинкт слишком верно подсказывает ей, что ее дикая независимость подошла к концу, что настал день рабства и оков, что неумолимый Тот, кто один из миллионов сотворенных людей способен на это, уже здесь, с кандалами ее рабства в руках. Но развязка никогда не происходит у алтаря. Наш хозяин не развлекает нас любовью Стрефона и Филлиды, не ведет под тенистые аркады к увитому виноградом коттеджу, где есть любовь, жирные сливки и домашнее масло. Три сестры, грозные Мойры, в своей темной пещере, прядущие золотую нить судьбы, не сматывают со своей прялки светлую мягкую пленку супружеского счастья. Полированный металл, многократно очищенный, никогда не проявил бы и половины своих качеств, если бы не подвергался необычным испытаниям. Мы страдаем сообразно нашей выносливости и испытываемся сообразно нашим дарам. Иначе зачем силы и дары даны нам Провидением, которое никогда не расточает и не действует в причудливой небрежности. Ярмо любви недостаточно тяжело, чтобы склонить изгибающуюся шею. С любовью, которая не может быть удовлетворена, приходит могучее искушение к греху и позору. Даже в эту черную бездну наши красавицы смотрят твердым взором и обдумывают шаг. Это часть их самодостаточной природы и возвышенного духа — вершить свою волю. Стоит им отдать свою любовь мужчине, и она становится страстью всей их жизни. О сплетнях и болтливом языке скандала, и об этом смутном, призрачном фантоме, репутации, они не заботятся. Эти несущественные мимолетные барьеры рассеиваются в одно мгновение перед могучим дыханием их всемогущей страсти. Их любовь — великий факт их жизни. Почему она должна уступать менее мощным чувствам, менее значимым удовлетворениям? Если законы и чувства простого народа противостоят, зачем получать меньшее, приедающееся удовольствие от хорошей репутации среди наших ближних, о которых мы не заботимся, и терять единственную радость существования? Такова, во всех трех этих романах, в большей или меньшей степени, теория действий женских персонажей.

Однако в каждом случае они спасаются от последней степени реального преступления благодаря хорошему вкусу автора, чувствующего, что такие главы лучше не писать добровольно в художественной литературе, или, возможно, благодаря его любви к своим гордым девам, которых он не может запятнать деградацией в действии, даже если грех на их душах почти так же черен в глазах строгого судьи, арбитра как видимого, так и невидимого. Такие концепции вряд ли могли бы переполнять мозг образованной женщины. Это было бы слишком явной изменой ее полу и ее собственной природе. Хотя надо сказать, что на любой странице нет ни слова грубости или смелого намека на порочность. Напротив, мы едва ли находим признание преступления, к которому склоняются девы, и мы полуневежественно удивляемся существованию угрызений совести, вызванных тем, что мы едва ли можем назвать. Но автор, вероятно, знал достаточно хорошо, и если бы она была одной из сестричества женщин, то должна была бы быть изолированной и враждебной ко всем им. Ее рука против каждой женщины, и рука каждой женщины против нее.

Возможно, в тоне этих романов есть изъян. Это могло быть выведено некоторыми строгими моралистами из предыдущего абзаца. Но в них действительно нет ни малейшего следа непристойности. Они ничуть не запятнаны коварной порочностью французских романов. Их недостаток проистекает скорее из противоположной склонности ума и иного хода чувств. Они от мира, мирские. Они холодны и саркастичны; они внушают самодостаточность и проповедуют человеку быть башней силы в самом себе, не всегда в похвальном христианском духе. Нет ни единого слова насмешки или неуважения к религии, никакого пренебрежения к ней вообще. Только мы осознаем, как инстинктивно, что в кругу наших персонажей она полностью игнорируется. В их мире она не является действующим лицом ни для них самих, ни для других. Это такая же непризнанная система, как магометанство или буддизм у нас. Герои все «видели мир» в самом полном и ужасном смысле этих слов. Для них добродетель и порок почти одинаковы. Их воля — железо. Они устремляют взор на свою цель и прямо к ней твердо маршируют через препятствия пропастей, через черноту трясин, сокрушая законы, обычаи и условности, как слоны, спокойно шагающие через подлесок. Они пренебрегают предрассудками мира в равной степени ради зла и ради добра. И моральная независимость, которая могла бы снарядить самых славных мучеников в непобедимые доспехи, с такой же вероятностью поможет и закоренелому грешнику. Насмешка, сарказм и презрение предназначены для условностей мира, для веры массы человечества в добро и зло, и для обычаев и привычек, которые республика человечества установила для лучшей помощи на путях добродетели — как будто, право, таковые вульгарны, потому что обычны, и должны презираться сильными, потому что полезны слабым. Это не подобающий дух для сатирика. Если он берется за перо в поддержку такой теории, он принесет больше вреда, чем пользы. Условность не обязательно плоха или презренна только как таковая. Не беспорядочная и неизбирательная рубка, а тщательная обрезка — вот правильный метод в саду общества. Неосторожная рука срежет то, что должна была оставить, и оставит, возможно, то, что лучше было бы принести в жертву. Искусственные шпалеры, на которых мы тренируем наши слабые добродетели, которые едва ли могут стоять собственной силой, не должны быть разрушены в общей резне сорняков, пустивших корни и нашедших питание в тучной почве светского этикета. Не будем сбивать образ с алтаря и гасить огонь у святилища, прежде чем у нас не будет другого идола и другого святилища, чтобы дать старым поклонникам, которые должны продолжать поклоняться. Такое безрассудное иконоборчество слишком опасно. Именно в этом пункте осмотрительности наш автор наиболее предосудителен. Моральный тон его произведений мог бы быть улучшен, если бы его независимые склонности были реализованы более рассудительно. Есть, однако, один персонаж прелести и чистоты, почти достаточный, чтобы заквасить всю массу и отбросить наше полное осуждение. Во всем объеме нашего чтения романов мы нигде не припомним более изысканно очаровательного персонажа, чем прекрасная Констанс Брэндон. Каждое очарование духа и личности расточено на нее. В то же время она задумана с безупречным вкусом. Никакая слабая экстравагантность не оскорбляет наши чувства; никакой мишуры или аффектации не препятствует нашему восхищению. Исполнение достойно мысли, которая просто прекрасна. Портрет подобен божественнейшей Мадонне Рафаэля, с меняющимся сиянием и бархатистым теплом жизни, вложенными в несравненное лицо. Почему мы не могли получить больше таких, вместо таких посредственных домашних существ, как Ла Миньон?

Когда мы говорим, что ни один из этих трех романов не суждено войти в вечную литературу языка, мы не выносим никакого сурового или осуждающего приговора. Люди высочайших способностей должны склониться перед тем же указом. Наш автор, хотя его мускулы и жилы крепки, все же едва ли отлит в форме, указывающей на такую чрезмерную жизненную силу. Он едва ли может потревожить шаг тех величественных ветеранов скачек, Скотта или Теккерея; однако, без усилий отбрасывая задний дерн, он щелкает своими галопирующими копытами по лицам толпы обычных поставщиков художественной литературы. Его фантазия буйна; его воображение блестяще, цветисто, граничащее порой почти с апоплексическим. Но родственный ментальный член, изобретательность, самым печальным образом лишен свободного и широкого действия. Его сюжеты простейшие и несомненно выдают онемение или несовершенное развитие изобретательских способностей мозга. Люди, которые читают романы ради развязки, которые совершают стипль-чез через них, перепрыгивая через пятистраничный забор здесь, через канаву главы там, и вскоре преодолевая мощным прыжком препятствие в пару десятков абзацев, решив просто быть у цели в последней главе, желая увидеть, как гаснут свадебные факелы, и как печатник набирает «Finis» — такие нашли бы мало удовлетворения в «Бесплодной чести», почти никакого в «Мече и мантии». Чтение этих произведений подобно прохождению через удивительно красивую страну. Но это не праздная красота южных климатов, чтобы сонно слоняться по ней в медленно катящейся карете. Вы должны проехать через нее на гордой спине породистого скакуна. Галопируйте, бегите, если хотите, когда почва подходит и дух движет, как это часто бывает; но не устремляйте глаза на какую-либо далекую цель и не засекайте время своего прибытия туда. Наслаждайтесь тем, что под рукой. Любуйтесь сейчас синими красотами гордых холмов, возлежащих в небрежной грации величия в ленивой солнечной атмосфере; вглядитесь затем в мрачные глубины торжественного отступающего леса; вздрогните вскоре в черной тени свирепой скалы, нависающей над вашей дорогой; и наполните свое радующееся существо свежевыгнанной бодростью пружинистого шага вашего скакуна по дерну. Это придаст прыгающую мужественность вашей вялой гражданской крови. Читайте каждую страницу, каждую главу саму по себе; или рассматривайте ее как один красивый мраморный квадрат в мозаичном полу гордого дворца, а не как полезный кирпич в домашнем тротуаре, который должен привести вас прямо к будничному месту назначения. Наблюдайте за описанием сцен, как мощно! за изображением характера, как увлекательно! и будьте довольны пышностью стиля и великолепным убранством языка, в которые так по-королевски облачены мысли.

Наш автор не верен природе — он экстравагантен, высокопарен. Никто никогда не встречал его героев или героинь в реальной жизни, и никто не жил сценами, описанными в его поэзии. Его мужчины и женщины — это мужчины и женщины восторженной фантазии; его сцены и инциденты — это сцены и инциденты наших романтических снов. Мы не знаем никого столь прекрасного, как эфирная Констанс Брэндон; мы никогда не вглядывались в фиалково-сверкающие глаза Сесиль Тресильян; никто из наших друзей не является точным прототипом всемогущего «Хладнокровного Капитана»; они не выдают ни атлетического рыцарства Ливингстона, ни привлекательной красоты и высокодушевного благородства великодушного Алана Уайверна. Мы никогда не видели таких моделей, ибо такие никогда не покидали своих идеальных сущностей, чтобы воплотиться во плоти. Но почему это должно быть непреодолимым возражением? Мы не находим Ахиллеса менее интересным из-за того, что сомневаемся в способности любого выродившегося современника спокойно уничтожить такое превосходящее число своих ближних и отправить такую толпу душ воинов в аид без вреда и шрама для своего неуязвимого «я». Айвенго выбирался из очень неловких переделок благодаря проявлению доблести, совершенно исключительной для такого «легковеса». Экстравагантность недостаточно вопиюща, чтобы смутить нас. Конечно, терпимо близкое приближение к возможному существованию должно удовлетворить не порочно придирчивого критика. Мы читаем о призрачных существах: почему бы легким туманам не быть пронизанными несколько более тонким светом и не растаять в несколько более воздушные формы совершенства, чем те, к которым мы привыкли, пойманные в существенную тупость плоти? Если мы только захотим, мы можем наслаждаться в компании несколько прославленных смертных. Это может быть роскошью для нас, если мы не будем ревниво нелиберальными и завистливыми. Приятно выйти из нашей маленькой, обставленной ситцем гостиной и послоняться в замках смутно великолепного масштаба, где мы обязательно встретим самое избранное общество; где одни заказывают своих могучих охотничьих лошадей из вместительных конюшен, а другие выходят, чтобы подстрелить оленя, или погнать лису, или набить несколько фазанов в заповедниках, просто чтобы нагулять аппетит к обеду, от которого, после грандиозной трапезы, обслуживаемой толпами слуг с бархатной поступью и цветистыми дворецкими старых семей, блистательные дамы встают, чтобы удалиться в роскошные гостиные любых драпированных размеров, какие мы только можем пожелать вообразить, оставляя, возможно, два десятка гостей-джентльменов пить покрытые паутиной вина в безграничных кубках. Почему не приятно иногда задержаться в этих королевских обителях и прогуляться по бесконечным лужайкам и лесным полянам богатых и великих, где мы можем встретить дам, несколько более красивых, и джентльменов, несколько более надменных, чем они обычно создаются в нашем собственном кругу? Не будем придирчивы, а будем приятно признательны.

В коротком предложении в одной из первых глав «Меча и мантии» наш автор провозглашает, вероятно, намерение, безусловно, результат своих литературных трудов — создать цепочку красивых камей с достаточным количеством нити истории, чтобы нанизать их. Эта задача выполнена, и выполнена хорошо. Классические аллюзии многочисленны, и редко мы можем упрекнуть одну из них как неуместную. Обычно они вплетены в красивые маленькие картинки, законченные сами по себе. Он управляется с ними с удивительной ловкостью, никогда не делая из них слишком многого и не останавливаясь на них слишком долго; но благодаря своему мастерскому владению языком он обращается со словами, как художник с красками, и теперь у нас есть смелый королевский набросок, облачные очертания гигантских пропорций, призрачные сцены неопределенного величия, сделанные несколькими сильными словами и великолепными прилагательными; а теперь маленький абзац, очаровательный в своей изысканной деликатности, как миниатюра, редко выполненная на поверхности драгоценного камня. Именно в этой словесной живописи он удивительно восхитителен. Изображение, описание, портретирование — его конек. То же качество ума, которое дает сны о княжеских мужчинах и божественных женщинах, кажется, принесло также щедрый дар теплых, богатых слов, чтобы воздать должное воображению. Вся красота, достоинство и слава английской логографии, кажется, принадлежат ему: он выстраивает массив прилагательных и фраз, которые кажутся все королевской крови нашего щедрого родного языка. Часто его страница звучит как глубоко катящийся гимн могучего соборного органа. Сила и музыка в его слогах; и не просеивая его предложения в поисках благородной мысли или красивой идеи, мы можем быть довольны величественной поступью их последовательности и их богатыми гармоничными каденциями.

Сцены склонны быть довольно мелодраматичными. Чудесные страсти работают чудесно. Глаза сверкают, губы сжаты, щеки бледнеют, довольно часто. Великое хладнокровие, огромные силы постоянно демонстрируются; однако они хорошо демонстрируются, на манер джентльменов, а не брави или злодеев или разбойников. Он обращается с громом и молнией, ужасающими орудиями самого могучего Юпитера, в очень надменной, юпитероподобной манере, надо признаться. Он не боится обжечь пальцы молниями, но хватает их привычной хваткой несомненного авторитета. В прославленном языке он рисует прославленные видения. Очень мало спокойного домашнего солнечного света рабочего полудня мерцает на его страницах, но вечное, бесконечное великолепие глубоко окрашенного сияния заката. По достоинству стиля все эти романы вполне заслуживают похвалы и изучения. Образование и обширное чтение уберегли их от ошибок крикливости и показного украшательства. Они смягчены хорошим вкусом и регулируются джентльменской культурой. Они написаны ученым, а не писакой; и, читая их великолепные страницы, нам не нужно сомневаться, что мы восхищаемся яркими украшениями многословной или полуобразованной посредственности. Самый лучший из них — также первый, «Гай Ливингстон». Самый слабый — «Меч и мантия»; у него самый слабый сюжет, по сути, лишь оправдание истории, и он содержит больше отрывков, которые кажутся незаконченными, и которые при втором прочтении вряд ли удовлетворили бы их собственного автора. «Гай Ливингстон», хотя и не безупречен, является произведением силы, таланта и блеска. Гай сам по себе — олимпийский персонаж, набросанный в масштабе и модели Торса, гигант в своих добродетелях, пороках и телосложении — но преувеличенный с таким тактом и способностью, что даже невозможная огромность очаровывает и пленяет. Подвиги героя в танце и ковровом салоне, на его могучем охотнике, ведущем головокружительную погоню, уносят нас со всем жаром и пылом сочувствия; и мы не спотыкаемся в нашем дружеском возбуждении ни о какой нежелательной коряге обыденной мысли или вульгарной дерзости. Констанс Брэндон, как мы уже намекали выше, мы считаем великолепным шедевром — женщиной, прекрасной, как воображение человека любит мечтать, с каждым привлекательным изяществом манер и милым очарованием чистоты. Она — самый прекрасный персонаж и самое прекрасное лицо вне всякого сравнения в галерее; и сцены, в которых она фигурирует, — самые способные, самые волнующие и самые безупречные во всех отношениях из всех, что дал нам наш автор.

МИЛЛЬ О СВОБОДЕ.

Любая работа из-под пера Джона Стюарта Милля привлечет внимание читателей и мыслителей везде, где говорят на английском языке, и, действительно, везде, где дух исследования и улучшения пробудил интеллект человека. Этот автор доказал, что он является истинным наставником и благодетелем своей расы. Его труды всегда были серьезными и ценными, обращенными к пониманию людей, указывающими на кропотливое изучение с его собственной стороны и вызывающими размышления глубочайшего характера в уме его читателя. В своей известной работе «О логике», опубликованной двадцать лет назад, он проявил высочайшую способность к абстрактным спекуляциям и поставил себя рядом с Аристотелем и Бэконом в ряду философов; в то время как «О принципах политической экономии», более практичная в своих целях, дает ему право на репутацию способного и просвещенного государственного деятеля.

В прошлом году у нас в стране был опубликован трактат того же плодотворного пера на тему «Представительное правительство», который, однако, был последующим в порядке написания тому, что только что появилось в Соединенных Штатах в издательстве Ticknor & Fields из Бостона. Оба эти произведения, то, что о «Представительном правительстве», и то, что «О свободе», ценны для американского народа, преподавая уроки, важные для изучения даже ими. В силу природы наших институтов, и особенно из-за тщеславных настроений, слишком часто разделяемых нами, мы склонны считать себя настолько хорошо сведущими в принципах гражданской свободы и представительного правительства, что не способны ничему научиться по этим предметам, особенно у английских писателей. К сожалению, недавние события рассчитаны на то, чтобы грубо нарушить наше самоудовлетворение и пробудить в нас серьезное недоверие, не столько к принципам, воплощенным в наших институтах, сколько к нашей практической способности довести их до законных результатов и, таким образом, полностью и постоянно пользоваться преимуществами системы свободного правительства, которой мы всегда так хвастались.

Пожалуй, естественно, что масса американского народа должна воспринимать всю свободу как заключенную в привилегии голосования, а ее существенные выгоды как полностью обеспеченные популярной формой правления. Это, однако, было бы необдуманным выводом, влекущим за собой самое пагубное заблуждение; и настолько далеко это от того, чтобы составлять какую-либо важную часть дискуссии, что во всей работе г-на Милля едва ли есть больше, чем взгляд на этот аспект вопроса. Свобода, которую автор исследует и рекомендует самыми неопровержимыми аргументами, — это не та, что воплощена в политических институтах, сколько та, что проистекает из либерального и просвещенного духа, пронизывающего и контролирующего социальную организацию. Это не право выбирать представителей и создавать законы, а скорее привилегия, во всех надлежащих случаях, быть законом для самого себя и представлять в своей собственной индивидуальности особые идеи и способности, которые каждый лучше всего приспособлен раскрыть и развить для своего собственного блага без ущерба для общества. Политическая тирания в наши дни отнюдь не является главной опасностью, которой подвергаются люди где-либо; и этот предмет был настолько тщательно понят в современную эпоху, что книги едва ли требуются теперь, чтобы быть написанными о нем. Это социальный деспотизм — тирания обычая и мнения — который главным образом привлекает интеллект нашего философского и интересного автора, хотя он не упускает из виду и установление истинных пределов законодательной власти. Он досконально сведущ в истории «борьбы между свободой и властью», которая, по его словам, «является наиболее заметной чертой в тех частях истории, с которыми мы наиболее рано знакомы, особенно в истории Греции, Рима и Англии. Но в старые времена этот спор был между подданными, или некоторыми классами подданных, и правительством. Под свободой понималась защита от тирании политических правителей». Эта борьба велась веками, пока теперь не стало аксиомой, повсеместно принятой в цивилизованных нациях, что правительство учреждено исключительно для блага управляемых. И в процессе улучшения и совершенствования предполагалось, что популярный принцип всеобщего избирательного права, с частыми выборами и последующей ответственностью политических агентов, эффективно предотвратит осуществление тирании в правительствах; и это особенно когда правительства учреждены под письменными конституциями, с полномочиями, ограниченными и четко определенными в них. От народа, через своих избранных представителей, владеющего всей властью национальной организации, нельзя было ожидать, что он будет тиранить самого себя. Опыт, однако, вскоре доказал, что тирании большинства в популярных правительствах следует остерегаться так же тщательно, как и тирании деспотических правителей в любой другой форме правления. Ибо, говорит г-н Милль, «когда само общество является тираном — общество коллективно над индивидами, которые его составляют, — его средства тирании не ограничиваются актами, которые оно может совершить руками своих политических функционеров». Очевидная истина этого утверждения не нуждается в тщательной попытке иллюстрации. Во всех сферах мысли и действия, мнения и привычки, власть общества над своими отдельными членами огромна и неограниченна, иногда проникая «глубоко в детали жизни и порабощая саму душу». Не трудно было бы любому человеку интеллекта и наблюдения вспомнить случаи, в пределах его собственного знания, в которых эта произвольная власть сообщества была самым несправедливо использована для угнетения и причинения вреда индивидам. Ущерб и угнетение были не менее значительными, потому что их действие было молчаливым, не сопровождалось никакой физической силой или юридическим ограничением, а достигало только ума и сердца страдальца, сокрушая их моральным весом несправедливого порицания и мучая их всеми изобретательными приспособлениями социальной тирании.

Средство от этого рода деспотизма — самого опасного из всех, если не единственной опасности, которой следует опасаться в цивилизованных сообществах и в либеральных правительствах, — следует искать не в законах или конституциях, а в просвещенной либеральности и обученных привычках и чувствах самого общества. «Некоторые, — говорит г-н Милль, — всякий раз, когда видят, что нужно сделать какое-то добро или исправить какое-то зло, охотно подстрекают правительство взять на себя это дело; в то время как другие предпочитают терпеть почти любое количество социального зла, чем добавить еще одну к департаментам человеческих интересов, подлежащих правительственному контролю». И, в целом, он считает, что «вмешательство правительства примерно с одинаковой частотой неоправданно призывается и неоправданно осуждается». Единственное устройство, которое г-н Милль предлагает как эффективное средство противодействия этому роду тирании, будь то политической или социальной, — это установление правила или принципа, согласно которому пределы власти над индивидами должны в обоих случаях быть строго и философски определены. Он не берется сказать, как это правило должно быть приведено в исполнение — какими санкциями или какой властью оно может быть сделано эффективным для защиты индивидуальных прав. Но поскольку зло, которое нужно исправить, проистекает главным образом из ошибок общественного мнения, корректирующим средством естественно казалось бы внушение здравых принципов и справедливых чувств, вливание их в социальную организацию и постепенное воцарение их в общественной совести. Одно лишь провозглашение истины, в деле такой трансцендентной важности, является огромным прогрессом к цели улучшения. Принципы, хорошо обоснованные и имеющие реальную ценность, будучи однажды понятыми, в конечном итоге проложат себе путь. Со всеми ошибками общества, и упрямством и эгоизмом человечества, с огромной обструктивной силой установленных интересов, надменным деспотизмом старых мнений и окаменевшей жесткостью социальных обычаев, растворяющая энергия истины тем не менее проникнет в каждую часть внушительного здания и постепенно подорвет его основы. В основе всего лежит широкое основание для улучшения; и существует естественная тенденция в обществе ухватиться за добро и присвоить его, всякий раз, когда оно справедливо представлено его взору и помещено в пределах его досягаемости.

Как воплощающий общую цель автора и принцип, который он стремится установить, мы приводим следующий отрывок, его собственными словами:

«Цель этого эссе — утвердить один очень простой принцип, как имеющий право абсолютно управлять отношениями общества с индивидом в плане принуждения и контроля, будь то средства, используемые в форме физической силы в виде юридических наказаний, или моральное принуждение общественного мнения. Этот принцип заключается в том, что единственная цель, ради которой человечество оправдано, индивидуально или коллективно, вмешиваться в свободу действий любого из своих членов, — это самозащита. Что единственная цель, ради которой власть может быть правомерно осуществлена над любым членом цивилизованного сообщества против его воли, — это предотвращение вреда другим. Его собственное благо, будь то физическое или моральное, не является достаточным основанием. Его нельзя правомерно принуждать делать или воздерживаться, потому что для него будет лучше так поступить, потому что это сделает его счастливее, потому что, по мнению других, поступить так было бы мудро или даже правильно. Это веские причины для того, чтобы увещевать его, или рассуждать с ним, или убеждать его, но не для того, чтобы принуждать его или подвергать его какому-либо злу в случае, если он поступит иначе. Чтобы оправдать это, поведение, от которого его желают удержать, должно быть рассчитано на то, чтобы причинить зло кому-то другому. Единственная часть поведения любого человека, за которую он подотчетен обществу, — это та, которая касается других. В той части, которая касается только его самого, его независимость по праву абсолютна. Над самим собой, над своим собственным телом и разумом индивид является сувереном».

Это утверждение имеет то большое достоинство, что оно, по крайней мере, совершенно ясно и определенно. В некоторых частных случаях принцип может быть трудным в применении; но в самом принципе, как он определен в этом отрывке, нет ни малейшей неопределенности или неясности. Автор, однако, очень осторожен, чтобы исключить из его действия всех лиц, которые не достигли зрелости своих способностей, а также все те отсталые нации, которые не способны быть улучшенными путем свободной и равной дискуссии. Состояние общества, в котором только этот либеральный принцип будет безопасным и уместным, должно быть состоянием народа, настолько возвышенного и просвещенного, что убеждение и доказательство являются самыми мощными средствами улучшения. Везде, где можно найти развитую цивилизацию, со всеми сложными моральными и социальными отношениями, которые из нее вырастают, там необходимость в физической силе окажется снизившейся. Общественное мнение приобретет большой авторитет, если не абсолютный контроль; и права индивидов потребуют для своей защиты от подавляющего веса социальной комбинации всех тех гарантий против возможной тирании, которые могут быть предоставлены только всеобщим принятием либерального принципа, только что процитированного. Социальная власть должна быть образована и ограничена своим собственным добровольным признанием индивидуальных прав. Поскольку власть, наиболее вероятно злоупотребляемая в целях угнетения, — это власть мнения и обычая, слишком часто действующая молчаливо и коварно, корректирующее средство может быть применено только путем установления противодействующей духовной власти в лоне самого общества, всегда готовой высказать свой мандат и провозгласить нерушимую святость индивидуальной свободы в пределах, установленных просвещенным разумом и совестью. На более ранних стадиях цивилизации, или в обществах более простого и примитивного характера, индивидуальное развитие не достигло той точки, которая либо требует таких принципов, либо допускает их применение. Просто физическая жизнь таких людей едва ли может дать повод для этих вопросов: политическая власть и реальная сила обязательно занимают место тех тонких и всепроникающих моральных и социальных влияний, которые преобладают на последующих стадиях прогресса. По мере того как люди становятся более просвещенными, они становятся также более способными к самоконтролю и, следовательно, имеют право на большую свободу действий. Рано или поздно необходимость уступить ее до крайнего предела указанного принципа будет полностью признана.

Но примечательно, что автор не пытается поддерживать свою догму на почве права или морали, а исключительно на почве мудрой и широкой полезности. Он отказывается от всех преимуществ, которые мог бы получить в аргументации, прибегая к моральным соображениям, которые ее поддерживают. Для реальных интересов общества лучше, чтобы отдельные члены пользовались наибольшей мерой свободы; и если это не эквивалентно утверждению, что это также их право, на самых простых моральных основаниях, то, по крайней мере, несомненно, что эти два принципа совпадают в данном случае, как они будут найдены совпадающими во всех других, где затрагиваются реальные интересы человечества. Настолько верно, что все, что в широком смысле лучше для постоянного преимущества любого общества, в то же время всегда правильно и согласуется со здравыми моральными принципами.

В вопросе такой жизненной важности, как вопрос о человеческой свободе, которая, по словам другого выдающегося писателя, «является единственной вещью, наиболее существенной для правильного развития индивидов и для реального величия наций», было необходимо, чтобы ее основы были сделаны настолько широкими, в любом правильном философском анализе ее природы, чтобы охватить всю область человеческой деятельности. Соответственно, г-н Милль включает в ее надлежащую область три великих департамента: сознание, или внутренние операции нашего собственного разума; волю, или внешнее проявление наших мыслей и чувств в действиях и привычках; и, наконец, ассоциацию, или сотрудничество с другими, добровольно согласованное и не вмешивающееся в права и свободы тех, кто может предпочесть остаться в стороне от таких комбинаций. В отношении первого из них, который утверждает несомненное право наслаждаться нашими собственными мыслями и чувствами, с абсолютной свободой мнения по всем предметам, г-н Милль отмечает, что «свобода выражения и публикации мнений может показаться подпадающей под другой принцип, поскольку она относится к той части поведения индивида, которая касается других людей; но будучи почти такой же важности, как свобода мысли сама по себе, и основываясь в значительной части на тех же причинах, практически неотделима от нее». Но, по правде говоря, право выражения, которое не подпадает должным образом под заголовок сознания или мысли, а под заголовок воли или действия, является единственным из двух, которое в наши дни имеет какое-либо практическое значение. Идея контроля мысли или убеждения, по сути, была везде оставлена. Действительно, можно поставить под сомнение, был ли когда-либо или мог ли быть осуществлен такой контроль; ибо мысль сама по себе никогда не могла быть известна иначе, как через какое-то внешнее проявление. Поэтому именно выражение наказывалось, а не внутреннее сознание. Мнения, это правда, слишком часто были объявленным основанием угнетения и преследования. Люди были обижены различными способами из-за их известного или подозреваемого убеждения; даже в современные времена и в сообществах, претендующих на то, чтобы быть свободными, политические ограничения, социальное порицание и клеймо дисквалификации в качестве свидетелей были наложены на лиц, придерживающихся определенных взглядов по теологическим вопросам. Но эти преследования могли принудить к подавлению или отречению от нежелательных мнений и могли сделать лицемеров; они никогда не меняли убеждения и не производили никакого другого убеждения, кроме убеждения в несправедливости и насилии. Сама душа находится вне досягаемости любой человеческой власти, не может быть покорена никаким устройством террора или пытки.

Различие мнений, к сожалению, является почвой естественной неприязни среди людей; и требуется много просвещения и либерального обучения, чтобы позволить обществу преодолеть этот всеобщий предрассудок и инаугурировать полную и абсолютную толерантность. «В нынешнем состоянии знаний, — говорит Бакль, историк, — большинство людей настолько плохо информированы, что не осознают истинной природы убеждения; они не осознают, что всякое убеждение непроизвольно и полностью управляется обстоятельствами, которые его производят. То, что мы называем волей, не имеет власти над убеждением, и, следовательно, человек никоим образом не несет ответственности за свое кредо, кроме как в той мере, в какой он несет ответственность за события, которые дали ему его кредо». Можно усомниться, является ли большинство людей настолько невежественными, как г-н Бакль здесь представляет их; ибо конфликт между убеждениями является скорее результатом чувства или страсти, чем суждения. Потому что люди, которые различаются во мнении, ненавидят друг друга, из этого не следует, что они должны поэтому отрицать право на свободу мысли или утверждать, что убеждение может быть изменено по воле. Красный человек и белый человек могут сердечно ненавидеть друг друга; но едва ли было бы точно сказать, что первый отрицает право последнего на его цвет или считает его морально ответственным за него. Тем не менее люди несут ответственность за цвет своей кожи в той же мере, что и за характер своих честных убеждений, и они имеют почти равную власть контролировать то или другое. По правде говоря, ненависть, возникающая из конфликта мнений, не является порождением мысли, а эмоции. Это главным образом расстройство чувств; не столько ошибка разума. Самый непросвещенный человек имеет врожденное убеждение, что он имеет право на свое особое убеждение, потому что для него невозможно допустить любое другое; и вовсе не естественно или необходимо, чтобы один индивид ставил под сомнение искренность мнения другого по любому предмету, потому что оно отличается от его собственного. Нетерпимость в этом отношении была результатом в основном вмешательства и узурпации — следствием того теологического деспотизма, которому люди были, в той или иной форме, во все времена, более или менее подвержены.

Это не свобода мысли и убеждения, которую г-н Милль считает необходимым защищать в своем изложении первого раздела предмета; но это только свобода выражения и дискуссии — свобода прессы — право делать известными мнения по любому предмету и приводить аргументы в их поддержку. В этой стране можно предположить, что совершенно ненужно исследовать этот предмет, поскольку свобода прессы здесь поддерживается в самой неограниченной степени. Насколько вовлечено простое юридическое право, это, несомненно, верно; установленные законы не создают препятствий для выражения и публикации мнений, за исключением тех необходимых правил, которые предназначены для сохранения общественного мира и морали и защиты частного характера от беспричинного ущерба. У нас нет причин опасаться какого-либо вторжения в свободу прессы — какого-либо политического вмешательства в право свободной дискуссии — кроме как во времена большой общественной опасности, или, как говорит г-н Милль, «во время какой-то временной паники, когда страх перед восстанием сбивает министров и судей с их приличия». Но существует деспотизм общества, в этой стране, как и везде, который, независимо от закона или власти, часто налагает молчание на непопулярные мнения и подавляет всякую дискуссию посредством тех десяти тысяч приспособлений и уловок, принятых сообществами, чтобы выразить недовольство и потребовать послушания. Даже, однако, если бы не было ни малейшего доказательства нетерпимости в стране, если бы рациональные принципы свободы были повсеместно признаны и практиковались, было бы все равно весьма полезно и интересно следовать за этим автором в его восхитительной дискуссии по предмету. Было бы делом немалой важности понять рациональные основания, на которых фактически основаны великие и признанные принципы свободы, и увидеть совершенную откровенность и бесстрашие, с которыми этот философский автор следует доктрине до ее крайних, но неизбежных выводов. Например, г-н Милль не колеблясь говорит: «если бы все человечество минус один были одного мнения, и только один человек был противоположного мнения, человечество было бы не более оправдано в том, чтобы заставить замолчать этого одного человека, чем он, если бы у него была власть, был бы оправдан в том, чтобы заставить замолчать человечество». И эта позиция поддерживается не исключительно или главным образом на почве несправедливости к лицу, придерживающемуся нежелательного мнения, а потому, что насильственное подавление его причинило бы еще большую несправедливость тем, кто добросовестно отвергает его. Ибо если мнение истинно, его установление и распространение принесло бы пользу человечеству; и даже если оно ложно, одинаково важно, чтобы оно было свободно сделано известным, поскольку оно способствовало бы «более ясному восприятию и более живому впечатлению истины, произведенному ее столкновением с ошибкой». Кроме того, никто не может с уверенностью знать, что какое-либо мнение истинно, до тех пор, пока все, что может быть сказано против него, не разрешено быть представленным и свободно обсужденным. Свобода — это незаменимая атмосфера истины. Без нее истина так же верно зачахнет и умрет, как животные или растения погибнут без воздуха. Все великие улучшения были достигнуты только через конфликты противоположных мнений. Прогресс — это изменение, и если всякая дискуссия запрещена, изменение и улучшение невозможны.

Интересно также видеть неограниченный масштаб, дозволенный этой смелой доктрине, и бесстрашие, с которым она применяется к предметам, обычно считающимся священными и запрещенными для всякого вопроса или споров. Существование Бога, уверенность в будущем состоянии, истина христианства — все это надлежащие предметы свободной дискуссии и неограниченного мнения, точно так же, как любые другие вопросы, какими бы неважными или безразличными они ни были. Подобает самому набожному христианину слушать дискуссии по этим трансцендентным предметам без малейшей недоброжелательности или нетерпимости к противнику, который может таким образом попытаться поколебать его веру в те возвышенные истины, которые он считает неоспоримыми и более священными, чем все остальные. Это оказание высочайшей возможной услуги доктринам — атаковать их; ибо если они здравы и истинны, они, безусловно, выживут и будут еще более славными за то, что безопасно прошли через испытание. Само христианство было более жизненным и эффективным на своих ранних стадиях, когда пробивало себе путь к существованию против всех видов преследований, чем оно когда-либо было с тех пор в самые процветающие дни своей власти. Когда его доктрины больше не подвергаются сомнению, оно перестанет быть живым духом, контролирующим сердца людей. Это будет холодная и формальная вещь, покоящаяся на общем согласии, но больше не демонстрирующая свою всепобеждающую силу в активном усилии свергнуть противостоящие кредо.

Никакая подлинная свобода не может существовать, пока сообщество не достигнет того возвышенного состояния либеральности и мудрости, которое охотно представит свои самые заветные чувства анализу беспощадной логики, и это без малейшего усилия наказать, каким-либо образом, дерзкую попытку подорвать его веру. Чемпионы истины будут укреплены столкновением с ошибкой; слабые и ложные аргументы, которые действительно вредят истине, уступят место, и твердые основы неприступной логики будут заменены на их месте. Невозможно переоценить услугу, оказанную благому делу, путем бесстрашного выставления его худшим атакам его врагов. «Фатальная тенденция человечества перестать думать о вещи, когда она больше не сомнительна, является причиной половины их ошибок. Современный автор хорошо сказал о «глубоком сне решительного мнения». И другой автор восторженно восклицает: «Все приветствие, поэтому, тем, кто, атакуя истину, предотвращает эту истину от сна. Все приветствие тем смелым и бесстрашным натурам, еретикам и новаторам дня, которые, пробуждая людей от их ленивого сна, звучат в их ушах набат и трубу и заставляют их выйти, чтобы они могли сражаться за свое кредо. Из всех зол оцепенение является самым смертоносным. Дайте нам парадокс, дайте нам ошибку, дайте нам что угодно, лишь бы вы спасли нас от стагнации. Это холодный дух рутины, который является пасленом нашей природы. Он сидит на людях как порча, притупляя их способности, иссушая их силы и делая их как неспособными, так и нежелающими бороться за истину или представить себе, во что они действительно верят».

Глава, которую г-н Милль посвящает этому предмету — свободе дискуссии и публикации, — является полностью исчерпывающей по своему характеру. Она представляет вопрос почти в каждом свете, в котором желательно его видеть, и успешно встречает каждое возражение, которое может быть сделано к его доктрине. Впервые логическое и философское изложение великих принципов свободы представлено миру, и притом в самой читабельной и привлекательной форме. Работа рассчитана на то, чтобы принести огромную пользу. Она помещает свободу на рациональное основание и развеивает всякое сомнение, которое могло быть у робких относительно безопасности и уместности разрешения свободной дискуссии по тем пунктам веры, которые слишком часто считаются находящимися вне области исследования и аргументации. Мы не претендуем здесь дать что-либо похожее на синопсис принятых оснований и рассуждений, принятых автором. Полное и правильное представление об этих можно получить только из самой книги. Но прежде чем оставить эту часть работы, мы не можем удержаться от цитирования отрывка по этому предмету из эссе Генри Томаса Бакля. Даже рискуя продлить эту статью за ее надлежащие пределы, мы цитируем довольно длинно, из-за огромного интереса темы и различных понятий, которые слишком часто преобладают относительно уместности ее дискуссии:

Если бы те, кто отрицает бессмертие души, могли без малейшего позора самым решительным образом изложить все свои возражения, сторонники этого учения были бы вынуждены пересмотреть свою позицию и отказаться от ее несостоятельных положений. Таким образом, то, что я почитаю, и что подавляющее большинство из нас почитает как славную истину, было бы значительно укреплено. Оно укрепилось бы, избавившись от тех софистических аргументов, которые обычно приводятся в его пользу и которые дают его врагам неоценимое преимущество. Более того, оно укрепилось бы тем чувством уверенности, которое люди испытывают в своих убеждениях, когда знают, что против них сказано все, что только можно сказать, и что их оппоненты получили справедливое и непредвзятое слушание. Это порождает великодушие и рациональную уверенность, которые невозможно получить иным путем. Но подобные результаты никогда не будут достигнуты, пока мы настолько робки или настолько нечестны, что приписываем неблаговидные мотивы тем, кто нападает на наши религиозные взгляды. Мы можем быть уверены: до тех пор, пока мы смотрим на атеистического писателя как на морального преступника или даже пока мы смотрим на него с подозрением, атеизм будет оставаться постоянной и неизменной опасностью, потому что, скрываясь в потайных углах, он будет использовать уловки, которые их секретность не позволит нам разоблачить; он будет практиковать хитрости, к которым вынуждены прибегать преследуемые; он будет множить своих скрытых прозелитов в такой степени, о которой знают лишь те, кто изучал этот болезненный предмет; и, прежде всего, позволяя им жаловаться на обращение, которому они подвергаются, он будет вызывать сочувствие у многих высоких и благородных натур, которые в открытой и честной борьбе могли бы противостоять им, но которые по благородному инстинкту оказываются неспособными бороться с любой сектой, которую угнетают, поносят или запугивают.

Самая интересная и, пожалуй, самая примечательная часть книги г-на Милля — та, которую он посвящает индивидуальности как одному из элементов благополучия. Вполне исчерпывающе обсудив вопрос о свободе мысли и выражения — праве контролировать собственный разум и обнародовать его выводы, — он переходит к применению того же принципа к поведению и всей схеме человеческой жизни, утверждая, что каждый человек должен быть полностью свободен действовать в соответствии со своим вкусом и суждением во всех делах, которые касаются только его самого. Единственное условие или ограничение, которое общество может по праву налагать на эксцентричность индивидов, — это равное право всех остальных не подвергаться беспокойству и препятствиям в своих занятиях и удовольствиях. Каждый человек наделен способностями, возможностями и наклонностями, присущими только ему, причем в умственном характере людей существует такое же разнообразие, как и в их физическом облике. Именно это бесконечное разнообразие мыслей и чувств, возможно, не меньше, чем что-либо другое, отличает человека от низших животных. Это имеет огромное значение для прогресса общества, ибо только отступая от общего пути и следуя новым и неизведанным способам существования и действия, постепенно совершаются улучшения. Если бы у индивидов не было склонности отклоняться от обычных обычаев, передававшихся из поколения в поколение, очевидно, что в образе человеческой жизни и в институтах человечества никогда не произошло бы никаких важных изменений, а если бы какое-то улучшение и могло произойти, оно было бы крайне медленным и незначительным. Именно особенности индивидов могут служить отправными точками для новых способов действия и новых планов жизни. Следовательно, право индивидов и интерес рода человеческого заключаются в том, чтобы каждому не только разрешалось, но даже поощрялось следовать велениям собственного гения с самой совершенной и неограниченной свободой, совместимой с миром и безопасностью других людей. Каждая из бесчисленных почек на взрослом дереве является зародышем другого индивида, точно такого же, как тот, с которого она взята. Но если из этих почек будут выращены новые деревья, они не проявят ни малейшего различия в характере по сравнению с родительским растением. Только из семян, первоначальных центров жизненной силы и индивидуальности, производятся новые разновидности и достигаются улучшения как в цветке, так и в плоде. Так и в человеческом обществе: если каждая жизнь — лишь отросток от основного ствола, простая почка от родительского дерева, без различий в характере и без ярких точек первоначальной активности, очевидно, что люди оставались бы по существу такими же из поколения в поколение, и общество стояло бы на месте вечно. Таково, как известно, положение в тех восточных народах, где преобладает жесткая система каст, когда одни и те же должности и занятия переходят от отца к сыну без возможности для одного поколения вырваться из роковой рутины, которой было подчинено его предшественник.

Именно поэтому г-н Милль с большой серьезностью настаивает на том, что «должны существовать различные эксперименты в жизни» и «что ценность различных образов жизни должна быть доказана практически, когда кто-либо сочтет нужным их опробовать»; ибо, продолжает он, «там, где правилом поведения является не характер самого человека, а традиции и обычаи других людей, отсутствует один из главных ингредиентов человеческого счастья и, безусловно, главный ингредиент индивидуального и социального прогресса». Несомненно, тот человек, который действует в соответствии со своей собственной природой и склонностями, если они не вводят его в заблуждение и не предают, получит больше удовлетворения и удовольствия, чем тот, кто вынужден мнениями или авторитетом других следовать курсами, не соответствующими его вкусу и суждению. То, к чему люди естественно склонны и что страстно желают осуществить, обычно является тем, к чему они лучше всего приспособлены и что даст наиболее подходящее упражнение их особым способностям. Очевидно, что в общих интересах, чтобы каждый индивид в обществе был занят той особой работой, которую он может выполнять лучше всего. Больше будет сделано с меньшим недовольством и страданиями. И, очевидно, нельзя придумать лучшего способа поставить каждого человека на то дело, к которому он предрасположен по природе, чем дать полный простор его индивидуальности под влиянием тех многообразных и мощных воздействий, которые либеральное образование и возвышенное общество призваны оказывать, побуждая его двигаться вперед. Эффект будет заключаться не только в том, чтобы сделать больше для общества в целом, но и в том, чтобы воспитать превосходных людей посредством самообразования. «Тот, кто делает что-либо только потому, что так принято, не делает выбора. Он не приобретает практики ни в различении, ни в желании того, что лучше. Умственные и моральные силы, как и мышечные, улучшаются только при их использовании. Способности не упражняются, если делать что-то только потому, что это делают другие, так же как и при вере во что-то только потому, что в это верят другие. Если основания для мнения не являются убедительными для собственного разума человека, его разум не может укрепиться, а скорее ослабнет, приняв его: и если побуждения к действию не соответствуют его собственным чувствам и характеру (там, где не затронуты привязанности или права других), это в значительной степени способствует тому, чтобы сделать его чувства и характер инертными и вялыми, вместо того чтобы быть активными и энергичными».

Против этих взглядов и, действительно, против основной массы ценных мыслей, столь замечательно представленных в этой работе, по-видимому, нельзя привести никаких разумных возражений. Но есть несколько очень поразительных отрывков, подлежащих совершенно иной критике — отрывков, которые, если и не основаны на фактическом заблуждении, то, по крайней мере, настолько преувеличены в изложении, что требуют весьма существенных модификаций как в отношении существования предполагаемого ими зла, так и в отношении предлагаемого ими средства. Г-н Милль жалуется на деспотизм общества, который якобы полностью подавил всякую спонтанность или индивидуальность и свел массу человечества к состоянию прискорбного единообразия. Он считает, что это зло не только зашло уже до опасных пределов, но и грозит дальнейшим вторжением в индивидуальную свободу с еще большими катастрофами в будущем. Однако лучше позволить г-ну Миллю говорить самому в следующих отрывках:

«Но общество теперь полностью взяло верх над индивидуальностью; и опасность, угрожающая человеческой природе, заключается не в избытке, а в недостатке личных импульсов и предпочтений».

«В наши времена, от высшего класса общества до низшего, каждый живет как под оком враждебной и внушающей страх цензуры».

«Я не имею в виду, что они выбирают то, что принято, в предпочтение тому, что соответствует их склонностям. Им и в голову не приходит иметь какие-либо склонности, кроме тех, что приняты. Таким образом, сам разум склоняется под ярмо; даже в том, что люди делают ради удовольствия, единообразие — первое, о чем они думают; они любят толпой; они осуществляют выбор только среди того, что обычно делается; своеобразие вкуса, эксцентричность поведения избегаются так же, как и преступления; до тех пор, пока из-за того, что они не следуют своей собственной природе, у них не остается никакой природы, которой можно было бы следовать; их человеческие способности иссушены и истощены; они становятся неспособными к каким-либо сильным желаниям или естественным удовольствиям и, как правило, не имеют ни мнений, ни чувств, выросших на собственной почве или должным образом принадлежащих им».

И так, говоря о людях гениальных как о менее способных, чем другие лица, «приспосабливаться, без болезненного сжатия, к любому из небольшого числа форм, которые общество предоставляет, чтобы избавить своих членов от хлопот по формированию собственного характера», он продолжает:

«Если они обладают сильным характером и разрывают свои оковы, они становятся мишенью для общества, которому не удалось свести их к посредственности, чтобы указывать на них с торжественным предостережением как на «диких», «непредсказуемых» и тому подобное; почти так же, как если бы кто-то жаловался на реку Ниагару за то, что она не течет плавно между своими берегами, как голландский канал».

Г-н Бокль также свидетельствует о том же самом в следующих выражениях:

«Огромная масса человечества находится в отношении своих обычаев в состоянии социального рабства; каждый человек обязан под суровыми наказаниями соответствовать стандарту жизни, принятому в его собственном классе. Насколько серьезны эти наказания, видно из того факта, что, хотя бесчисленное множество людей жалуются на господствующие обычаи и хотят избавиться от них, они не смеют этого сделать, а продолжают практиковать их, хотя часто ценой здоровья, комфорта и состояния. Люди, не являющиеся трусами в других отношениях и обладающие изрядной долей морального мужества, боятся восстать против этой тяжкой и требовательной тирании».

Теперь мы решительно придерживаемся мнения, что выражения, использованные обоими этими выдающимися писателями, совершенно слишком сильны. Мы считаем правдой, как в Европе, так и в Америке, что всякий раз, когда массы общества признают человека истинного гения, они всегда готовы приветствовать его со всеми его особенностями — не просто не замечать его обычные эксцентричности, но прощать тяжкие преступления против морали и даже подражать его ошибкам. Вполне может быть, что толпа не быстро отличает превосходство; хотя при наличии надлежащей информации и возможности судить они редко не способны инстинктивно оценить великие качества, особенно если они относятся к практической жизни или художественному развитию, а не к абстрактной и умозрительной науке. Люди, склонные к занятиям последнего рода, делают свои достоинства известными медленнее; но когда они становятся известными, они пользуются безграничным уважением в обществе.

Настоящая трудность, к сожалению, заключается в том, что подавляющее большинство людей не одарены ярко выраженной индивидуальностью или великим гением. Они не разрывают оковы обычая не столько потому, что эти оковы сильны, сколько потому, что их собственные импульсы слабы. Всякий раз, когда появляется человек истинной энергии, толпа расступается перед ним, паутина обычая сметается по мере его продвижения, и мир принимает его в целом за то, чего он стоит, а слишком часто и за большее. То, что самозванцы и претенденты часто преуспевают в обмане общества, объясняется тем фактом, что оно всегда стремится и готово принять и вознаградить своих благодетелей.

Но даже сам г-н Милль признает мудрость того, чтобы уделять должное внимание опыту человечества и рассматривать устоявшиеся обычаи как prima facie хорошие и надлежащие для следования. Он признает, «что люди должны быть так обучены и воспитаны в юности, чтобы знать и извлекать пользу из установленных результатов человеческого опыта», и что «традиции и обычаи других людей являются в определенной степени свидетельством того, чему их научил их опыт; презумптивным свидетельством, и как таковые имеют право на его уважение». Из всего этого ясно, что существует справедливая середина между тем, что признано и установлено, и тем, что вновь предлагается в качестве замены старому. Массы человечества не способны судить между ценностью господствующих обычаев и новыми практиками; тем более они не способны сами прокладывать новые пути, пригодные для следования их ближним. Истинная трудность, таким образом, заключается в недостатке энергичной индивидуальности и оригинального гения, а не в недостатке поля для проявления их силы или возможности для их приложения. Нельзя отрицать, однако, что в обществе существует определенная инертность, требующая немалых усилий для ее преодоления, даже в случае несомненных улучшений. Но это неизбежно и в то же время весьма удачно для безопасности человечества; ибо в противном случае мы были бы подвержены постоянным изменениям и внезапным потрясениям, которые сделали бы даже сам прогресс сомнительным благом.

Существует также другой важный аспект, в котором этот вопрос может быть выгодно рассмотрен. Никто не сомневается, что сотрудничество в обществе вносит огромный вклад в увеличение человеческой силы, производства и счастья. Единодушие в настроениях способствует гармонии и процветанию. Не будет также отрицаться, что если бы истина могла быть достоверно достигнута по любому вопросу, было бы желательно, чтобы она была повсеместно признана и принята. Несомненно, если какой-либо человек в сообществе будет склонен оспаривать эту истину, ему должно быть позволено свободно это делать; но мы не видим, чтобы это противодействие было лучше, чем его согласие. Теперь проблема состоит в том, чтобы примирить степень единодушия и сотрудничества, которая необходима для полного проявления социальной силы, с тем количеством индивидуальности, которое было бы полезно для содействия прогрессивным изменениям. Спонтанность или оригинальность по своей непосредственной тенденции является дезинтегрирующей. Она нарушает порядок общества, хотя в конечном итоге, в целом, она выгодна. Таким образом, у нас есть цепкость старых привычек и господствующих настроений с одной стороны, стремящихся к гармонии общества и позволяющих всем его членам сотрудничать в великих делах, которые делают сообщества мощными. С другой стороны, у нас есть спорадические и тревожащие усилия индивидуального гения, всегда стремящегося направить социальный поток в новые русла и в конечном итоге, через многие испытания, ошибки, неудачи и триумфы, привлекая и направляя его на лучшие пути. Для общества нехорошо, чтобы любая из этих конфликтующих сил получила решительный перевес; не верим мы и г-ну Миллю, что преобладание в настоящее время принадлежит первой.

Что касается влияния моды, о которой явно говорится в процитированных отрывках, то она, очевидно, находится на другой и особой основе. Она обладает двойной силой для обеспечения исполнения своих указов. Одна — экономическая и коммерческая — сила капитала контролировать производство и преимущества массового производства по нескольким формам или образцам; другая — социальное или психологическое влияние — естественная симпатия между людьми, которая вызывает единообразие в одежде и привычках. Часто правит экстравагантный избыток. Тем не менее, в обществе всех цивилизованных стран никогда не отсутствует склонность к принятию улучшений, когда они способствуют общему удобству, экономии и счастью; и мы верим, что в целом тенденция состоит в том, чтобы становиться все более рациональными с каждым днем. Кроме того, определенная степень единообразия желательна в этом, как и во всех других вещах. Немалые потери и неудобства возникли бы, если бы фантазиям каждого индивида было позволено разгуляться, и вкус ни одного человека не был бы изменен вкусом его соседа или проконтролирован общим наклоном. Невозможно представить себе пеструю и разрозненную массу, которую представляло бы собой сообщество таких людей.

Влияние этих социальных явлений в других направлениях и на другие интересы является предметом равного осуждения со стороны автора. Влияние на правительство и общая тенденция демократического принципа представлены в таких ярких картинах, как эти:

«По правде говоря, какое бы почтение ни декларировалось или даже ни оказывалось реальному или предполагаемому умственному превосходству, общая тенденция вещей во всем мире заключается в том, чтобы сделать посредственность господствующей силой среди человечества».

«В настоящее время индивиды теряются в толпе. В политике почти банально говорить, что общественное мнение правит миром. Единственная сила, заслуживающая этого названия, — это сила масс и правительств, пока они делают себя органом тенденций и инстинктов масс. Это так же верно в моральных и социальных отношениях частной жизни, как и в общественных делах. Те, чьи мнения носят название общественных мнений, не всегда являются одним и тем же сортом публики; в Америке это все белое население; в Англии, главным образом, средний класс. Но они всегда являются массой, то есть коллективной посредственностью».

«Их мышление осуществляется за них одним умом, подобным им самим, обращающимся к ним или говорящим от их имени, в порыве момента, через газеты. Я не утверждаю, что что-то лучшее совместимо, как общее правило, с нынешним низким состоянием человеческого ума. Но это не мешает управлению посредственности быть посредственным управлением. Никакое управление демократией или многочисленной аристократией, ни в своих политических актах, ни в мнениях, качествах и тоне ума, которые оно поощряет, никогда не поднималось и не могло подняться выше посредственности, за исключением тех случаев, когда суверенное множество позволяло себе руководствоваться (что в свои лучшие времена они всегда делали) советами и влиянием более одаренного и просвещенного Одного или Нескольких. Инициатива всех мудрых или благородных вещей исходит и должна исходить от индивидов; как правило, сначала от какого-то одного индивида».

Во всем этом слишком много правды; но это правда, которая совершенно неизбежна. И обстоятельства, на которые жалуются, не являются специфическими для нынешней эпохи или институтов, которые сейчас повсеместно преобладают. Демократические и представительные формы правления настолько выродились, что не справляются с жизненно важной задачей приведения лучших и способнейших людей к управлению делами. Но была ли какая-либо более деспотическая или наследственная форма столь же успешной в долгосрочной перспективе в содействии свободе, прогрессу и величию наций? Является ли посредственность целого народа более вредной для человечества, чем ненадежное превосходство выдающихся семей или эгоистичная власть высокомерных привилегированных классов? Одно важное соображение, по-видимому, упускается из виду г-ном Миллем в этих односторонних взглядах на нынешнее состояние общества; и это — сравнительно большее возвышение и улучшение всей массы цивилизованных сообществ; и возникает вопрос, больше ли человечество заинтересовано в посредственной власти миллионов или в исключительном величии нескольких людей необычайного гения; действительно ли влияние индивидуальной оригинальности потеряно для мира, потому что оно, по-видимому, затмевается умеренным интеллектом бесчисленных масс людей. Мы утверждаем, что потеря этого влияния не является реальной, а лишь кажущейся: подобно какой-то великой волне в безбрежном океане, она, кажется, погружается в спокойную поверхность, в то время как на самом деле ее эффекты неизбежно ощущаются на берегах самых отдаленных континентов и островов. Общество в настоящее время находится в состоянии перехода; оно занято поглощением идей и влияний, которые, кажется, полностью исчезают в его бездонных глубинах, в то время как оно просто готовится к более высоким усилиям и более благородным завоеваниям над невежеством и тиранией.

Одно, по крайней мере, можно сказать с очевидной правдой и с уверенностью в большой компенсации за зло, которое, как предполагается, существует в нынешнем состоянии общества, как представлено г-ном Миллем; это следующее: если общественное мнение столь всемогуще в обеспечении посредственных схем и идей, оно может привести в действие огромный фонд власти, всякий раз, когда истинный гений будет настолько удачлив, что заставит себя почувствовать и уважать. Ни один человек, имеющий хоть какую-то веру в человечество, даже сам г-н Милль, не будет отрицать силу индивидуального гения производить впечатление даже на посредственные массы; ибо это означало бы отрицать сущностную природу и эффективность оригинальности, и ее способность выполнить работу, которую она предназначена сделать на благо человечества. Фактические условия в настоящий момент, возможно, могут создавать необычные препятствия на пути гения; хотя полная свобода и доступность прессы, по-видимому, отрицают этот взгляд. Во всяком случае, из самых предпосылок г-на Милля и тех, кто думает вместе с ним, следует, что фактическая организация общества, на которую он жалуется, если ею можно управлять в интересах великих идей, обладает авторитетом, который сделает ее указы неотразимыми. В этом факте мы видим почву для надежды, а не для отчаяния, на будущее человечества. Посредственность не может всегда держать вожжи и направлять прогресс человеческого общества.

В своей работе о представительном правительстве г-н Милль полностью признает действие свободных институтов как «агент национального образования»; и он хорошо говорит: «представительная конституция — это средство приведения общего стандарта интеллекта и честности, существующего в сообществе, и индивидуального интеллекта и добродетели его мудрейших членов более непосредственно к воздействию на правительство и наделения их большим влиянием в нем, чем они имели бы при любом другом способе организации». Иначе быть не может. Массы постепенно растут в интеллекте, а также в способности и склонности признавать и принимать истинное превосходство, где бы оно ни было найдено. Некоторая громоздкая машинерия, до сих пор использовавшаяся в социальной и политической деятельности, теперь стоит на пути свободных и эффективных усилий для достижения наилучших результатов. Но эти препятствия скоро будут сметены. Они не могут вечно оставаться на пути общества; ибо, если не иными средствами, они будут удалены потоком недовольства и осуждения, который сейчас яростно нарастает против них и угрожает им каждое мгновение сносом и разрушением.

ОБЛАКА И СОЛНЕЧНЫЙ СВЕТ.

Смутный пар окутал небо, / И потемнел на склонах росных; / Холодный воздух, крыльями шурша, пролетает, / Печальный, как вздох над погребенными надеждами: / Я иду по монастырской аллее один, / Между тенью и светом, / В то время как из церковной башни, толпясь, / Бледные призраки приветствуют наступающую ночь. / Мое сердце высоко вздымается от презрения и ненависти / К социальным фикциям, узким законам, / С помощью которых немногие поддерживают свое положение / И строят нас золотыми прутьями: / «Она носит беззаботную улыбку», — сказал я, / «И царские драгоценности на челе; / Те королевские губы, до сих пор, сделали / Редкую насмешку над своим нарушенным обетом. / «И кем был я — чтобы коснуться того сердца? / Только поэт, созданный, чтобы изливать / Серебряную фразу любви с тонким искусством / В приливах музыки у ее дверей. / Что с того, что она носила яркий румянец, / Как будто эхо затянулось надолго? / Даже так она слушает дрозда, / Который волнует воздух кружащейся песней. / «Как сладко, летним утром, / Слышать во время всей нашей затянувшейся прогулки, / Так мягко, как роса на ароматных лужайках, / Блуждающую музыку ее разговора! / Ах! мечтающее сердце, которое не просило большего, / Когда было одарено этой переполняющей улыбкой: / Ах! глупое сердце, задерживаться над / Воспоминаниями, которые все еще могут обмануть». / Я остановился. На далеких бризах, / Шелковое шевеление плывет медленно, / И из облаков серебряный рассвет / Прорывается сквозь окутанное паром небо; / Монастырская аллея вымощена светом, / И купаясь в кристальных лучах, она стоит: / Никакие драгоценности не венчают ее яркое присутствие, / Одна роза в ее руках. / «О! прекрасная белая роза», — мягко сказала она, / «Примири мою любовь и меня; / Чтобы из моей жизни не выцвели краски / И не оставили меня слабой и бледной, как ты: / Скажи ему, что дороже цветок, / Однажды почтенный его поэтической рукой, / Чем горностаевый ранг и княжеская власть / С любым дворянином в стране».

Затем мягко, как лепесток розы на моем челе, / Внезапный поцелуй спускается вниз, / На крыльях, столь легких, как знают ангелы, / И венчает меня королевской короной. / И изгнанные прикосновением божественным, / Улетели все воспоминания о боли; / Я сжал умоляющие руки в своих / И снова рассказал ей всю свою любовь. / Бледный туман, как облако ладана / От какого-то великого алтаря, уплывает прочь, / В серебристой полноте над нами течет / Слава бледного дня. / Среди распускающихся почек надежды / Я улыбаюсь полузабытым страхам; / Ибо любовь, сказал я, становится еще святее / И чище через крестильные слезы.

«ЕСТЬ ЛИ В ЭТОМ ЧТО-НИБУДЬ?

«Истинный счет». — Шекспир.

Я был «зеленым» в искусстве законодательства. Некоторое время назад я заплатил свой вступительный взнос и узнал эту тайну. Правда, я много слышал о законодательной коррупции и часто видел параграфы, относящиеся к этому в газетах, но я смотрел на них как на политические памфлеты, выдвинутые «аутсайдерами» в отместку за поражение их партийных схем. Здесь позвольте мне твердо заявить, что я не могу свидетельствовать по собственному знанию ни об одном случае законодательной коррупции. Примечание: Эта декларация предназначена для того, чтобы спасти меня от вызова перед любым из многочисленных следственных комитетов, которые, подобно школьному учителю, сейчас повсюду. В то же время я предлагаю рассказать вкратце, как я был инициирован, и читатель может быть уверен, что это «слишком правдивая история».

Зимой 186- года, не так давно, вы заметите, корпорация, членом которой я был, сочла важным получить некоторое законодательство, которое было бы очень полезно для заинтересованных лиц. Я был выбран, чтобы поехать в Гаррисберг, увидеть членов Законодательного собрания индивидуально и попросить их, если в законопроекте нет ничего предосудительного, проголосовать за него. Я не сомневался, что мои доводы окажутся удовлетворительными, тем более что наш бизнес был такого характера, чтобы существенно способствовать развитию минеральных и сельскохозяйственных ресурсов штата. С этими честными и невинными идеями о законодательстве я отправился на свою миссию. По прибытии в капитолий я зашел к нашему непосредственному члену, г-ну Джонсу, который, если верить его собственным заявлениям, стремился сделать все возможное, чтобы способствовать цели моего визита. Он был старым членом и «знал все ходы». От него я имел все основания ожидать помощи в обеспечении прохождения моего законопроекта. Его комната была в отеле, где проживало большое количество членов обеих палат, и он знал их всех. Конечно, это было очень подходящее место для меня, чтобы снять комнаты. Я сопровождал Джонса в гостиную для джентльменов вечером, где он представил меня многим своим коллегам-законодателям, в то же время намекая им, что у меня может быть законопроект некоторой важности для их рассмотрения. В одном или двух случаях я заметил, что знающие взгляды были обменены между Джонсом и теми, кому он меня представил. Однажды один член отвел его в сторону и, после некоторого другого разговора, тихим тоном сказал: «Есть ли в этом что-нибудь?» Замечание было настолько решительно чуждым всему, что могло относиться к моему законопроекту, что я пришел к выводу, что оно относилось к какому-то слуху, который плавал вокруг без какой-либо уверенности в его истинности.

В течение следующего дня я занимался тем, что слушал дебаты и наблюдал за ходом дел в Палате. Это было все ново для меня и, конечно, очень интересно. Пока я сидел в лобби, мужчина средних лет невысокого роста, с темными бакенбардами и хромой походкой, которого я слышал обозначенным как «Шериф» и который, казалось, не имел видимых средств к существованию в Гаррисберге, кроме своей трости, небрежно опустился на сиденье рядом со мной и вступил в обычный разговор. Он вскоре подошел к более деловому вопросу и сказал, что понял, что я заинтересован в некотором местном законодательстве, которое поступит на рассмотрение Палаты. Я сказал ему, что у меня на руках законопроект, который я буду стараться провести. «Требуется некоторый такт и опыт», — сказал он, — «чтобы провести законопроект через такую Палату, как эта»; и он закончил этот предварительный разговор, задав тот же таинственный вопрос, который я слышал накануне вечером, а именно: «Есть ли в этом что-нибудь?» Я ответил, что надеюсь, что в нем будет что-то, если он пройдет, для заинтересованных сторон, так как это позволит нам развить некоторые вопросы, представляющие интерес для штата, а также получить прибыль для акционеров. «Если», — сказал он, — «это законопроект такой важности, вы должны иметь какого-то человека с опытом, чтобы помочь вам в его продвижении». Я заверил его, что «наш член» — человек с опытом, и будет стоять на моей стороне, и будет готов и желает дать любую инструкцию, которая может потребоваться. Ответ, который я получил, был саркастической улыбкой, и «Шериф» ушел.

Я продолжал наблюдать за ходом законодательства в течение нескольких дней и вскоре обнаружил, что являюсь объектом значительного интереса для ряда посторонних. Всякий раз, когда я входил в лобби, «Шериф» и несколько джентльменов, которые всегда были в его компании, бросали свои глаза в направлении моего места, а затем совещались вместе. Они, казалось, держали строгий надзор за моими движениями. Наконец, когда представилась возможность, я спросил Джонса, что этот «Шериф» делает вокруг Палаты. «Кажется, у него нет бизнеса, и он постоянно наблюдает за ходом обеих Палат, вибрируя между ними, как оживший маятник», — сказал я. «О», — сказал Джонс, — «он член Третьей Палаты!» Здесь была новая вещь для меня. Я, очевидно, не изучил всю машинерию законодательства. Я попросил объяснения и вскоре узнал, что «Третья Палата» состояла из старых бывших членов Палаты или Сената, сломленных политиков, профессиональных бурильщиков и других бродяг, которые сделали себя знакомыми с modus operandi законодательства и которые вели переговоры о голосах членов на условиях, которые должны быть согласованы договаривающимися сторонами — короче говоря, это были члены Лобби Законодательного собрания — часть человечества, о которой я никогда не слышал упоминания в терминах, кроме презрения и отвращения. Должен ли я был стать знакомым с этими пиявками — этими благородными бездельниками, которые, не имея видимого бизнеса, все же умудряются жить в лучших отелях, пить лучшие вина и возвращаться домой в конце сессии с большими деньгами, чем любой из честных членов? Продолжение покажет.

После ожидания в течение недели я стал нетерпелив из-за отсутствия интереса со стороны Джонса к моему законопроекту, который так существенно касался большого числа его избирателей. Он, лучше, чем любой другой член, знал, как много наша компания делает для развития страны, обеспечения занятости рабочих и увеличения налогооблагаемых жителей. Он знал, что ни один человек в округе не имел возражения, чтобы выдвинуть, или протеста, чтобы представить против нашего предложения. Почему же тогда он не взял мой готовый законопроект и не представил его без дальнейшего промедления?

Джонс был членом комитета по корпорациям и, как говорили, имел большое влияние в этом важном вестибюле храма, откуда исходят корпоративные привилегии. Он мог бы, тогда, если бы был расположен, скоро провести мой законопроект через этот комитет. Я решил довести дело до точки сразу и сократить свой счет за проживание быстрым представлением моего законодательного законопроекта или получить недвусмысленный отказ «нашего члена» действовать. Я провел одно воскресенье в Гаррисберге и не хотел терпеть еще одно подобное наказание, если какое-либо мое усилие могло этого избежать. В понедельник Палата не собиралась до трех часов, так как те члены, которые живут в пределах нескольких часов езды от столицы, всегда хотят поехать домой, а другой класс хочет провести субботу и воскресенье в Филадельфии, наслаждаясь различными гостеприимствами города Братской Любви и превосходными возможностями для религиозного обучения, в которых законодатели вообще очень нуждаются. Эти две партии объединяются и не имеют трудностей в том, чтобы отложить заседание с пятницы полудня до понедельника вечера.

На заседании Палаты я был быстро на месте и сразу же атаковал Джонса. Я вручил ему свой законопроект, составленный в надлежащей форме, сказав:

«Г-н Джонс, я был здесь неделю и не сделал никакого прогресса в деле, ради которого приехал. Я хочу быть дома, занимаясь другими обязанностями. Я предлагаю оставить законопроект в ваших руках и зависеть от вас, чтобы увидеть его через. Кажется, нет необходимости в том, чтобы меня задерживали дольше, ибо я не могу ускорить дело. Не может быть ни малейшего возражения, я полагаю, к его прохождению, когда он будет представлен».

Джонс увидел, что я становлюсь нетерпеливым, и, казалось, был полностью удовлетворен тем, что я должен быть вполне таковым; и он сообщил мне, что главная трудность будет в прохождении его через комитет по корпорациям. Законопроекты, переданные в этот комитет, сказал он, всегда рассматривались очень внимательно, и это потребует некоторого инжиниринга. Он хлопнул в ладоши и позвал пажа к своему месту, прошептал ему несколько слов, когда он, как Пак, умчался по своему поручению. Джонс затем повернулся ко мне и возобновил разговор. Я вскоре увидел настоящего «Шерифа» Третьей Палаты, которого я описал, приближающегося к нам. «Наш член» затем вручил ему законопроект, сказав:

«Мой друг здесь очень желает протолкнуть свой законопроект. Как вы думаете, будут ли какие-либо трудности с этим?»

Я не мог видеть уместности консультации с этим бурильщиком Третьей Палаты, особенно так как он был полным незнакомцем для меня. «Шериф» выглядел мудрым короткое время, а затем сказал:

«Ну» (адресуя свой разговор мне), «вы знаете, что мы имеем дело со всеми видами людей здесь, и некоторые из них не будут обращать никакого внимания на законопроект, как бы он ни был достоин, если в нем ничего нет — я имею в виду, если он не приносит денег в их карманы. Очень прискорбно, что это так, но долгий опыт научил меня, что никакой законопроект такой важности, как ваш, не может пройти здесь без помощи денег».

Я был нем от негодования! Поток законодательного света, таким образом, внезапно пролитый на мое неискушенное умственное видение, был слишком ослепительным для меня. Я ответил, когда смог овладеть своим голосом, некоторыми очень суровыми замечаниями о взяточничестве и коррупции, с которыми «Шериф» и Джонс выразили сердечное согласие, но они сказали, что мы должны принимать людей такими, какими мы их находим, и иметь дело с ними соответственно, или обходиться без того, что мы знали, что это наши справедливые долги; и «Шериф» заковылял прочь и занял место в лобби. Я оставил Джонса с решимостью перейти в Сенат и проконсультироваться с сенатором от нашего округа, и выяснить, придерживался ли он тех же взглядов на необходимые приспособления для законодательства, что и мои друзья из Второй и Третьей Палат. Наш сенатор был очень степенным человеком, который имел репутацию честности и благочестивости, равную только репутации самого Джонса. Я объяснил свое дело, показал ему свой законопроект, и он прочитал его внимательно. Вручая его обратно мне, он сказал, тихо:

«Если в нем что-то есть, он пройдет без большого сопротивления. Если нет, он вряд ли пройдет через Палату. Там сформировано Кольцо, которое предотвратит любое законодательство такого рода, если оно не будет хорошо оплачено».

Вот еще одна законодательная идиома! «Кольцо». Что это означало? Я недолго оставался в неведении, ибо вскоре узнал, что это комбинация членов, которые согласились голосовать ни за какой законопроект, если он не одобрен ими, и не только одобрен, но хорошо оплачен. Легко было для двадцати или тридцати индивидов контролировать все важное законодательство таким образом, отдавая свои голоса за одну или другую сторону. Это кольцо всегда в союзе с Третьей Палатой и всегда на рынке, как я узнал из своего краткого опыта.

Убежденный, что я должен заниматься законодательством так же, как любой другой покупкой, я начал подсчитывать счет прибылей и убытков, чтобы увидеть, сколько обдираловки мы можем выдержать и сделать законопроект прибыльным для нас самих. Я вернулся к Джонсу, чтобы выяснить, если возможно, был ли он в кольце и сколько денег потребуется, чтобы провести мой законопроект. Он сразу и наиболее решительно отказался от всякого знания о кольце и не мог сказать вообще, сколько денег потребуется. Он посоветовал мне пойти к моему другу из Третьей Палаты, «Шерифу», который был осведомлен в таких делах, и я решил действовать по его предложению. Совет «Шерифа» был очень практического характера. Он думал, что может потребоваться 3000 долларов, чтобы провести его — возможно, 5000 долларов для обеих Палат и Сената. Это казалось чистым актом грабежа и коррупции, и я отложил дальнейшие действия, пока не смогу написать директорам нашей корпорации и изложить им дело. Это задержало меня еще на неделю. Когда пришел ответ, он содержал чек на 5000 долларов с указаниями «купить негодяев, если они продаются, как собак на рынке». На следующий день после того, как я получил чек, я пошел в Палату, решив заключить лучшие условия, какие смогу, среди тех, кто следовал законодательству как ремеслу и делал товар из своих голосов. Джонс думал, что 3000 долларов проведут его через комитет по корпорациям, и если я вручу ему эту сумму, он управится с ней как можно экономнее. Он настаивал, что не хочет ничего для себя. Он презирал бы принять цент за свое влияние и чувствовал бы себя вечно опозоренным, взяв фартинг от избирателя. Он был только обеспокоен тем, чтобы служить мне и чтобы меня ободрали как можно меньше. Конечно, я поверил ему. В доказательство моего доверия я немедленно вручил 2000 долларов на его хранение, в удобных пакетах для распределения. В тот же день мой законопроект был прочитан на месте и передан в комитет по корпорациям! Это было во вторник. В четверг я был на месте Джонса, когда он доложил о законопроекте из своего комитета. Когда он взял его со своего стола, маленькая полоска бумаги упала на пол. Казалось, она была случайно сложена в законопроект. Она была, вне всякого вопроса, случайно уронена. Я подобрал ее, не зная, может ли она быть какой-то важности. Пока он докладывал о различных законопроектах, я посмотрел на листок бумаги. Название моего законопроекта было в заголовке или сразу после слов «В комитете», а ниже были восемь имен, первыми из которых было имя «нашего члена». Имена и цифры были следующими:

Jones,$125
Smith,125
Baker,125
Van Dunk,125
McGee,125
McMurphy,125
Grabup,125
Holdum,125
 ——
Am't received by Jones,$1,000

Я сложил этот интересный morceau и поместил его в свой карман. Я был очень удивлен, увидев имя Джонса в списке на 125 долларов, когда он так решительно заявлял, что не хочет ни цента; но я был счастлив обнаружить, что он потратил только 1000 долларов, чтобы провести его через комитет. Когда он занял свое место, я спросил его, были ли у него трудности с прохождением законопроекта через комитет? Он сказал, что были небольшие. Члены думали, что 2000 долларов — довольно маленький «дивий» (законодательный коммерческий термин для дивиденда) для такого законопроекта; но он убедил их позволить ему пройти за эту сумму. Я не мог не вспомнить ту маленькую записку в моем кармане, которая только демонстрировала распределение половины этой суммы, включая одну восьмую суммы «Джонсу». Это выглядело очень похоже на то, что его коллеги по комитету были проданы так же, как и куплены, и что он тихо положил в карман 1125 долларов в этой операции. Однако я ничего не сказал, но пришел к выводу, что я быстро инициируюсь в тайны почетного законодательства. Я должен теперь ждать, чтобы увидеть, хватит ли моих денег, чтобы довести законопроект до конца, при условии, что Джонс продолжит быть финансовым агентом и продолжит делать пятидесятипроцентный дивиденд для себя перед выплатой своим товарищам. Я думал, что его курс не похож на «честь среди воров».

После того, как законопроект был доложен, мой друг, «Шериф», пришел поздравить меня с таким быстрым действием комитета и надеялся, что я буду так же успешен с кольцом на полу Палаты. Я сказал ему, что он, кажется, хорошо осведомлен в таких делах, и я хотел бы оставить его своим советником в этом деле. С той характерной скромностью, которая присуща ветерану Третьей Палаты, который прослужил пятнадцать зим в лобби, он протестовал против своей способности управлять такими делами; но пришел к выводу, что, если я действительно желаю этого, он поможет мне всем, чем сможет. Я настаивал, что он именно тот человек, и должен стоять на моей стороне. Мы немедленно вступили в переговоры, я должен был поместить мои оставшиеся 3000 долларов в его руки, и он использовал бы такие части их, которые были бы необходимы, чтобы обеспечить кольцо в обеих ветвях Законодательного собрания. Он выплатил бы как можно меньше и вернул бы мне то, что осталось, из чего я мог бы заплатить ему то, что считал правильным за его услуги. Так как он был хорошо знаком почти со всеми членами, я не сомневался в его способности провести его, ибо это был именно тот вид законопроекта, против которого нельзя было выдвинуть никаких веских возражений. Джонс, который доказал своими действиями, насколько он был совершенно бескорыстен во всех своих усилиях от моего имени, сказал мне, что не нужно бояться «Шерифа», и он (Джонс) будет ответственен за справедливый отчет о выплате денег. Я не мог иметь никаких подозрений в честности и справедливом обращении Джонса после моего предыдущего опыта; поэтому, в присутствии нашего честного члена, я вручил 3000 долларов. Вскоре после этого я увидел, как «Шериф» и Джонс усердно считали вместе, а затем пошли и проконсультировались с несколькими членами, которые, как я предполагал, были в кольце. Было бы неблагородно предполагать, что Джонс получил бы деньги за голосование за законопроект по улучшению своего собственного округа, и он, несомненно, делал все, что мог, без компенсации, в то время как был полностью сознателен, что другим платили. Мои читатели будут так же готовы принять это мнение, как и я, после того, что я уже записал о нем. Наступил день частных законопроектов, и мой был в календаре. Я должен признаться в небольшом сердцебиении, когда услышал, как читается название. Я был встревожен и возмущен, когда член из Филадельфии вскочил на ноги и сказал:

«Я возражаю против этого законопроекта».

Джонс надеялся, что член не будет настаивать на своем возражении против этого чисто местного законопроекта. Это было бесполезно, возражение было соблюдено. Когда дело продолжилось снова, Джонс подошел к возражающему члену, который сидел недалеко от того места, где я стоял, тревожно наблюдая за ходом событий. Джонс говорил с ним тепло, когда другой парировал:

«Ну, если в этом что-то есть, я сниму свое возражение, но не раньше, чем я буду удовлетворен».

Возражающий прошел в ротонду с Джонсом и «Шерифом», где он должен был быть удовлетворен, ибо когда он вернулся на свое место, он снял свое возражение, и он был, вместе с другими, отложен для второго чтения. Я никогда не знал аргументов, которые были представлены, чтобы побудить его снять свое возражение, но он, вероятно, обнаружил, сколько там было «в этом». Во второй половине дня мой законопроект прошел без сопротивления.

«Шериф» теперь сообщил мне, что я должен поторопиться с переписыванием моего законопроекта, иначе пройдет много времени, прежде чем он попадет в Сенат. Я сказал ему, что предполагал, что все законопроекты должны идти своим курсом в соответствии со своими номерами. Он сказал, что пойдет к клерку со мной и «поторопит» его. Когда мы поговорили с клерком, он сказал, что его нельзя переписать день или два, ибо он был почти в самом низу большого пакета, который был передан. «Шериф» тихо вручил пятидолларовую купюру клерку, и его ум внезапно изменился, и, «видя, что это для вас», он позаботится об этом немедленно. Следующая вещь, которую нужно было искать, был переписывающий клерк, который сделал бы это. Еще одна пятидолларовая купюра достигла этой цели, и работа была закончена той ночью. Утром он отправился в Сенат, и там он прошел гладко.

После моего успеха я зашел к «Шерифу», чтобы увидеть, сколько из 3000 долларов он использовал. Как я и ожидал, все было использовано; но я сильно подозревал, что все кольцо, в этом случае, состояло из Джонса, «Шерифа» и возражающего члена, который вошел в ротонду, и что двое первых сделали довольно большой «дивий» и заплатили остальным, включая клерков, как можно меньше.

В ходе моих расследований я узнал, что один из Третьей Палаты часто получает деньги по своему собственному представлению, что определенные члены не будут голосовать без оплаты, когда они (члены) совершенно невинны и ничего не подозревают, в то время как пиявки лобби продают свои голоса и обвиняют их во взяточничестве.

Такова маленькая «тайна», с которой я заплатил пять тысяч долларов, чтобы познакомиться. Так как у нашей компании нет больше актов об инкорпорации, чтобы просить, я надеюсь никогда не быть обязанным учить урок снова.

Возможно, другие могут справиться лучше и дешевле, приняв к сведению мой опыт.

КОНФЕДЕРАЦИЯ И НАЦИЯ.

Когда штаты, которые сейчас находятся в войне против правительства, объявили себя более не связанными Конституцией и более не частями нации, они основывали свое действие, насколько они соизволили отчитаться за него, на том основании, что Соединенные Штаты были не чем иным, как конфедерацией, созданной таковой простым договором, который мог быть разорван, когда интересы или прихоть любой стороны так диктовали. Лояльные штаты, с другой стороны, немедленно взялись за оружие в защиту целостности нации, созданной таковой органическим законом, который является верховным навсегда по всей длине и ширине земли. Теперь, в то время как среди нас есть люди, достаточно низкие, чтобы пытаться соблазнить немыслящую часть нашего сообщества идеей, что предатели имеют право на те права и на то, чтобы с ними обращались так, как признает только одна нация другой, может быть хорошо рассмотреть, в свете нашей собственной истории, аргумент относительно природы нашего правительства; ибо только признавая правильность взгляда, выдвинутого мятежниками, мы можем на один момент развлекать любое предложение о компромиссе или любые из тех расплывчатых, но пагубных идей, выдвинутых Мирными Демократами, смотрящими на позорное урегулирование этой войны. С этой целью мы предлагаем кратко изучить основные пункты в Статьях Конфедерации и Конституции и, сравнивая таким образом структуры двух правительств, показать определенную и непримиримую разницу, которая существует между ними.

Статьи Конфедерации были приняты через четыре дня после второй годовщины Декларации независимости тем же органом, который принял этот документ, и примерно за девять лет до принятия Конституции на конвенте. Истекшие три года стали временем исключительных и суровых испытаний. Хотя единство чувств было вынужденным перед лицом могущественного и агрессивного врага, а также в защите общих и высоко ценимых свобод, взаимные отношения колоний были определены столь неясно, а власть распределена столь слабо, что единство действий было невозможно; не было полномочий для совершения тех самых вещей, которые диктовались как необходимостью, так и желанием. Взявшись за оружие против сильнейшей нации того времени, чья система позволяла сосредоточить огромные силы на подчинении дюжины этих восставших колоний, разбросанных вдоль побережья Атлантики, они оказались в столь беспомощно дезорганизованном состоянии, что, отделившись от метрополии, вряд ли смогли бы в течение какого-либо длительного времени успешно вести спокойную мирную жизнь.

В этих обстоятельствах они объединились Статьями Конфедерации. Они представляли собой то, чем всегда были подобные статьи: своего рода договор, имеющий особые цели, преследующий их особым путем и объявленный бессрочным, но не имеющий обязательной силы, превышающей силу договора, и практически расторжимый по воле сторон. Таким образом, штаты выдавали каперские свидетельства; Конгресс принимал решения о мире и войне, но штаты должны были принять первое и вести вторую, когда она была объявлена. Конгресс мог определить количество кораблей и людей, которые должны быть предоставлены, но штаты назначали офицеров. Конгресс мог установить суммы, необходимые для покрытия государственных расходов, но штаты должны были их собрать. Конгресс мог регулировать стоимость монеты, но штаты могли ее выпускать. Слабый характер этой связи еще более очевиден в том факте, что не существовало эффективного окончательного трибунала. Комиссары, назначенные Конгрессом, могли разрешить спор, возникший между двумя штатами, но не было ничего, чем могли бы руководствоваться комиссары, не было стабильности или силы прецедентов в их решениях, когда они были приняты, и не было власти обеспечить их исполнение, если они игнорировались или отвергались одной или обеими сторонами. Это было просто положение о постоянно повторяющемся арбитраже, осуществляемом путем обращения к изменчивой и практически не обладающей авторитетом коллегии судей. Более того, это правительство, слабое и неорганизованное, прекращало свою деятельность после закрытия сессии Конгресса; ибо Комитет штатов, назначенный для работы в период перерыва, был бесполезен как из-за скудости своих полномочий, так и из-за того, что кворум его членов редко удавалось собрать.

Такая система, или, вернее, отсутствие системы, могла терпеться лишь до тех пор, пока угроза жизни и свободам заставляла людей выполнять обязанности, которые правительство было не в силах обеспечить. После окончания войны, когда народ остался с независимостью и свободой, с могущественным союзником в Европе, с элементами непревзойденных ресурсов, но с тяжелым бременем долга, с дезорганизованными социальными и политическими отношениями, с подорванной торговлей и без мощного объединяющего давления извне, эта система конфедерации начала проявлять свои пороки и недостаточность. Завершить триумф, начатый опустошительной борьбой, через которую мы только что прошли, и, выстроив систему, при которой национальное богатство могло бы оплатить национальный долг, а национальная мощь — защитить национальную честь и интересы, утвердить одновременно притязание и право на уважение — вот что было необходимостью того времени. Ответить на эту необходимость было совсем не то же самое, что вести войну. Торговля теперь должна была занять место морского конфликта; взаимные сношения в интересах торговли должны были заменить выполнение тех обязанностей, которые налагала общая оборона. Жизнь народа теперь должна была быть спасена не вооруженной борьбой в ее защиту, а путем взращивания ее ресурсов, открытия ее различных каналов и освобождения ее для выполнения своих здоровых и обновляющих функций.

Для этой цели система, которая не могла заключать торговые договоры, не оставляя тринадцати штатам возможности нарушать их путем ответных мер, которая не могла помешать одному или всем этим штатам полностью запретить импорт или экспорт тех товаров, которые они пожелают, и которая оставляла народ бессильным добиться или принудить к преимуществам во внешней торговле, будучи при этом еще более беспомощной в отношении внутренней торговли — для этой цели такая система была абсолютно бесполезна.

После нескольких лет борьбы в условиях стесняющих и запутанных последствий этой системы от нее отказались и приняли Конституцию в том виде, в каком она была разработана в 1787 году. Отношения, принятые штатами в это время, были четко обозначены. Согласно Статьям, каждый штат сохранял свой суверенитет, свободу и независимость. Согласно Конституции, народ и штаты сохранили за собой те полномочия, которые не были прямо предоставлены Соединенным Штатам или запрещены штатам. Отсутствие притязания на суверенитет и независимость в Конституции столь же значительно, как и его присутствие в Статьях. Это выглядит как определенный отказ от этих атрибутов, столь же полный, столь же обязательный, столь же постоянный, насколько это могли сделать слова. И мы не должны забывать, пока важные вопросы нашего времени еще не решены, что суверенитет, однажды переданный, никогда не может быть «возобновлен». Отношения, обязанности и атрибуты жизни, к которой он принадлежит, были полностью и навсегда оставлены, в то время как отношения другой жизни были так же полностью и безвозвратно приняты.

Таким образом, штаты перешли из одной сферы существования в другую, отношения которой были столь же различны, как и их цели. Статьи были лигой дружбы для общей обороны, обеспечения свобод и общего и взаимного благосостояния. Никакой идентичности интересов не предполагалось и не преследовалось. Те нужды, которые ощущались сообща во время принятия, были обеспечены, а штаты были предоставлены самим себе, чтобы обеспечить остальные, как могли. Этого и не более того искали штаты. То, что цели Конституции были иными, а также то, что они были провозглашены совершенно иной властью, видно из декларации, с которой она начинается: «Мы, НАРОД Соединенных Штатов, чтобы образовать более совершенный Союз» — не по времени, ибо и старый, и новый союзы были объявлены бессрочными; но по виду, ради чего штаты отказались от прежнего притязания на суверенитет и независимость. «Установить правосудие» — не для обеспечения дружественных отношений между союзными штатами, а для формирования трибунала, который должен был решать вопросы общей верности и общих привилегий народа. «Обеспечить внутреннее спокойствие» — цель, не признанная в Статьях Конфедерации и подразумевающая не ассоциацию, а идентичность; не взаимные обязательства партнерства, а тесную связь национального домохозяйства. «Учреждаем и принимаем эту Конституцию». Больше нет неопределенного выражения полусформированного обязательства, ни несовершенного залога несовершенному союзу, но есть, вместо этого, торжественный, авторитетный язык суверенного народа, самодостаточного, сознающего как свои обязанности, так и свои права, придающего форму тому, что должно быть законом страны, фундаментальным, будучи основанным на воле народа, верховным, как стоящим выше воли любой части народа, будь то отдельное лицо или штат.

Столь же радикальное различие пронизывает все положения Конституции. Согласно Статьям, голосование в Конгрессе проводилось по штатам. Согласно Конституции, большинство контролирует все, кроме чрезвычайных дел, и голосование всегда проводится по членам. Конгресс больше не является собранием штатов; это собрание представителей народа — нации. Он больше не отвечает за управление взаимными отношениями сторон союза, а за создание законов, которые должны быть верховным законом страны на всей ее территории. Согласно Статьям, запреты для штатов обусловлены согласием Конгресса — но согласно Конституции, более важные акты суверенитета — заключение договоров, выпуск кредитных билетов, регулирование денежного обращения — безусловно запрещены штатам. Конгресс теперь контролирует внешнюю торговлю, собирает доходы, взимает налоги и заботится о благосостоянии нации. Согласно Статьям, новые члены Конфедерации должны были приниматься с согласия девяти — около двух третей штатов. Согласно Конституции, заявители рассматриваются скорее как организованная группа людей, стремящихся идентифицировать себя с американским народом. Таким национальный Конгресс предоставляет привилегию гражданства и от таких требует соответствия нашему методу национальной жизни.

Но хотя это примеры радикального различия, существующего между методами рассмотрения одних и тех же предметов в Статьях Конфедерации и в Конституции, в Конституции есть элементы, присущие только ей, которые делают отношения и обязанности штатов в рамках них совершенно непримиримыми. Они воплощены в организации национального правительства. Принимая функции, оно взяло на себя формы и инструменты суверенной и универсальной власти. Основав правительство на верховенстве народа и передав всю первоначальную власть представительному и законодательному органу, Конституция предусмотрела быстрое и тщательное осуществление этой власти путем наделения исполнительной властью Президента Соединенных Штатов и таких должностных лиц, которых Конгресс должен назначить для него. В Федерации не было исполнительной власти, ибо было очень мало того, что нужно было исполнять. Те немногие вещи, которые входило в полномочия собранных штатов определить как подлежащие исполнению, были отданы на исполнение соответствующим штатам. Когда они были непокорны или небрежны, у Конгресса не было власти ни назначать других агентов, ни принуждать их к выполнению своих обязанностей. Обещание, добровольно данное и считавшееся подлежащим добровольному нарушению, было единственным залогом, данным для исполнения взаимных соглашений.

Если бы наше национальное правительство было сейчас таким, каким оно было тогда — как утверждают мятежники и как их северные друзья хотели бы, чтобы мы действовали, как если бы мы верили — мятеж был бы действительно оправданной попыткой обеспечить самоочевидные права. Но это не так. Согласно Конституции, исполнительная власть назначается непосредственно народом, и она обязана клятвой, слишком священной, чтобы ее мог нарушить кто-либо, кроме предателя, защищать, отстаивать и сохранять органический закон, который связывает нас как нацию навсегда, а также применять и исполнять законы Конгресса, принятые в соответствии с ним.

И этим законам, которые, будучи принятыми представителями народа, воплощают его суверенную власть, придается дополнительная санкция судебного надзора. В Конфедерации не было общего и постоянного стандарта, с помощью которого можно было бы принимать и сохранять решения. Все зависело от безответственных и часто противоречивых действий штатов или от неавторитетных решений конгрессиональной комиссии. Чтобы исправить этот недостаток и сделать национальный характер нашего нынешнего правительства более полным, судебная власть Соединенных Штатов была возложена на Верховный суд и на такие нижестоящие суды, которые Конгресс может учредить. Этот Верховный суд, обладающий первоначальной юрисдикцией по всем делам, затрагивающим иностранные государства, и по всем делам, в которых одной из сторон является штат, а также апелляционной юрисдикцией по другим делам, является одновременно окончательным трибуналом для межштатных разногласий и представителем перед миром единой нации, имеющей индивидуальное существование и способной выполнять все функции отдельной нации.

Мы проследили основные линии различия между Статьями Конфедерации и Конституцией и увидели, что последняя была призвана быть и является органическим законом развитой и завершенной национальности. Согласно ей, каждый из нас становится американским гражданином, осуществляющим, как и положено, определенные местные привилегии и зависящим в их непосредственной защите от властей штата, но обладающим другими, более широкими и благородными правами, которые присущи ему как гражданину Соединенных Штатов и которые утверждаются и поддерживаются силой и достоинством всей нации. Никакие слова не могут полнее выразить высокое величие того состояния национальности, в которое мы вступили, чтобы, с Божьей помощью, никогда не пасть из него, чем слова самой Конституции, поддерживать которую обязан торжественной клятвой каждый член любого правительства, как местного, так и национального. «Настоящая Конституция и законы Соединенных Штатов, принятые во исполнение ее, и все договоры, заключенные под властью Соединенных Штатов, должны быть ВЕРХОВНЫМ ЗАКОНОМ СТРАНЫ, и судьи в каждом штате должны быть связаны этим, что бы ни содержалось в конституции или законах любого штата вопреки этому».

Перед такими словами, связывающими эти штаты в одну нацию, чью целостность никто, кроме предателя, не стремился бы разрушить или ослабить, яростная инвектива южного и слабая софистика северного предателя съеживаются до ничтожности. Они являются одновременно записью и пророчеством нашего успеха, провозглашая фундамент, на котором основано правительство, и указывая на еще большие славы, которые должны быть достигнуты в надстройке.

РАЗУМ, РИФМА И РИТМ.

ГЛАВА II. — ДУША ИСКУССТВА.

«В прилежном труде твой учитель — пчела; в механическом мастерстве червь, прокладывающий свой искусный путь сквозь землю, может наставить тебя; в знании, если бы ты мог постичь все его глубины, все уже известно серафиму: но твое, о Человек, есть Искусство — твое целиком и полностью!» — Шиллер.

«Созерцание Божественных Атрибутов — источник высочайшего наслаждения: их проявление — прочная основа и неиссякаемый родник всякого истинного Искусства».

Многие добрые и великие люди упорно отказываются учить, кроме как через абстрактные догмы и логические формулы, всегда неприятные и редко понимаемые массами, тем высоким моральным истинам, которые они так жаждут впитать, когда они представлены им в привлекательной форме искусства. Действительно, человеку невозможно постичь сущностные истины жизни только через рассудок; ибо, созданный по образу триединого Бога, он может сделать жизненные истины полностью своими только в символическом единстве своего триединого существа. Если рассматривать его только как тело или чувственное восприятие, только как душу или сердце, только как дух или интеллект — нельзя сказать, что он живет вообще, поскольку только в совершенном союзе Трех обретается его сущностная жизнь. Чтобы сделать наставление действительно доступным для него, его нужно учить так, как Бог и природа всегда учат его — как душу, дух и тело. Разделить их — значит разрушить мистическое ядро самого его существа; пренебречь триединым образом, по которому он был создан. Поскольку искусство символично самому человеку, оно обращается ко всему его существу. Таким образом, человек существует как:

Душа-Дух-Тело: которым соответствуют чувства —

Слух-Зрение-Осязание: соответствующие искусства —

Музыка-Живопись-Скульптура. Поэзия не является четвертым искусством; она лишь охватывает и воплощает их все в своих соответствующих делениях —

Ритм-Описание-Форма.

«Тело» черпает свою жизнь из мира материи, созданного Богом, путем усвоения элементов, подходящих для его нужд и подготовленных для них.

«Дух» живет аналогичным процессом; но его надлежащая пища — мудрость Божья.

Подобным образом живет и «Душа»; ее нежные инстинкты должны питаться любовью Божьей.

О, чудесное снисхождение! Бесконечное благоволит быть присвоенным конечным как источник всякой жизни и роста!

В тесной связи с трехчастным существом человека стоят Изящные Искусства.

«Тело». Скульптура — это искусство телесной формы, взывающее к глазу как к необходимому средству для удовлетворения телесного чувства осязания. Оно удовлетворяет это чувство тем, что «идеальная красота» должна дышать через твердые, осязаемые и материальные формы. Ибо триединый человек жаждет совершенства в своем триедином существе. Нас не должно удивлять, что это искусство достигло своего величайшего совершенства в эпохи классической древности; и что музыка и живопись, символические искусства души и духа, достигли своего высшего превосходства только после пришествия нашего возвышенного идеала Христа.

«Дух». Поскольку зрение — это чувство, имеющее самую тесную связь с духом или интеллектом, а свет — самый духовный элемент природы, — живопись, обращаясь к духу человека, должна рассматриваться как самое духовное из искусств. Классическое искусство стало романтическим в христианскую эру; христианство запечатлело его почти болезненной тоской по божественному. Классическая красота действительно присутствовала, но с выражением недостаточности для своего внутреннего сознания, подавленная горем своего падшего существования и печалью бесконечной тоски на своем эфирном лике.

«Душа». Музыка, обращаясь через ухо к эмоциям, есть искусство тоскующей, провидящей, любящей души. Она никогда не возбуждает абстрактную или антагонистическую мысль; она объединяет человечество в конкретном чувстве. Конечно, нельзя отрицать, что звуки обращаются непосредственно к чувствам; что тона голоса в высшей степени симпатичны; что вздохи, стоны, вопли, крики страдальца воздействуют на нас гораздо ярче, чем простое наблюдение той же степени страдания.

Но хотя искусства кажутся нам таким образом разделенными, каждое искусство также является трехчастным и должно взывать к триединой природе человека. Как человек только тогда по-настоящему живет, так он только тогда по-настоящему творит, будучи трехчастным существом, однако его жизнь всегда едина, так что душа, дух и тело постоянно действуют и реагируют друг на друга. Когда божественная мудрость сияет в духе, она дает ему восприятие интеллектуальных истин, которые проливают свой свет далеко в более тусклую душу; и когда божественная любовь изливается в душу, она одаряет ее почти безграничной способностью любить, которая согревает и оживляет более холодный дух, пока он не прорастает и не расцветает в прекрасном цвете человеческого милосердия и самоотверженных добрых дел.

В наши намерения здесь не входит вдаваться в какие-либо подробные спекуляции о скрытых тайнах нашего бытия; мы просто обращаем внимание читателя на тот факт, что существует класс истин, которые должны принадлежать универсальному разуму (такие как математические аксиомы, силлогистические формулы, логические дедукции и т. д.), потому что они принуждают к согласию, как только распознаются; — таким образом, луч самой божественной мудрости должен существовать в наших духах, который не может быть извращен и который возвышает человеческий разум до непосредственного восприятия безличных, абстрактных и убеждающих истин. Мы не можем отрицать их, даже если бы захотели! Всякая здравая логика черпает свою силу в свете, исходящем от этого божественного луча.

Луч божественной любви также должен существовать в сущности человеческой души, чтобы позволить ей совершать чудеса самоотверженной преданности, на которые часто кажутся способными самые смиренные среди нас. Странный прометеев огонь!

Поскольку задачей каждого индивида является формирование своей души в благородную и мощную личность, быть художником в высшем смысле этого слова, так как он должен помочь высечь славную статую из живого блока, вверенного его попечению, — не является ли существенно необходимым, чтобы каждый человек был научен различать и любить прекрасное? И огромна разница между художником в школе людей и в школе Бога; первый, работая для времени и во времени, должен довольствоваться тем, что оставляет своим собратьям некоторые блестящие, но гибнущие записи своих мыслей; в то время как последний, работая для вечности, может трудиться вечно, чтобы приблизиться к бесконечной красоте, поставленной перед ним как его славный идеал совершенства!

Мы уже утверждали, что поэзия не является четвертым искусством в одном ряду с остальными тремя. Она действительно охватывает и резюмирует их все, с добавлением собственных сил. Однако нельзя отрицать, что, будучи использованными в сочетании с поэзией, другие искусства теряют большую часть своей особой силы и эффекта, ибо, будучи так связаны, они занимают подчиненное положение, вынуждены появляться в более холодной среде и подчиняться законам гармонии, лишь частично приспособленной к их индивидуальным интересам. Как бы неоспоримо это ни было, поэзия все же сохраняет свои высокие притязания на наше внимание. Хотя ее тона холоднее, чем у музыки, поскольку они должны пройти через аналитический интеллект, вместо того чтобы взывать непосредственно к симпатизирующему сердцу; если ее оттенки менее ярки, чем у живописи, так как они должны передаваться через более медленную среду слов, вместо того чтобы запечатлеваться непосредственно на восхищенном глазе; если она менее осязаема для телесного чувства осязания, чем скульптура с ее твердостью формы, — все же ее диапазон шире, полнее и гораздо более всеобъемлющ, чем у любого из сестринских искусств. Если кто-либо склонен сомневаться в том, что она действительно является резюме их всех, пусть он рассмотрит, что в своем просодическом потоке, размеренных паузах, метрических строках, разнообразных каденциях, волнующих или успокаивающих ритмах, сладких или грубых рифмах — она есть музыка: в своей метафорической дикции, описательной образности, смене картин, разнообразных иллюстрациях и яркой расцветке — она есть живопись; в то время как в своем органическом развитии и расположении частей, своей сложной структуре, в индивидуализме характеров и четко определенных личностях своего драматического царства — она стремится достичь фиксированного и прекрасного единства скульптуры.

Искусства находят свое сущностное единство в том факте, что их единственная цель — проявление прекрасного. Никто не знает лучше художника, что красота — это не продукт его собственного ограниченного понимания, но что, после того как он должным образом провел свои предварительные исследования законов среды, через которую он должен проявить ее, она сияет в нем, она открывается, так сказать, интуитивно провидящей душе. Находясь гораздо ниже в своей сфере, чем то непогрешимое вдохновение, которое говорит с нами через священные страницы Священного Писания о вещах, непосредственно относящихся к нашим отношениям с Богом, истинная художественная сила все же должна рассматриваться как вдохновение, поскольку она постоянно достигает большего, чем мог бы достичь невооруженный разум человека полнейшим упражнением своих высших логических способностей. Страстный Ромео восклицает: «Может ли философия создать Джульетту?» То, что философия никогда не создавала Джульетту в искусстве, совершенно точно! Давайте же благоговейно приступим к анализу воздействия красоты на человеческий дух, будь то в совершенных творениях нашего Бога или сияющей через более скромные подражания и проявления грешного человеческого художника.

Восприятие красоты сначала возбуждает ощущение удовольствия, затем чувство интереса к прекрасному объекту, затем восприятие доброты в высшем разуме, из которого, как сразу видно, она должна в конечном итоге исходить, затем чувство благодарного почитания к этому благодетельному Разуму. Если восприятие красоты не сопровождается этими эмоциями, у нас нет более правильного представления о красоте, чем можно сказать, что у нас есть представление о письме, в котором мы воспринимаем прекрасный почерк и изящные строки, не понимая содержания. Эмоции, следующие за должным восприятием красоты, не даются чувствами, и они не возникают полностью из интеллекта, но, исходя от всего человека, должны сопровождаться правильным и открытым состоянием сердца. Истинное восприятие и признание красоты, таким образом, безусловно возвышает; возвышая и очищая разум в соответствии с его степенью. И действительно, кажется, исходя из щедрого изобилия, с которым Божество сочло нужным рассеять ее вокруг нас, что Его благодетельным намерением было, чтобы мы постоянно находились под ее влиянием. Теперь художник — это тот, кто одарен своим Творцом, чтобы различать ту невыразимую красоту, которая присутствует повсюду, жить в царстве идеала и открывать ее людям через слова, формы, цвета, звуки и, если бы он хотел обеспечить спасение собственной души, через добрые дела. Таким образом, можно доказать, что «религия — это душа искусства» и существенно необходима художнику, потому что она дает ему одновременно идеи и чувства Абсолютного, без которых он должен сбиться с пути, впадая в бесплодные и низкие копии реального, как голландские художники, и таким образом быть способным производить лишь детальные и точные копии низких предметов, фиктивных эмоций или вульгарных ощущений. Без веры художник предпочитает само тело чувствам, которые его оживляют — отполированные конечности Венеры челу Мадонны! Интеллект один никогда не сможет воспарить в регионы вечной истины, к Абсолютному; ему должно помогать сердце в его дерзком полете. Вера и любовь — это снежные и сверкающие крылья истинного художественного превосходства. Когда душа полна блаженства красоты, чувство ее счастья побуждает художника к необходимости делиться им, — пока его сердце охвачено видением Абсолютного, он хотел бы построить для своих радостных мыслей вечную обитель со своими собратьями, чтобы они тоже могли видеть следы Всепрекрасного и так быть ободренными и стимулированными в эти их мрачные дни зла.

Таким образом, нельзя отрицать, что только религия придает глубину и возвышенность творениям искусства, потому что только она дает веру и надежду на Бесконечное. Если мы часто удивляемся, видя, как быстро истощаются источники художественного вдохновения у многих людей гения нашей собственной эпохи, то это из-за их подавляющего эгоизма и ограниченной субъективности, из-за того, что поклонение конечному заменяет поклонение бесконечному, из-за того, что религия стала для них лишь воспоминанием детства. Чтобы восстановить свою увядшую плодовитость воображения, они должны снова стать как малые дети, снова отправиться на тенистый и одинокий путь, ведущий к храму Божьему.

В доказательство этой позиции мы постоянно обнаруживаем, что люди, одаренные чувственно острым восприятием прекрасного, но не принимающие его чистым сердцем, никогда не понимают его правильно; но, делая его лишь слугой своих желаний, лишь приправой к чувственным удовольствиям, опускаются до тех пор, пока все их творения не приобретают тот же земной отпечаток, и становится видно и ощутимо, что небесное чувство красоты было деградировано до слуги похоти. Но как дух пророчества уживался с алчностью Валаама и непослушанием Саула, так Бог знает все регистры небесно одаренных, но саморазвращенных художников и, вопреки им самим, часто заставлял их изрекать высокие гармонии и давать самые красноречивые и искренние провозглашения тех самых чувств и принципов, в которых их собственное осуждение могло быть найдено ясно и ярко написанным. Доброе семя, хотя и божественное, если нет на нем благословения, может действительно принести дикий виноград, но этот виноград хорошо различим, ибо в работах плохих людей есть порча, пятно и резкий диссонанс, более черный и громкий в точном соответствии с их моральной недостаточностью. В лучшем случае не наша обязанность исследовать и выносить суждения о слабых характерах людей, а скорее держаться того, что мы можем доказать как доброе и чувствуем как предназначенное для нашей собственной пользы.

Более того, можно полностью доказать, что художники как класс никогда не были ложны религии. Из поэтов темных веков возникла литература странная и удивительная, но полная наивной веры и свидетельствующая об активности человеческого духа даже в те тусклые столетия: я имею в виду литературу «видений и легенд». И чтобы правильно оценить важность этих утешительных творений, мы должны помнить, насколько ненадежной и жалкой была тогда жизнь, проходившая в постоянной нужде и бедности, под угрозой растущих опасностей; а затем рассмотреть тот факт, что эти легенды постоянно держали перед умом угнетенного народа утешительную мысль о всевидящем Провидении, которое считает все наши слезы и слышит наши тихие вздохи. Легенда, действительно, никогда не ограничивалась только этой землей как театром своей дикой драмы; бессмертие всегда было ее основой, и ее последняя сцена всегда открывалась в невидимом мире, где святые были окружены неувядающими ореолами славы и откуда они наблюдали за людьми с растущей любовью, в то время как среди них царила нежная фигура, полная грации и величия, объединяющая таинственным и невыразимым образом святое девство и священное материнство женщины; нежное, смиренное существо, через чью невинную кротость два мира, конечный и бесконечный, были навсегда связаны в лице младенца Бога, которого она вечно носила на своей девственной груди. Какой нежный урок для варварской жизни!

Мы также должны помнить, что эти легенды были исключительно популярны, что они передавались из уст в уста у зимнего очага, обучая молодых и успокаивая детей, подобно колыбельной песне матери, вливая надежду в келью пленника, уча добродетельных угнетенных, что справедливый Бог милосердно прислушивался ко всем их тайным вздохам, и, ведя бедных смотреть за пределы убогой нищеты, которая окружала их, указывала им легионы ангелов, которые с любовью расположились лагерем вокруг них. Невозможно переоценить благословенные последствия такой литературы или сосчитать наивные сердца, которые она, возможно, спасла от самоубийства и отчаяния!

Дух литературы средних веков достигает кульминации в христианском поэте Данте. История, теология, политика, язычество, сладкие и меланхоличные элегии, вспышки огненного негодования, все люди и все поколения встречаются в его величественном эпосе. И все же самое тесное единство сохраняется на протяжении этого поразительного диапазона предметов; одна возвышенная идея витает над каждой его строкой — идея Бога совершенной справедливости — вечной любви!

Мы приводим в подтверждение следующие строки этого благородного поэта, хотя прозаический перевод может лишь в малой степени воздать должное сияющему оригиналу:

«Бог един в субстанции; Сила, Мудрость и Любовь принимают в Нем тройную Личность, так что во всех языках единственное и множественное число одинаково применимы к Нему. Он есть дух; он есть круг, который охватывает все и который ничто никогда не охватывает; необъятный, вечный, неизменный, Он есть Первоначало, из которого все есть тьма. Неограниченный временем, без законов, кроме как в Своей собственной воле, в лоне вечности, Он, который есть три в Одном, действует; — Сила исполняет то, что предлагает Мудрость, и Бесконечная Любовь вечно прорастает во все новые любви. Подобно тройной стреле из одного лука, из глубин Производительной мысли, возникают, будь то по отдельности или вместе, материя, форма, с живым сердцем всех конечных существ — их собственные управляющие законы. Созданные вещи — лишь великолепие неизменных идей, которые порождает Отец и которые Он любит непрестанно. Идеи — мысли — священные слова! Свет, который, не отделяясь от Того, кто волей Своей приводит его в бытие, сияет от творения к творению, от причины к следствию, дальше — дальше — пока не производит лишь случайные и преходящие явления; Свет, который, повторяясь и отражаясь от зеркала к зеркалу, бледнеет по мере удаления от своего Святого Источника».

Это, безусловно, была бы интересная работа, которая собрала бы для нас многократные выражения веры «увенчанных лаврами», которые оставили свои утешительные записи для человечества, свои следы света над темным земным лоном, в котором они спят. Но это не место для таких исследований; мы должны ограничиться лишь немногими цитатами, призванными показать, что религия — это душа искусства.

В доказательство этого мы могли бы процитировать всю прекрасную трагедию «Полиевкт»; она полна пылкого религиозного чувства. Мораль, действительно, сжата в следующих строках:

«Если умереть за нашего короля — славная судьба, — Как возвышенна смерть, когда мы можем умереть за Бога!»

Побуждаемый той непреодолимой любовью к Абсолютному, которой обладают все истинные поэты, Расин ищет в одном лишь Боге источник всякой королевской власти:

«Вечный — его имя, мир — его творение, Он слышит вздохи угнетенных; Он судит всех смертных с равной справедливостью, С высоты своего трона он призывает королей к ответу».

Наш английский поэт Шекспир, чьи произведения полны возвышенной морали, вкладывает в уста одной из своих несравненных героинь следующий изысканный отрывок, напоминающий нам уроки Нового Завета:

«Увы! увы! Почему все души, что есть, были когда-то обречены, И Тот, кто мог бы лучше всего воспользоваться преимуществом, Нашел средство: как бы вы были, Если бы Тот, кто есть вершина суда, Должен был судить вас такими, какие вы есть? В строгом ходе Правосудия никто из нас не увидел бы спасения: Мы молимся о милосердии; эта самая молитва Должна научить нас всех совершать дела милосердия».

Клопшток, немецкий поэт, поет только о Боге, не только в творении, последнем суде, в Его величественном и страшном величии, но и в чудесах Его нежной любви:

«Я уповаю на тебя, Божественный Посредник! Я пропел кантикулу нового завета; мой путь пройден; Ты простил мои нетвердые шаги! Звучите! звучите, дрожащие струны моей лиры! Мое сердце полно блаженства благодарности моему Богу! Какое воздаяние я мог бы просить? Я вкусил чашу ангелов, воспевая своего Искупителя!»

Не менее набожной, чем «Мессия», но гораздо более прекрасной, является изысканная «Освобожденная Иерусалим» Тассо.

Полную систему теологии можно найти на величественных страницах возвышенного «Потерянного рая» Мильтона.

То, что у языческих поэтов было лишь эпизодом, религиозный элемент поэмы, как «Спуск в Аид», «Странствия по Элизиуму» и т. д., заканчивается тем, что поглощает всю работу после пришествия христианства. «Божественная комедия», «Потерянный рай» и «Мессия» образуют великолепную христианскую трилогию, действие которой почти всегда происходит в сверхъестественной сфере и в которой главным действующим лицом является — Провидение Божье.

На эту тему у нас нет больше времени распространяться, и читатель может легко проверить ее истинность для себя. Если он хочет убедиться, что самые глубокие глотки вдохновения всегда черпались высочайшими художниками из религиозных идей, пусть он добавит к вышеприведенным именам имена Фра Анджелико, Фра Бартоломео, Тинторетто, Корреджо, Мурильо, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Микеланджело и, в наши дни, Овербека; пусть он вглядится в тот божественный лик богоподобной скорби, данный нам необученным монахом Антонио Песенти в его чудесном распятии из слоновой кости, пусть он послушает чистые эфирные звуки Палестрины, Перголези, Марчелло, Страделлы и Керубини и тем самым убедится, что религия, любовь к Бесконечному, есть «Душа Искусства».

БУКАНЬЕРЫ АМЕРИКИ.

Самым ужасным именем, пожалуй, в детской литературе Англии и английской Америки за последние полтора столетия было имя Уильяма Кидда, пирата. В детской легенде, в рассказах и в песнях имя Кидда выступало как самого смелого и кровавого из буканьеров. Будучи ужасом океана, когда он был в море, он возвращался из своих последовательных рейсов, чтобы усеять наши берега серебром и золотом и возобновить с дьяволом союз, скрепленный кровью жертв, застреленных всякий раз, когда нужно было спрятать новые поступления драгоценных металлов. Согласно суевериям Коннектикута и Лонг-Айленда, именно из-за этих кровавых чар честные кладоискатели всегда испытывали столько трудностей при извлечении этих зарытых сокровищ. Часто, действительно, крышки железных сундуков звенели под киркой скрытного полуночного искателя золота; но вспышки сернистых огней, синих и красных, и блюдцеобразные глаза и стучащие зубы легионов демонов неизменно вставали на пути, чтобы напугать копателей с их постов и сохранить сокровища от их жадных когтей. Но, несмотря на душераздирающие ощущения, связанные с именем Кидда и его славой как пирата, он был лишь одним из последних и самых незначительных из той могучей расы морских разбойников, которые в течение долгого ряда лет в семнадцатом веке были предметом восхищения мира за свою доблесть и его ужасом за свои преступления.

Сообщество буканьеров было впервые организовано на небольшом острове Тортуга, расположенном на северной стороне Сан-Доминго, на расстоянии около двух лье от последнего. Именно на этом острове была основана первая европейская колония в Новом Свете, в год и месяц его открытия. Но хотя колония стала значительной и процветала до тех пор, пока туземцев оставалось достаточно для обработки плантаций испанцев, она не пустила глубоких корней. Численность туземцев была значительно сокращена оружием их завоевателей, а впоследствии еще быстрее уменьшалась из-за угнетения; и хотя была предпринята попытка заменить их принудительным ввозом сорока тысяч индейцев с Багамских островов, эксперимент был малоэффективен. Менее чем через полвека аборигенная раса вымерла. Страна была неописуемо прекрасна: богата своими недрами и почвой непревзойденного плодородия. Но испанец, если не ленив по природе, склонен к роскоши. Земля производила плоды горстями, и колонисты видели мало необходимости в трудовых усилиях. Соответственно, они выродились из духа и предприимчивости своих предков и впали в привычки сладострастной праздности. Сельское хозяйство было заброшено, а шахты покинуты. Удовлетворяясь лишь самым необходимым для нужд природы, они погрузились в такое состояние лени, что у многих их рабов не было другого занятия, кроме как раскачивать их в гамаках весь день напролет. Никакая колония не могла процветать, состоя из таких людей. В течение первой половины века своего существования она действительно стала значительной; но в течение столетия после этого она пришла в упадок, будучи заброшенной и, по-видимому, забытой метрополией, пока даже память о ее былом величии не была утрачена.

Наконец, около середины семнадцатого века испанцы были выведены из своего покоя. Еще в 1630 году суровость французской колониальной системы изгнала многих из самых решительных колонистов с островов, принадлежащих этой нации, особенно с Сент-Кристофера. Множество этих людей, ради неограниченного наслаждения свободой, нашли убежище в западной части Сан-Доминго, поддерживая себя охотой на дичь и дикий скот, на который они продолжали находить рынок либо в испанских поселениях, либо торгуя с судами, посещающими западное побережье с этой целью. Тем временем поборы с колонистов Сент-Кристофера и требование подчинения исключительным привилегиям побудили еще большее число людей покинуть остров и присоединиться к приключениям своих соотечественников в лесах Сан-Доминго. Эти авантюристы — многие из которых уже бродили по лесам Сан-Доминго почти полвека, время от времени увеличиваясь в числе за счет притока новых людей — в 1630 году установили свою собственную социальную и политическую систему, свойственную их сообществу. Их первоначальным призванием была охота на диких кабанов и скот, которыми изобиловал остров. К этому добавилось, в небольшой степени, занятие земледелием, а к этому, в свою очередь, более авантюрная профессия морского разбоя и пиратства. Их суда поначалу были не больше лодок, или, вернее, каноэ, сделанных из стволов деревьев — выдолбленных по образцу обычных легких каноэ наших собственных аборигенов. Но из-за размера некоторых видов деревьев, растущих в том климате, эти каноэ были способны перевозить экипажи от тридцати до пятидесяти и семидесяти пяти человек с необходимыми припасами для коротких плаваний среди Антильских островов. Поскольку у них не было женщин, как и других вытекающих из этого обязанностей, у них было принято объединяться в партнерства по двое, называемые товарищами, которые жили вместе и помогали друг другу в охоте и в домашних делах своих хижин или лачуг. Их товары были общими; и когда один из партнеров умирал, выживший становился абсолютным наследником совместного имущества — если только умерший по предварительному условию не завещал свои товары своим родственникам, возможно, жене и детям в другой стране. Они часто отсутствовали в своих жилищах на охотничьих вылазках по двенадцать месяцев и по два года подряд; но их жилища с товарами оставались в полной безопасности, ибо преступление кражи было среди них неизвестно.

Разногласия между ними возникали редко, а когда возникали, обычно улаживались без особых трудностей. Однако в упорных и серьезных случаях их споры решались с помощью огнестрельного оружия, при использовании которого соблюдались тончайшие принципы справедливости и чести. Пуля, вошедшая в спину или бок участника, служила доказательством того, что он пал от предательства, и убийца немедленно предавался смерти. Прежние законы их собственной страны игнорировались; и посредством обычного морского крещения, полученного при пересечении тропика, они считали себя изгнанными из родной страны и свободными менять свои фамилии, что многие из них и делали — заимствуя термины из характера профессии, которую они выбрали, как им было угодно. Их одеждой была рубашка и штаны, пропитанные кровью убитых ими животных, обувь без чулок, кожаный пояс, на котором висели нож и короткая сабля, и шляпа или шапка без полей. Их обычной пищей были отборные куски говядины, приправленные апельсиновым соком и душистым перцем и вылеченные дымом; хлеб они перестали употреблять, и, пока не было принято пиратство, вода была их единственным напитком. Термин «буканьеры», под которым впервые стали известны охотники, произошел от племени карибов, которых так называли из-за способа, которым они готовили мясо для еды, будь то мясо зверей или людей. Для этой цели они сооружали своего рода решетку или изгородь, состоящую из двадцати брусьев бразильского дерева, уложенных крест-накрест на расстоянии полфута друг от друга, на которую кусками укладывалось мясо военнопленных или дичи, а снизу разводился густой дым из специально подобранных горючих материалов, что придавало мясу киноварный цвет и восхитительный запах. Эти приспособления, таким образом настроенные, назывались «буканы», а процесс вяления мяса — «буканированием». Охотники, переняв этот процесс у дикарей, подобно им стали называться «буканьерами». Со временем это название стало применяться к морским разбойникам так же, как и к охотникам; и когда пиратство стало общей профессией как замена земледелию и охоте, всех стали называть буканьерами без разбора.

До значительного и внезапного увеличения их сил за счет иммиграции с Сент-Кристофера около 1660 года буканьеры захватили Тортугу, географическое положение и характер которой хорошо подходили для их коммерческих и пиратских целей. Этот маленький остров был занят несколькими испанцами еще в 1591 году; но их число было столь мало, что они не мешали целям буканьеров, в то время как его скалистое строение предоставляло особые возможности для обороны в случае нападения.

Значительно возросшая численность буканьеров в конце концов пробудила колониальных сластолюбцев Испании к осознанию опасности. Было замечено, что в то время как колонисты вымирали, преступники становились столь грозными по своей численности, что вскоре могли бы вступить в борьбу за господство над самим островом Эспаньола. Поэтому они начали войну против них и, будучи не в силах вести ее с достаточной энергией самостоятельно, призвали на помощь войска с других испанских островов, а также с континента. С этими вспомогательными силами варваров преследовали с большой суровостью, и многих из них перебили. Обнаружив, что их преследуют таким образом, преступники объединились для взаимной обороны. Их занятия часто требовали от них разделяться в дневное время; но они собирались в значительном количестве ночью; и если кто-то отсутствовал, велись усердные поиски, пока их судьба не была выяснена. Если он возвращался с долгой охоты, это было хорошо. Если нет — если обнаруживалось, что он пал жертвой испанцев или был взят в плен — его потеря вознаграждалась ужасной местью. Все испанское предавалось уничтожению, без различия возраста и пола. Но в этой партизанской войне буканьеры сохраняли решительное преимущество. Когда их слишком сильно прижимали, они могли бежать к своим каноэ или судам, как их называли, и спастись на Тортугу; а если испанцы преследовали их туда в силах, слишком мощных для открытого боя, они возвращались обратно на свой главный остров. Отчаявшись наконец в успехе этого способа ведения войны, испанцы решили победить разбойников, уничтожив их средства к существованию. Для этой цели, путем общей охоты по всему острову, дикие быки были перебиты, и стада скота, ранее бродившие по лесам, были вследствие этого сокращены столь быстро, что буканьеры сочли необходимым сменить занятие — основать поселения и обрабатывать земли. Более двух тысяч из них собрались на Тортуге, где было начато выращивание сахара и табака; но более общим и прибыльным занятием стало пиратство. У них еще не было судов крупнее уже упомянутых лодок и каноэ, но с их помощью им удавалось плавать по морям Вест-Индии, заходя в безопасные места убежища среди мелких островов или рифов, по своему желанию.

Сообщество стало теперь столь большим, в 1660 году, что нечто вроде порядка и управления стало казаться необходимым даже самим буканьерам; и они соответственно послали к губернатору Сент-Кристофера за губернатором. Просьба была охотно удовлетворена, и М. ле Пассер был назначен на эту должность. Он немедленно отправился на Тортугу с кораблем вооруженных людей и припасами; принял командование и немедленно начал укреплять остров — работа, которой природа в значительной степени способствовала особым строением некоторых скалистых обрывов. На одной высокой скале, недоступной со всех сторон, кроме как по лестницам, была пещера, достаточно большая для гарнизона в тысячу человек, с обильным источником, бьющим из скал. Этот пост был захвачен и обеспечен провизией. Дважды испанцы вторгались к ним с Эспаньолы, но были отбиты — в последний раз с ужасной резней. Захватчиков было восемьсот человек. Они захватили еще более высокую точку скалы, чем естественная крепость, занятая буканьерами, на которой они пытались установить свои пушки, чтобы лучше выбить врага. Время, выбранное для вторжения, было таким, когда большое количество флибустьеров было в море. Эти, однако, внезапно вернувшись ночью, взобрались на гору по пятам испанцев и атаковали их с такой яростью, что заставили их сотнями бросаться со скалистых парапетов в долину внизу, отчего их тела разбивались вдребезги. Те, кто не погиб от падения, были преданы мечу; и немногие или никто не вернулся, чтобы пересказать эту кровавую историю.

Эта злополучная экспедиция была последней, отправленной с Сан-Доминго против буканьеров, которые с тех пор стали хозяевами и полноправными владельцами Тортуги. И буканьеры больше не состояли исключительно из предприимчивых французов. Видения золотых городов в Новом Свете витали перед глазами англичан еще за столетие до этого, и их не смогли затмить даже явные неудачи сэра Уолтера Рэли в правление Елизаветы и Якова. Действительно, экспедиции доблестного рыцаря, сколь бы бесполезными они ни были для него самого, возможно, надолго подогревали алчность его соотечественников, поскольку некоторые офицеры сэра Уолтера свидетельствовали, что они в самом деле видели золотой город. Великий современник сэра Уолтера, сэр Фрэнсис Дрейк, совершив множество набегов на испано-американское побережье, вернулся в Англию с огромным количеством сокровищ. Экспедиции как сэра Фрэнсиса, так и сэра Уолтера носили характер, граничащий с пиратством; и в ту романтическую эпоху отчаянным головам не казалось, что они сильно выходят за рамки этих примеров, когда искали счастья в Новом Свете, даже объединяясь с буканьерами Тортуги. Как бы то ни было, Англия, Голландия и другие европейские государства поставляли множество безрассудных и отважных новобранцев в армию флибустьеров, и их пиратство росло вместе с их числом. Формально они направляли свои действия только против торговли Испании, с которой находились в прямой войне и чьи галеоны с континента, груженные продуктами рудников, служили золотым стимулом для храбрецов. Но какими бы добродетельными в этом отношении ни были намерения морских разбойников, не всегда страдали именно торговые суда Испании, поскольку из-за «несовершенства органов зрения» или по какой-то иной причине «они не всегда могли отличить флаги разных наций». В результате страдали не только испанцы, а для награбленного легко находились рынки сбыта на французских и английских островах, особенно на Ямайке, которую Англия отвоевала у Испании в 1655 году. Этот последний остров был, по сути, их главным складом; ибо хотя британское правительство, как при Протекторате, так и после, пыталось направить внимание ямайских колонистов на земледелие, эти попытки полностью провалились по той причине, что буканьеры, сделав остров своим главным пристанищем, ввозили такие огромные сокровища, что жители без особого труда наживали значительное состояние и презирали более честные занятия, требующие честного труда. Население быстро росло и через несколько лет достигло двадцати тысяч человек, единственным источником существования которых были буканьеры.

До сих пор Франция не признавала своими подданными бродячих охотников на скот на острове Эспаньола; но после того, как они основали поселения и так прочно утвердились на Тортуге, Французская Вест-Индская компания взяла их под защиту лилий, и мсье Ожерон, «человек честный и рассудительный», был прислан из метрополии, чтобы управлять ими. С прибытием нового губернатора семейные отношения буканьеров претерпели существенные изменения, ибо он привез с собой много женщин — подходящих особ, учитывая прошлую распущенность их жизни, чтобы сожительствовать с обитателями Тортуги. Но буканьеры не были привередливы в выборе жен, и история не дает нам оснований полагать, что хоть одна покинутая девица осталась без мужа. «Я ничего не спрашиваю о твоем прошлом», — говорил буканьер красавице, которой делал предложение. — «Если бы кто-то захотел тебя там, откуда ты пришла, ты бы сюда не приехала. Но раз ты тогда не принадлежала мне, то все, что ты делала, не было для меня позором. Дай мне слово на будущее, а я прощу тебе прошлое». Затем, ударив по стволу своего ружья, он добавлял: «Если ты изменишь мне, оно не изменит».

Тем временем буканьеры, становясь с каждым днем все сильнее, расширяли свои замыслы и проводили операции с такой дерзостью и успехом, что стали ужасом морей. Пока их флот состоял только из лодок и каноэ, но они, как уже говорилось, были такого размера, что могли вместить от пятидесяти до ста человек каждая. Они нападали не только на торговые суда, но и на военные корабли с беспримерной в истории человечества отвагой. Размер корабля или его вооружение не имели значения. Они не тратили время на расчет шансов. Их неизменной практикой было брать призы на абордаж. Их лодки двигались со скоростью стрелы. Как только они сцеплялись с судном, оно было обречено на захват, ибо их натиск был отчаянно яростным и неотразимым. Испанское правительство горько жаловалось Англии и Франции на бесчинства пиратов, подавляющее большинство которых были урожденными подданными этих наций. Ответы обеих стран, однако, были одинаковыми: что эти пиратские акты совершались буканьерами не как их подданными, и испанскому послу сообщили, что его господин может поступать с ними так, как сочтет нужным. Вследствие сделок буканьеров с жителями Ямайки Англия пошла дальше и фактически сместила губернатора этой колонии. Но, с попустительства гражданских властей или нет, общение между пиратами и населением продолжалось без серьезных перерывов. Некоторые буканьеры, впрочем, притворялись, что имеют патенты как от французов, так и от голландцев, но это был лишь предлог. Их власть была, по правде говоря, не чем иным, как тем, что моряки обычно шутливо называют «патентом от Папы». Тем не менее они делали вид, что считают себя в состоянии законной войны с Испанией, на том основании, что испанцы лишили их привилегий охотиться в лесах и ловить рыбу в водах Сан-Доминго, тем самым лишив их осуществления того, что они называли своими законными правами. Что касается жестокостей, которые они часто причиняли пленным, попадавшим им в руки, то в свое оправдание они ссылались на те злодеяния, которые завоеватели испанской Америки чинили над местными жителями. Ужасные жестокости Кортеса и Писарро знакомы каждому изучающему историю. «Однажды, — говорит Лас Касас, рассказывая о завоевании Нового Света, — я видел, как четырех или пять главных индейцев зажарили живьем на медленном огне; и когда несчастные жертвы испускали ужасные вопли, это потревожило коменданта во время сиесты, и он отдал приказ задушить их; но дежурный офицер не стал этого делать, а, заткнув им рты кляпами, чтобы не было слышно криков, сам раздул огонь и жарил их не спеша, пока они не испустили дух». Завоеватели прибегали к этим ужасным казням под маской религиозного рвения, но в действительности для того, чтобы заставить бедных несчастных раскрыть тайные хранилища своих сокровищ. Примеры такой же изощренной жестокости, от созерцания которой содрогается человечество, отмечены в истории буканьеров. Их мотивы были теми же, что управляли поведением Кортеса; и они тоже находили успокоение для своей совести, убеждая себя, что они уполномочены как суд отмщения — инструменты карающего правосудия в руках Провидения — наказывать испанцев за безжалостные жестокости, практикуемые над невинными мексиканцами. И здесь можно отметить еще один необычный факт в истории буканьеров. После того как их сообщество консолидировалось, а управление в некотором роде систематизировалось, как ни странно, несмотря на их убийственную профессию, были введены обряды христианской религии, чтобы освятить их зверства. «Они никогда не приступали к трапезе, не признав торжественно свою зависимость от Подателя всех благ». В своем ослеплении, всякий раз, когда они отправлялись в какую-либо экспедицию, они имели обыкновение призывать на ее успех благословение Небес; и они никогда не возвращались из грабительского набега, не воздав благодарность Богу за свою победу. «При появлении корабля, который они намеревались атаковать, они возносили горячую молитву об успехе; и когда конфликт заканчивался в их пользу, их первой заботой было выразить свою благодарность Богу битв за победу, которую Он позволил им одержать».

Первым предводителем буканьеров после их сосредоточения на Тортуге, чьи дела отчаянной доблести «обрекли его на вечную славу», был Пьер Ле Гранд, уроженец Дьеппа в Нормандии. Венцом его пиратской карьеры стал захват корабля вице-адмирала, сопровождавшего флот испанских галеонов, недалеко от мыса Тибурон, на западной стороне Сан-Доминго — акт, совершенный с помощью одной лодки, укомплектованной всего восемнадцатью людьми и вооруженной не более чем четырьмя небольшими артиллерийскими орудиями. Да и последние не пригодились, так как корабль адмирала был взят на абордаж с помощью одного лишь холодного оружия и пистолетов. Ле Гранд так долго был в море, не встречая ни одного судна, стоящего захвата, что его запасы подходили к концу; а его команда, измученная голодом и размышлявшая о своих неудачах, была в отчаянии. В таком положении они заметили испанца под флагом вице-адмирала, отделившегося от остальной флотилии. Несмотря на огромное неравенство сил, Ле Гранд решил захватить его, и его команда поклялась стоять за него до конца. Лодка пиратов была замечена испанцем во второй половине дня, и адмирала предупредили о том, что это может быть за судно; но он пренебрег предупреждением, глядя на кажущееся жалким суденышко с презрением и не приняв никаких мер предосторожности. В сумерках пираты подошли к борту его корабля. Как уже отмечалось, команда Ле Гранда поклялась стоять за своего капитана; но чтобы отрезать все пути к отступлению в случае поражения и тем самым заставить их сражаться с большей отчаянностью, их предводитель в тот момент, когда они карабкались на борт корабля, приказал внезапно пробить дно лодки и потопить ее. Действительно, абордаж испанца был ускорен необходимостью прыгать со своего собственного судна, уже тонувшего под ними. При таких обстоятельствах абордаж был настолько стремительным, что испанцы были полностью застигнуты врасплох; настолько, что, когда пираты ворвались в большую каюту, они застали капитана с несколькими собутыльниками за игрой в карты. Воскликнув, что его нападавшие должны быть дьяволами, командир, с пистолетом у груди, был вынужден немедленно сдаться. Тем временем часть нападавших овладела орудийной комнатой, захватила оружие и перебила всех, кто сопротивлялся. Этот энергичный штурм вскоре привел к сдаче корабля на милость победителя. Он оказался богатым призом; и с пленными обращались мягко, что не всегда было правилом, принятым у буканьеров, когда они были разочарованы размером ожидаемой добычи. Многие команды были вынуждены платить своими жизнями за бедность своих грузов. В данном случае Ле Гранд оставил для своей службы тех из матросов, кто ему был нужен, а высадив остальных на берег, направился во Францию со своим призом, где и остался, так никогда и не вернувшись в Америку.

Успех этого подвига и богатая награда, которой он увенчался, сразу же подогрели алчность тортуганцев и зажгли их сердца честолюбивым желанием подражать храбрости Великого Петра. Те, кто еще занимался земледелием или другими честными занятиями, сразу же бросили их и занялись более заманчивым ремеслом пиратства. Будучи не в состоянии строить суда крупнее лодок или ботов, использовавшихся в то время, они вели в них войну против небольших судов Испании, занятых в каботажной торговле и в перевозке кож и табака с жителями Ямайки. Захваченные таким образом суда заменяли их собственные меньшие плавсредства, с помощью которых они вскоре смогли совершать более длительные плавания и добираться до побережий испанского материка. В Кампече и других пунктах они находили много торговых судов, а часто и корабли большого водоизмещения. Два из этих коммерческих судов они захватили, а также два больших вооруженных корабля, все груженные серебром, в порту Кампече, куда они смело вошли для этой цели, и с триумфом отплыли на них к Тортуге. Такие богатые доходы значительно увеличили богатство острова; и каждый дополнительный захват позволял им увеличивать свой флот, пока через два года после последнего достижения Пьера Ле Гранда у пиратов был флот, очень хорошо укомплектованный и оснащенный, из более чем двадцати кораблей разного размера. С такой силой, состоящей из людей самой отчаянной судьбы и бесстрашного мужества, торговля Испании с ее колониями в Центральной и Южной Америке была за несколько лет почти полностью уничтожена. Корабли, направлявшиеся из Европы в колонии, редко подвергались нападениям пиратов, которые предпочитали нападать на них, когда они были гружены драгоценными металлами, которые Испания в своей алчности перевозила домой — не предвидя, что этим самым процессом она постепенно приближает свою собственную национальную гибель. Иногда флоту галеонов под сильной охраной удавалось совершить обратный рейс; но одиночный корабль, какой бы силы или мощи он ни был, редко избегал бдительности пиратов. Они следовали за такими флотами, которые, по их мнению, было небезопасно атаковать, и медленно идущий или отставший корабль неизбежно захватывался. Настолько дерзкими были эти разбойники, что еще до того, как они смогли получить судно поменьше, команда из пятидесяти пяти человек на одном из больших каноэ вошла в Южный океан и проследовала вдоль побережья континента на север до самой Калифорнии. На обратном пути они вошли в один из портов Перу и захватили корабль, груз которого оценивался в несколько миллионов. Их каноэ было затем обменено на благородный приз, на котором они триумфально вернулись.

Подготовка к их экспедициям проводилась с величайшей тщательностью, а статьи соглашения всегда тщательно записывались и подписывались; и сделки разбойников между собой обычно характеризовались самой щепетильной честностью. Что касается их провизии, то пайки распределялись дважды в день — офицеры, от высшего до низшего, питались не лучше, чем простой матрос. Было точно оговорено, какие суммы денег или какие пропорциональные суммы должен получить каждый человек, участвующий в плавании, с пониманием, конечно, «нет добычи — нет оплаты». Командиры кораблей часто были их владельцами. Иногда они принадлежали компании авантюристов на борту. В других случаях они фрахтовались для службы частных лиц или компаний на берегу. Первое условие, следовательно, при организации плавания касалось компенсации, которую должен получить владелец или владельцы корабля, составлявшей обычно одну треть продуктов круиза. Если лодка или судно, на котором впервые предпринималось предприятие, было общей собственностью команды, первое захваченное судно отдавалось капитану с одной долей полученной добычи. В случаях, когда капитан владел и снаряжал первоначальное судно, первый взятый корабль принадлежал ему с двойной долей награбленного. Хирургу полагалось двести крон на его аптечку и одна доля призов; и тот, кому посчастливилось заметить корабль, который был захвачен, получал награду в сто крон. Тариф компенсации за ранения также корректировался в зависимости от большей или меньшей тяжести ран, которые они могли получить. Например, компенсация за потерю правой руки составляла шестьсот песо, или шесть рабов в качестве эквивалента; за левую руку — пятьсот песо, или пять рабов; за потерю правой ноги — пятьсот песо, или пять рабов; за глаз — сто песо, или одного раба; за потерю пальца — столько же. Требования такого характера выплачивались в первую очередь по окончании плавания из общего фонда призовых денег. Командиру экспедиции полагалось пять долей рядового матроса; а младшие офицеры делили пропорционально своему рангу. Остаток добычи затем делился с точной справедливостью между командами, от высшего до низшего матроса, не исключая юнг. Некоторые обязанности последних были своеобразными. Например, когда пираты захватывали судно лучше своего, они перебирались на него, оставляя юнг последними покинуть покинутое судно, после того как подожгут его. Фаворитизм никогда не имел никакого влияния на распределение добычи, которое жестко решалось по жребию — жребий тянули как за мертвых, так и за живых. Доли за мертвых отдавались их выжившему товарищу; или если товарищ также был убит, доля отправлялась семье покойного. Если у них не было семей, то деньги, серебро или другие товары, которые принадлежали бы им, распределялись среди бедных или благочестиво жертвовались церквям, которые должны были молиться за души тех, от чьего имени были сделаны пожертвования. Эти выплаты мертвым и раненым считались долгами чести — такими, которые брокеры Уолл-стрит отметили бы как «конфиденциальные». Их общение друг с другом было отмечено вежливостью и добротой. Они, конечно, растрачивали свои деньги, сойдя на берег, во всевозможных разгулах и с безрассудством, которое всегда характеризовало моряка. Тем, кто нуждался, они жертвовали свободно; и добрые услуги человечности между собой легко обменивались. В обычных случаях их пленные освобождались, за исключением тех, кто был нужен для их собственной помощи; и они обычно отпускались через два или три года. Всякий раз, когда они нуждались в припасах, они высаживались на островах и взимали поборы с населения — плантаторов и рыбаков. Зеленые черепахи, однако, среди Флорида-Кис, поставляли большую часть их пищи; и предполагается, что они стали такими же знатоками в черепашьем деле, как корпоративные пираты современности.

Настолько сильно была подорвана торговля Испании в этих морях под своим собственным флагом, несмотря на военные корабли, неоднократно посылаемые для ее защиты, что в надежде обмануть разбойников стали прибегать к иностранным флагам. Но хитрость не удалась. Два предводителя буканьеров, Мишель де Баско и Бруаж, получив сведения, что груз большой ценности был отправлен под голландским флагом в Картахену на двух кораблях, гораздо больших, чем их собственные, смело вошли в гавань, захватили оба и разграбили их, забрав сокровища. Голландские капитаны, раздосадованные тем, что их победили суда меньшего размера, сказали одному из пиратских предводителей, что если бы он был один, то не осмелился бы так на них напасть. Буканьер высокомерно вызвал голландца сразиться снова, оговорив, что его союзник будет держаться в стороне от боя, и что если голландец победит, оба пиратских судна станут его. Вызов, однако, не был принят. В другой раз, когда Баско и два других предводителя, по имени Жонке и Лоран де Графф, крейсировали перед Картахеной на трех посредственных судах, два испанских военных корабля вышли, чтобы атаковать их. Результатом стал захват обоих последних пиратами, которые оставили корабли себе, но великодушно отправили команды на берег, делая вид, из-за легкости, с которой они были побеждены, что смотрят на них с полным презрением.

Был еще один пиратский предводитель, чье имя выделяется жирным шрифтом из-за его позорных жестокостей, даже среди кровавых записей буканьеров. Он был голландцем по рождению, поселившимся в Бразилии во время оккупации этой страны Соединенными провинциями. После восстановления португальцев в своих бразильских владениях этот кровавый негодяй отступил на Ямайку. Поскольку его имя не было известно, он получил прозвище Рок Бразилиано, под которым был известен с тех пор. Очень скоро после прибытия на Ямайку он присоединился к пиратам, сначала в качестве обычного матроса, и проявил себя настолько хорошо, что за короткое время завоевал уважение и привязанность своих товарищей. Мятеж, вспыхнувший на борту судна, на котором он находился, вызвал разделение команды; второе судно было захвачено частью из них, и Бразилиано был выбран предводителем. Он продолжал свою карьеру с переменным успехом и самой ужасающей жестокостью. Его ненависть к испанцам была чрезвычайно горькой, и при высадке в испанских поселениях для добычи провизии он часто жарил жителей живьем, если они не появлялись по его приказу. В одном из своих круизов у побережья Южной Америки он потерпел кораблекрушение, и его судно было потеряно. Спасаясь на берег с командой всего из тридцати человек, он был преследуем отрядом из ста испанских кавалеристов. На них он повернул и разбил их с ужасной резней, с ничтожными потерями для себя. Оседлав лошадей убитых, Бразилиано продолжил свой путь вдоль побережья, пока, наткнувшись на несколько лодок из Кампече, которые он захватил, не взял курс на Ямайку, захватив по пути еще один корабль, груженный товарами и большой суммой денег в песо. Оставаясь на берегу достаточно долго, чтобы растратить свою добычу в обычном кругу пьянства и разврата, которые характеризовали буканьеров, когда они не были в море, Бразилиано и его товарищи снова вышли в море, направив свой курс к своим старым местам около Кампече. Вскоре после прибытия, осматривая порт в небольшой лодке, чтобы высмотреть, какие корабли предлагают призы, он был захвачен и брошен в тюрьму. Испанские власти решили казнить его; но вследствие предупреждения, что ужасная месть будет обрушена на всех испанских пленных, попадающих в руки пиратов, в случае его наказания, этот ужасный злодей был освобожден под залог его собственной клятвы, что он немедленно оставит свою профессию. Но прежде чем он достиг Ямайки на обратном пути, он захватил еще один приз; и после того, как доходы от него были потрачены на все виды разврата, он снова вышел в море, совершая большие грабежи и жестокости, чем когда-либо.

Ямайка, хотя и была британским владением, как мы видели, долгое время предоставляла рынок для пиратов, со временем стала таким же пристанищем, как и Тортуга. Богатства в огромных количествах ввозились на этот остров пиратами и оттуда распространялись среди других вест-индских владений, британских и французских. Распущенность буканьеров была безгранична, и их обагренные кровью трофеи разбрасывались с невероятным расточительством. Действительно, казалось, они не знали, как потратить свои деньги достаточно быстро. Их капитаны, как известно, покупали бочки вина, ставили их на улице, выбивали дно и заставляли каждого прохожего пить; и упоминается один, который, вернувшись из экспедиции с тремя тысячами долларов в кармане, был продан в рабство три месяца спустя за долг в сорок шиллингов. Если их предупреждали об их безрассудной трате денег, их ответом было то, что их жизни не похожи на жизни других людей. Хотя они живы сегодня, они могут быть мертвы завтра, и поэтому для них было глупо копить свои сокровища. «Живи сегодня», — был их девиз, — «завтра само позаботится о себе». Те, следовательно, кто сегодня стоил миллионы, ограбленные куртизанками и обобранные за игорным столом, часто через неделю оставались без гроша — без одежды и даже без предметов первой необходимости. У них, следовательно, не было иного выбора, кроме как вернуться в море и взимать новые взносы, чтобы растратить их, как и прежде.

Но торговля Испании с ее колониями была разрушена. Потерпев неудачу в своих усилиях покорить буканьеров и обнаружив, что они так прочно обосновались, что бросают вызов любой силе, которую она могла послать против них, и устав делать так много поставок, как говорится, прямо в их руки, Испания распустила свой торговый флот и закрыла свои южноамериканские порты в надежде — как оказалось, тщетной — что когда ресурсы пиратов в открытом море будут отрезаны, их заведения будут неизбежно разрушены, а сами флибустьеры рассеются. Но событие было совсем иным. Как только эти алчные и дикие люди убедились, что больше нет галеонов с ее слитками, которые можно было бы захватить, они сосредоточили свои силы с решимостью ударить ближе к самим рудникам. Поэтому мощные экспедиции были открыто организованы на Ямайке и в других местах с целью совершения десантов на города и поселки испанского материка. Искушения для такого курса были действительно сильны; и испанцы своим показным блеском существенно способствовали собственной гибели. Например, в городе Лима в 1682 году, по случаю публичного въезда вице-короля, улицы были буквально вымощены слитками серебра на сумму семнадцать миллионов фунтов стерлингов! «Какой прекрасный приз», — восклицает «Лондон Таймс», — «для нескольких честных морских волков!» Затем великолепие и пышность их церквей, украшенных огромными золотыми и серебряными изображениями, распятиями и подсвечниками, а нередко и большими алтарями из массивного серебра, стали объектами благоговейного внимания. Не преминули пираты явиться и перед каждой доступной святыней; ибо, по правде говоря, они пронеслись по обширной центральной части континента от Флориды до Перу, грабя и опустошая самые густонаселенные регионы и самые богатые города — встречая, к тому же, меньше сопротивления, чем сопровождало марш Кортеса и Альварадо при завоевании. Их визиты были внезапными, и куда бы они ни наносили удары, они падали как удар молнии. Следствием этого стало то, что ужас людей на суше стал таким же великим, как их страх на океане. Большие дороги опустели; и земли пахались не больше, чем море.

ВИРДЖИНИЯ.

(ПО МОТИВАМ КАРТИНЫ Дж. МАКЭНТИ.)

«Дерево лишилось своих цветов,... Но сок остался, — и семя мы находим, Посеянное глубоко даже в лоне Севера; Так горькая весна принесет менее горький плод». Чайльд-Гарольд.

Бледно и жутко мерцают торжественные сумерки в унылом небе, Темные тени становятся глубже, печальные ночные бризы проносятся мимо, Вздыхая среди безлистных кустов, склонившихся над угрюмым потоком, Рыдая среди опаленных огнем руин, мрачно возвышающихся на фоне отблеска Диких неземных сумерек. В дрожащем вечернем воздухе Безрадостно лежат мрачные луга — упадок и разорение повсюду! Далеко простирается широкая равнина, темной и пустынной она лежит Под содрогающимися ветрами, что шепчут, под мерцанием небес; Прислушайся к полноводной реке, как она стонет в своем течении, Среди упавших арок моста, под низко склонившимися кустами, Теперь не нарушаемая рябью, текущая безмолвно и тихо, Она снова отдает небесам сумеречное мерцание, бледное и холодное. Там, где кукуруза когда-то волновалась в красоте, своим ярким богатством сияющих листьев, Сверкая в славе полудня, шелестя в летние вечера, Когда шепчущий ветер проносился над ней, склоняя низко каждую увенчанную кисточкой голову, Под мягким и мерцающим сиянием, проливаемым летней луной — Там никакой плуг не проложит свою борозду — пустошью лежит солнечный луг, И никакое зерно не будет махать своими косами на проносящихся мимо ветрах. Там, где среди шепчущих лесов когда-то падал смеющийся солнечный свет, Упавшее дерево и почерневший пень теперь рассказывают унылую историю О горе и запустении, омрачающих печальную Вирджинию, От рокового Раппаханнока до увенчанного фортами берега Потомака, Рассказывают историю о опечаленных очагах, о безутешных сердцах, что скорбят каждый день О горячо любимых, пораженных, раненых, умирающих, далеко отсюда. Проснись, Вирджиния! от своего сна, от своей дикой и предательской мечты; Проснись! и приветствуй верных северян, звон сабель и блеск штыков; Отбрось лязгающие оковы, что все еще эхом отдаются на твоей земле, Научи своих сыновей, что никакое бесчестие не пристает к мужественному, честному труду: Так снова твое дерево расцветет, прекраснее, сильнее, чем прежде, И Божий мир почиет на тебе, над твоими истерзанными полями будет парить.

ПОСЕЩЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ АКАДЕМИИ ДИЗАЙНА.

АПРЕЛЬ, 1863.

Мы помним, как много лет назад перешли прямо из галереи картин Дюссельдорфа, тогда недавно открывшейся в Нью-Йорке, в зал Национальной академии. Контраст для любителя своей страны был болезненным. Иностранная школа обладала зрелостью дизайна и точным, хотя во многих случаях несколько манерным и искусственным исполнением. Родная коллекция демонстрировала бедность концепции, а также резкость и грубость в исполнении, печально обескураживающие того, кто хотел бы видеть прогресс изобразительного искусства в равной мере с более материальными элементами цивилизации. С того времени, однако, год за годом искусство живописи, по крайней мере, неуклонно продвигалось вперед, свет гения был дарован, чтобы возникнуть среди нас, наши художники, жившие в чужих землях, вернулись, чтобы найти благоприятную атмосферу под родным небом, и, что касается пейзажа, нам теперь нет нужды избегать сравнения с лучшими картинами, созданными за рубежом. Наша школа — оригинальная, ибо наши художники обратились к великому учителю, Природе, которая показала им без ограничений яркое солнце, светящееся небо, жемчужные рассветы, туманные полдни, пылающие закаты, мерцающие сумерки, золотые луны, катящиеся туманы, фантастические облака, лесистые холмы, покрытые снегом вершины, волнующиеся хлебные поля, первобытные леса, нежную весеннюю листву, великолепные осенние краски, величественные водопады, прыгающие ручьи, благородные реки, чистые озера, тенистые лощины, покрытые лишайником скалы и разнообразные морские побережья этого западного континента. Здесь нет недостатка в разнообразии, здесь есть исследования в единстве, как простые, так и сложные, и здесь тоже даже цивилизованный человек не обязательно должен быть неживописным; свидетельствуют «Траппер» Лонта Томпсона, кусочки окаменевшей истории Роджерса или яркие изображения Истмана Джонсона сцен, знакомых нам всем. У нас нет причин следовать по какой-либо проторенной, избитой колее, но, в рамках необходимых ограничений здравого смысла, хорошего вкуса и уроков природы, мы можем блуждать, куда бы ни повел нас склад наших дарований. Мы можем выбирать сенсационные сюжеты, поразительные контрасты, с Черчем, следовать изысканным узорам тени, горной вершины и покрытой папоротником скалы, с Бирштадтом, познавать тайны сокровенных душ животного мира с Бирдом, наслаждаться прохладной атмосферой и прозрачными водами с Кенсеттом, писать светом с Гиффордом, поэзией с МакЭнти или с Уиттриджем искать спокойные регионы лесной тени или тихого интерьера.

При изучении каждого произведения искусства мы находим три вопроса, которые следует задать: есть ли ему что сказать; стоит ли это что-то того, чтобы быть сказанным; хорошо ли это сказано? В живописи, поэзии, музыке, скульптуре и архитектуре должны быть даны удовлетворительные ответы, иначе разум отказывается признать рассматриваемую работу соответствующей условиям, необходимым для совершенства в ее индивидуальном диапазоне. Слишком часто никчемность смысла скрывается под изысканным исполнением, что является самой опасной формой отклонения от истинных принципов искусства, особенно в эпоху, когда материальное получает чрезмерную долю внимания, а дух подвергается столь многим рискам быть замененным фальшивым, внешним блеском. Достойная, благородная или красивая идея, облаченная в соответствующую форму, является, таким образом, ядром каждого художественного произведения; и хотя многое, фундаментальная идея которого не является ни достойной, ни благородной, ни красивой, иногда вызывает восхищение, впечатление в целом болезненно, как если бы изысканная дикция и завораживающее красноречие лились с уст человека гениального, спорящего в деле нечестивом и пагубном для лучших интересов человечества.

Несмотря на со вкусом и рассудительно выполненную развеску картин в выставочном зале, № 625 Бродвей, достаточно беглого осмотра, чтобы убедиться, что потребности в свете и пространстве требуют возведения здания, специально приспособленного для целей академии дизайна, и мы надеемся, что фонд товарищества вскоре оправдает начало этого важного предприятия.

Первая картина, которая бросается в глаза при входе, — это «Вспугнутые олени» У. Х. Бирда, N. A. (№ 197). Это благородное изображение — такие статные формы, великолепные позы и выразительные глаза! Этот художник не довольствуется тем, что дает нам цвет, форму и каждый волосок в точности, но мы смотрим через глаза существ в глубины их бытия. Его животные любят, боятся, удивляются — короче говоря, способны на все многообразные чувства, присущие животному миру. Кто может сказать, сколько из этого творения суждено погибнуть навсегда! Жест пятнистого олененка кажется достаточным основанием для того, чтобы Господь любви однажды даровал счастье и безопасность в обмен на опасения и боль, перенесенные здесь, внизу, особенно если действительно грех человека является моральной причиной скорбей, присущих низшим существам. Во всяком случае, животные Бирда настолько наделены индивидуальными характеристиками, что мы делаем их личными друзьями, которые никогда не умрут, пока жива наша память. Трава на переднем плане нежно проработана, и вся картина проповедует впечатляющую проповедь.

№ 151. «Осенний вечер» — Режис Жинью, N. A. Эта картина не удовлетворяет нас так полно, как другие, которые мы видели у того же художника. Общий эффект кажется нам несколько искусственным, свет не падает ясно с неба, а как будто через призмы или цветное стекло. Мы видели внутреннюю часть раковины или край белого облака, обращенный к солнцу, сверкающий похожими оттенками, очень красивыми для небольшого объекта, но лишенными достоинства и покоя для целого пейзажа. Мы с большим удовольствием вспоминаем «Осень в Вирджинии» Жинью, а его картина «Ниагара при лунном свете» произвела на нас гораздо более величественное впечатление от великого водопада, чем знаменитое дневное изображение Черча. Когда мы смотрели, мы вспоминали одну ночь, когда луна стояла полная на небесах, яркие лунные дуги играли у наших ног, и, поднявшись на башню, мы смотрели вниз в кажущуюся бездонной пропасть, темную от облаков тумана, кипящую, пенящуюся и грохочущую. Мы содрогнулись и поспешили вниз по узкой лестнице, чувствуя, что вся природа должна быть быстро втянута в ужасный вихрь, а мы стать лишь атомом среди хаоса. Картина вызвала у нас дрожь, и мы признали силу художника.

№ 90. «Гора Мэнсфилд, закат» — С. Р. Гиффорд, N. A. Славная история, славно рассказанная! «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь. День дню передает речь, и ночь ночи открывает знание. * * * Он поставил в них жилище солнцу, и оно * * * радуется, как исполин, пробежать поприще: от края небес исход его, и шествие его до края их, и ничто не укрыто от теплоты его». Этот художник, кажется, буквально окунул свою кисть в свет, чистый свет. Мы помним детскую книгу под названием «Ловушка для солнечного луча»; такой ловушкой должен обладать Гиффорд; он, несомненно, хранит тюбики, наполненные настоящими лучами, которыми заливает холст и преображает самый простой сюжет. Здесь у нас гора, озеро, немного неба, облака и заходящее солнце — но какое восхитительное сочетание! Картина кажется довольно освещающей ту часть галереи, в которой она помещена. Если бы художник жил в старые времена, его могли бы преступно устранить из-за его секрета, но нынешняя эпоха кажется более щедрой, и его коллеги с удовольствием хвалят и чтят его гений. Мы находим от той же руки «Каутерскилл Клов» (№ 15) — поток золотых лучей, изливающийся на горную лощину с расколотыми склонами, осенней листвой и крошечным ручьем; приближающийся шторм заслоняет, но не скрывает далекие холмы. Смелое изображение — но очень красивое и верное характеру пейзажа, который оно представляет. Есть также воспоминание о нынешней войне («Балтимор, 1862 — Сумерки», № 409) и одно о заграничных путешествиях («Комо», № 385), одинаково напоминающие — не краску — а настоящую, пульсирующую атмосферу.

№ 49. «Гора Тахавас, Адирондак» — Дж. МакЭнти, N. A. Картина великой простоты и величия, и та, на которую мы никогда не устали бы смотреть, ожидая, пока опаловые огни рассвета углубятся в полную славу дня. Это, как и все работы МакЭнти, которые нам посчастливилось видеть, несет на себе отпечаток души поэта. Смутное стремление к регионам бесконечного, меланхоличное воспоминание о каком-то непреходящем горе, нежное воспоминание о сценах, характерных для определенных сердечных времен года, туманное предчувствие грядущей зимы, задержка на последнем умирающем часе дня, предзнаменование грядущих штормов или лотосоподобная мечта у какого-нибудь тихого озера — вот темы, которые можно развить из многих его концепций. Увы, «Вирджиния» (№ 218), мать президентов и кормилица Союза! Может ли это быть действительно ее небо, которое светит так жутко и странно над пустынными равнинами, сквозь сломанные стены и разбитые балки, и темнеет, когда съеживается в ужасе от сломанного моста, когда-то перекинутого через залитые кровью воды рокового ручья? № 233 — это «Сумерки», № 58 — «Октябрь на Гудзоне», а № 171 — «Поздняя осень» того же художника, все отличные образцы его нежного и поэтического способа обращения с сюжетом. Глядя на одну из его картин, мы больше думаем о содержании, чем о манере, и, хотя последняя тщательно правильна, разум часто слишком наполнен эмоциями, чтобы заботиться о том, чтобы вникать в самые детали, чье тонкое исполнение так мощно помогло произвести общий эффект.

№ 123. «Утро в Белых горах» — Дж. Ф. Кенсетт, N. A. Отлично во всех отношениях, с кристальной водой, живыми скалами и розовыми утренними облаками.

№ 74. «Побережье, Маунт-Дезерт» — Ф. Э. Черч, N. A. Загадка. Мы рады еще раз приветствовать в публичной галерее значительную работу этого широко известного и высоко ценимого художника. В последнее время выставка таких работ (насколько нам известно) неизменно в одиночестве, возможно, подвергла его некоторому недопониманию.

№ 73. «Окно» — У. Уиттридж, N. A. Это очаровательная картина дома, который должен быть дорог всем его обитателям. Прекрасный пейзаж виден через открытое окно, которое впускает мягкий свет, падающий на турецкий ковер, со вкусом подобранную мебель и этот «источник радости в доме» — молодую душу, наделенную неразвитыми, возможно, чудесными способностями, воркующую на руках няни в тюрбане. Это в целом один из лучших интерьеров, когда-либо выставлявшихся в Нью-Йорке. № 305, «Лето», приятный уголок, и № 121, «Осень, Нью-Джерси», — работы той же искусной руки. Последняя — луговая сцена с приятным небом, несколькими изящными деревьями на переднем плане и очень привлекательным кусочком девичьего винограда, окунающимся в чистый пруд. Дарования У. Уиттриджа многогранны, а его работы примечательны разнообразием сюжетов и трактовок. В небольшой комнате мы заметили портрет этого художника работы Г. А. Лупа, N. A., красивую картину и отличное сходство. Мы не удивлены, что прекрасная голова искусила мистера Лупа потратить на нее свою лучшую заботу.

№ 181. «Портрет доктора О. А. Браунсона» — Г. П. А. Хили, H. A. Мощный портрет человека, который никогда не стыдился открыто признаться, что может быть мудрее сегодня, чем был вчера. Мы никогда не встречали доктора Браунсона, и с трепетом удовольствия мы созерцали массивную голову, содержащую столь выдающийся интеллект. Ученые тома, антикварное кресло и вся поза находятся в отличном соответствии.

№ 66. «Собиратель хвороста» — Р. М. Стейгг, N. A. Мы многим обязаны этому художнику за его прекрасные внушения милосердия жизни. Сколько случайных пенни мог выманить его маленький уличный чистильщик у беспечных прохожих? № 59, «Колыбель кошки», — еще одно приятное изображение привлекательного сюжета.

№ 202. «Анита» — Джордж Х. Холл. Милое лицо, гармоничная расцветка и простая поза этой маленькой испанской девочки произвели неизгладимое впечатление на нашу память. Мы хотели бы, чтобы она всегда была рядом с нами. Фруктовые и цветочные натюрморты этого добродушного художника восхитительны и удовлетворительны.

№ 468. «Элейн», барельеф — Л. Томпсон, N. A. Лицо Элейн необычайной сладости, а нежная тревога на челе, в глазах и дрожащая вокруг рта кажется почти слишком эфирной, чтобы быть действительно заключенной в мрамор. Мы думаем, если бы Элейн из легенды так смотрела на Ланселота, и он был действительно всем тем, что воспевают о нем поэты, он не мог бы долго предпочитать ей легкомысленную Гвиневру. Бюсты детей той же руки также прекрасны, такие правдивые и характерные. Достойный ученик Томпсон той естественной школы, первым выдающимся представителем которой был Палмер.

№ 466. «Беженцы Союза» — Джон Роджерс. Эта группа рассказывает свою собственную печальную историю. Суровый вызов на лице юного патриота, пораженная горем, но доверчивая поза матери и устремленный вверх взгляд удивления ребенка говорят о сценах, несомненно, часто повторявшихся в истории последних двух лет — сценах, которые должны глубоко запасть в сердца всех зрителей.

№ 467. «Освобожденный» — Дж. К. А. Уорд, A. Эта картина, без сомнения, имеет свои прекрасные стороны, но на наш взгляд она довольно условна. Также она не подтверждает свою аллегорическую связь с освобожденными людьми нашего континента. Если цепи негра разбиваются, он не предстает в образе Геркулеса, а скорее как терпеливый и стойкий мученик, ожидающий дня избавления, назначенного Небесами.

№ 10. «Восход солнца в Наррагансетте» — У. С. Хазелтайн, N. A. Прекрасный эффект прозрачного неба, верных скал и катящегося прибоя. Теплота расцветки и яркая реальность этой картины делают ее исключительно приятной.

№ 211. «Адирондак недалеко от горы Мэнсфилд» — Р. У. Хаббард, N. A. Красивый передний план из прекрасных деревьев и скал, с далеким обзором на туманную даль. Озеро сверкает на равнине внизу, и вся сцена гармонично завораживает и успокаивает.

№ 158. «В полях» — А. Д. Шаттак, N. A. Очаровательная пастораль с несколькими вязами, изящными и перистыми, как прославленные деревья на лугах Норт-Конвея.

№ 27. «Утешение сердца» — Уильям П. У. Дана, A. Мы слышали, как трех с половиной летний ребенок ответил на вопрос, какую картину она предпочла бы забрать домой из Академии: «Больной ребенок»; и мы не могли удивляться ее выбору, ибо более трогательный дизайн редко помещался на холст. Название, сопровождение и выражение лица ребенка свидетельствуют о редкой деликатности концепции. Цветы изысканны, а радостный контраст цвета в драпировке кажется обещанием более веселых, если не более счастливых часов.

Но места — вместе, вероятно, с терпением наших читателей — не хватает для перечисления всех интересных и достойных картин на выставке 63-го года; иначе мы могли бы подробно рассуждать о двух мастерских работах Бирштадта (№ 6 и 35), «Швейцарском озере» Касилера, тщательно проработанных передних планах У. Т. Ричардса, очаровательных фигурах Хантингтона, энергичных морских сценах Де Хааса и других достойных произведениях под именами, хорошо известными любителям искусства в Нью-Йорке.

Поскольку добро часто рождается из зла, не может ли, возможно, нынешнее суровое испытание, через которое проходит наша страна, помочь в поднятии сердец ее детей к более духовным регионам, чтобы они могли приближаться все ближе и ближе к более полному пониманию и наслаждению «Вечной Красотой, всегда древней и всегда новой», как слабо отраженной в человеческом искусстве?

БЫЛ ЛИ ОН УСПЕШЕН?

«Только вникайте в гущу человеческой жизни! Каждый живет ею — не многим она известна; и схватите ее, где хотите, она интересна». — Гёте.

«УСПЕШНЫЙ. — Заканчивающийся достижением того, что желалось или задумывалось». — Словарь Вебстера.

ГЛАВА IV. — (Продолжение.)

В течение долгих недель болезни и выздоровления Джоэла Бернса он очень привязался к Джеймсу Эгертону. И когда студент-медик покинул Бернсвилл, после того как с триумфом провел мистера Бернса через лихорадку, последний чувствовал себя более благодарным, чем могли выразить слова. Это правда, молодой Эгертон оставался у его постели по указанию врача, чьим учеником он был: все же манера, в которой он выполнял свои обязанности, покорила сердце пациента. Поэтому, когда он наконец готовился к отъезду, Джоэл Бернс пытался придумать какой-нибудь способ проявить свою признательность, который был бы приемлем для юноши. Это было трудно. Оба были утонченными натурами, и было нелегко довести дело до конца. Мистер Бернс, наконец, выразив свое благодарное чувство его преданности, прямо сказал Эгертону, что был бы рад быть ему полезным, если бы это было возможно.

«Я обязан вам, мистер Бернс, — сказал студент, — но не стоит мне вызывать подобные чувства в вашей груди. Позвольте признаться: хотя я уважаю и ценю вас, именно любовь к моей профессии, а не к какому-либо человеку, заставила меня проявить больше, чем обычное усердие при лечении вашего случая. Я твердо верю в метод моего наставника, и для меня это труд любви — попытаться доказать истинность его теории при лечении сыпного тифа. Ваш случай был великолепным. Мой учитель прав, и я это знаю».

«Теперь вы заняли именно ту позицию, которую я одобряю; вы позволяете мне сказать то, о чем я прежде колебался говорить, — тепло произнес мистер Бернс. — Скажите мне честно, в каком вы положении? Не могу ли я помочь вам предоставить еще большие возможности для учебы и практических наблюдений?»

«Мистер Бернс, — ответил студент, — теперь моя очередь чувствовать благодарность — благодарность за такое сердечное признание того, кто я есть, или, вернее, того, кем я надеюсь стать. Кое-что из вашей собственной истории я узнал в этом месте — месте, созданном вами, — и могу сказать, что есть точки соприкосновения между вашими ранними трудностями и моими. Но я должен полагаться на себя. Принять помощь от вас означало бы ослабить меня, а вы бы этого не пожелали».

«Идите, — с энтузиазмом сказал мистер Бернс, — идите, и пусть Бог будет с вами. Но обещайте мне вот что: пусть я буду получать от вас известия регулярно. Не дайте мне потерять из виду того, на кого я возлагаю такие надежды».

«Это я обещаю с удовольствием».

Затем он обернулся, чтобы найти Сару и попрощаться с ней. Она бежала через лужайку, но внезапно остановилась, услышав, как ее зовут.

«Маленькая леди, — сказал молодой человек, — я уезжаю. Мы больше не будем вместе бегать наперегонки. Когда я увижу вас снова, нам обоим уже не пристало резвиться и бегать».

«Почему? Вы не придете навестить нас, пока не станете старым?»

«Не знаю, но я приду не скоро. Через некоторое время я отправлюсь за океан, а вы вырастете и станете молодой девушкой. Так что теперь я должен сказать долгое прощай моей маленькой пациентке».

Саре было двенадцать, Эгертону едва исполнилось двадцать. На мгновение, несмотря на ее юный возраст, между ними действительно возникла сентиментальная связь. Они постояли минуту, глядя друг на друга.

«Прощайте», — сказал Эгертон, беря ее за руку. — «Думаю, я должен взять это на память». Это был выбившийся локон, отделенный от своих собратьев, за который ухватился студент. Сара не сказала ни слова, но достала из кармана аккуратную маленькую сафьяновую игольницу, вынула маленькие ножницы и быстро отрезала локон, оставив его в руке Эгертона.

«Вы не забудете меня», — сказал он.

«Нет».

Через мгновение она уже скакала по зеленой траве, в то время как он медленно пошел к дому. Через несколько минут он уехал. Не думаю, что эта сцена произвела на Сару Бернс какое-либо впечатление, кроме мимолетного; но для Эгертона, который был как раз в том возрасте, чтобы дорожить подобным случаем, она послужила материалом для романтической идеи, которую он лелеял, пока она не стала частью его жизненных планов. Какова бы ни была причина, побудившая его, факт остается фактом: он писал мистеру Бернсу, не часто, конечно, но довольно регулярно. Через два или три года он уехал за границу, продолжая поддерживать переписку. Мистер Бернс, по какой-то причине, о которой мы не будем гадать, не имел обыкновения говорить с дочерью об Эгертоне. Возможно, он не хотел, чтобы она помнила его взрослым мужчиной, пока сама была еще маленькой девочкой. Возможно, он желал, чтобы в случае их встречи их знакомство началось заново. Как бы то ни было, Сара была предоставлена самой себе и совсем забыла о существовании молодого человека, который так преданно дежурил у ее постели; или если случайно какое-то воспоминание о нем, связанное с тем ужасным временем, приходило ей на ум, оно было чисто мимолетным и не имело последствий. Мистер Бернс, однако, всегда лелеял определенные надежды. Читатель вспомнит его сердечную печаль, когда он обнаружил, как обстоят дела между Сарой и Хайрамом Микером. Это было вызвано главным образом его искренней неприязнью к Хайраму; но в глубине души таилось разочарование. Всего за неделю до сцены на подготовительной лекции он получил письмо от Эгертона, написанное на американской земле, в котором тот сообщал о своем возвращении из Европы на судне, только что прибывшем из Марселя. Мистер Бернс ответил немедленно, пригласив его приехать как можно скорее и нанести ему визит; но он не проронил об этом ни слова Саре.

Дела между ней и Хайрамом достигли критической точки гораздо быстрее, чем мог ожидать мистер Бернс. Короче говоря, доктор Эгертон прибыл в самый благоприятный момент. Но я не буду торопить события. Напротив, я оставлю влюбленных, если им суждено ими быть, следовать своей судьбе единственно верным путем, а именно — через мучительный лабиринт надежд, страхов, сомнений, очаровательных колебаний и тревог к развязке, пока сам вернусь к истинному предмету этого повествования — Хайраму Микеру.

ГЛАВА V.

Хилл открыл оптовый винный магазин на свой страх и риск! Где Хилл раздобыл деньги, чтобы начать бизнес — бедный черт, который никогда не мог скопить и восемнадцати пенсов? Это остается неясным. Я, например, скажу, что Хайрам Микер их не давал. Он не только принадлежит к обществу трезвости, но и верит, что любая торговля «смертельным ядом» — грех. И все же, где Хилл взял деньги или кредит, чтобы открыть оптовую торговлю спиртным? Более того, Хилл ведет довольно крупный бизнес. Как ни странно, он пьет и ругается меньше, чем раньше. Он стал, по-видимому, более респектабельным. У него очень хороший магазин на Уотер-стрит. Он не торгует фальсифицированным спиртным. Он продает свои товары, если покупатель того желает, «на таможенном складе»; то есть под ключом таможни, что, конечно, гарантирует их чистоту. По странному совпадению, магазин Хилла примыкает к «таможенному складу США». Товары Хилла для удобства отправляются на этот конкретный склад — часто. Спиртное хранится в подвале. Не предполагается, что этот подвал сообщается с подвалом магазина Хилла. Конечно, нет. И все же Хилл, в одиночестве, совершенно и абсолютно в одиночестве, проводит много вечеров в подвале своего магазина. Хилл — крупный покупатель чистого спирта. Чистый спирт стоит тридцать один цент за галлон, а бренди правильной марки — два или три доллара за галлон. Один галлон чистого спирта, смешанный с двумя галлонами бренди, не может быть обнаружен девяноста девятью людьми из ста. Некоторые говорят, что столь же трудно обнаружить смесь «пятьдесят на пятьдесят». И все же Хилл продает свое бренди со склада. Повторяю, Хайрам Микер не дает Хиллу денег. Правда, их близость все еще продолжается. Более того, у Хилла есть хорошие рекомендации — ни от кого иного, как от «Г. Беннетт и Ко». Как ни странно это может показаться, сам Г. Беннетт, как известно, ставил свое имя на векселях Хилла. И все же мне говорят, что он даже не знает Хилла в лицо! Однако Хилл делает деньги — делает их быстро. Хайрам все еще работает в фирме «Хендли, Лейтон и Гибб», но это не помешало ему, с разрешения фирмы, сделать несколько рискованных вложений от своего имени. Эти предприятия всегда оказываются успешными. Не так давно он отправил шхуну с картофелем в Новый Орлеан, основываясь на информации, полученной от капитана судна, совершившего удивительно быстрый переход, и который доложил об этом ему, и только ему. Он более чем удвоил свои деньги на этом предприятии.

В церкви доктора Челлиса Хайрам добился заметного прогресса. Он позволил себе нарушить строгое правило, первоначально принятое в отношении его общественной жизни. Он немного выходит в свет — в самое лучшее общество, которое предоставляет этот приход. По слухам, он помолвлен с мисс Теннант. Она единственный ребенок Амоса Теннанта из фирмы «Оллвайс, Теннант и Ко». Эта фирма, по слухам, стоит более миллиона долларов. Мисс Теннант — мисс Эмма Теннант — это та самая молодая леди, которая с самого начала проявляла такой интерес к Хайраму в воскресной школе. Она отличная девушка. Она очень хорошенькая, и, к сожалению, мне кажется, что она влюбилась — по-настоящему и окончательно влюбилась в Хайрама. Он, расчетливый мерзавец, обдумал все дело, провел тщательное расследование состояния фирмы «Оллвайс, Теннант и Ко» и убедился, что она тверда как скала, и что мистер Теннант, несомненно, стоит кругленькую сумму в триста пятьдесят тысяч долларов, или около того.

Эмма — единственный ребенок!

О, Хайрам, как ты смеешь произносить эти клятвы в любви, постоянстве и вечном уважении и привязанности, приходя с пальцами, еще не отмытыми от перелистывания страниц в регистрационной палате, где, забыв об обеде, ты провел весь день, удовлетворяя свое любопытство относительно недвижимости, принадлежащей «Амосу Теннанту»? Если бы запись, подвергшаяся твоему драгоценному исследованию, не была удовлетворительной, ты бы не потратил после этого ни пяти минут в обществе Эммы Теннант.

И все же твоя совесть не упрекает тебя. Нет, ни капельки. Ты совершенно не осознаешь ничего предосудительного или даже неприличного в том, что собираешься сделать. Размышляя об этом, внимательно изучая книги записей, ты рассматриваешь это точно так же, как любое другое расследование. Для тебя важно, чтобы девушка, на которой ты женишься, имела деньги. Если они у нее есть, ты будешь любить ее (ибо это твой долг — любить свою жену); если их нет, ты не можешь ее любить и, конечно (снова долг), не можешь на ней жениться.

Бедная Эмма Теннант! Никакой защитный инстинкт не предупреждает тебя против молодого человека, который сейчас делает такие пылкие признания. Ты принимаешь все, что он говорит, за святую истину, искреннее, серьезное заверение, идущее из его сердца в твое, на время и на вечность!

Ты, Эмма Теннант, хорошая девушка, невинная и добрая: почему, о, почему же твое естество не содрогается от этого прикосновения?

Мы воздержимся от описания сцены любви, в которой фигурирует Хайрам. Достаточно сказать, что Эмма не могла и не стала скрывать состояние своих чувств. Да, она призналась в этом, призналась, что была привлечена Хайрамом (бедняжка) с того самого дня, как впервые увидела, как он вошел в воскресную школу, чтобы занять свое место в качестве одного из учителей.

Как она была счастлива, сидя, дрожа от волнения, с рукой в расчетливой хватке Хайрама, пока она, краснея, делала свое простое признание.

«Но ваш отец, — обеспокоенно вставил Хайрам, — он никогда не даст своего согласия».

«А почему он не даст? — ответила Эмма. — Я уверена, что вы ему уже нравитесь, и когда он узнает...»

Она остановилась и покраснела сильнее, чем когда-либо.

«Когда он узнает, — сказал Хайрам, подхватывая фразу, — он возненавидит меня: я уверен, что возненавидит».

«Как вы можете так говорить? — ответила доверчивая девушка. — Я его единственный ребенок, и он одобрит все, что послужит моему счастью».

«Но он может не подумать, что помолвка со мной (вы видите, Хайрам был полон решимости добиться помолвки) послужит вашему счастью. Меня здесь не знают — я еще не веду дела самостоятельно, хотя, что касается этого...»

«Не говорите так — это причиняет мне боль; как будто я могу думать о таких вещах сейчас», — прошептала она, словно действительно испытывая физическое страдание.

«Но об этом необходимо упомянуть, и немедленно; мы должны рассказать вашим родителям. Было бы крайне неприлично этого не сделать».

Он хотел убедиться во всем наверняка.

«О, ну, полагаю, вы правы, но папе будет все равно, если бы у вас не было ни гроша. Я слышала, как он говорил это тысячу раз».

«Неужели, — ответил Хайрам, глубоко вздохнув, — неужели правда?»

«Действительно слышала. Он всегда говорил, что предпочел бы видеть, как я выхожу замуж за высокомыслящего, порядочного молодого человека с безупречной честностью, у которого нет ни цента в кармане, чем за самого богатого человека на свете, если бы тот был корыстным и расчетливым. О, он презирает таких людей. Ну, теперь вы довольны?»

Хайрам был доволен, то есть логически; но почему-то он почувствовал удар, и, несмотря на все усилия, его лицо помрачнело, и он замолчал.

«Я сказала что-то, что ранило вас. Я знаю, что ранило», — воскликнула Эмма.

«Ранило меня! Мой ангел, мой...» и т. д., и т. д. (перо отказывается выполнять свою работу, когда я дохожу до записи любовных признаний Хайрама). «Как ты могла так подумать в этот момент моего величайшего восторга, моего самого полного...» и т. д., и т. д. (перо снова отказывает). «Именно моя огромная радость и удовлетворение от того, что я узнал, насколько благороден и бескорыстен твой отец, лишили меня на мгновение дара речи».

После длительного обсуждения было решено, что именно Эмма сообщит родителям тот интересный факт, что Хайрам просит ее руки. В этом случае его мужество настолько изменило ему, что он предпочел не поднимать эту тему сам, хотя обычно был очень способен и ловок в личных беседах.

Мистер Теннант, как это обычно бывает с папами, был немало удивлен. Он не думал, что Эмма выйдет замуж — считал ее еще почти школьницей и так далее — ну что ж, он полагал, что это должно произойти рано или поздно. Он очень мало знал об этом молодом человеке, но то, что он знал, было, безусловно, в его пользу.

Короче говоря, все дело было вскоре приятно улажено, и Хайрам утвержден в качестве жениха мисс Теннант.

В последующей беседе с мистером Теннантом наш герой совершенно покорил его сердце. Этот джентльмен был старомодным купцом; старшим членом фирмы, известной как одна из самых почтенных в городе. Я говорю «старшим членом», потому что «Оллвайс», чье имя стояло первым, был сыном первоначального партнера, благодаря способностям которого фирма в основном была построена и укреплена. Мистер Теннант, повторяю, был купцом старой закалки, высокомыслящим и безупречно честным, не особенно выдающимся своими способностями, но обладающим здравым смыслом и цельным умом. Как только фирма встала на правильный путь, с установленным кредитом и корреспондентами, ему оставалось только поддерживать вращение колеса в старой рутине, и все было хорошо.

Мистер Теннант был совершенно увлечен разговором Хайрама. Последний был таким проницательным и способным, но при этом таким добрым и честным. Сначала он пересказал своему будущему тестю небольшую историю всей своей жизни. Он с чувством описал, как Бог никогда не оставлял, а, напротив, всегда поддерживал и подкреплял его — в младенчестве, в школе, через различные превратности — привел его в Нью-Йорк, в церковь доктора Челлиса, в его (мистера Теннанта) семью; и теперь, как венчающую милость, собирался даровать ему величайшее сокровище во вселенной, чтобы оно стало спутником его радостей и печалей на всю жизнь.

Затем он рассуждал о делах; о том, чего он надеется достичь с «общим благословением». Он конфиденциально сообщил мистеру Теннанту, что в наступающем мае он начнет общую судоходную и комиссионную торговлю. Его планы были зрелыми, и хотя его капитал был невелик...

«Рассчитывайте на меня, молодой человек, рассчитывайте на фирму «Оллвайс, Теннант и Ко», — прервал его добросердечный старый джентльмен. — У меня нет сына, — продолжал он со слезами на глазах, — мой единственный был вырван у меня, но теперь я буду смотреть на вас как на своего сына. Вы начнете в мае. Хорошо. И то, что фирма может сделать для вас, будет сделано».

«Тогда, возможно, мне будет позволено ссылаться на вас?»

«Позволено? Я буду настаивать на этом. Более того, я сам увижусь с двумя или тремя нашими друзьями, чтобы составить ваши рекомендации. Вы должны начать сильно. Где вы держите свой счет?»

Хайрам сказал ему. Это был банк, где его представил мистер Беннетт.

«Это достаточно хорошо, но это люди, торгующие мануфактурой, совсем не наш профиль. Я должен представить вас в нашем банке, или, что еще лучше, я попрошу Дэниела Стори представить вас в его. Там вы получите двойное преимущество».

Нужно ли добавлять, что Хайрам был в экстазе? Его положение теперь сравняется с его самыми блестящими мечтами. Быть сразу поставленным в один ряд со старыми домами Саут-стрит! Чтобы Дэниел Стори представил его в свой банк! Это было именно так. Будущий зять Амоса Теннанта получит именно такой доступ в деловую жизнь.

И выгодное использование сделал Хайрам Микер из этих «привилегий». Он больше не думал о том, чтобы зависеть от «Г. Беннетт и Ко». Очень тихо он поблагодарил своего кузена за любезное предложение помощи в виде рекомендаций и т. д., но он был того мнения, что было бы лучше иметь несколько имен в своем собственном профиле. Затем он упомянул, кто будут его «поручители», чему мистер Беннетт был поражен, но весьма польщен, и, не пытаясь расспрашивать дальше, сказал Хайраму, что он «справится», он всегда говорил, что справится, что он должен зайти к нему, однако, всякий раз, когда он подумает, что может оказать ему поддержку, и предсказал, что он будет очень успешным в своем собственном деле. Все это Хайрам принял кротко и мягко, но ничего не ответил.

В мои намерения не входит подробно излагать детали коммерческой жизни Хайрама. Будучи достаточно дотошным в описании его раннего делового образования, опыта, который он приобрел, привычек, которые он сформировал, читатель может легко понять, что его карьера с самого начала стала многообещающей. Он был знаком со всеми разветвлениями торговли. Он досконально знал ход торговли в Нью-Йорке. Он тщательно изучил ход дел, от крупнейших судоходных интересов до ежедневного потребления самой мелкой розничной лавки. Ему удалось отложить довольно приличную сумму денег, и все, что ему теперь было нужно, — это хорошая возможность начать, и она представилась.

Я склонен думать, что мистер Теннант был бы готов принять его в свою собственную фирму, если бы Хайрам пожелал, но у него не было таких амбиций. Он желал сам заложить широкий и глубокий фундамент крупного бизнеса и расширять его и делать великим своими собственными руками. Он не верил в партнерства; сомнительно, чтобы он был готов доверять человеческой природе настолько, чтобы допустить кого-либо к таким близким отношениям, как деловой партнер.

В ведении своих дел Хайрам взял за правило приобретать репутацию честного и порядочного дельца. Его слово — закон. Это был его девиз; и он выполнял его полностью и абсолютно. Ошибки всегда можно было исправить в его заведении. Неважно, если сторона была юридически связана. Он придерживался своих контрактов. На простое устное «да» можно было положиться так же, как на его контракт под печатью, даже если рынок поднимался на двадцать пять процентов в его руках через полчаса. И так он приобрел блестящее имя в самый первый год своей торговой карьеры. И все же, я должен сказать это, за всей этой прекрасной репутацией, этой счастливой молвой людей, этим общим мнением и общей характеристикой, сидел Хайрам, бдительный и расчетливый, мудро шепча себе: «Честность — лучшая политика».

[В делах, он имел в виду. Если бы он перенес этот афоризм на каждую деталь жизни, через ее моральные и социальные фазы, потребовался бы действительно глаз Всеведущего, чтобы разглядеть и проникнуть в его ошибку.]

Я подхожу к концу первого года бизнеса Хайрама на свой страх и риск. Он внезапно приобрел большое значение. Но никогда не было эффекта, более прямо связанного с причиной. Он не пускался в путь, пока не был готов к риску, и результаты пришли быстро. Со сменой положения он внес соответствующие изменения в свою общественную жизнь. Он оставил Истмана и снял приятные, хотя и не дорогие помещения в более модной части города, недалеко, впрочем, от дома мистера Теннанта. Он посещал в компании Эммы всех ее семейных друзей и знакомых. Он добился такого прогресса в церкви, что большинство женщин-учителей в воскресной школе были за то, чтобы избрать его суперинтендантом. Короче говоря, он становился очень популярным молодым человеком.

Как я уже сказал, я подхожу к концу первого года Хайрама. Мне бы хотелось остановиться здесь. Я продолжаю с той неохотой, которую неизменно чувствую, записывая то, что должно усилить отвращение, с которым мы все относимся к характеру Хайрама.

Помолвка между Хайрамом и мисс Теннант была предана огласке. Время свадьбы было назначено примерно на первое июля — всего шесть недель спустя. Это был период, когда Хайрам чувствовал, что может покинуть город наиболее удобно для своего свадебного путешествия. Подготовка со стороны Эммы была достаточной, как подобает ее семье и социальному положению. Она была очень счастлива. Она любила этого молодого человека и верила, что он любит ее. Хайрам был добродушен и приятен, и делал все возможное, чтобы проявить свои лучшие качества. Результатом было то, что он очень нравился как мистеру, так и миссис Теннант, и уже был вполне «одомашнен» в их доме.

Весной было много спекуляций на некоторых ведущих статьях экспорта. Фирма «Оллвайс, Теннант и Ко», имея первоклассных корреспондентов за рубежом и пользуясь большим кредитом, действовала более либерально, чем было благоразумно. Именно младшие члены решили широко участвовать в предприятии. На рынке началась паника. Несколько ведущих домов в Лондоне и Ливерпуле обанкротились, за ними последовали другие в Нью-Йорке, и среди них «Оллвайс, Теннант и Ко».

Оказалось, что эта фирма, хотя и была исключительно солидной и открытой, была не так богата, как принято было считать. Ее высокая репутация честности и порядочности, а также существование почти сорок лет без неудач создали ей отличную репутацию богатства и стабильности.

Удар был внезапным и эффективным. Капитал фирмы был стерт с лица земли, и личное имущество партнеров последовало за этим в пучину разрушения.

Хайрам, как и другие, переоценил состояние мистера Теннанта. Последний, тем не менее, был богатым человеком для тех времен и стоил более ста тысяч долларов. Из-за этого краха он остался без гроша.

Хайрам был на бирже, когда впервые услышал слух о катастрофе. Его положение по отношению к семье (ибо его отношения с ней были теперь хорошо понятны) затрудняло ему наведение многих справок, но он поспешил в свою контору и отправил посыльного к Хиллу, чтобы тот немедленно явился к нему. Хилл был пунктуален и, получив четкие инструкции, сразу же отправился их выполнять. Он вернулся в положенное время.

«Все ушло к черту. Даже жирного пятна от них не осталось».

«Не будь таким грубым, Хилл. Ты постоянно шокируешь меня своей праздной бранью. Ты уверен, однако?»

«Да. Векселей вернулось вдвое больше, чем они могут оплатить. Полная зачистка, клянусь...»

«Этого достаточно, Хилл — этого достаточно; но не ругайся так, не надо».

«Теперь, когда я здесь, — продолжал Хилл, — что насчет той накладной на бренди для Хеншоу? Он заявляет, что бренди не в порядке. Ты же знаешь, ты думал...»

«Хилл, — прервал его Хайрам, — я не могу сейчас с тобой разговаривать. Оставь меня одного и закрой за собой дверь».

Хилл вышел, не сказав ни слова.

Если не считать легкой бледности, покрывшей его лицо, Хайрам не выказал никаких признаков эмоций с того момента, как услышал о банкротстве мистера Теннанта, до того времени, как так кратко расправился со своим приспешником Хиллом. Когда Хилл ушел, он встал и два или три раза быстро прошелся по комнате, а затем снова сел. Его мысли текли примерно так: «Я никогда не считал старого Теннанта обладающим какими-либо деловыми способностями, но я думал, что фирма настолько хорошо установлена, что может идти сама по себе. Так бы оно и было, если бы эти молодые ребята не выставили себя ослами. Что делать? У Теннанта, безусловно, есть большое количество личного имущества. Его стоит спасти. Респектабельное старое имя — если он сохранит свои деньги. (Хайрам мрачно улыбнулся.) Я немедленно зайду и предложу свои услуги, прежде чем другие люди начнут с ним возиться».

Честное слово, читатель, все это время Хайрам ни разу не подумал об Эмме Теннант. Она ни на мгновение не входила ни в какие комбинации, которые он так быстро формировал и переформировал. Настолько он был занят оценкой влияния банкротства на его личное состояние и размышлениями о том, что лучше всего сделать в сложившихся обстоятельствах, что у него не было места в мозгу, а тем более в его эгоистичном сердце, для «предмета его привязанностей», на которой он должен был жениться через один короткий месяц.

Как бы она себя чувствовала? Как бы удар повлиял на нее? Что он мог сделать, чтобы успокоить ее? Как он мог лучше всего утешить ее? Какие нежные обещания и любовные признания он мог бы предложить, что теперь, больше чем когда-либо, он желает сделать ее счастливой?

Ничего из этого, ничего из этого не занимало его, пока он сидел в своем личном кабинете, быстро оценивая ситуацию.

Бедная Эмма!

Исполняя свое решение, Хайрам направился в заведение «Оллвайс, Теннант и Ко».

Его немедленно допустили в личный кабинет мистера Теннанта. Тот джентльмен сидел там один, уставившись на длинный список, который только что предоставил ему бухгалтер. Он выглядел несколько обеспокоенным и озабоченным, но, тем не менее, сохранял мужественный и отнюдь не подавленный вид.

«А, мой дорогой мальчик, я знал, что нет нужды посылать за тобой. Я знал, что ты будешь здесь. Да благословит тебя Бог. Садись, садись. Мне нужно воспользоваться твоим острым умом прямо сейчас на несколько минут. Слава Богу, у меня есть твоя ясная голова и честное сердце, к которым можно обратиться».

Все это время мистер Теннант сжимал руку Хайрама, которая безжизненно лежала в его. Честный человек был слишком увлечен собственными чувствами, чтобы заметить отсутствие сочувственной жалости у другого.

«Почему, мой дорогой сэр, — сказал наконец Хайрам, — почему вы не дали мне хоть намека на это? Мы могли бы...»

«Я сам не имел об этом представления, пока сегодня утром не доставили почту. Остановка «Филлипсон и Брейнс» уничтожила нас. Такая сильная фирма, как мы думали! Когда они приостановили платежи, это дискредитировало нас перед другими нашими друзьями, ибо все знали о наших отношениях с ними, так что они не хотели ни принимать наши векселя, ни защищать нас каким-либо образом. Мы повержены без предупреждения».

«Нет надежды на восстановление?» — спросил Хайрам.

«Никакой».

«Вы хотели меня видеть только что, я думаю, вы сказали».

«Да. Есть один или два вопроса, которые, я склонен думать, следует рассматривать как конфиденциальные. Определенные сборы и так далее. Мы уже обсуждали это немного. Ты изучишь и выскажешь мне свое мнение».

«Не лучше ли вам сначала принять какие-то меры, чтобы защитить свое личное имущество?»

«Что?»

Хайрам повторил вопрос, причем в более определенной форме.

Он был поражен, когда почтенный старый купец сказал ему, что не будет делать никаких оговорок — что его имущество, все до последнего, принадлежит его кредиторам, и к его кредиторам оно и уйдет.

Даже в этой ситуации мистер Теннант был настолько поглощен своим положением, что не смог обнаружить истинную цель Хайрама. Он фактически превратился в утешителя.

«Мужайся, мой мальчик, — воскликнул он. — У моей жены есть небольшая сумма, около двенадцати тысяч долларов, достаточно, чтобы мы, старики, не умерли с голоду; и как только вы поженитесь, мы объединимся и будем жить так же счастливо, как и всегда — а?»

«Я надеюсь, в конце концов, дела не так плохи, как вы предполагаете», — сказал Хайрам, желая дать какой-то ответ, но решив не связывать себя обязательствами.

«О, но они плохи, — сказал мистер Теннант. — Мы не должны обманывать себя. Однако оставим это. Теперь скажи мне, что ты думаешь об этих сборах?»

Хайрам заставил себя терпеливо выслушать заявление мистера Теннанта, ибо он еще не решил, какой линии поведения ему придерживаться. Поэтому он обсудил вопрос, за и против, умудряясь полностью согласиться с мнением мистера Теннанта во всех деталях.

«Я знал, что ты будешь думать так же, как я об этом, — радостно воскликнул последний. — Это делает тебе честь, Хайрам. Это показывает твое чувство чести. Как я мог взять эти деньги и пустить их в общую задолженность? Как я мог? Ну, ну, я уже отнял у тебя слишком много времени. Мы сегодня ничего не будем делать, кроме как изучать дела. Ты придешь сегодня вечером?»

«Конечно».

«До свидания до тех пор, мой дорогой мальчик.

Эмма должна уступить тебя мне на этот раз. Сегодня вечером у нас будут готовы наши различные отчеты, и мне понадобится твоя помощь, чтобы просмотреть их».

«Старый дурак, — пробормотал Хайрам, покидая это место. — Старый осел. Я, однако, еще не сдамся. Я попробую его жену. Я попробую Эмму. Нет, я еще не сдамся. Я пойду туда сегодня вечером и посмотрю, что можно сделать. Но если я обнаружу, что...»

Остальная часть фразы была неразборчива.

КАК МИСТЕР ЛИНКОЛЬН СТАЛ АБОЛИЦИОНИСТОМ.

Возможно, господа редакторы, вы припомните
Историю, опубликованную вами как-то осенью,
Думаю, это был октябрь — ваши архивы подтвердят,
Под названием «Медведь Тома Джонсона».

Что ж, история с тех пор стала несколько больше,
И в ней говорится о том, как удерживать «ниггера»;
А также о том, как отпустить его,
Чего я в настоящее время не собираюсь показывать:
А именно, как дровосек, добросердечный сосед,
Возвращаясь ночью со своей работы по колке рельсов,
Нашел бедную госпожу Джонсон в отчаянии и горе,
В той опасной позе, все еще удерживая зверя;
И как она умоляла о помощи доброго джентльмена,
И как он не хотел иметь ничего общего с этим щенком;
И как он и Джонсон вскоре сцепились,
И сражались по вопросу «свободы для медведей»;
И как, inter alia, зверь сбежал
И убрался восвояси в разгар драки;
И как Томми Джонсон в конце концов попал в беду:
Все это я опускаю, так как хочу быть кратким.
История слишком длинная — ее нельзя посылать всю,
Чтобы загромождать ваши страницы, мой дорогой Continental.
В настоящее время моя цель, моя задача, моя миссия —
Показать, как дровосек стал «аболиционистом».
Вступления, вы знаете, как «первородный грех»,
Висят, пока вы жаждете хоть какого-то признака раскаяния
В виде последнего и самого желанного предложения,
Так что, короче говоря, я сокращу, проведу черту и начну.

Дровосека однажды ночью разбудил грохот,
Каждый в доме кричал: «Хо! в чем дело?»
Все вскочили с постелей и побежали туда-сюда,
Едва понимая в своей тревоге, почему и куда;
Но вскоре среди шума и гама выяснилось,
Что грабители пытаются вломиться.
И тут над суматохой и шумом поднялся
Громкий призыв дровосека, обращенный к «парням».
«Парни» быстро пришли, и, оглядевшись,
У одного из окон была найдена лестница,
А на ней грабитель, который, занимаясь своим ремеслом,
Уже сделал пролом для взлома.
Теперь дровосек, хотя и совершая эту ночную вылазку,
Вооруженный и экипированный, со скоростью «двести сорок»,
Скомандовал «стой» и предложил, прежде чем стрелять,
Тщательно обдумать, что лучше сделать.
Тотчас он собрал военный совет,
Чтобы серьезно рассмотреть, как быстро и как далеко
В подобном случае законно заходить.
Некоторые говорили: «Сломайте лестницу», но другие говорили: «Нет»,
Было много возражений против этого, и главное —
Конституционные права вора;
Что лестница — это собственность, с чем все согласны,
И как таковая она защищена, обеспечена, гарантирована;
И если она будет уничтожена, наши величайшие законы
Не смогут быть поддержаны и сохранены «как есть».
Но другие ответили: «Эта лестница — главный
Опорой, как все могут видеть, вора;
Давайте прицелимся в лестницу, и если она упадет,
Пусть грабитель упадет вместе с ней или висит на стене,
Как сможет; и по той же логике,
Чья это будет вина, если он сломает себе шею?»
На что было отвечено: «Эта лестница может быть
Движимым имуществом какого-нибудь честного человека, понимаете».
«Ну, тогда мы заплатим за нее». «Нет, никогда!» — говорит В.,
«Я никогда не соглашусь платить налог за эту лестницу;
Вы затеяли эту суету, — сказал В., злой и еще более злой,
«Вы всегда намеревались сломать лестницу этого человека;
Вы долгое время обманывали людей
Ложными и притворными возражениями против воровства;
Вы никогда не желали, чтобы грабеж был отменен;
Вы только стремились к тому, чтобы лестницы были снесены».
«Прошу, подождите!» — сказал другой, — «возможно, пока мы бездельничаем
Насчет этой старой лестницы, вор будет грабить
Дом, или, рискнув дальше,
Может поджечь его — детей может убить».
«Ничего не поделаешь», — говорит В.; «хотя он убьет сегодня,
Кто знает, может быть, завтра убийца
Раскается и исправится; тогда кто восстановит
Лестницу, целую и невредимую, как прежде?
Но так или иначе, я никогда не могу согласиться,
Чтобы вор и лестница совершили спуск,
Который, возможно, мог бы повредить грабительскому брату,
Или полностью разрушить и снести другую».
Дровосек приказал «Тихо!» Он закричал: «Хо! слушайте!»
Затем призвал грабителя прекратить свою работу,
И сделал прокламацию по всему городу,
Что если в указанное время он спустится
И даст твердое обещание соблюдать законы,
Он может сохранить свою старую лестницу в целости «как есть»;
Но если он продолжит свое преступное намерение
После данного времени, он заставит послать
Среди конфликта оружия и громкого грома пушек,
Снаряд, чтобы выбить его старую лестницу из-под него.
Затем, сделав паузу, чтобы увидеть эффект своей речи,
Он не увидел ничего, кроме вора, все еще работающего у пролома;
И, будучи противником воров, посещающих чердаки,
В сочетании с этими гнусными фанатиками против лестниц,
Послал снаряд, который оставил вора там, где
Воры и предатели должны быть все, подвешенными в воздухе,
За исключением того, что ему не хватало того, что причиталось его призванию,
Пенькового крепления, чтобы не упасть.
Тогда грабители, и воры, и предатели, и все
Их сочувствующие друзья тотчас начали вопить:
«Мы разорены! мы разорены! К какому состоянию
Приведена страна этим аболиционизмом этого человека!»
И эхо ответило: «О! ужасное состояние!
Аболиционизм — болиционизм — болиционизм — аболиционизм!»

СТОИМОСТЬ ПОЕЗДКИ В ЕВРОПУ И КАК ПУТЕШЕСТВОВАТЬ ДЕШЕВО.

Тем, кто был в Европе, часто задают вопрос: «Сколько это стоит?» «Как дешево можно путешествовать за границей?» и т. д. Ибо в надеждах многих есть желание поехать рано или поздно; и многие предавались бы этому предвкушению более свободно, если бы «могли видеть свой путь», как хотел сделать йоркширец, когда думал о женитьбе. Я предлагаю пролить некоторый свет на этот часто повторяющийся вопрос.

Расходы на путешествие во многом зависят от того, как оно совершается. Люди, которые едут в Европу, часто воображают, что должны ехать с определенной степенью стиля; они должны потратить что-то, чтобы показать, что они кто-то в своей собственной стране! Чтобы осуществить эту идею, они по прибытии отправляются в дорогие отели; они везут значительный багаж, путешествуют в вагонах первого класса и несут различные другие расходы, чтобы показать Джону Буллю и континенталам, что они принадлежат к высшему классу у себя дома. Эти люди дорого платят за свой свисток или трубу. Они скажут вам, что вы не можете поехать в Европу менее чем за три или пять тысяч долларов на человека. Они воображают, что произвели хорошее впечатление на европейцев; тогда как европейцы никогда не замечали их тщетных маленьких попыток покрасоваться. Никому не было дела до того, сколько они платили или раздавали; и сам курьер, который льстил, или слуги, которые заискивали перед ними из-за их денег, смеялись над ними за их спинами. Есть другой класс, более тихий и умеренный, который хочет быть экономным, но не знает как. Они скажут вам, что короткую поездку можно совершить за тысячу или полторы тысячи долларов. Они следуют путеводителям, а те всегда основаны на «ценах первого класса и щедрых расходах». Нет путеводителей для тех, кто хотел бы изучать экономию; кто смирился бы с некоторыми лишениями ради того, чтобы увидеть чужие земли и приобрести желаемые знания, которые можно получить только путем личного наблюдения. Для таких путеводитель очень нужен. Они составляют большой класс людей. У них есть горячее желание посетить Старый Свет и места славы — они поехали бы толпами, если бы не страх перед расходами и заверения друзей, что это будет стоить так дорого. Когда мы заверяем их, что поездка в Англию и Шотландию, и тур по Франции, Германии, Пруссии, Голландии, Швейцарии и части Италии, охватывающий четыре или пять месяцев, может быть совершена, была совершена, за четыреста долларов, включая проезд на пароходе первого класса туда и обратно, они могут быть воодушевлены мыслью отправиться в путь, как только золото будет по номиналу.

Джентльмен, который основал отели в Англии и Шотландии и опубликовал путеводитель по Лондону, говорит, что ни один путешественник не должен платить в отеле более восемнадцати пенсов (тридцать семь центов наших денег) в день за свою комнату. К этому обычно добавляется от восемнадцати до двадцати пяти центов за обслуживание; газ — два цента дополнительно за ночь. В Лондоне, однако, такие умеренные отели обычно находятся в деловой части города. В желаемых частях для пребывания можно найти частный пансион и жилье от гинеи до полутора фунтов в неделю; или две меблированные комнаты можно снять за четыре или пять долларов или более в неделю. Это включает услугу приготовления и подачи еды; арендатор сам обеспечивает продукты, которые стоят от двух долларов до двух долларов с половиной в неделю на каждого человека. Это самый дешевый способ жизни для группы. Такие комнаты можно найти, просматривая газетные объявления. Агенты делают их дороже. Будет легко, сделав несколько запросов, услышать о дюжине таких мест; и поскольку люди не переезжают так часто в Лондоне, как здесь, эта информация может быть доступна в течение года или двух.

В Эдинбурге, Глазго и других городах дешевые отели находятся в самых лучших местах. Они обычно рекламируют в «Ежемесячном путеводителе» Брэдшоу и в газетах. У них почти повсеместно чистые кровати и хорошие комнаты. Если путешественник желает строго экономить, ему не нужно платить за еду в отеле, где «простой завтрак» (чай, хлеб с маслом) будет стоить двадцать пять центов, а обед — пятьдесят центов; он может, если пожелает, пойти в один из многочисленных ресторанов поблизости и пообедать с комфортом за двенадцать центов: другие приемы пищи — пропорционально. Этих мест много и они хороши в городах Великобритании. На Континенте цены в ресторанах выше, по крайней мере для незнакомцев; между ними и жителями страны делается заметное различие. «I forestieri tutti pagano» (иностранцы платят все), — сказал венецианский пономарь; и это правило для всеобщей практики по всей Европе. Заказ на ростбиф в ресторане не покроет, как это бывает здесь и в Англии, картофель и хлеб; они оплачиваются дополнительно; от трех до пяти центов за булочку; шесть или восемь за картофель. Лед — слишком дорогое удовольствие везде за морями, чтобы о нем мог думать турист с ограниченными средствами. Но если рестораны дороги, рынки в Европе дешевы; и жители страны обычно берут провизию с собой. Вы можете увидеть дам, каждая из которых снабжена небольшой корзинкой, из которой в вагонах извлекаются бутылка вина ordinaire и вода, булочки хлеба и ломтики ветчины или языка. Они обеспечивают простую, но здоровую трапезу. Сливочные сыры, восхитительные по качеству, можно приобрести во Франции и Италии, вместе с приготовленными бараньими отбивными, частями жареной птицы, колбасой из свежей курицы и языка, пирогами со свининой и бараниной и т. д., все это можно получить свежим в продовольственных магазинах. Гроздь винограда, которая будет стоить франк (двадцать центов) в буфете на железнодорожной станции, можно купить на рынке за один или два цента; и другие товары — пропорционально. Обычай людей и обильное наличие таких вещей подскажут экономному путешественнику способ значительной экономии в его ежедневных расходах. Тем, кто любит чай — который они не могут получить хорошо заваренным на Континенте, — лучше взять спиртовую лампу и аппарат для его приготовления в своих комнатах. Но мало хлопот связано с таким обеспечением своих нужд; больше всего — в приготовлении чая или кофе. Те, кто привык так жить, сэкономят на дорогих ресторанных обедах. В отелях, где есть table d'hóte, обед стоит от трех с половиной франков (семьдесят центов) до пяти (доллар). Завтрак состоит только из хлеба и café au lait, если не заказаны дополнительные блюда, а за них щедро взимается плата. Нигде от путешественников не ожидают оплаты за еду в отелях, если они не желают ее брать. Se non mangiate, non pagate. («Если вы ничего не едите, вы ничего не платите».)

Благоразумный турист всегда будет торговаться о ценах на комнаты. В первоклассных отелях на Континенте обычно можно получить верхние комнаты за тридцать или сорок центов в день. В отелях второго класса во Франции и Италии комнату можно получить за двадцать центов, плата за обслуживание — десять центов дополнительно. Свечи всегда оплачиваются отдельно; в дешевых комнатах — десять центов; в более дорогих — франк каждая за ночь; официант при этом старается убрать частично сгоревшую. Лучший план — носить восковые свечи в своей корзинке. Мыло никогда не предоставляется и является дорогим предметом, когда его просят.

В Германии и Голландии цена комнаты в день составляет флорин или гульден — около сорока трех центов. Жизнь в целом дороже, чем в Италии, но приготовленная провизия обильна и превосходна. По всей Европе вы можете быть уверены в чистых кроватях и столах, независимо от того, насколько непривлекательными кажутся помещения.

Половину стоимости путешествия, а также свои нервы можно сэкономить, путешествуя в вагонах третьего класса. На Континенте вагоны второго класса такие же роскошные, как и первого, и им отдают предпочтение туристы в целом. Но, за исключением отсутствия подушек, третий класс окажется достаточно комфортным; шанс увидеть страну несколько лучше. Здесь встречаются люди из этой страны — в основном более бедный класс — очень приличные на вид, однако, и неизменно уважительные и добрые в своих манерах. Большое количество монахов и монахинь будет найдено здесь, также хорошо одетые дамы, которые чувствуют себя более защищенными, чем в вагонах высшего класса. В последних, действительно, вы подвергаетесь различным раздражениям, которых избегаете в вагонах третьего класса. Туристы, которых здесь много, часто наглы и навязчивы. Крупный англичанин или стоический немец не постесняется выгнать робкую даму с ее места; и если у дам нет с собой джентльменов, они могут быть оскорблены грубыми взглядами или презрительными выражениями лиц женщин, обеспеченных эскортом или одетых немного изысканнее. Всех этих причин для беспокойства избегают в третьем классе, где к незнакомцам всегда проявляется величайшее уважение.

В Великобритании, где миссис Гранди правит безраздельно, существует предубеждение против железнодорожных вагонов низших классов, которое в последнее время отчасти преодолено среди среднего сословия, по крайней мере в том, что касается второго класса; в третий они садиться не решаются. Однако иностранцы могут позволить себе большую независимость и поступать как им угодно, не опасаясь осуждения. В Англии нет никакой разницы в уровне комфорта между вагонами второго и третьего класса; последние называют «парламентскими» из-за правительственного постановления, обязывающего компании включать их в состав поездов и устанавливающего плату за проезд в один пенни (два цента) за милю. Курение в Англии не разрешается вовсе; на континенте же это принято даже в вагонах первого класса и в дилижансах. Путешествуя в дилижансе или почтовой карете, постарайтесь, если возможно, занять купе или места по самой высокой цене. Передние окна дают лучший обзор, чем боковые, а за лучший обзор стоит доплатить. На средиземноморских пароходах берите места первого класса; лучшие из них и так достаточно плохи, чтобы быть невыносимыми. Вторые каюты на пароходах, пересекающих Ла-Манш, вполне хороши для короткого путешествия.

Копия, которую мне позволили сделать с дневника человека, путешествовавшего прошлым летом с несколькими дамами из Парижа во Флоренцию и обратно, показывает общую стоимость поездки, занявшей месяц, в 106,13 доллара. Эта смета включает расходы на отели, чаевые, наем экипажей и т. д., а также путевые расходы. Копия из записной книжки группы, путешествовавшей по Англии, в Эдинбург и Глазго — в течение более двух месяцев — показывает общую сумму в 119,42 доллара. Сюда входят плата за проезд до Парижа и обратно (5 долларов вторым классом) и проживание как в Париже, так и в Великобритании. Таким образом, мы можем определить стоимость поездки в Европу следующим образом:

Passage (first class) on steamship of New York, Philadelphia and Liverpool
line, from New York to London$80 00
Returning in same line (fifteen guineas)79 00
Travelling and board in Great Britain and Paris119 42
Tour on the Continent106 13
Allow for stewards' fees, cabs, omnibuses, anda few expenses not noted15 45
 
Total cost of European trip,$400 00
 

Чаевые гидам, церковным сторожам и т. д. на континенте редко превышают франк (двадцать центов) с человека; часто достаточно половины этой суммы или франка с группы. Если церковь открыта для богослужения, платить ничего не нужно. Подарки гидам в Англии составляют в среднем шесть пенсов или английский шиллинг. Обычай давать деньги слугам в частных домах, где вы гостите, обременителен и несправедлив.

В Париже можно остановиться в отличных пансионах, заполненных модными постояльцами, за доллар в день, не считая франка в неделю горничной и официанту. Знаменитый семейный отель Артура на улице Кастильоне, 9, предоставил группе из трех человек размещение по этой цене, включая апартаменты на улице Сент-Оноре, завтрак по заказу в отдельной гостиной, постоянное обслуживание слугой и обед за общим столом отеля. Свечи группа покупала сама. Таким образом, группа может устроиться так же хорошо, как и в одном из главных отелей. Одинокий джентльмен, который меньше заботится об изысках жизни, может снять меблированную комнату за семь долларов в месяц с обслуживанием или комнату в дешевом отеле за доллар в неделю без питания.

Следует понимать, что смета в 400 долларов на зарубежную поездку не включает стоимость обмена валюты в настоящее время или какой-либо обменный курс. Это просто сумма, выплаченная в нашей собственной валюте. Покупки, сделанные туристом — одежда, диковинки и т. д., — конечно, оплачиваются отдельно. Эта сумма покроет поездку продолжительностью от четырех до пяти месяцев. На Лондон отводится три или четыре недели, на Париж — две или три недели. Если тур продлевается и времени затрачивается больше, дополнительные расходы легко рассчитать. «Континентальный путеводитель» Брэдшоу даст точную стоимость и расстояние на железных дорогах; а на расходы в отелях, обеды и чаевые экономному путешественнику хватит доллара в день. Ему не понадобится курьер, а если он знает язык (французского достаточно, но лучше также понимать итальянский и немецкий), то и «valet de place» (гид-переводчик). И без того, и без другого лучше обойтись.

Пара слов о багаже. Пусть ни один путешественник не обременяет себя или свою спутницу сундуком на континенте. Достаточно будет саквояжа или ковровой сумки, которую можно нести в руке. Четыре или пять смен белья и одно платье, помимо дорожного костюма, — вполне достаточно. Постирать вещи можно за несколько часов где угодно. Даме лучше надеть платье из прочной темной ткани и иметь черное шелковое на смену. Ей не понадобится больше, даже если она проведет за границей месяцы. Даже в Англии сундук — это обуза, так как багаж нельзя зарегистрировать, и требуется постоянный присмотр. На некоторых отдаленных станциях даже бирок не достать, а носильщиков мало. Я знал пассажиров, которые, когда не было носильщиков, чтобы отнести их сундуки к багажному вагону, были вынуждены в последний момент заталкивать их в вагон сами. Лучший план — иметь только то, что можно нести под собственным присмотром.

О ДУШЕ.

Читатель, приходило ли вам когда-нибудь в голову, что существует множество теорий относительно нашей души, которые общеприняты как истины без каких-либо размышлений на эту тему; настолько повсеместно приняты, что считается пустой тратой времени вообще о них думать; но которые при тщательном исследовании могли бы утратить часть своей былой непогрешимости, и рассмотрение которых могло бы вполне окупить затраченные усилия, открыв область мысли, одновременно интересную и поучительную?

Такие теории есть, и именно в этой области мы, люди нынешнего дня и поколения, полностью контролируемся мнениями тех, над чьим прахом пронеслись столетия. Мы можем свободно рассуждать о религии, и, хотя все должны признать, что истинная религия не прогрессивна, новые схемы спасения почти ежедневно рождаются в умах еретически мыслящих людей, в своей дерзкой самонадеянности клеймящих ошибкой простую веру первохристиан. Мы можем заглядывать в тайны науки и смело подвергать сомнению теории ученых всех веков. Мы можем истощать свои умственные силы на вопросах политической экономии и науки управления; и даже область этики может быть бесстрашно захвачена и наполнена сомнениями. Но лишь немногие ступают на непритязательную тропу, ведущую в тайные уголки души, к основам всякого духовного совершенства, да и те лишь следуют проторенным путем, изношенным ногами тех древних мыслителей, чьи имена давно канули в лету, опасаясь, как бы их отклонения не оскорбили некоторые из тех всеобщих предрассудков, единственным основанием для которых является их традиционное происхождение.

И эта тропа в наши дни мало протоптана по двум причинам: во-первых, потому что для невнимательного глаза она обладает немногими привлекательными чертами, и ее притязания теряются на фоне более захватывающего и более практически ориентированного хода мыслей; во-вторых, потому что она кажется настолько тщательно исследованной, что нам остается только читать труды наших предшественников и слушать традиционные домыслы, чтобы узнать все, что можно знать о том, что является самим нашим существованием и, по сути, единственным истинным существованием.

Две большие ошибки. Умирающий философ, один из мудрейших, которых когда-либо знал мир, заявил, что все знания, которые он приобрел, — лишь песчинка на морском берегу. Так и все, что известно сегодня о душе, — лишь капля в океане того великого откровения, которое однажды забрезжит над духовным существованием человека. Существует бесконечное поле, еще не исследованное — самая настоящая terra incognita даже для тех, кто гордится тем, что сведущ в тайнах души. И для того, кто отважится ступить на эту кажущуюся скромной тропу, она, отнюдь не оказываясь непривлекательной, становится настоящим Эдемом мысли. Неожиданные красоты открываются со всех сторон; сама сущность музыки и поэзии парит вокруг него по мере продвижения; в то время как над ним, вокруг него и сквозь все звучит великолепный диапазон вечной истины.

Правда, может быть мало практической пользы — в том смысле, как мир определяет практичность — в поиске причин мириадов эмоций, которые с молниеносной быстротой проносятся по душе, то вознося нас на вершину блаженства, то погружая в пучину отчаяния; мало практической пользы в попытках проанализировать саму душу, разложив ее на составляющие элементы, и предстать лицом к лицу с нашим лучшим, более благородным «я» и с Могущественной Силой, которая создала нас и все сущее. Но в этой внутренней жизни есть удовольствие, более высокое и более долговечное, чем те мимолетные, которые может предложить мир, и которое возвышает и очищает, чего не делают те. И помимо простого удовольствия, в таком изучении есть практичность — если брать это слово в более широком и благородном смысле, — которая заставляет краснеть суетные человеческие планы ради богатства и почестей. Красоты и величие природы, конечно, могут наполнить нас трепетом перед всемогуществом великого Архитектора, любовью и благодарностью за Его благость, но только в присутствии души — Его величайшего творения — мы осознаем грозную силу Творца; только проходя по тайным аллеям нашего собственного интеллектуального и духовного бытия, мы вступаем в реальное общение с Богом и склоняемся в поклонении перед Тем, Кто «все делает хорошо». Поэтому я утверждаю, что тот, чьи размышления чаще всего протекают в этом русле, не только самый счастливый, но и самый чистый человек; что его взгляды на жизнь — самые широкие и благородные; что именно он наиболее открыт к призыву страдания или скорби; кто наиболее готов пожертвовать собой и трудиться на благо своих ближних, и добросовестно исполнять свой долг в том состоянии жизни, к которому Богу было угодно его призвать.

Но я отвлекаюсь на прозаическое эссе, чего не собирался делать, и пренебрегаю тем, что намеревался, а именно — записать несколько теорий, которые закрались в мозг человека, не слишком склонного к раздумьям.

Ибо даже я — бедный «марширующий субалтерн» — сидя здесь у уютной угольной решетки и наблюдая за белым дымом, который лениво вьется из чаши моей пенковой трубки, имею теории относительно души — теории, рожденные в светящихся углях и поднимающиеся в клубах дыма, но, в отличие от них, становящиеся все более объемными по мере восхождения, пока я не рискую потеряться в океане домыслов, которые вызвали мои собственные размышления.

Сегодня вечером я услышал странный, неземной музыкальный мотив, сладкий и печальный до невозможности, но далекий и мимолетный. И все же долгое время после того, как он смолк, струна, которую он пробудил в моем сердце, продолжала вибрировать, словно эхо ушедшего мотива. Невыразимая, неописуемая тоска наполнила мою душу — смутное стремление к чему-то, я не знал к чему. Все мое духовное существо, казалось, вознеслось к облакам, но было удержано какой-то мучительной цепью от небес, в которые оно стремилось войти. И тогда я спросил себя: в чем секрет этой таинственной силы музыки; где искать причину тех неопределимых, но подавляющих эмоций, которые она неизменно вызывает? Безнадежный вопрос, казалось, тот, который философы всех веков не смогли решить, возможно, потому, что не утруждали себя серьезными расспросами об этом; а может быть, он ставил их в тупик, как и меня, и десятки тысяч других людей из более скромной части человечества. И так я погрузился в мечты следующим образом:

Душа человека создана совершенной, насколько это касается наличия каждой способности, необходимой для ее развития, для ее счастья или несчастья в этом мире или в следующем. Обстоятельства могут изменить ее в степени, но в ее составляющих элементах — никогда. Она неизменна вчера, сегодня и завтра, в момент своего создания и через тысячу веков. Даже переход из тела в будущий и вечный дом не может наделить ее ни одной новой способностью или искоренить одну из старых. И все же каждая из этих способностей, возможностей или чувствительностей способна к развитию до бесконечной степени. И в этом развитии заключается прогресс души к совершенству; она будет продолжать идти, через все века своего вечного существования, постоянно приближаясь к божественному, но никогда не достигая цели, подобно тому пространству между двумя параллельными линиями, которое математики делят до бесконечности. Некоторые из этих способностей, о самом существовании которых даже сама душа не подозревает, — это те, чья область лежит исключительно в мире ином, к которому мы все стремимся. Никогда не проявляясь в этой жизни, с которой они не имеют ничего общего, на протяжении всего земного существования они тихо спят в своих скрытых ячейках; но как только серебряная нить разрывается и освобожденный дух поднимается в свою родную атмосферу, тогда эти дремлющие силы и восприимчивости пробуждаются от сна и берут на себя руководство в марше развития, обгоняя всех остальных в гонке и вскоре становясь правящими силами души. Это те, кто будет слушать музыку небес — это духовные чувства, которые будут слышать, видеть, пробовать на вкус и чувствовать те невыразимые славы, которые наше земное паломничество не способно оценить и которые, если бы они были представлены нам в теле, мы не смогли бы воспринять, а восприняв — понять. Это те, кто будет поклоняться и обожать, постигая славу Всемогущества и впитывая и изливая полный поток божественной и никогда не иссякающей любви и благодарности.

Читатель, вы когда-нибудь прислушивались к симпатическим вибрациям музыкальной струны? Поместите в угол комнаты гитару — неважно, если у нее будет всего одна струна, этого достаточно для эксперимента, — затем, сидя на некотором расстоянии от нее, пойте, кричите или играйте на каком-нибудь громком инструменте, или, начиная с нижней ноты хроматической гаммы, звучно и полно берите каждый полутон последовательно и с отдельными интервалами. Инструмент остается немым на каждую ноту, пока вы не возьмете ту, на которую настроена гитарная струна; тогда, действительно, дух мелодии, заключенный в музыкальной струне, узнает свой родственный звук и сладостно вырывается навстречу ему. Вы делаете паузу, и низкий, сладкий мотив мягко вздыхает по комнате, словно зефир пронесся по струне, нежно умирая, как самое слабое дыхание вечернего ветерка. Повторите ноту, и громче, чем в первый раз, и снова ее двойник отвечает, вздымаясь выше, чем прежде, словно в мягком упреке за то, что вы сочли необходимым снова взывать к тому, что уже ответило.

Точно так же обстоит дело с этими скрытыми способностями или восприимчивостями, о которых я говорил. В нотах чарующей музыки, в размерах поэзии, в созерцании красоты, будь то природы или искусства, эстетической или моральной, эти безмолвные силы узнают слабое приближение к той красоте, с которой им придется иметь дело в том мире, где они будут призваны к действию: они тоже узнают родственный дух и, устремляясь навстречу ему, вибрируют в унисон с аккордом. Но все же, сдерживаемые своей глиняной тюрьмой, скованные неизменным законом, который велит им ждать своего часа, их великая бездна лишь взволнована, и хотя от их колебаний и волнений по душе разливается восхитительная эмоция, наполняя все существо неописуемой радостью, это эмоция, которую мы не можем постичь, смутная и неопределенная, которой мы удивляемся, даже наслаждаясь ею. Для каждого из нас двери небес в настоящее время закрыты; мы никогда не слышали песен небесных сфер, и как бы мы узнали их эхо здесь, на земле, даже если это эхо вздымается в наших собственных сердцах? И печаль и тоска, которые неизменно вызывают такие эмоции, не могут ли они быть тоской по небесной сверхъестественной красоте и печалью о цепях, которые преграждают нам путь к ее полному осознанию? Или это отблеск борьбы и разочарования той части духа, которую я назначил движителем самой эмоции?

Развивая параллель с вибрирующей струной дальше, мы проиллюстрируем различные степени эмоций. Только взяв ноту в точном унисоне с той, на которую настроена струна, мы получаем полную силу симпатической вибрации, которая более или менее отчетлива в зависимости от того, приближаемся мы к основной ноте или удаляемся от нее, пока не достигнем полутона выше или ниже, когда она прекращается вовсе. Точно так же наши эмоции возрастают в точном соответствии с тем, насколько возбуждающая причина приближается к совершенству — в соответствии с тем, насколько услышанная, увиденная или прочувствованная красота приближается к небесной основной ноте. Простая баллада пробуждает тихое удовольствие, в то время как великолепные симфонии Бетховена или Моцарта наполняют душу восторгом, с которым первое чувство не идет ни в какое сравнение, как ручей с океаном; ибо последнее неизмеримо ближе к своей небесной модели.

Доведите теорию до ее логического завершения, и мы увидим, что если бы было возможно создать здесь, на земле, музыку, равную той, что звенит под небесными сводами — если бы было возможно здесь создать красоту в любой форме, которая полностью соответствовала бы той, что встретит освобожденный дух при входе в тот лучший мир, тогда действительно наши эмоции достигли бы своего наивысшего возможного апогея; тогда действительно мы слышали, видели и чувствовали бы не телесными чувствами, а чувствами души; тогда не было бы никакой смутности, никакой печали в чувстве, как сейчас, но ясным и четким было бы наше знание, постигающее все духовные вещи. Тогда наш рай был бы здесь, на земле, и мы не желали бы иного. Мудро великий и милосердный Бог бросил непроницаемую завесу между душой и ее будущим достоянием и подрезал ей крылья, чтобы она не воспарила слишком рано.

Столько о простом музыкальном мотиве. Пустяковое дело, возможно, скажете вы, чтобы так много говорить. Не совсем такое пустяковое, как вы можете подумать, однако; ибо единый музыкальный аккорд — вещь более важная и сложная, чем кажется невнимательному уху. Кто когда-либо заботится изучать единый музыкальный аккорд? И все же как мало тех, кто знает, что он состоит не из трех или четырех, а из мириадов отдельных и отчетливых звуков, различимых в точном соответствии с развитостью слуха? Неразвитый слух воспринимает лишь три или четыре примитивные или фундаментальные ноты аккорда, в то время как более тонкому восприятию, более деликатной восприимчивости уха, натренированного долгим изучением и практикой анализировать все музыкальные звуки, открываются гармоника за гармоникой, звуки мелодии над, под и за пределами немногих главных движителей, которые действуют как ядро для потока крошечной гармонии, наполняющей ухо — звуки ясные и отчетливые, но сливающиеся в идеальном порядке и симметрии со своими фундаментальными нотами и настолько перенимающие их характер и следующие с такой безошибочной уверенностью их направлению, что становятся безгласными для неискушенного уха.

И почему бы этому не быть так? Разве не разумно предположить, что поток колебаний в атмосфере, производящий эти объединенные звуки, должен в некоторой степени передавать свое возбуждение окружающему воздуху, создавая тысячи тонких ответвлений, расходящихся во всех возможных направлениях от главного канала, но все они перенимают его особый характер и становятся сами по себе отдельными звуками, но созвучными и гармоничными?

Ах! если бы мы могли видеть вибрации атмосферы, которые производит единый музыкальный аккорд — рокочущий бас, скользящий альт, парящее сопрано и взмывающий тенор, катящиеся вперед в одном широком канале гармонии, с его мириадами притоков терций и квинт, и его вьющимися, мерцающими, сменяющимися, сливающимися, парящими туманами нежно звучащих гармоник, как бы усилилось наше наслаждение музыкой! как бы и глаз, и ухо были восхищены, приведены в восторг поэзией движения, гармонией звука, вечным и неразрушимым порядком и согласием, и созвучием как зрения, так и слуха! Но это зарезервировано для опыта чистого духа — это зарезервировано для усиления красоты небесного царства. Однажды мы увидим, услышим и узнаем все это — однажды в том небесном будущем, когда душа человека будет беседовать, восхвалять и обожать в едином слитом потоке эстетической красоты, который будет содержать в себе сущность всей музыки, поэзии и восторженного зрения.

Размышляя так серьезно о душе, естественно приходишь к вопросу о возвращении духа на землю после его окончательного ухода из тела. Это прекрасное поверье, что душам наших усопших друзей позволено витать вокруг нас здесь, на земле, наблюдая за всеми нашими выходами и входами, сочувствуя всем нашим радостям и печалям, скорбя о наших прегрешениях и радуясь нашим добрым делам — одним словом, исполняя роли ангелов-хранителей. И есть много людей, даже в наши дни, которые придерживаются такой веры. И все же это вера, основанная на воображении и поэтических идеях красоты, а не на трезвой истине разума или откровения. Самый сильный аргумент, который я когда-либо слышал против этой веры, содержится в замечании одного бедного старого английского крестьянина. «Сэр, — сказал он, — я не верю, что духи могут вернуться к нам; ибо если они идут в хорошее место, они не хотят возвращаться сюда снова; а если они идут в плохое место, ну, Бог не позволит им». В этом замечании было больше философии, чем он сам знал, и я еще не нашел философа, который не пошатнулся бы под ним.

Но есть и другой взгляд на предмет. Я утверждаю, что телесные чувства могут воспринимать только материальные вещи, а дух — духовные; и, следовательно, допуская фактическое присутствие бесплотных духов, ни мы не могли бы воспринимать их, ни они нас как материальные тела. Они могли бы, конечно, воспринимать души внутри нас, но могли бы осознавать наши действия только как действия чистого духа; в то время как мы, ослепленные непроницаемой завесой тела, были бы лишены даже этого узнавания.

Ибо только через три телесных чувства — зрение, слух и осязание — самые смелые из так называемых спиритуалистов осмелились попытаться доказать свою доктрину. Начнем с последнего: существенным качеством чувства осязания является сопротивление, без которого не может быть восприятия. А что такое сопротивление? В одном классе случаев это просто vis inertiæ материи: в другом и единственном оставшемся — противодействие какой-либо материальной материи силе тяжести. Даже восприятие легчайшего зефира зависит от сопротивления атмосферы. Обладает ли дух этим качеством сопротивления? Аргумент по этому пункту закрывается в тот момент, когда проводится различие между материальными вещами и духовными.

Если волновая теория света и звука верна — а она настолько общепринята, что немногие писатели осмеливаются рисковать своей репутацией в защите какой-либо другой, — то чувства зрения и слуха для целей этого аргумента попадают в ту же категорию. Ничто не может воздействовать на ухо, что не способно производить вибрацию в атмосфере, которую можно считать, по сравнению с чистым духом, материальной субстанцией. Здесь снова аргумент закрепляется простым различием между материей и духом, где одно является полным антиподом другого и неспособно воздействовать на него.

Естествознание говорит нам, что белый свет солнца состоит из семи цветов спектра в комбинации, которые могут быть легко разделены преломлением призмы. Все объекты обладают в большей или меньшей степени способностью разлагать свет и поглощать цвета. Теперь луч солнечного света, падающий на любой объект, в некоторой мере разлагается, часть его интегральных цветов поглощается, а остальные или дополнительные цвета отбрасываются — отражаются на глаз, производя своей комбинацией то, что мы называем цветом объекта. Таким образом, луч, брошенный на чисто белый объект, не поглощается вовсе, а полностью отражается, как пришел, и следствием этого является правильная комбинация на сетчатке всех цветов, производящая — белый объект. Напротив, луч, падающий на то, что мы называем черным объектом, полностью поглощается, и следствием этого является полное отсутствие света, или чернота. Так красный объект поглощает весь оранжевый, желтый, зеленый, синий, индиго и фиолетовый солнечного света, отражая на глаз только красный, который воспринимается как цвет объекта. И так далее через все комбинации спектра. Только материальные субстанции могут либо поглощать, либо отражать: следовательно, дух снова исключается; ибо как он может воздействовать на глаз, кроме как через те агенты, по отношению к которым был сконструирован сам глаз и на которые, как мы показали, он никак не может воздействовать? Подытоживая весь аргумент в одном предложении: физические чувства зависят в своих восприятиях полностью от действия материи, и, следовательно, дух, который не является материей, никак не может на них воздействовать.

Но здесь мы встречаем запись Священного Писания, которая гласит, что в те прежние времена духи часто являлись людям. Да! и так были чудеса в те дни. Но все эти вещи ушли в прошлое. Более того, разве не находили те духи необходимым в каждом случае облекаться в образ какой-либо живой формы, чтобы сделать себя воспринимаемыми для человеческих глаз? Так что на самом деле воспринималась форма, внутри которой был заключен дух, а не сам дух. И откуда нам знать, какие газы физического мира этим духам было позволено, через особое вмешательство Божества и для содействия Его божественным целям, собрать вместе в конкретную форму для их временного жилища и как среду, через которую общаться с человеком? И кто настолько непочтителен, чтобы предполагать, что Бог стал бы сейчас, в наши дни, давать духам особое разрешение возвращаться на землю и принимать на себя такие формы ради простого опрокидывания столов и фортепиано, стука в двери, окна и пустые черепа, неправильного написания собственных имен, убийства Линдли Мюррея и исполнения клоунских трюков для развлечения глазеющей толпы?

Но откуда возникает это великое заблуждение? Просто из нашего полного отсутствия знаний о славе того неба, на которое мы все надеемся войти. «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку», чтобы представить славу Божью, великолепие, величие, сверхъестественную красоту Небесного. Мы знаем, конечно, что войдем в мир, чья необъятность, чье величие, чья грозная красота далеко превзойдут опыт человека; но даже самое дикое воображение, подпитываемое всеми знаниями, которые астрономы получили о мире за миром и системе за системой, о сферах, по сравнению с которыми наш мир — лишь пылинка, и об огненных метеорах и свистящих кометах, проносящихся со скоростью мысли тысячи лет через кишащее планетами пространство — даже такое воображение, в своем самом дальнем полете, не способно представить славу того жилища, которое будет нашим. Если бы сегодня нам было позволено заглянуть хоть на мгновение в ту небесную обитель, тогда мы увидели бы, насколько невозможной для души, которая однажды вошла в это блаженное состояние, была бы мысль о возвращении на эту пресмыкающуюся землю. Там их стремления всегда направлены вверх и вперед к Великому Белому Престолу, без мыслей о вещах, оставленных позади, даже если бы не было «великой пропасти», утвержденной между землей и небом.

И как часто мы слышим мнение, что души праведников переходят «в мгновение ока» от земных вещей к полному взрыву небесной красоты и величия, проносясь, как вспышка молнии, из своей глиняной темницы в присутствие своего Бога. Рассуждая по аналогии, которая в этой связи, где и опыт, и откровение молчат, является единственным основанием, на котором мы можем стоять, такой переход был бы для души мгновенным уничтожением; шок был бы слишком велик даже для ее расширенных восприимчивостей. Она должна постепенно привыкать к новым видам и звукам и так медленно подниматься от одной стадии восприятия и знания к другой в регулярной градации, к кульминации своего откровения.

Читатель, вы когда-нибудь выходили внезапно из темной комнаты в полное сияние полудня? В таком случае глаз ослеплен, на мгновение лишен зрения и должен постепенно приспособиться к непривычному свету, прежде чем его взгляд сможет стать ясным и устойчивым. Так же и ухо, долгое время запертое в глубокой тишине, оглушается обычным звуком. Точно так же душа, внезапно входящая в непривычные и ошеломляющие виды и звуки духовного мира, была бы ослеплена, оглушена, как я сказал, до уничтожения. Необходимо, чтобы ее вновь пробужденные способности, которые в течение ее долгой земной жизни находились в коматозном состоянии, не были слишком внезапно призваны к действию, чтобы они не были подавлены грозным откровением. Подобно телесным чувствам, они требуют времени и мягкого, хотя и постоянно возрастающего действия, чтобы развить их и ассимилировать к их новому окружению на их новом поле действия.

И это моя теория. Душа, освободившись от тела, плавно плывет вверх, глухая, немая и слепая — парализованная, так сказать, в состояние нейтрального существования. Великолепные виды могут расстилаться вокруг нее, волна за волной вечного звука могут накатывать на нее, но она не видит, не слышит, не чувствует, еще не приобретя новых способностей восприятия. По прошествии определенного промежутка времени — который может длиться дни, недели или месяцы — через ее тайные камеры прокрадывается трепет чувственной эмоции; она узнает свое собственное существование и рассвет той вечной жизни, для которой была создана. Медленно один вид за другим начинает слабо мерцать перед ней, как объекты появляются из мрака какой-то темной ячейки для глаз, которые привыкают к темноте. Вскоре низкие, слабые рокоты звука прокрадываются в нее, сначала очень далекие, но постепенно усиливающиеся по мере приближения, пока, наконец, вокруг освобожденного духа не зазвучит полная оркестровая слава вечности. И так она продолжает идти, медленно переходя от стадии к стадии, постигая новые виды, новые звуки и понимая новые истины. И так она будет идти через все циклы вечности, постоянно приближаясь к Божеству, но никогда не становясь Богом.

Вы спрашиваете меня, как могут быть эти вещи? Давайте возьмем иллюстрацию из природы. Наука акустика говорит нам, что органная труба определенной длины издает самый глубокий, или, как сказали бы музыканты, самый низкий звук, который может произвести искусство; что все, что за пределами этой данной длины, есть ничто, и не издает звука. Что же мы скажем тогда? что удвоение длины трубки разрушает вибрацию заключенного воздуха? Нет, поистине, воздух все еще вибрирует, звук все еще производится, но нота ниже гаммы естественного уха, которое было создано, чтобы постигать только звуки в определенном диапазоне: его емкость не идет дальше, и любой звук, взятый выше или ниже этого диапазона, мы не можем воспринять. В доказательство этого служит простой факт, что натренированное ухо — то есть ухо с расширенной емкостью, может легко уловить слабейшие гармоники гитары, к которым другие совершенно глухи.

Далее: я стоял у Ниагарского водопада и тщетно прислушивался к тому глубокому, неземному реву, о котором так много было написано и спето. Шум и бурление вод были там, сметающий поток могучей реки, но пустого рева Ниагары не было. Снова и снова мои уши напрягались, чтобы уловить грозный звук, пока усилие не стало почти болезненным, но тщетно. И все же звук присутствовал, ай! вечно присутствовал, но нота была чуть за пределами гаммы моего уха. Стоя так несколько мгновений, глядя и слушая с самым искренним вниманием, природа через свои скрытые законы совершила чудо в моей персоне. Долгое продолжающееся напряжение увеличило емкость уха, точно так же, как мышцы руки укрепляются частым и энергичным действием, или как способность самого ума развивается упражнением. Все ниже и ниже опускалась шкала моих слуховых концепций, пока, по мере приближения к основной ноте водопада, низкий ропот не начал прокрадываться в меня, глубже, чем самые глубокие тона грома, и казавшийся на тысячу миль далеким. Громче и громче он вздымался, ближе и ближе он приближался по мере того, как слуховая способность опускалась вниз, пока не была достигнута основная нота, и тогда — шум и бурление вод были сметены, и на их месте зазвучали грозные тона самого глубокого земного basso profundo. Тогда впервые я осознал ужасное величие Ниагары — голос Бога, говорящий внятно через одно из самых могучих творений Его создания.

И когда, размышляя, я отходил от ужасающей сцены, в мой ум пришла мысль, что, возможно, мой опыт нескольких мгновений мог бы быть опытом души при входе в величие будущего состояния. Отсюда моя теория, которая может сойти за то, чего она стоит, или, как сказали бы янки, «хороша за то, что принесет».

Читатель, вы никогда не чувствуете сильного желания прожить снова сцены вашей юности? начать с какого-то определенного периода, давно ушедшего, и снова вкусить сладости, которые прошли навсегда? Это одно из самых горьких чувств сердца, что годы ускользают от нас один за другим; что восторги нашей юности ушли, никогда не вернутся, и что мы «не увидим подобных им»; что дни быстро наступают, когда мы скажем, что не имеем в них удовольствия, и что мы быстро приближаемся к «худощавому и в туфлях панталону». Если бы существовало какое-то будущее омоложение, когда мы могли бы снова стоять на пороге жизни и смотреть на ее прекрасные поля со всей радостью и надеждой предвкушения, старость потеряла бы всю свою тоскливость и стала бы лишь кратким, хотя и болезненным паломничеством, через которое мы должны пройти к радости за пределами. Но поскольку это никогда не может быть, старость — это ржавчина, которая тускнеет яркость всякой земной радости, и на нее молодежь смотрит только с содроганием.

Сотни смелых и отважных мореплавателей оставили свои кости белеть среди снегов и льдов арктических регионов, привлеченные туда жаждой славы или знаний, в погоне за наукой и в поисках Северо-Западного прохода. Но предположим, что какой-то более удачливый искатель приключений обнаружил бы там, даже на самом полюсе, настоящий «фонтан молодости и красоты», чьи омолаживающие воды могли бы восстановить эластичность юности телу старости, разглаживая его морщины и запечатлевая цветение детства на его щеках, возвращая давно утраченную свежесть и бодрость душе; разве мореплаватели этих опасных морей не умножились бы в соотношении миллион к одному? Разве мы все не стали бы Понсе де Леонами, бросая вызов всякой опасности, подчиняясь всяким лишениям, жертвуя богатством, славой, всем, в поисках драгоценного дара? Какая гекатомба тлеющих костей усеяла бы те поля льда! Ибо хотя не один из десяти тысяч мог бы достичь обещанной цели, хиджра продолжалась бы до конца времен, каждый обманутый смертный надеясь, что он может быть тем счастливым, удачливым. Как умирающий миллионер отдал бы все, чем обладает, за один момент времени, так и все человечество бросило бы каждое настоящее благословение на весы, в надежде вытянуть приз в той великой лотерее.

Существует фонтан молодости и красоты, открытый для каждой души под солнцем: существует омоложение как души, так и тела, которое не только восстановит всю свежесть минувших дней, но также радости прошлого, в тысячу раз более яркие и дорогие, и это процессом, который не будет нуждаться в повторении, ибо эта юность будет вечной. Я не использую метафору сейчас, но говорю о том, что является реальным и осязаемым. Есть такой источник, но не здесь: он бьет в дворах того дома, не сделанного руками, вечного на небесах. Ибо душа, в момент своего отделения от тела, входит в новую жизнь, чей курс будет в точности обратным земному, ибо она будет постоянно возрастать во всех атрибутах юности. Не будет никакого потускнения способностей, но постоянное просветление; никакого скорбения о невозвратном прошлом, но постоянное радование радостям настоящим и будущим. Там не будет прошлого, но настоящее, более осязаемое, чем это, которое всегда ускользает от нас, и будущее, гораздо более яркое и более определенное, чем любое, которое может предложить земля. Странно, что люди не могут смотреть на небо в этом свете! Для бездумной молодежи, для которой мир нов и ярок, и удовольствие сверкает манящим блеском, есть некоторое небольшое смягчение вины за пренебрежение вещами небесными; но что мы скажем о том, кто прошел золотую границу, для кого все головокружительные удовольствия потеряли свой блеск, и ничего не остается, кроме забот и тревог жизни? Чего стоит земное удовольствие тому, кто уже осушил его чашу до дна? Чего стоит богатство и почести телу, которое уже начало спускаться по склону времени? Все эти безделушки были бы с радостью принесены в жертву за возвращение той юности, которая прошла; и разве они не должны быть отданы за ту вечную юность, которая не пройдет? Мы скорбим об ушедших любимых, но каково было бы наше горе и отчаяние, если бы смерть была уничтожением — если бы мы знали, что никогда не встретимся с ними снова во всей вечности? Но мы чувствуем, что на небесах старая любовь будет обновлена; что формы, которые сейчас тлеют в прахе, будут узнаны и встречены там, и что дружба, созданная здесь, созреет там в близком общении через бесконечные циклы; и так смерть лишается половины своих ужасов.

Но путь к этому источнику лежит через прямые и узкие ворота, и «немногие находят его».

Увы! насколько неудовлетворительны даже самые избранные благословения жизни! Богатство приносит только заботу, и миллионер трудится всю свою жизнь ради — своей еды, одежды и жилья; умирает неоплаканным и вскоре забывается. Честь не приносит довольства и лишь усиливает жажду, которую стремится утолить. Бедные и неизвестные, как правило, счастливее богатых и знаменитых. «Суета сует, сказал проповедник, все суета и томление духа»; и то, что было правдой о человеческой природе, когда писал «проповедник», верно и сегодня. Признайте, что жизнь — это лишь череда удовольствий, которые никогда не могут приесться, и мир — одно огромное Елисейское поле, и что забота о душе требует отречения от всякого наслаждения и распространяет мрачный покров над всей яркостью земли; даже в этом случае жизнь, полностью посвященная духовным интересам, была бы лишь утомительным, временным паломничеством, которое мы должны были бы с радостью переносить некоторое время, в надежде на золотую корону и бесконечное блаженство в мире ином, если бы мы могли смотреть на будущую жизнь в свете реальности. Ах! вот в чем трудность, ибо мы «от земли земные», и, хотя мы можем горячо верить, не можем постичь, не можем осознать вечность. Для слишком многих христиан нынешнего дня вечность, небо, Бог — не осязаемая реальность, а скорее поэтическая мечта, парящая в атмосфере веры, но которую их умы не могут охватить. Следовательно, они поклоняются идее, а не реальности.

Благороднейшие удовольствия жизни, на самом деле единственные реальные, постоянные, возвышающие и, я мог бы добавить, развивающие удовольствия, делятся на два класса: удовольствия сердца и удовольствия интеллекта. И все же оба, хотя и разные в своем действии, проистекают из одной и той же центральной истины.

Самый счастливый человек — тот, чья жизнь проходит в делании добра, не ища иной награды, кроме удовлетворения от созерцания истинного счастья своих ближних. Его удовольствия — удовольствия сердца, и только он является истинным христианином нашего дня и поколения. Ибо тот, кто так пылко любит своих ближних, не может не любить своего Бога.

Удовольствия интеллекта никогда не могут приесться, но постоянно возрастают и светлеют, потому что в них душа входит в свою родную область и действует в той сфере, которая является ее собственной на всю вечность. И все же как они все ведут разум к его великому Творцу! Ни одно открытие в науке, ни одно исследование простейшего закона природы, ни одно изучение самого незначительного бутона, цветка или листа; и, выше и за пределами всего, ни один запрос в великих истинах морали, этики, религии или самого устройства ума, но сразу же, и в самом естественном следствии, раскрывает силу и благость Бога — приводит самого Бога так ясно перед нами, как он может быть проявлен нашим скованным душам. И все же, если бы эти удовольствия тоже были лишь временными, если бы они должны были исчезнуть из нашего поля зрения вместе со всеми другими нашими земными окружениями, погоня за ними порождала бы лишь отвращение и недовольство, и они были бы отнесены к хрупким вещам, которые не пробуждают чувств трепета и не усиливают славу души. Но слава Богу! они будут длиться вечно. Истина вечна — ее происхождение совпадает с Творцом, и, подобно Ему, она не будет иметь конца.

Следовательно, всякое реальное удовольствие — от самого Бога и ведет прямо обратно к нему. И тот, кто, ценя истиннейшую радость существования здесь, делает такие темы своим изучением, должен и будет искать единственное продолжение тех наслаждений, которые унесут их одни из всех жизненных благословений с ним через темную реку, в поклонении и обожании того всемогущего Существа, из чьей руки нисходят эти дары, кто один может увековечить их, когда время пройдет — того Бога, который «все делает хорошо».

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ.

Капеллан Фуллер: Жизненный очерк священнослужителя Новой Англии и армейского капеллана. Ричард Ф. Фуллер. Бостон: Walker, Wise & Co., Вашингтон-стрит, 245.

«Я должен сделать что-то для своей страны».

Замечательная летопись замечательного человека. Выдающийся член выдающейся семьи, джентльмен, ученый, патриот, герой и христианин, храбро умирающий за человечество и страну — таким был Артур Б. Фуллер.

Было бы невозможно в нескольких строках, отведенных для редакционных статей, дать какое-либо верное представление о чрезвычайном интересе и достоинстве этого очерка. А. Б. Фуллер, в особых обстоятельствах чрезвычайной ситуации и опасности, вызвался перейти Раппаханнок 11 декабря 1862 года. Тогда было очень важно доказать, что федеральная армия состоит из сильных и патриотичных сердец, и он был почитаем и боготворим нашими храбрыми солдатами. «Это был долг, который не мог быть от него потребован. И для человека его профессии последовательно участвовать в этом предприятии означало бы доказать его твердое убеждение в том, что это работа настолько святая, настолько угодная Богу, что даже те, кто предназначен для служения в святилище, могут чувствовать призвание принять в ней участие. Его доблесть, храбрым, как он был, была ничем; это была не его непривычная правая рука, а его сердце, которое он посвятил службе, и которое сказалось бы на результате, не только того особого предприятия, ни только той битвы, но, предоставив мощное доказательство любви к стране, перевешивающей соображения безопасности и жизни, имело бы влияние, которое может иметь живой пример, и только живой пример». Он знал полную меру опасности, с которой предстояло столкнуться, и, будучи из рода, в котором нет трусов, он твердо посмотрел ей в лицо. Капитан Данн говорит: «Мы переправились на лодках и были впереди других, которые переправились. Мы были здесь всего несколько минут, когда капеллан Фуллер обратился ко мне с обычным военным приветствием. У него в руке был мушкет, и он сказал: «Капитан, я должен сделать что-то для своей страны. Что мне делать?» Я ответил, что лучшего времени, чем сейчас, не было, и он мог занять свое место слева от меня. Я подумал, что он может оказать ценную помощь, потому что был совершенно спокоен и собран. Если бы он выглядел хоть сколько-нибудь взволнованным, я бы отклонил его услуги, ибо хладнокровие имеет первостепенное значение для застрельщиков, и один взволнованный человек оказывает неблагоприятное влияние на других. Я редко видел человека на поле боя, столь спокойного и мягкого в своем поведении, очевидно, не действующего из импульса или воинственной ярости.

«Его позиция была прямо перед продуктовым магазином. Он упал через пять минут после того, как занял ее, выстрелив один или два раза. Он был убит мгновенно и не двигался после того, как упал. Я видел вспышку винтовки, которая совершила это дело».

«Он умер, но благородному делу
Его драгоценная жизнь была отдана!
Он умер, но оставил после себя
Сияющий путь на небеса!»

Его труды как пастора были благочестивыми, гуманными и полными самоотречения. Ни одна строка сектантства не размывает своей горечью эту прекрасную летопись безупречной жизни, посвященной с самых ранних дней Богу и стране. «Лучше отдать нашу кровь сердца в храброй битве, чем отдать наши принципы в трусливом компромиссе! Я должен сделать что-то для своей страны!» Смелые и храбрые слова Артура Б. Фуллера, которые он запечатлел своей кровью! Этот «жизненный очерк» опубликован в надежде, что он может быть полезен семье капеллана, на чью пользу направлены его денежные доходы. И позором для сердца этой великой нации было бы, если бы эта летопись храброго, истинного человека не была ею полностью принята. Пусть доброе семя ее будет посеяно широко по нашей земле, насаждая ростки патриотизма, самопожертвования, добродетели и христианской веры в каждом сердце.

Мы искренне рекомендуем эту книгу нашим читателям. Пусть высокое уважение, которым пользуется этот христианский герой в стране, которую он так любил, хоть немного облегчит страдания его скорбящей семьи!

«Первый курс латинского языка». Автор: Уильям Смит, доктор права. Под редакцией Г. Дрислера, магистра искусств. 12-я доля листа, 186 стр. Издательство Harper & Brothers.

Это элементарный учебник, и имя глубокого ученого на его титульном листе сразу же вызовет доверие у всех квалифицированных преподавателей. Это первая книга из серии, призванной упростить изучение латинского языка, в которой будут объединены преимущества старых и современных методов обучения. Опытный автор постарался с помощью философски выверенной системы повторений дать возможность начинающему прочно закрепить в памяти склонения и спряжения, научиться их использованию путем составления простых предложений, как только он приступает к изучению языка, и постепенно накопить запас полезных слов. Это, безусловно, единственный способ заставить мертвый язык ожить в сознании ученика.

«Учебник чистописания», содержащий все установленные правила и принципы этого искусства, с правилами пунктуации, указаниями и формами для написания писем; к чему добавлены краткая история письма и советы по письменным принадлежностям и т. д. для учителей и учеников. Автор: Г. У. Эллсворт, преподаватель чистописания в государственных школах города Нью-Йорка, в течение нескольких лет преподаватель бухгалтерского учета, чистописания и коммерческой корреспонденции в сети коммерческих колледжей Bryant, Stratton & Co. Издательство D. Appleton & Co., Нью-Йорк.

Те, кто привык к утомительному труду по расшифровке неразборчивого почерка, приветствуют появление любого «стандартного учебника, позволяющего каждому стать сносным писателем». Какая желанная вещь! Пусть об этом расскажут разочарование из-за рукописей, часто отвергаемых просто потому, что они неразборчивы, и отчаяние печатников. Представленная нам книга кажется хорошо приспособленной для достижения поставленной цели. Автор пишет: «Эта работа — не создание досужего часа, а тщательная проработка практических заметок, сделанных в разгар активной деятельности. Материалы, из которых она составлена, — это факты, не включенные в наши школьные учебники, которые, как мне показалось, важно знать каждому, вместе с выводами, сделанными из них, и ответами на вопросы практического интереса, возникшими в ходе моей школьной и последующей практики, на которые ни одна книга в пределах обычного доступа не могла дать удовлетворительного объяснения. Эти факты и наблюдения постепенно накапливались, пока мне не пришло в голову, что их сборник, должным образом упорядоченный, может оказаться столь же приемлемым для других исследователей, сколь такая работа была бы полезна мне самому».

Эта книга полна ценной информации обо всем, что касается злостно игнорируемого искусства чистописания, и мы сердечно рекомендуем ее школам, учителям и ученикам.

«Аннетта, или Жемчужная леди». Автор: Александр Дюма (сын), автор «Дамы с камелиями». Перевод миссис У. Р. А. Джонсон. Фредерик А. Брэди, издатель и книготорговец, Энн-стрит, 24, Нью-Йорк.

Роман в стиле Эжена Сю, Дюма-отца и сына. Сюжет сложен, а перевод плавный и живой. Романы этой школы своеобразны. Никакое чувство добра и зла, кажется, никогда не посещает их героев или героинь; никакие намеки на нарушенный Декалог никогда не добавляют ни малейшего смущения к трудностям их положения. События полностью вырастают из человеческих инцидентов, страстей и интересов — совесть не играет никакой роли в запутанной драме. Пройдя через моря наивных интриг и невинных пороков, мы весьма удивлены в конце «Жемчужной леди», что нас высадили на берег короткой морали.

«Политические заблуждения: исследование ложных предпосылок и опровержение софистических рассуждений, которые привели к этой Гражданской войне». Автор: Джордж Джанкин, доктор богословия, доктор права. Нью-Йорк: Чарльз Скрибнер, Гранд-стрит, 124. 1863 г.

Доктор Джанкин — один из благородной плеяды патриотов, которые предпочли оставить друзей, комфортные дома и почетные должности, нежели поступиться самоуважением и осквернить совесть, уступая тираническим требованиям местных предрассудков или узурпированной власти. Он тесть «Каменной Стены» Джексона и в течение двенадцати лет был президентом Вашингтонского колледжа в Лексингтоне, штат Вирджиния. В мае 1861 года он покинул это учебное заведение и приехал на Север. Мятеж проник в прекрасные пределы науки, сбивая с толку как молодых, так и старых и побуждая к действиям, несовместимым с высоким чувством долга и лояльности президента. Ему не оставалось ничего иного, кроме как уйти в отставку. Его книга — ясное и честное исследование так называемого «права на сецессию», и, хотя есть некоторые второстепенные моменты, которые можно было бы обсудить, основные аргументы изложены настолько умело, правдиво и в то же время доброжелательно, что мы сердечно рекомендуем эту книгу к прочтению всем, кто желает получить здравые взгляды на столь спорные вопросы о власти законного правительства и правильном понимании прав штатов и нации. Восемнадцатая глава содержит несколько суровых истин для тех, кто считает, что религия, а следовательно, и христианская мораль, не имеют ничего общего с правителями или управлением великой нацией. Рабство внесло свою лепту в возникновение «великого мятежа», но вопрос рабства был бы бессилен разрушить Союз, если бы не ошибочные и вредные идеи, широко распространенные как на Юге, так и на Севере относительно источника и смысла правительства, его законных целей, полномочий и прав. В то время как отдельные люди стремились убедить себя в том, что, поскольку они составляют некую ничтожную часть правящей власти, они, следовательно, вольны сопротивляться законному осуществлению этой власти, народ — настоящий народ — постепенно терял свой должный вес и авторитет, отдавая себя, связанный по рукам и ногам, шумным демагогам, мелким кликам или коррумпированным партийным организациям. Многие ли изучают факты, рассматривают принципы и голосуют соответственно? Как мало тех, кто готов выйти из узкого круга предрассудков или посредственности, окружающего их, и доверить ответственные посты тем, чья честность и способности кажутся наиболее подходящими для достижения благородных целей, предлагаемых любым человеческим правительством? Возможно, что коррупция, расплывчатые представления о гражданском долге, любовь к роскоши и низменный материализм даже сейчас являются источниками большей опасности для республики, чем гражданская война и угроза распада. Такие работы, как труд доктора Джанкина, ценны тем, что помогают открыть глаза обществу на определенные популярные заблуждения и учат широкому различию, всегда существующему между добром и злом.

«Демократическая лига». Среди всех статей и брошюр, выпущенных из печати во время нашей нынешней войны, пожалуй, ни одна не оказала более благотворного влияния, чем те, что исходили от этой ассоциации. Статья под названием «Рабство и знать против демократии» была первоначально опубликована в этом периодическом издании в июле 1862 года. Признанная критиками одной из лучших журнальных статей, когда-либо появлявшихся в печати, она привлекла очень заметное внимание как разоблачение чудовищных мотивов, лежащих в основе великого мятежа Юга. Общественное мнение было поражено представленными доказательствами великого заговора с целью ниспровержения фундаментальных принципов свободного правительства на Юге. Коалиция между заговорщиками Юга и их союзниками среди аристократии Англии была обнажена, в то время как большая часть английской прессы и обзоров была показана как подкупленная для служения самым чудовищным целям и задачам, когда-либо позорившим анналы цивилизации. Эта статья, разъясняя нашим собственным соотечественникам тайные мотивы мятежа, мощно способствовала изменению извращенного английского общественного мнения. Результатом стало то, что порочная склонность английской аристократии помогать мятежникам путем интервенции отступила перед британской моралью и теперь проявляется только в поддержке пиратства на нашей торговле.

Вслед за этим мастерским произведением речь мистера Шервуда в Шамплейне стала новым натиском на антидемократическую коалицию. В этой речи против заговорщиков представлены самые неопровержимые доказательства, почерпнутые из записей в протоколах измены. Чтение этой речи не оставляет ума в сомнении относительно цели предателей свергнуть демократическое правительство на Юге и установить новую форму правления, основанную на исключении демократического принципа и опирающуюся на сплоченную рабовладельческую аристократию. Эти, среди прочих документов Демократической лиги, настолько насыщены доказательствами, которыми подкрепляются их позиции, и настолько всеобъемлющи по охвату и значимости тем, которые они затрагивают, что должны занять высокое положение в политической литературе того времени. Многочисленные мнения прессы демонстрируют, насколько высоко они ценятся. Сейчас они воспроизводятся в «Железной платформе», издаваемой Уильямом Оландом Борном, Уильям-стрит, 112, Нью-Йорк, и предназначенной для широкого распространения в самом дешевом виде.

ПОЛУЧЕННЫЕ КНИГИ.

«Христианский обозреватель» за май 1863 года. Бостон: от владельцев, Томаса Б. Фокса, Джозефа Генри Аллена, в издательстве Walker, Wise & Co., Вашингтон-стрит, 245.

Статьи: Бенедикт Спиноза; Новый гомеровский вопрос; Государственная реформа в Австрии; Мужество в вере; Романы Джейн Остин; Новые книги о благочестии; Тридцать седьмой Конгресс; Обзор текущей литературы.

«Иллинойсский учитель»: посвящено образованию, науке и бесплатным школам. Май. Пеория, Иллинойс: издано Н. К. Мейсоном. Редакторы: Александр У. Гоу, Рок-Айленд; Сэмюэл А. Бриггс, Чикаго.

«Массачусетский учитель»: журнал домашнего и школьного образования. Постоянные редакторы: Чарльз Анзорге, Дорчестер; Уильям Т. Адамс, Бостон; У. Э. Шелдон, Уэст-Ньютон. Майский номер. Издано Массачусетской ассоциацией учителей, Вашингтон-стрит, № 119, Бостон.

РЕДАКЦИОННЫЙ СТОЛ.

ВОЗРОЖДЕНИЕ ДОВЕРИЯ.

Возможно, ошибочно полагать, что доверия когда-либо не хватало, чтобы поддержать лояльный народ страны в его решимости победить мятеж. И все же бывали времена, когда уныние, казалось, овладевало общественным сознанием, и когда неудача наших планов или временные бедствия наших войск выявляли печальные разногласия, существующие среди нас самих, и, по-видимому, откладывали успех нашего дела на столь неопределенный срок, что сердце патриота начинало болеть от надежды, отложенной на потом. Но время от времени, через все переменчивые события этого знаменательного состязания, появлялись проблески света, в которых национальная сила и величие проявляли себя и ощущались настолько ярко, что ставили общественное доверие на прочную и неприступную основу. Настоящее время — один из таких периодов. Американцы чувствуют, что их правительство не может быть свергнуто: вопреки зловещим предсказаниям врагов дома и за рубежом, у них есть инстинктивная уверенность в том, что наши благородные институты не суждено погибнуть в этом прискорбном конфликте, сраженными неблагодарными и предательскими руками в самом начале великого пути. Тучи, собравшиеся вокруг нас, густы и темны; иногда они казались непроницаемыми; но снова они расходятся, мы видим голубое небо, звезды выходят во всем своем величии, и даже солнце изливает свои интенсивные лучи сквозь промежутки в шторме. Мы говорим себе: «Мужайтесь! Это не может длиться вечно; там, за облаками, все еще есть небосвод, звезды и славное солнце, и, хотя они долго были скрыты от нас, мы знаем, что они там и снова откроются во всем своем безоблачном великолепии». Именно с такой уверенностью, сильной, как в самых глубинах их душ, американские граждане все еще ожидают появления звезд нашей судьбы, воскрешения Союза в еще большей красоте и силе и непрерывного продолжения его славного пути через грядущие века. Таковы до сих пор были заветные надежды, которые висели над ними, как небосвод, и они еще не готовы поверить, что их политическая вселенная была или когда-либо может быть уничтожена.

И это доверие — не просто чувство, рожденное воображением и подпитываемое тщеславной надеждой. Оно имеет под собой гораздо более существенные основания, чем любые просто ненадежные военные успехи или любые благоприятные инциденты, которые время от времени могут быть выброшены на берег как обломки бурлящим приливом гражданской войны. Какими бы ни были временные успехи войны, общее поведение старого правительства, его очевидное осознание силы, его непоколебимая твердость посреди шторма, который его атакует, уверенность в том, что даже со всеми его ошибками и промахами оно все еще достаточно мощно, чтобы победить, — все это неотразимо взывает к сердцам и суждениям американцев и заставляет их любить свою страну, доверять ей и верить в ее судьбу, несмотря на ее несчастья. Упорство и упрямая целеустремленность мятежников, действительно, примечательны. Их положение дает им большие преимущества для такого конфликта; и следует признать, что они проявили в высшей степени дурной гений, чтобы максимально использовать свои роковые возможности. И все же состязание крайне неравное, и конечный результат в виде их поражения неизбежен. Федеральное правительство, подобно медлительному, но могучему человеку, едва ли еще пробудившемуся к проявлению всей своей силы, движется медленно и неуклюже, нанося небрежные и неэффективные удары; в то время как его активный противник, уступающий в силе и в моральной мощи своего дела, но более полно пробужденный и более энергичный, наносит удары с лучшим эффектом и заставляет каждый удар достигать цели. Тем не менее, сила одного остается неисчерпанной и даже возрастает по мере того, как он осознает требования борьбы; в то время как сила другого медленно и постепенно, но неизбежно и безвозвратно убывает с каждым часом интенсивного напряжения способностей, которое налагает эта ужасная работа. Частичные наблюдатели, проникнутые сочувствием к дурным замыслам и ослепленные ложными надеждами из-за этой роковой ошибки, могут все еще думать, что Юг обязательно победит и установит империю рабства; но более хладнокровные головы, с видением, проясненным любовью к человечеству, не могут не видеть иной результат как необходимый конец состязания. Сам Юг, под тенью страшной ответственности, начинает понимать природу дела и точное положение, в котором он находится; но он ведет смелую и отчаянную игру за активную поддержку иностранных держав. Он хорошо знает, что симпатии правящих классов за рубежом естественно на его стороне, и он будет поддерживать борьбу до последней крайности, пока в той стороне светит проблеск надежды. Как только эта надежда окончательно угаснет, он прекрасно понимает, что его дело проиграно.

Контраст в финансовом состоянии враждующих сторон сам по себе достаточен, чтобы решить вопрос об окончательном успехе. Федеральное правительство стоит сегодня сильнее, чем когда-либо, в полноте своих безграничных ресурсов и гордо пренебрегает всеми ложными пророчествами о крахе и банкротстве. Оно полностью готово к новым кампаниям и не может быть устрашено никаким возможным бедствием. У него есть люди и деньги в изобилии, достаточные для любой чрезвычайной ситуации. Оно может протянуть одну руку, чтобы облегчить страдания народа Англии и Ирландии, в то время как другой рукой оно ведет великую битву свободы против рабства, человечности против зла и угнетения. Обезопасенное симпатиями масс людей повсюду, оно стоит на твердой почве, которая никогда не может быть выбита из-под его ног. Оно занимает центральную позицию свободы и прогресса, вокруг которой группируются и тяготеют надежды и чаяния всего человечества. Противоречивые элементы могут бушевать и штормить; твердая земля может дрожать и даже быть разорвана землетрясениями и поверхностными разрушениями; но великая центральная структура с ее организующими силами и внутренним жаром человечности, с великим животворящим солнцем свободы, все еще сияющим на ней, останется прибежищем всех наций и избранным домом всех любителей и поборников человеческой свободы.

О! почему, милый поэт, твой напев так печален? Неужели ты не мог запечатлеть свою радость в человеческой жизни? Да, даже самая печальная жизнь имеет много радостей. Неужели ты не мог запечатлеть свою радость на странице, чтобы те, кто придет после тебя, могли почувствовать, как их дух радуется этому, а сердца становятся легче от твоей легкости? Ибо ты, говорят, был радостен, как летняя птица, сам свет и жизнь тех, кто знал тебя — О! почему же тогда твоя песня так печальна? Это неправильно, это, безусловно, неправильно — тратить на нежные жалобы таланты, данные для более благородных целей; и тот, кто ходит по этому нашему миру, распространяя жизнерадостность, куда бы он ни пошел, подобно тому, кто разбрасывает свежие и ароматные цветы, исполняет, я могу только думать, лучшую роль, чем тот, кто оплакивает и ропщет, проживая жизнь. . . . . . . Поэт — это открыватель глубоких тайн сердца; поэт — это толкователь природы; и должны ли те светлые и радостные духи, те, кто создает яркий солнечный свет, куда бы они ни пошли, должны ли они остаться без толкователя?

СНОСКИ:

[1] См. бесценные статьи достопочтенного Р. Дж. Уокера о «Союзе» в Continental Monthly.

[2] Переделан из линейного корабля.

[3] Потерян в море.

[4] Уничтожен своими офицерами напротив мятежных батарей в Порт-Хадсоне, Миссисипи.

[5] Захвачен мятежниками в Галвестоне.

[6] Затонул в море.

[7] Захвачен мятежниками.

[8] Уничтожен канонерскими лодками мятежников ниже Виксберга.

Эти составы делают доступными для людей высшие достижения медицинского мастерства и более эффективную лечебную помощь, чем та, что была им доступна до сих пор. Будучи добросовестно изготовленными, они будут продолжать превосходить все другие используемые средства быстротой и надежностью своего действия. Чтобы они не подвели в этом, мы прикладываем неустанные усилия, чтобы сделать каждую коробку и бутылку идеальными, и надеемся, благодаря большой осторожности при их приготовлении с химической точностью и равномерной силой, поставлять средства, которые сохранят неизменное доверие всей этой нации и всех наций.

ВИШНЕВЫЙ ГРУДНОЙ ЭЛИКСИР АЙЕРА

— это болеутоляющее отхаркивающее средство, приготовленное для удовлетворения острой потребности в безопасном и надежном антидоте от болезней горла и легких. Заболевания легочных органов настолько распространены и настолько фатальны в нашем постоянно меняющемся климате, что надежный антидот бесценен для всего общества. Необходимыми качествами такого средства для популярного использования должны быть: надежность здорового действия, отсутствие опасности от случайных передозировок и приспособленность к каждому пациенту любого возраста или пола. Эти условия были реализованы в этом препарате, который, воздействуя на основы болезни и действуя с неизменной надежностью, остается безвредным для самого деликатного больного или нежного младенца. Испытание многих лет доказало миру, что он эффективен в лечении легочных заболеваний лучше, чем любое средство, известное человечеству до сих пор. По мере того как время делает эти факты все более широко известными, это лекарство постепенно стало основной необходимостью, от бревенчатой хижины американского крестьянина до дворцов европейских королей. По всей этой стране — в каждом штате, городе и, действительно, почти в каждой деревушке, которую она содержит, — «Вишневый грудной эликсир» известен своими делами. У каждого есть живое доказательство его непревзойденной полезности в лице какой-либо выздоровевшей жертвы или жертв от угрожающих симптомов чахотки. Хотя это не в такой степени верно для болезней дыхательных органов, в некоторых из них он широко используется самыми умными врачами. В Великобритании, Франции и Германии, где медицинские науки достигли своего наивысшего совершенства, «Вишневый грудной эликсир» внедрен и постоянно используется в армиях, больницах, богадельнях, государственных учреждениях и в домашней практике как самое верное средство, которое их лечащие врачи могут применить при более опасных поражениях легких. Тысячи случаев легочных заболеваний, которые ставили в тупик любое средство человеческого мастерства, были навсегда вылечены «Вишневым грудным эликсиром», и эти исцеления убедительно говорят всем, кто о них знает.

Многие из свидетельств его исцелений настолько примечательны, что осторожные люди склонны чувствовать недоверие к их правдивости или опасаться, что утверждения преувеличены. Когда они учитывают, что каждое из наших средств является специфическим, на совершенствование которого были потрачены огромные труды в течение многих лет, и когда они далее учитывают, насколько лучше можно сделать все, что делается исключительно с возможностями, которые предоставляют крупные мануфактуры, тогда они могут увидеть не только то, что мы делаем, но и как мы делаем лучшие лекарства, чем те, что производились ранее. Их эффекты не должны никого удивлять, если рассматривать их историю вместе с тем фактом, что каждый препарат был разработан для лечения одного класса болезней или, точнее, одной болезни в ее многих разновидностях.

СЛАБИТЕЛЬНЫЕ ТАБЛЕТКИ АЙЕРА

были приготовлены с величайшим мастерством, которым обладает медицинская профессия этого века, и их эффекты показывают, что они обладают достоинствами, превосходящими любую комбинацию лекарств, известных до сих пор. Другие препараты приносят больше или меньше пользы; но это лечит такие опасные жалобы настолько быстро и настолько верно, что доказывает эффективность и силу искоренять болезнь, превосходящую все, что люди знали раньше. Устраняя закупорки внутренних органов и стимулируя их к здоровому действию, они обновляют источники жизни и бодрости — здоровье снова течет по телу, и больной человек снова здоров. Они приспособлены к болезни, и только к болезни, ибо при приеме здоровым человеком они производят лишь незначительный эффект. Это совершенство медицины. Оно антагонистично болезни и не более того. Нежные дети могут принимать их безнаказанно. Если они больны, они их вылечат, если они здоровы, они не причинят им вреда.

Дайте их какому-нибудь пациенту, который был повержен желчной болезнью: увидьте, как его согнутая, шаткая форма снова выпрямляется с силой: увидьте, как возвращается его давно потерянный аппетит: увидьте, как его липкие черты расцветают здоровьем. Дайте их какому-нибудь страдальцу, чья грязная кровь прорвалась золотухой, пока его кожа не покрылась язвами; который стоит, или сидит, или лежит в муках. Он был пропитан внутри и снаружи каждым зельем, которое могла подсказать изобретательность. Дайте ему эти таблетки и отметьте эффект; увидьте, как струпья падают с его тела; увидьте новую, чистую кожу, которая выросла под ними; увидьте бывшего прокаженного, который чист. Дайте их тому, чьи гневные гуморы поселили ревматизм в его суставах и костях; пошевелите его, и он визжит от боли; он тоже был пропитан через каждую мышцу своего тела линиментами и мазями; дайте ему эти таблетки, чтобы очистить его кровь; они могут не вылечить его, ибо, увы! есть случаи, до которых не может дотянуться никакая смертная сила; но заметьте, он ходит с костылями сейчас, а теперь он ходит один; они вылечили его. Дайте их худому, кислому, изможденному диспептику, чей грызущий желудок давно съел каждую улыбку с его лица и каждую мышцу с его тела. Увидьте, как возвращается его аппетит, а вместе с ним и его здоровье; увидьте нового человека. Увидьте ту, что была сияющей здоровьем и прелестью, разрушенную и слишком рано увядающую; недостаток упражнений или душевная мука, или какая-то скрытая болезнь нарушили внутренние органы пищеварения, ассимиляции или секреции, пока они не стали плохо выполнять свою работу. Ее кровь испорчена, ее здоровье ушло. Дайте ей эти таблетки, чтобы стимулировать жизненный принцип к обновленной бодрости, чтобы изгнать препятствия и влить новую жизненную силу в кровь. Теперь посмотрите снова — розы цветут на ее щеке, и там, где недавно сидела печаль, радость вырывается из каждой черты. Увидьте милого младенца, истощенного глистами. Его бледные, болезненные черты говорят вам без прикрас и мучительно отчетливо, что они съедают его жизнь. Его сжатый нос и уши, и беспокойные сны говорят ужасную правду на языке, который знает каждая мать. Дайте ему таблетки в больших дозах, чтобы вымести этих гнусных паразитов из тела. Теперь повернитесь снова и увидьте румяный цвет детства. Разве это ничего не значит — делать эти вещи? Нет, разве они не чудо этого века? И все же они делаются вокруг вас каждый день.

Если у вас есть менее серьезные симптомы этих болезней, они легче излечиваются. Желтуха, запор, головная боль, боль в боку, изжога, грязный желудок, тошнота, боль в кишечнике, метеоризм, потеря аппетита, золотуха, невралгия, подагра и родственные жалобы — все они возникают из-за нарушений, которые эти таблетки быстро излечивают. Принимайте их настойчиво и под советом хорошего врача, если можете; если нет, принимайте их разумно по совету, который мы вам даем, и мучительные, опасные болезни, которые они излечивают, которые поражают так много миллионов человеческого рода, изгоняются, как дьяволы древности — они должны зарыться в скотов и в море.

Подготовлено Д-РОМ Дж. К. АЙЕРОМ И КО.,

ПРАКТИЧЕСКИМИ И АНАЛИТИЧЕСКИМИ ХИМИКАМИ,

ЛОУЭЛЛ, ШТАТ МАССАЧУСЕТС,

И продается всеми аптекарями.

ТЕПЕРЬ ЗАВЕРШЕНО.

НОВАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ЭНЦИКЛОПЕДИЯ,

ПОПУЛЯРНЫЙ СЛОВАРЬ ОБЩИХ ЗНАНИЙ.

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

ДЖОРДЖА РИПЛИ И Ч. А. ДАНЫ,

ПРИ СОДЕЙСТВИИ МНОГОЧИСЛЕННОГО, НО ИЗБРАННОГО КОРПУСА ПИСАТЕЛЕЙ.

Цель «Новой американской энциклопедии» — предоставить широкому кругу интеллектуальных читателей в этой стране популярный словарь общих знаний.

«Новая американская энциклопедия» не основана ни на какой европейской модели; в своем плане и разработке она строго оригинальна и строго американская. Многие из писателей, занятых в работе, обогатили ее своими личными исследованиями, наблюдениями и открытиями; и каждая статья была написана или переписана специально для ее страниц.

Предполагается, что работа будет носить такой характер практической пользы, что сделает ее незаменимой для каждой американской библиотеки.

На протяжении своих последовательных томов «Новая американская энциклопедия» представит фонд точной и обширной информации по науке, искусству, сельскому хозяйству, торговле, производству, праву, медицине, литературе, философии, математике, астрономии, истории, биографии, географии, религии, политике, путешествиям, химии, механике, изобретениям и ремеслам.

Воздерживаясь от любых доктринальных дискуссий, от любых споров на секционные и сектантские темы, издание будет придерживаться позиции абсолютной беспристрастности по великим спорным вопросам, которые разделяли мнения во все времена.

ЦЕНА.

Данный труд публикуется исключительно по подписке в шестнадцати больших томах формата октаво, каждый из которых содержит 750 страниц в две колонки.

Цена за том: в коленкоре — 3,50 доллара; библиотечный стиль, кожа — 4 доллара; полумарокен — 4,50 доллара; полусафьян, экстра — 5 долларов.

Из лондонской Daily News.

Это, вне всякого сравнения, лучшая — и, право, мы были бы вполне оправданы, назвав её единственной справочной книгой по Западному континенту, которая когда-либо появлялась. Ни один государственный деятель или политик не может позволить себе обходиться без неё, и она станет сокровищем для каждого исследователя морального и физического состояния Америки. Её информация подробна, полна и точна по каждому предмету, связанному со страной. Помимо постоянного внимания редакторов, она использует перья множества самых выдающихся трансатлантических авторов — государственных деятелей, юристов, богословов, военных, огромного числа ученых с профессиональных кафедр университетов, а также множества частных литераторов и людей, преданных специальным занятиям.

ДОМАШНЯЯ

СТРАХОВАЯ КОМПАНИЯ

В НЬЮ-ЙОРКЕ,

ОФИС — 112 И 114 БРОДВЕЙ.

CASH CAPITAL,$1,000,000.
Assets, 1st Jan., 1860,$1,458,396 28.
Liabilities, 1st Jan., 1860,42,580 43.

ЭТА КОМПАНИЯ СТРАХУЕТ ОТ УБЫТКОВ И УЩЕРБА ВСЛЕДСТВИЕ ПОЖАРА НА ВЫГОДНЫХ УСЛОВИЯХ.

УБЫТКИ СПРАВЕДЛИВО ОЦЕНИВАЮТСЯ И ОПЕРАТИВНО ВЫПЛАЧИВАЮТСЯ.

ДИРЕКТОРА:

Charles J. Martin,A. F. Willmarth,William G. Lambert,
George C. Collins,Danford N. Barney,Lucius Hopkins,
Thomas Messenger,William H. Mellen,Charles B. Hatch,
B. Watson Bull,Homer Morgan,L. Roberts,
Levi P. Stone,James Humphrey,George Pearce,
Ward A. Work,James Lowe,I. H. Frothingham,
Charles A. Bulkley,Albert Jewitt,George D. Morgan,
Theodore McNamee,Richard Bigelow,Oliver E. Wood,
Alfred S. Barnes,George Bliss,Roe Lockwood,
Levi P. Morton,Curtis Noble,John B. Hutchinson,
Charles P. Baldwin,Amos T. Dwight,Henry A. Hurlbut,
Jesse Hoyt,William Sturgis, Jr.,John R. Ford,
Sidney Mason,G. T. Stedman, Cinn.Cyrus Yale, Jr.,
William R. Fosdick,F. H. Cossitt,David J. Boyd, Albany,
S. B. Caldwell,A. J. Wills,W. H. Townsend.

ЧАРЛЬЗ Дж. МАРТИН, президент.

ДЖОН МАКГИ, секретарь. А. Ф. УИЛЛМАРТ, вице-президент.

ГОМЕОПАТИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА ХАМФРИСА

Доказали на самом богатом опыте свой полный успех. Простые, оперативные, эффективные и надежные, они являются единственными лекарствами, идеально приспособленными для СЕМЕЙНОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ, и удовлетворение, которое они принесли во всех случаях, вызвало высочайшие похвалы со стороны профессионалов, народа и прессы.

    cts.
No.1.CuresFever, Congestion & Inflammation25
"2."Worms and Worm Diseases25
"3."Colic, Teething, etc., of Infants25
"4."Diarrhœa of Children & Adults25
"5."Dysentery and Colic25
"6."Cholera and Cholera Morbus25
"7."Coughs, Colds, Hoarseness and Sore Throat25
"8."Neuralgia, Toothache & Faceache25
"9."Headache, Sick Headache & Vertigo25
"10."Dyspepsia & Bilious Condition25
"11."Wanting Scanty or Painful Periods25
"12."Whites, Bearing Down or Profuse Periods25
"13."Croup and Hoarse Cough25
"14."Salt Rheum and Eruptions25
"15."Rheumatism, Acute or Chronic25
"16."Fever & Ague and Old Agues50
"17."Piles or Hemorrhoids of all kinds50
"18."Ophthalmy and Weak Eyes50
"19."Catarrh and Influenza50
"20."Whooping Cough50
"21."Asthma & Oppressed Respiration50
"22."Ear Discharges & Difficult Hearing50
"23."Scrofula, Enlarged Glands & Tonsils50
"24."General Debility & Weakness
"25."Dropsy50
"26."Sea-Sickness & Nausea50
"27."Urinary & Kidney Complaints50
"28."Seminal Weakness, Involuntary
   Dishcarges and consequent prostration$1.00
"29."Sore Mouth and Canker50
"30."Urinary Incontinence & Enurisis50
"31."Painful Menstruation50
"32."Diseases at Change of Life$1.00
"33."Epilepsy & Spars & Chorea St. Viti1.00

ЦЕНА.

Case of Thirty-five Vials, in morocco case, and Book, complete$8.00
Case of Twenty-eight large Vials, in morocco, and Book7.00
Case of Twenty large Vials, in morocco, and Book5.00
Case of Twenty large Vials, plain case, and Book4.00
Case of fifteen Boxes (Nos. 1 to 15), and Book2.00
Case of any Six Boxes (Nos. 1 to 15), and Book1.00
Single Boxes, with directions as above, 25 cents, 50 cents, or $1.

ЭТИ СРЕДСТВА, В УПАКОВКЕ ИЛИ ОДИНОЧНОЙ КОРОБКЕ, отправляются в любую часть страны почтой или экспресс-доставкой бесплатно при получении цены. Адрес:

DR. F. HUMPHREYS,

 562 BROADWAY, NEW YORK

Все, у кого есть друзья и родственники в армии или на флоте, должны позаботиться о том, чтобы они были в достатке обеспечены этими пилюлями и мазью; и там, где храбрые солдаты и матросы не позаботились обеспечить себя ими, лучшего подарка их друзья не могут им прислать. Они доказали, что являются верным другом солдата в час нужды.

КАШЕЛЬ И ПРОСТУДЫ, ПОРАЖАЮЩИЕ ВОЙСКА,

будут быстро облегчены и эффективно вылечены при использовании этих замечательных лекарств и при должном внимании к инструкциям, приложенным к каждой банке или коробке.

БОЛЕЗНЕННЫЕ ГОЛОВНЫЕ БОЛИ И ОТСУТСТВИЕ АППЕТИТА, ПРИСУЩИЕ СОЛДАТАМ.

Эти чувства, которые так огорчают нас, обычно возникают из-за неприятностей или раздражений, затрудненного потоотделения или употребления нездоровой пищи и питья, что нарушает здоровую деятельность печени и желудка. Эти органы должны быть освобождены, если вы хотите быть здоровы. Пилюли, принятые в соответствии с печатными инструкциями, быстро вызовут здоровое действие как печени, так и желудка, и, как естественное следствие, ясную голову и хороший аппетит.

СЛАБОСТЬ ИЛИ НЕДОМОГАНИЕ, ВЫЗВАННЫЕ ПЕРЕУТОМЛЕНИЕМ,

скоро исчезнут при использовании этих бесценных пилюль, и солдат быстро обретет дополнительные силы. Никогда не допускайте, чтобы кишечник был либо заблокирован, либо чрезмерно активен. Может показаться странным, что пилюли Холлоуэя рекомендуются при дизентерии и поносе, многие полагают, что они усилят расслабление. Это большая ошибка, ибо эти пилюли исправят работу печени и желудка и тем самым удалят все едкие гуморы из системы. Это лекарство придаст тонус и бодрость всей органической системе, как бы она ни была расстроена, в то время как здоровье и сила придут сами собой. Ничто не остановит расслабление кишечника так верно, как это знаменитое лекарство.

ВОЛОНТЕРЫ, ВНИМАНИЕ! НЕОСТОРОЖНОСТИ ЮНОСТИ.

Болячки и язвы, пятна и опухоли могут быть с уверенностью радикально вылечены, если пилюли принимать ночью и утром, а мазь свободно использовать, как указано в печатных инструкциях. Если лечить каким-либо иным образом, они засыхают в одном месте, чтобы прорваться в другом. В то время как эта мазь удалит гуморы из системы и оставит пациента энергичным и здоровым человеком. В тяжелых случаях потребуется немного настойчивости, чтобы обеспечить длительное излечение.

ДЖОЗЕФ ГИЛЛОТ

почтительно обращает внимание публики на следующие номера своих

ПАТЕНТНЫХ МЕТАЛЛИЧЕСКИХ ПЕРЬЕВ,

КОТОРЫЕ, ПО

КАЧЕСТВУ МАТЕРИАЛА, ЛЕГКОСТИ ХОДА И ВЕЛИКОЙ ДОЛГОВЕЧНОСТИ,

ОБЕСПЕЧАТ ВСЕОБЩЕЕ ПРЕДПОЧТЕНИЕ.

ДЛЯ ЖЕНСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. — Для тонкого аккуратного письма, особенно на толстой и высококачественной бумаге, №№ 1, 173, 303, 604. С экстра-тонкими кончиками. ДЛЯ ОБЩЕГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. — №№ 2, 164, 166, 168, 604. С тонкими кончиками. ДЛЯ СМЕЛОГО СВОБОДНОГО ПИСЬМА. — №№ 3, 164, 166, 168, 604. Со средними кончиками. ДЛЯ МУЖСКОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. — ДЛЯ КРУПНОГО, СВОБОДНОГО, СМЕЛОГО ПИСЬМА. — Black Swan Quill, перо с большим корпусом, № 808. Patent Magnum Bonum, № 263. Со средними и широкими кончиками. ДЛЯ ОБЩЕГО ПИСЬМА. — № 263, с экстра-тонкими кончиками. № 810, New Bank Pen. № 262, с тонкими кончиками, малый корпус. № 840, The Autograph Pen. ДЛЯ КОММЕРЧЕСКИХ ЦЕЛЕЙ. — Знаменитое перо для корреспонденции с тремя отверстиями, № 382. Знаменитое перо для корреспонденции с четырьмя отверстиями, № 202. Общественное перо, № 292. Общественное перо с шариком, № 404. Перья с малым корпусом, тонкие и свободные, №№ 392, 405, 608.

MANUFACTURERS' WAREHOUSE,

 91 JOHN STREET, Cor. of GOLD

 HENRY OWEN, Agent.

ДЕВЯТЬ ТОВАРОВ

КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ БЫТЬ В КАЖДОЙ СЕМЬЕ!!

Сельскохозяйственные общества штата Нью-Йорк, Нью-Джерси и округа Куинс, Лонг-Айленд, на своих последних выставках присудили высшие премии (золотую медаль, серебряную медаль и дипломы) за эти товары, и публика в целом одобряет их.

1-е. — МЫЛО PYLE'S O. K.,

Самое полное экономичное и трудосберегающее мыло, которое было представлено публике. Хорошо для стирки всех видов одежды, тонкой фланели, шелка, кружев, а также для туалетных и банных целей. Лучшие семьи принимают его в предпочтение всем остальным — редакторы Tribune, Evening Post, Independent, Evangelist, Examiner, Chronicle, Methodist, Advocate and Journal, Church Journal, American Agriculturist и многих других еженедельных журналов используют его в своих офисах и семьях. Мы хотим, чтобы те, кто склонен поощрять прогресс и хорошие товары, попробовали этот и следующие товары.

2-е. — ДИЕТИЧЕСКИЙ САЛЕРАТУС PYLE'S,

строго чистый и полезный продукт; на рынке уже несколько лет и завоевал широкую репутацию среди семей и пекарей по всей Новой Англии и Средним штатам; всегда одинакового качества и свободен от всех недостатков нечистого салератуса.

3-е. — ПОДЛИННЫЙ КРЕМ ТАРТАР PYLE'S,

всегда один и тот же, и никогда не подводит при выпечке легкого бисквита. Те, кто хочет лучшего, спросят у своего бакалейщика именно этот.

4-е. — ОЧИЩЕННАЯ ПИЩЕВАЯ СОДА PYLE'S,

подходит для медицинского и кулинарного использования.

5-е. — СИНЯЛЬНЫЕ ПОРОШКИ PYLE'S,

великолепный товар для прачки, чтобы придать ту алебастровую белизну, которая так желательна для тонкого белья.

6-е. — ЭМАЛЕВЫЙ ВАКС PYLE'S,

лучший полироль для сапог и консервант для кожи в мире (не исключая Day and Martin's).

7-е. — БРИЛЛИАНТОВЫЕ ЧЕРНЫЕ ЧЕРНИЛА PYLE'S,

красивые, мягко текущие чернила, сразу показывают черный цвет и антикоррозийны для стальных перьев.

8-е. — ПОЛИРОЛЬ ДЛЯ ПЕЧЕЙ PYLE'S STAR,

гарантированно создает стальной блеск на железных изделиях. Эффективно предотвращает ржавчину, не вызывая неприятного запаха, даже на горячей печи.

9-е. — КРЕМ-МЫЛО ДЛЯ БРИТЬЯ PYLE'S,

«роскошный» товар для джентльменов, которые бреются сами. Оно создает густую пену, которая остается плотной и влажной на лице.

Все эти товары расфасованы в полном весе и специально для торговли высшего класса, и первоклассные бакалейщики обычно имеют их в продаже. Каждый товар снабжен этикеткой с именем

JAMES PYLE,

350 Washington St., cor. Franklin, N. Y.

STEINWAY & SONS'

ЗОЛОТАЯ МЕДАЛЬ

Фабрика Steinway & Sons, занимающая весь квартал на 4-й авеню, от 52-й до 53-й улицы.

ПАТЕНТНЫЕ СТРУННЫЕ РОЯЛИ, КВАДРАТНЫЕ И ВЕРТИКАЛЬНЫЕ

ПИАНИНО,

БЫЛИ УДОСТОЕНЫ

Первой премии на Великой всемирной выставке в Лондоне, 1862 г.,

ЗА
МОЩНОСТЬ, ПОЛНЫЙ, ЯСНЫЙ, БРИЛЛИАНТОВЫЙ И СИМПАТИЧНЫЙ ТОН,

В СОЧЕТАНИИ С
Отличным мастерством, проявленным в роялях и квадратных пианино.

На конкурс было представлено 290 пианино со всех частей света, и чтобы показать, какую сенсацию эти инструменты произвели в Старом Свете, мы приводим несколько выдержек из ведущих европейских газет.

Из «London News of the World».

«Эти великолепные пианино, изготовленные фирмой Steinway & Sons из Нью-Йорка, являются, без сомнения, музыкальными жемчужинами выставки 1862 года. Они обладают тоном, который является самым жидким и колокольным из всех, что мы когда-либо слышали, и сочетают в себе качества блеска и великой мощности, без малейшего намека на резкость» и т. д.

Г-н Ош, один из самых компетентных музыкальных критиков Франции, пишет в «Presse Musicale», Париж: «Фирма Steinway & Sons выставляет два пианино, оба из которых привлекли особое внимание присяжных. Квадратное пианино полностью обладает тоном рояля — оно звучит поистине чудесно; объемный звук, протяженность, ровный тон, сладость, мощность — все это сочетается в этих пианино так, как ни в одном пианино, которое я когда-либо видел. Рояль объединяет в себе все качества, которые можно требовать от концертного пианино; на самом деле, я не колеблясь скажу, что это пианино намного лучше всех английских пианино, которые я видел на выставке» и т. д.

«Paris Constitutional» говорит: «В производстве пианино пальма первенства в этом году принадлежит не европейской промышленности, а американскому дому, почти неизвестному до сих пор, Messrs. Steinway & Sons из Нью-Йорка, которые завоевали первый приз за пианино» и т. д.

СКЛАДЫ,

№№ 82 и 84 УОКЕР-СТРИТ, рядом с Бродвеем, Нью-Йорк.

ДЖОН Ф. ТРОУ,

КНИЖНЫЙ И АКЦИДЕНТНЫЙ ПЕЧАТНИК

№ 50 ГРИН-СТРИТ,

(Между Гранд и Брум), НЬЮ-ЙОРК.

Владелец этого заведения хотел бы обратить внимание издателей, авторов, государственных деятелей и других лиц на свои

РАСШИРЕННЫЕ И УЛУЧШЕННЫЕ ВОЗМОЖНОСТИ ДЛЯ ВЫПОЛНЕНИЯ

ЛЮБОГО ОПИСАНИЯ КНИЖНОЙ ПЕЧАТИ,

ТАКИХ КАК
ТРУДЫ ПО ПРАВУ, МЕДИЦИНЕ, БОГОСЛОВИЮ, НАУКЕ;

РАЗНООБРАЗНАЯ ЛИТЕРАТУРА:

Работы в различных департаментах Конгресса или законодательных собраний штатов;

ТАКЖЕ НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ: ВОСТОЧНЫХ, ЗАПАДНЫХ, ДРЕВНИХ ИЛИ СОВРЕМЕННЫХ,

в лучшем стиле и с такой оперативностью и точностью, которые, как он полагает, принесут полное удовлетворение. Он хотел бы напомнить своим покровителям и публике, что его заведение оснащено всеми желаемыми улучшениями в оборудовании, а также новыми и очень большими шрифтами, с помощью которых он может принимать и выполнять заказы из любой части Соединенных Штатов по кратчайшему контракту. Имея более чем тридцатипятилетний опыт работы в этом бизнесе, он уверен, что удовлетворит вкусы и ожидания всех, кто доверит свои работы его рукам.

ПРОМИНЕНТНОЙ ОСОБЕННОСТЬЮ ЭТОГО ОФИСА ЯВЛЯЕТСЯ

НАБОР И РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ШРИФТА С ПОМОЩЬЮ МАШИН.

Единственное заведение в мире, где шрифт набирается и распределяется с помощью машин.

ЭТО ОБЕСПЕЧИВАЕТ ВЕЛИКУЮ ЛЕГКОСТЬ И ТОЧНОСТЬ.

ПРОСТАЯ И ФАНТАЗИЙНАЯ АКЦИДЕНТНАЯ ПЕЧАТЬ,

Включая печать цветными чернилами, бронзой, флоком или кристаллами в первом стиле.

БРОНЗОВЫЕ БОРДЮРЫ ДЛЯ ФОТОАЛЬБОМОВ,

РАВНЫЕ ЛУЧШЕЙ ЛИТОГРАФСКОЙ ПЕЧАТИ.

Стереотипирование и электротипирование

ВЫПОЛНЯЮТСЯ В ЛУЧШЕМ И САМОМ ДОЛГОВЕЧНОМ ВИДЕ.

ЮРИДИЧЕСКОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ.

РОБЕРТ Дж. УОКЕР,

БЫВШИЙ МИНИСТР ФИНАНСОВ И

ФРЕДЕРИК П. СТЕНТОН,

БЫВШИЙ ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТОВ ПО ВОЕННО-МОРСКИМ ДЕЛАМ И СУДЕБНОЙ СИСТЕМЕ КОНГРЕССА,

ПРАКТИКУЮТ ПРАВО

в ВЕРХОВНОМ и ОКРУЖНОМ судах в Вашингтоне, ВОЕННЫХ СУДАХ, СУДЕ ПО ИСКАМ, перед ДЕПАРТАМЕНТАМИ и БЮРО, особенно в

ЗЕМЕЛЬНЫХ, ПАТЕНТНЫХ, ТАМОЖЕННЫХ И ВОЕННЫХ ИСКАХ.

При поддержке двух других партнеров ни одна часть обширного бизнеса не будет упущена. Адрес:

УОКЕР И СТЕНТОН,

Office, 218 F STREET, WASHINGTON CITY, D. C.

ДАНКАН С. УОКЕР и АДРИЕН ДЕСЛОНД будут заниматься пенсиями, премиями, призовыми, выплатами и аналогичными исками. УОКЕР и СТЕНТОН будут помогать им, когда это необходимо, в качестве консультантов. Адрес: УОКЕР и ДЕСЛОНД, тот же офис, заботами Уокера и Стентона.

ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЙ МАГАЗИН УОРДА, (бывший ВУДА,)

Established 1831,

47 CHATHAM,
cor. North William St., & 513 EIGHTH AV.

ОБЩИЙ АССОРТИМЕНТ ИНСТРУМЕНТОВ, НОЖЕВЫХ ИЗДЕЛИЙ И СКОБЯНЫХ ТОВАРОВ ВСЕГДА В НАЛИЧИИ.

Производитель рубанков, коловоротов и сверл, а также плотницких и механических инструментов В БОЛЬШОМ РАЗНООБРАЗИИ И ЛУЧШЕГО КАЧЕСТВА.

N. B. — РУБАНКИ И ИНСТРУМЕНТЫ ИЗГОТАВЛИВАЮТСЯ НА ЗАКАЗ И РЕМОНТИРУЮТСЯ.

Это широко известное заведение по-прежнему поддерживает свою репутацию непревзойденного качества своих СОБСТВЕННЫХ ИЗДЕЛИЙ, а также ИНОСТРАННЫХ ТОВАРОВ, которые включают инструменты для каждой отрасли механики и ремесел.

ИНСТРУМЕНТАЛЬНЫЕ ЯЩИКИ ДЛЯ МЕХАНИКОВ, РЕМЕСЛЕННИКОВ, ЛЮБИТЕЛЕЙ И МАЛЬЧИКОВ В БОЛЬШОМ РАЗНООБРАЗИИ, В НАЛИЧИИ И УКОМПЛЕКТОВАННЫЕ НА ЗАКАЗ ИНСТРУМЕНТАМИ, ГОТОВЫМИ К ИСПОЛЬЗОВАНИЮ.

Нижеподписавшийся, сам практический механик, проработавший в этом бизнесе более тридцати лет, чувствует уверенность, что сможет удовлетворить потребности тех, кто окажет ему свое покровительство.

КОНЬКИ.

У меня есть одни из лучших коньков в городе, как моего собственного производства, так и других производителей. Любой стиль и цена.

Коньки, сделанные так, чтобы подходить к ноге без ремней.

УИЛЬЯМ УОРД, владелец.

ИСКУССТВЕННЫЕ НОГИ

(ПО ПРАВУ, ПАТЕНТ ПАЛМЕРА УЛУЧШЕННЫЙ)

Приспособлены к любому виду изувеченной конечности, непревзойденные по механизму и полезности. Кисти и руки превосходного качества для увечий и врожденных дефектов. Ступни и принадлежности для конечностей, укороченных из-за болезни бедра. Д-р ХАДСОН, по назначению главного хирурга армии США, поставляет конечности изувеченным солдатам и морским пехотинцам. Ссылки — Валентайн Метт, д.м.н., Уиллард Паркер, д.м.н., Дж. М. Карночан, д.м.н., Гурден Бак, д.м.н., Ум. Х. Ван Бюрен, д.м.н.

Описательные брошюры высылаются бесплатно. Э. Д. ХАДСОН, д.м.н., АСТОР-ПЛЕЙС (8-я ул.), КЛИНТОН-ХОЛЛ, наверх.

Continental

Monthly.

Читатели Continental знают о важном положении, которое он занял, о влиянии, которое он оказывает, и о блестящем ряде политических и литературных талантов высшего порядка, которые его поддерживают. Ни одно издание подобного рода в этой стране не сочетало так успешно энергию и свободу ежедневной газеты с более высоким литературным тоном первоклассного ежемесячника; и совершенно точно, что ни один журнал не давал такого широкого простора своим авторам и не сохранял себя так полностью от узких влияний партии или фракции. В такие времена, как нынешние, такой журнал является либо силой в стране, либо ничем. То, что Continental не является последним, обильно подтверждается тем, что он сделал — отражением своих советов во многих важных общественных событиях, а также характером и силой тех, кто является его самыми верными сторонниками.

Хотя прошло немногим более года с тех пор, как Continental был впервые основан, за это время он приобрел силу и политическое значение, возвышающие его до положения, намного превосходящего то, которое ранее занимало любое издание подобного рода в Америке. В доказательство этого утверждения мы обращаем внимание на следующие факты:

1. Из его политических статей, переизданных в форме брошюр, одна имела до сих пор тираж в сто шесть тысяч экземпляров.

2. Из его литературного отдела один серийный роман «Среди сосен» за очень немногие месяцы был продан тиражом почти тридцать пять тысяч экземпляров. Две другие серии его литературных статей также были переизданы в книжной форме, в то время как первая часть третьей уже находится в печати.

Не нужно приводить более убедительных фактов, чтобы доказать превосходство материалов для Continental или их необычайную популярность; и его руководители полны решимости, что он не отстанет. Сохраняя всю «смелость, энергию и способности», которые приписала ему тысяча журналов, он значительно расширит круг своего действия и будет бесстрашно и откровенно обсуждать каждый принцип, вовлеченный в великие вопросы дня. Первые умы страны, включая людей, наиболее знакомых с её дипломатией и наиболее выдающихся своими способностями, входят в число его авторов; и это не просто «льстивое обещание проспекта» — сказать, что этот «журнал для времен» будет использовать первый интеллект Америки под эгидой, которой никогда раньше не пользовалось ни одно издание в этой стране.

Хотя Continental будет выражать решительные мнения по великим вопросам дня, он не будет просто политическим журналом: большая часть его колонок будет оживлена, как и прежде, рассказами, поэзией и юмором. Одним словом, Continental, под руководством нового штата редакторов, займет положение и представит привлекательность, никогда ранее не встречавшуюся в журнале.

УСЛОВИЯ ДЛЯ КЛУБОВ.

Two copies for one year,Five dollars.
Three copies for one year,Six dollars.
Six copies for one year,Eleven dollars.
Eleven copies for one year,Twenty dollars.
Twenty copies for one year,Thirty-six dollars.
PAID IN ADVANCE 

Почтовые расходы, тридцать шесть центов в год, оплачиваются подписчиком.

ОДИНОЧНЫЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ.

Три доллара в год, авансом. Почтовые расходы оплачиваются издателем.

JOHN F. TROW, 50 Greene St., N. Y.,

PUBLISHER FOR THE PROPRIETORS.

В качестве стимула для новых подписчиков издатель предлагает следующие щедрые премии:

Любое лицо, перечислившее 3 доллара авансом, получит журнал с июля 1862 года по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе все новые сериалы г-на Кимбалла и г-на Кирка, которые одни стоят цены подписки. Или, если предпочтительнее, подписчик может взять журнал на 1863 год и экземпляр «Среди сосен» или «Подводных течений Уолл-стрит» Р. Б. Кимбалла в коленкоровом переплете, или «Солнечного света в мысли» Чарльза Годфри Лиланда (розничная цена 1,25 доллара). Книга будет отправлена с оплаченными почтовыми расходами.

Любое лицо, перечислившее 4,50 доллара, получит журнал с момента его основания, января 1862 года, по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе «Успешен ли он?» г-на Кимбалла и «Среди сосен» и «Историю купца» г-на Кирка, а также почти 3000 страниц формата октаво лучшей литературы в мире. Премиальные подписчики оплачивают свои почтовые расходы сами.

РАВНЫЕ ЛЮБЫМ В МИРЕ!!!

МОЖНО ПРИОБРЕСТИ

ПО ЦЕНЕ ОТ 8 ДО 12 ДОЛЛАРОВ ЗА АКР,

Рядом с рынками, школами, железными дорогами, церквями и всеми благами цивилизации.

1,200,000 Acres, in Farms of 40, 80, 120, 160 Acres and upwards, in
ILLINOIS, the Garden State of America.

Компания Иллинойсской центральной железной дороги предлагает НА ДЛИТЕЛЬНЫЙ КРЕДИТ красивые и плодородные ПРЕРИЙНЫЕ ЗЕМЛИ, лежащие вдоль всей линии их железной дороги. 700 МИЛЬ В ДЛИНУ, на самых выгодных условиях для того, чтобы фермеры, производители, механики и рабочие могли обеспечить себе и своим семьям достаток и ДОМ, который они могут назвать СВОИМ, как видно из следующих заявлений:

ИЛЛИНОЙС.

Примерно равен по размеру Англии, с населением 1 722 666 человек и почвой, способной прокормить 20 000 000. Ни один штат в долине Миссисипи не предлагает такого большого стимула для поселенца, как штат Иллинойс. Нет такой части мира, где все условия климата и почвы так восхитительно сочетаются для производства этих двух великих продуктов, кукурузы и пшеницы.

КЛИМАТ.

Нигде трудолюбивый фермер не может получить такие немедленные результаты от своего труда, как на этих глубоких, богатых, суглинистых почвах, возделываемых с такой легкостью. Климат от крайней южной части штата до железной дороги Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис, расстояние почти 200 миль, хорошо приспособлен к зиме.

ПШЕНИЦА, КУКУРУЗА, ХЛОПОК, ТАБАК.

Персики, груши, помидоры и все виды фруктов и овощей выращиваются в большом изобилии, откуда Чикаго и другие северные рынки снабжаются на четыре-шесть недель раньше, чем их непосредственные окрестности. Между железной дорогой Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис и реками Канкаки и Иллинойс (расстояние 115 миль по ветке и 136 миль по главной магистрали) лежит великая кукурузная и животноводческая часть штата.

ОБЫЧНЫЙ УРОЖАЙ

кукурузы составляет от 60 до 80 бушелей с акра. Крупный рогатый скот, лошади, мулы, овцы и свиньи выращиваются здесь с небольшими затратами и приносят большую прибыль. Считается, что ни один участок страны не представляет больших стимулов для молочного животноводства, чем прерии Иллинойса, отрасль фермерства, которой уделялось мало внимания и которая должна приносить верные прибыльные результаты. Между реками Канкаки и Иллинойс, а также Чикаго и Данлитом (расстояние 56 миль по ветке и 147 миль по главной магистрали) в большом изобилии производятся тимофеевка, яровая пшеница, кукуруза и т. д.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ ПРОДУКЦИЯ.

Сельскохозяйственная продукция Иллинойса больше, чем у любого другого штата. Урожай пшеницы 1861 года оценивался в 35 000 000 бушелей, в то время как урожай кукурузы составляет не менее 140 000 000 бушелей, помимо урожая овса, ячменя, ржи, гречихи, картофеля, сладкого картофеля, тыкв, кабачков, льна, конопли, гороха, клевера, капусты, свеклы, табака, сорго, винограда, персиков, яблок и т. д., которые увеличивают огромный совокупный объем производства в этом плодородном регионе. За прошлый год из штата Иллинойс было отправлено более четырех миллионов тонн продукции.

ЖИВОТНОВОДСТВО.

В центральном и южном Иллинойсе представлены необычайные преимущества для расширения животноводства. Все виды крупного рогатого скота, лошадей, мулов, овец, свиней и т. д. лучших пород приносят солидную прибыль; уже были сделаны большие состояния, и поле открыто для других, чтобы войти с самыми справедливыми перспективами подобных результатов. Молочное животноводство также представляет свои стимулы для многих.

КУЛЬТИВАЦИЯ ХЛОПКА.

Эксперименты по выращиванию хлопка очень многообещающие. Начиная с 39 градусов 30 минут северной широты (см. Маттун на ветке и Ассумпшн на главной линии), компания владеет тысячами акров, хорошо приспособленных для совершенствования этого волокна. Поселенец, имеющий семью маленьких детей, может превратить их юный труд в очень прибыльный счет при выращивании и совершенствовании этого растения.

ИЛЛИНОЙССКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

Пересекает всю длину штата, от берегов Миссисипи и озера Мичиган до Огайо. Как следует из названия, железная дорога проходит через центр штата, и по обе стороны дороги на всем её протяжении лежат земли, предлагаемые для продажи.

ГОРОДА, ПОСЕЛКИ, РЫНКИ, ДЕПО.

На железной дороге компании девяносто восемь депо, что дает примерно одно на каждые семь миль. Города, поселки и деревни расположены на удобных расстояниях по всему маршруту, где можно найти любой желаемый товар так же легко, как в старейших городах Союза, и где можно встретить покупателей на все виды фермерской продукции.

ОБРАЗОВАНИЕ.

Механики и рабочие найдут систему бесплатного школьного образования, поощряемую штатом и наделенную большим доходом для поддержки школ. Дети могут жить в поле зрения школы, колледжа, церкви и расти вместе с процветанием ведущего штата в Великой Западной Империи.

ЦЕНЫ И УСЛОВИЯ ОПЛАТЫ — НА ДЛИТЕЛЬНЫЙ КРЕДИТ.

80 акров по 10 долларов за акр, с процентами 6% ежегодно на следующих условиях:

Cash payment $48 00
Paymentin one year48 00
"in two years48 00
"in three years48 00
"in four years236 00
"in five years224 00
"in six years212 00

40 акров, по 10,00 долларов за акр:

Cash payment $24 00
Paymentin one year24 00
"in two years24 00
"in three years24 00
"in four years118 00
"in five years112 00
"in six years106 00