КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ

ЕЖЕМЕСЯЧНИК:

ПОСВЯЩЕННЫЙ

Литературе и национальной политике.

ТОМ III. — ЯНВАРЬ 1863 Г. — № I.

Нью-Йорк: ДЖОН Ф. ТРОУ, ГРИН-СТРИТ, 50 (ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ). 1863. Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1863 году Джоном Ф. Троу в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка. ДЖОН Ф. ТРОУ, ПЕЧАТНИК, СТЕРЕОТИПЕР И ЭЛЕКТРОТИПЕР, Грин-стрит, 48 и 50, Нью-Йорк.

CONTENTS

THE HUGUENOTS OF NEW ROCHELLE.
MACCARONI AND CANVAS.
THOUGHT.
'IT STILL MOVES.'
THE CONSEQUENCES OF THE REBELLION.
'I;' OR, SUMMER IN THE CITY.'
THE IVY.
THE MISHAPS OF MISS HOBBS.
THE UNION.
PROMISE.
AMERICAN DESTINY.
WAS HE SUCCESSFUL?
VATES.
THE PHYSICAL SURVEY OF NEW YORK HARBOR AND ITS APPROACHES.
AN ENGLISHMAN IN SOUTH CAROLINA.
PEN, PALLET, AND PIANO.
LITERARY NOTICES
EDITOR'S TABLE.
INDEX TO VOLUME III.

Статья в настоящем номере под названием «Американская судьба» заслуживает самого внимательного прочтения. Она написана рядовым 20-й батареи артиллерии добровольцев штата Огайо. Какая страна, кроме нашей, поставляет такой материал в ряды своих простых солдат?

Продолжение «Истории купца», написанной автором «Среди сосен», по независящим от нас причинам откладывается до следующего номера.

Наш февральский номер будет содержать обзор наших финансов и отчет г-на Чейза. Автор: достопочтенный Р. Дж. Уокер.

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1862 году Джеймсом Р. Гилмором в канцелярии окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

ТОМ III. — ЯНВАРЬ 1863 Г. — № I.

ГУГЕНОТЫ НЬЮ-РОШЕЛЛА.

Стоит отметить, что округ Вестчестер, штат Нью-Йорк, был заселен эмигрантами из Новой Англии и Франции, причем и те и другие искали убежища от религиозных преследований. Еще в 1642 году Джон Трокмортон с тридцатью пятью сподвижниками основал первое поселение в этой части страны с одобрения голландских властей. Вместе с Роджером Уильямсом, изгнанным из Новой Англии из-за жестокости Хью Питерса, они прибыли сюда и назвали этот край «Виделенд», или «Земля мира» — прекрасное название для региона, где искали покоя совести люди, спасавшиеся от нечестивых и жестоких преследователей. Но даже здесь пуритане не нашли желанного спокойствия и безопасности, ибо несколько человек из их группы погибли во время индейской резни, которая тяжело прошлась по Новым Нидерландам 6 октября 1643 года.

Следующее поселение в Вестчестере было основано в 1654 году, также пуританами из Коннектикута, которые дали ему нынешнее название. Преподобный Иезекииль Фогг был их первым «независимым священником», а в 1684 году некий г-н Уорхэм Мэзер был приглашен «на один полный год с жалованием в шестьдесят фунтов местными продуктами по денежной стоимости, причем выплаты должны производиться ежеквартально». Однако губернатор Флетчер отказался утверждать пресвитерианца в этой должности, заявив, что «это совершенно невозможно, так как полностью противоречит законам Англии принуждать подданных платить за содержание любого священника, не принадлежащего к национальной Церкви». Тем не менее, епископальный губернатор предложил «некоторое посредничество в этом вопросе». Некоторые французские эмигранты уже нашли путь в этот регион, и г-н Буде, французский протестантский священник из Бостона, рукоположенный епископом Лондонским, мог проповедовать на французском и английском языках, и люди призвали его на эту должность, так как приход был достаточно велик для двух священнослужителей. Г-н Буде был соответствующим образом вызван в надежде, как пишет английский губернатор, «привлечь общину к Церкви», но «когда он прибыл, они отказались его принять». Янки-пуритане, очевидно, не позволили английскому церковнику перехитрить себя. В то время в Вестчестере насчитывалось «двести или триста англичан и диссентеров; немного голландцев».

20 сентября 1689 года Джейкоб Лейслер из Нью-Йорка приобрел у г-на Пелла 6000 акров земли в Вестчестере, часть поместья Пелхэм, полученного от индейцев в 1640–1649 годах. Даритель, наследники и правопреемники в знак признания должны были выплачивать г-ну Пеллу «одного откормленного теленка в двадцать четвертый день июня, ежегодно и каждый год, навечно, если будет затребовано». Хорошо известно, что каждый гугенот в день святого Иоанна вносит свою долю в покупку откормленного теленка, когда бы ее ни потребовали.

В течение 1690 года Лейслер сдал в аренду изгнанным гугенотам эти земли, купленные для них, поскольку они прибыли сюда прямо из Англии и были частью тех 50 000 человек, которые нашли безопасность в этом славном протестантском королевстве за четыре года до отмены Нантского эдикта. Во время самой отмены не менее полумиллиона человек бежали из фанатичной Франции в Голландию, Германию и Англию; а тем, кто оказался в последней, Карл II, тогдашний британский монарх, даровал грамоты о натурализации под большой печатью, а Парламент освободил их от «импортных пошлин и паспортных сборов». В том же году многим, бежавшим из Франции, помогли спастись английские суда у острова Ре, напротив храброй Ла-Рошели. Согласно преданию, некоторые из них были перевезены в этот регион, назвав свое новое поселение в честь своей

«Собственной Рошели, прекрасной Рошели, Гордого города вод».

В «Документальной истории Нью-Йорка», том III, стр. 926, мы находим прошение на имя полковника Флетчера, губернатора колонии, подписанное Тане и Элеи Котуно от имени более чем двадцати этих французских беженцев. «Ваши просители, — заявляют они, — будучи вынуждены из-за недавних преследований во Франции покинуть свою страну и имущество и бежать к протестантским государям..., были приглашены приехать и купить земли в этой провинции, чтобы своим трудом помочь нуждам своих семей, и потратили все свои небольшие сбережения с помощью друзей, у которых заняли большие суммы денег [рукопись повреждена]». Они потеряли свою страну и имущество, но сохранили свои добрые принципы и чистую веру; и в чужой земле просили Его Превосходительство «серьезно рассмотреть их дело и из милосердия и жалости предоставить им на несколько лет ту помощь и привилегии, которые Его Превосходительство сочтет уместными». Это одна из самых ранних подлинных записей (1681 г.), с которыми мы сталкивались относительно французских беженцев в Нью-Рошелле.

Пелл, владелец поместья, помимо уже полученных 6000 акров, выделил еще 100 дополнительных «ради французской церкви, возведенной или подлежащей возведению жителями указанного участка земли». Эта гугенотская церковь в Нью-Рошелле была построена примерно в 1692–1693 годах из дерева и стояла позади нынешнего особняка. Она была разрушена вскоре после Войны за независимость. Луи Бужо примерно в то же время пожертвовал участок земли сорок шагов в квадрате под церковное кладбище для захоронения умерших; и впоследствии город навечно передал гугенотской церкви дом с тремя акрами земли.

Преподобный Давид Бурепо был первым священником гугенотов Нью-Рошелла; он также служил своим французским братьям на Статен-Айленде. Когда губернатор попросил его назначить «нескольких лиц на вакантные должности мировых судей», он ответил, что «не может этого сделать, так как никто из его колонистов в Нью-Рошелле не владеет английским языком». Сейчас ничего не известно о служении или истории Бурепо. Судя по его титулу доктора богословия, он должен был быть образованным человеком; и мы можем узнать кое-что о времени его смерти из даты его завещания. «Права на управление имуществом были предоставлены Марте Бурепо, жене Давида Бурепо, 25 октября 1711 года» (Офис суррогатов Нью-Йорка). Вероятно, он оставил свой пастырский пост в 1694 году.

Преподобный Даниэль Буде, магистр искусств, был следующим священником французской протестантской церкви в Нью-Рошелле, уроженцем Франции; он сопровождал французских беженцев, прибывших в Бостон летом 1686 года. Около 1695 года г-н Буде приехал в Нью-Рошелл и поначалу совершал французские молитвы согласно протестантским церквям Франции, а впоследствии — каждое третье воскресенье — по Литургии Английской церкви. В 1709 году французская церковь в Нью-Рошелле решила последовать примеру некоторых своих реформатских братьев в Англии и присоединиться к Английской церкви. Все члены, кроме двоих, согласились принять Литургию и обряды Церкви Англии, установленные законом. Около тридцати имен значатся в документе с просьбой об этом важном церковном изменении; и, особенно для сведения читателя-генеалога, мы отметим некоторые из них: Майкл Уден, Джейкоб Бликер, Дэвид Лиспинард, Исаак Гийон, Питер Бертен, Джон Сулис, Пол Лекорд, Жан Эбби, Джоз. Антони, Питер Бонне, Питер Парко, Бендж. Сикорд, Джудит Леконе, Аллида Гийон, Джозайя Ле Конт, Элизабет Лиспинард, Мозес де Сент-Круа, Дебора Фулон, Мари Нёвиль, Мэри Ступ, Жан Николь, Джон Брайан, Оливер Бесли, Фредерик Кинг, Сюзанна Ландрен, Энн Дэниелсон, Рутгер Бликер, Мэри Родман, Агнес Дональдсон, Эстер Анжуэн, Томас Стил, Джейн Контин, Джейн Маро, Джеймс Пайн. «Просители являются членами французской церкви в Нью-Рошелле» (1793 г.) и «в основном потомками французских протестантов, бежавших от религиозных преследований во Франции в тысяча шестьсот восемьдесят первом году». Их отцы поселились в Нью-Рошелле в 1689 году, почти за столетие до даты этого документа. Мало какие списки фамилий выглядят более внушительно, чем этот; и по сей день их потомки в округе Вестчестер, число которых возросло до тысяч, входят в число наших самых полезных и уважаемых граждан по своему достатку, добрым делам и благочестию. Мы не являемся большими сторонниками генеалогических древ или «Книг Страшного суда», но мы верим в семейную гордость в надлежащей мере. Было время в нашей республиканской стране, когда многие гордились тем, что игнорировали факт своего происхождения из знатных родов, поскольку дух наших демократических институтов противостоял идее семейных историй. Мы все родились от честной, трудолюбивой расы на протяжении нескольких поколений, и этого достаточно; и, возможно, так оно и есть. Тем не менее, человек, когда его спрашивают, был ли у него дед, логически предположит, что он был, но исторически он не смог бы этого подтвердить, если бы не существовало какой-либо записи об этом факте. Это безразличие, к счастью, уходит в прошлое, и в последнее время проявляется интерес к таким исследованиям. Ни одному американцу, в чьих жилах течет гугенотская кровь, не нужно стыдиться своего происхождения. Его родословная история — самая почетная, храбрая и достойная гордости.

В 1705 году полковник Хиткот так отзывается о г-не Буде, гугенотском проповеднике в Нью-Рошелле: «Хороший человек, проповедует очень понятно на английском языке, что он делает каждое третье воскресенье в своей французской общине, когда использует Литургию Церкви. Он принес много пользы с момента своего первого приезда в эту страну. ... Ему назначено тридцать фунтов в год из государственных доходов здесь, как и французскому священнику в Йорке; но это выплачивается с такой неопределенностью, что он голодает, пользуясь этим». В 1710 году губернатор Хантер разрешил его общине построить новую церковь Англии, как установлено законом, и «Достопочтенное общество по распространению Евангелия» подарило новой церкви «сто французских молитвенников малого формата и двадцать более крупного издания; а в знак признания глубоких познаний и благочестия г-на Буде и его долгого и верного исполнения своих обязанностей они увеличили его жалование с 30 до 50 фунтов стерлингов в год». В этот период мы находим следующую превосходную запись об этом замечательном французском священнике: «Г-н Буде — добрый старик, почти шестидесяти лет, трезвый, справедливый и религиозный». Еще сто французских молитвенников были отправлены в его церковь «для назидания французской молодежи, которая выучила этот язык настолько, чтобы присоединиться к нему в молитве». В 1714 году г-н Буде взял на себя духовное окормление индейцев мохеган, или «речных индейцев», в тот период он именуется «священником французской колониальной общины в Нью-Рошелле». В 1714 году он сообщает о пятидесяти причастниках в своей церкви и просит прислать английскую Библию с небольшим количеством английских молитвенников, потому что «наша молодежь, или некоторые из них, достаточно научились читать по-английски, чтобы присоединиться к общественному богослужению, когда оно читается на английском языке».

Г-н Буде скончался в сентябре 1722 года в возрасте шестидесяти девяти лет, почти двадцать семь из которых он был священником церкви Нью-Рошелла. Он был исключительно полезен в деле сплочения своей общины в неблагоприятных обстоятельствах и был горячо любим. Он был похоронен под полом алтаря старой церкви; своей библиотеке он завещал пользоваться прихожанам.

Преподобный Пьер Ступ, магистр искусств, сменил г-на Буде. Он также был уроженцем Франции и, как говорили, сыном или близким родственником преподобного г-на Ступа, пастора французской протестантской церкви в Лондоне, который был отправлен в Женеву в 1654 году Оливером Кромвелем для ведения там переговоров по делам французских протестантов. Он родился в 1690 году, изучал богословие в Женеве и принял приглашение в гугенотскую церковь в Чарльстоне, Южная Каролина. Там он продолжал проповедовать до 1723 года, когда, сложив с себя обязанности, присоединился к Церкви Англии, отправившись через Атлантику для рукоположения. Он был допущен к священному сану в 1723 году и получил лицензию на служение в качестве миссионера в колонии Нью-Йорк и среди французских протестантов Нью-Рошелла с жалованием 50 фунтов стерлингов в год. Этому последнему приходу он пришелся по душе благодаря своей способности проповедовать на французском языке — единственном, который понимало большинство из них. Его старейшинами, или «ансьенами», как их иногда называли, были тогда Исаак Квантен и Исаак Гийон. Новый гугенотский пастор вскоре столкнулся с неприятностями, как и его предшественник, из-за недовольного г-на Мулене и его последователей. Тем не менее он был полезен: в 1726 году он пишет, что «крестил шестерых взрослых негров и семерых негритянских детей, подготовил восемь молодых людей к таинству Вечери Господней, к которому они были соответственно допущены», и «число причастников на Пасху составляло тридцать три человека».

В письме от 11 декабря 1727 года он представляет важную информацию о раннем заселении Нью-Рошелла: «Нынешнее число жителей составляет почти четыреста человек. Возле церкви стоит дюжина домов, расположенных довольно близко друг к другу, что делает это место своего рода городком; остальные дома и поселения разбросаны повсюду, насколько позволяли вышеупомянутые 6000 акров земли. Более того, помимо них, было несколько других французских семей, членов общины Нью-Рошелла, поселившихся за ее пределами». Таково было начало нынешней живописной и красивой деревни Нью-Рошелл. Прошло более полутора веков с тех пор, как ее основатели, французские беженцы, эмигрировали в это место; но их благородные и святые принципы оставили доброе, неувядающее влияние, которое теперь видно в утонченности, морали и религии их потомков во всем этом регионе.

Г-н Ступ далее отмечает, что в поселении было две семьи квакеров, три голландских, четыре лютеранских. «Первые никогда не посещают собрания; голландцы и лютеране, напротив, постоянно присутствуют, когда божественная служба совершается на английском языке, чтобы они могли ее понимать; и их дети также были крещены священниками церкви. Только французские диссентеры покинули ее после того, как г-н Мулене, ранее один из французских священников Нью-Йорка, приехал и поселился у нас год назад; и именно по его средствам и побуждению они построили деревянный молитвенный дом за то время, пока оставались без пастыря, то есть со дня смерти моего предшественника до моего прибытия сюда. ...»

«В Нью-Рошелле пока нет школьного учителя: родители сами заботятся об обучении своих детей, и в целом они справляются довольно хорошо, помимо того обучения, которое им дает летом в церкви священник. ... Число рабов в Нью-Рошелле составляет семьдесят восемь: часть из них постоянно посещает богослужения и получила некоторое наставление в христианской вере благодаря заботе и помощи своих хозяев и хозяек, так что мой предшественник не стеснялся крестить некоторых и даже допускать их к причастию Вечери Господней; и я сам, по тем же соображениям, крестил пятнадцать из них за эти три года, некоторых детей и некоторых взрослых, без малейшего ущерба для остальной части моей паствы». Было бы хорошо в наш хвастливый век рвения и филантропии, если бы все служители благословенного Евангелия проявляли такой же похвальный интерес к духовному благополучию негров, как этот гугенотский пастор.

Примерно в период Французской войны, 5 июня 1758 года, он пишет, «что с началом войны произошли большие изменения в его общинах, которые потеряли многих своих членов из-за переездов, зачисления на королевскую службу и смерти; тем не менее, число его причастников составляет семьдесят четыре, и за текущее полугодие он крестил пятнадцать белых и пять черных детей».

Служение этого верного гугенота на земле завершилось его смертью в июле 1760 года. Его биограф почитал его как «простодушного, добросовестного человека, который в течение тридцати семи лет продолжал верно исполнять обязанности своей миссии». Число его причастников увеличилось с тридцати восьми до восьмидесяти, и он был горячо любим своей общиной. Его останки были погребены под алтарем старой французской церкви в Нью-Рошелле, где он так долго присматривал за маленькой паствой своего Господина. Преемником г-на Ступа стал

Преподобный Майкл Уден, магистр искусств. Он родился во Франции в 1705 году, получил образование францисканского монаха и в день Пасхи 1730 года был рукоположен в священники архиепископом Трирским, а впоследствии возведен в должность настоятеля монастыря реколлектов в Монреале. Но, разочаровавшись в монашеской жизни, г-н Уден в начале Французской войны покинул Канаду и удалился в город Нью-Йорк. Здесь в день Пасхи 1747 года он публично отрекся от папизма и присоединился к Церкви Англии. Достигнув большого мастерства в английском языке, в июне 1750 года он был приглашен жителями Трентона, штат Нью-Джерси, для служения в качестве миссионера в этом штате.

Когда он впервые прибыл в Нью-Йорк с женой в июне 1744 года, губернатор Клинтон, подозрительно относившийся в тот момент ко всем французам, ограничил их передвижение жильем под охраной двух часовых. На следующий день он был допрошен Его Превосходительством и узнал, что «французы намеревались атаковать Осуиго с восемью сотнями человек, так как французы имели огромное желание овладеть этим местом». Затем г-ну Удену было приказано проживать в Джамейке, Лонг-Айленд, где он жаловался, что его положение «очень низкое» и он «ничего не может сделать, чтобы заработать на жизнь»; что «он и его жена скоро будут нуждаться, если Его Превосходительству не будет угодно принять его во внимание». После этого обращения власти посоветовали ему вернуться в город после принесения присяги на верность.

В течение нескольких лет г-н Уден служил в Трентоне и соседних местах в качестве «странствующего миссионера»; а в 1759 году его услуги потребовались в качестве проводника для генерала Вулфа в его известной экспедиции против Квебека. Перед походом он проповедовал провинциальным войскам, направлявшимся в Канаду, в церкви Святого Петра в Вестчестере, по тексту из Евангелия от Матфея, гл. x, 28: «Не бойтесь убивающих тело». Французский капеллан избежал опасностей войны; но его храбрый генерал в самый момент победы пал смертельно раненым на высотах Авраама 13 сентября 1759 года. После взятия Квебека он попросил разрешения снова присоединиться к своей миссии; но генерал Мюррей не согласился, так как не было другого человека, на которого можно было бы положиться в получении сведений о передвижениях французов. Пока г-н Уден был расквартирован в Квебеке, генеральный викарий всей Канады предпринял попытку соблазнить его отходом от английской присяги, предложив высокое положение в Римской церкви. Это настойчивое приглашение попало в руки генералов Мюррея и Гейджа, которые отправили караул для ареста генерального викария.

Г-н Уден, вернувшись в Нью-Йорк в 1761 году, был назначен «странствующим миссионером» в Нью-Рошелл «Достопочтенным обществом» Англии, «поскольку он был французом по рождению и способен исполнять свой долг перед ними как на французском, так и на английском языках». Во время его пребывания в должности церковь Троицы в Нью-Рошелле получила свою первую хартию от Георга III, которой нынешняя корпорация до сих пор пользуется со всеми ее трастами и полномочиями. Она датирована 1762 годом и была подтверждена Его Превосходительством Джорджем Клинтоном в 1793 году. В 1763 году он пишет, жалуясь, что кальвинисты использовали незаконные методы, чтобы завладеть церковной землей. Это были те немногие старые французские протестантские семьи, которые не присоединились к Церкви Англии; и Уден говорит о них: «Видя, что кальвинисты не соглашаются ни на какие условия мира, предложенные им нашей церковью, ... мы надеемся, что сильное кровопускание их кошельков приведет их к соглашению после суда в Нью-Йорке».

Французский протестантский проповедник продолжал свои благочестивые труды в Нью-Рошелле до октября 1766 года, когда он скончался. Он был человеком значительных познаний, безупречного характера и почитался достойным христианским миссионером. Его останки, последние из гугенотских пасторов, были погребены под алтарем старой французской церкви в Нью-Рошелле, рядом с его предшественниками Буде и Ступом. После сноса этого священного здания прах этих первых протестантских французских миссионеров на нашей земле покоится под общественной дорогой, и ни один камень не говорит о том, где они лежат, или не увековечивает их полезность, достоинства или благочестие. Их безмолвные могилы не должны оставаться в таком пренебрежении и без почестей: какой-то памятный знак должен отмечать место, где были погребены эти ранние гугенотские проповедники в Америке.

Буде, Ступ и Уден были последними из гугенотских проповедников на нашей земле, о чьих историях мы можем что-либо найти, и поскольку они никогда не могут быть полностью написаны, мы составили более полный отчет об этих фрагментах, касающихся их памяти, чем это было бы сделано в противном случае. Особенно пусть дети французских протестантов в Вестчестере чтят этих людей, которые были посвящены в священный сан во дни их благочестивых предков и, подобно Моисею, вели их от угнетения и рабства к земле Ханаанской в этом Западном мире.

Мы могли бы упомянуть многих, кто заслуживает чести среди потомков гугенотов Нью-Рошелла; но имя одного подойдет для нашей цели — Джон Джей. Он родился в Нью-Йорке в семье, происходившей из Гиени, Франция; и он был отправлен своими согражданами на Генеральный конгресс, который собрался в начале конфликта между колониями и Англией. В 1774 году он подписал акт об ассоциации о приостановке импорта британских товаров; в 1779 году он был удостоен чести председательствовать в Конгрессе. По истечении срока пребывания на этом важном посту г-н Джей был уполномочен представлять свою страну при дворе Людовика XVI, и он был одним из четырех уполномоченных, подписавших 30 ноября 1782 года Версальский договор, по которому Великобритания признала нашу Национальную Независимость. Гугенот Элиас Будино был первым президентом великого национального учреждения — Американского библейского общества; и при смерти завещал ему благородное пожертвование. Французские протестанты всегда были горячими любителями Библии, и Джон Джей сменил г-на Будино на его важном посту президента этого благородного учреждения. «Никому в Америке, — говорит выдающийся д-р Бэрд, — не нужно краснеть за то, что среди его предков есть один из этих уважаемых гугенотов»; и Бэнкрофт, историк нашей земли, признает в них то моральное возвышение, доказательства которого они давали во всех странах, где селились; и он добавляет: «Дети французских кальвинистов, безусловно, имеют веские основания чтить память своих отцов» (Том II, стр. 183). Мы думаем так же.

МАКАРОНЫ И ХОЛСТ.

X.

ПРОГУЛКА ВОКРУГ СЕНЬИ.

На континенте есть три тихих старых места, которые Кейпер всегда вспоминает с торжественным удовольствием: Бреда в Голландии, Сеньи в Италии, Невшатель в Швейцарии. В Бреде он отдыхал, в Сеньи покоился, в Невшателе был серьезно спокоен: истинное очарование путешествий лучше всего оценивается, когда человек способен прервать свою стремительную карьеру в каком-нибудь подобном месте и поразмышлять о нем. Кейпер задержался на много месяцев в Сеньи.

Сеньи, или Сигния, город вольсков в Лации, после колонизации римлянами всегда был верен Республике. Страбон, Плиний, Плавт, Марциал, Ювенал, Силий, Италик, Дионисий Галикарнасский и Ливий — все так или иначе упоминают этот город. Мало что известно о его истории из-за того, что он был сожжен дотла по приказу герцога Альбы, вице-короля Неаполя, 14 августа 1557 года; и в огне были уничтожены все записи города. Его полигональные, или циклопические, стены пеласгического происхождения во многих местах остаются такими же совершенными, как и прежде: состоящие из гигантских блоков тесаного известняка, они подогнаны друг к другу с удивительной точностью; при их кладке не использовался раствор, и они стоят, эти справедливо названные циклопическими стены, ибо некоторые камни имеют 12 футов в длину и 5 футов в ширину, так же прочно, как если бы столетия за столетиями не посылали мириады штормов, чтобы испытать их на прочность. В этих стенах есть несколько ворот, среди которых примечательны ворота, называемые Воротами сарацинов; они известны в архитектуре тем, что своей формой указывают на одну из первых попыток создания стрельчатой арки.

Прогуливаясь по городу, вы находите здесь и там кусочки средневековой архитектуры, избежавшие разрушения; здесь дверь, там окно изящного дизайна, окруженные грубой каменной кладкой, которой Сеньи славится в более поздние времена; но большинство домов построены самым грубым образом, что свидетельствует о бедности и невежестве большинства жителей. Это, однако, достойная бедность, ибо, к чести города, надо сказать, что, когда Кейпер был там, в нем или вокруг него не было ни одного профессионального нищего, за исключением монахов.

Идя по первой улице — если грубую дорогу, вьющуюся вокруг вершины горы и шириной всего четыре-пять футов, можно так назвать, — Кейпер видел у дверей домов стоящих и болтающих друг с другом многих старух, чьи седые волосы развевались во все стороны, и которые, разговаривая, вязали чулки; или с прялкой в руках крутили веретено, превращая лен в нить для прядения, а шерсть — в уток и основу для ткачества. Услышав стук челнока, он заглянул в открытую дверь и обнаружил молодую девушку, усердно ткущую тяжелую синюю ткань на странном старом станке; недалеко от нее пожилая женщина ткала льняную нить в грубый тяжелый холст. Проходя мимо, он услышал гул жерновов и, войдя в дом, увидел девушку, работающую на одной из ручных мельниц страны; на подставке, где стояла каменная чаша, девушка засыпала пшеницу; другой камень, точно подходящий к чаше, был прикреплен к потолку длинным шестом; ухватившись за него, она придавала камню вращательное движение, довольно неплохо перемалывая пшеницу.

Внезапно Кейпер увидел в глубине комнаты женщину, державшую нечто, похожее на большую красноголовую гусеницу без пуха; она явно кормила его так, как изображено на той знаменитой картине «Римская дочь», тем самым доказывая, что это младенец. Его сходство с гусеницей объяснялось тем, как он был запеленат: вокруг всех младенцев в Сеньи они обматывают полоску вязаной или тканой ткани длиной около восьми футов и шириной четыре дюйма, буквально мумифицируя их; затем, в довершение всего, они надевают на их маленькие головки-пули алую шапочку с яркими цветами и лентами, делая бедных младенцев похожими на что угодно, только не на христианских детей. В соседнем городе они подвешивают своих младенцев в плетеных корзинах, напоминающих приспособления из бересты для наших индейских папуасов.

Продолжая свою прогулку, наш художник подошел к месту, где строили дом; и его будущий обитатель, человек предприимчивый и деятельный, с грустным лицом сказал Кейперу, что почти отчаялся увидеть его завершенным: наступила жатва, и почти все рабочие ушли на пшеничные поля, оставив дом недостроенным, пока они не будут готовы возобновить работу, прекрасно зная, что в городе нет других людей, способных выполнить их труд; однако те, кто замешивал раствор, носил черепицу, камни и штукатурку, усердно работали. Этими работниками были девушки от двенадцати до шестнадцати лет, и одна или две из них, несмотря на грязь и тяжелый труд, были действительно красивы, с яркими, умными лицами. Они зарабатывали по одному паоло (десять центов) в день и казались довольными и счастливыми, шутя друг с другом и почти все время от души смеясь. Вероятно, наши индейцы чиппева дважды подумали бы, прежде чем заставить молодых женщин своего племени носить носилки с раствором в качестве средства к существованию; но ведь чиппева — дикари. Носилки, которые эти девушки носили на головах, были плоскими деревянными подносами, квадратными с каждого конца: однажды водрузив их на голову, они балансировали и носили их повсюду, не роняя. Это ношение на голове, практикуемое женщинами, начиная от восьмигаллонного бочонка вина и заканчивая серпом или носовым платком, помогает им сохранять прямую осанку и прекрасную постановку головы, шеи и плеч.

Наполеона Первого, разрушившего большинство феодальных обычаев Папской области, бедные жители должны считать одним из своих величайших благодетелей; тем не менее, многие пережитки средневековья прочно укоренились в привычках сельских жителей. Даже сейчас жители Кампаньи живут не в изолированных домах, а в небольших городках, построенных вокруг некогда защищавшего их замка или могущественного монастыря, куда в былые времена они бежали, когда на них нападали в полях последователи какого-нибудь дома, враждебного тому, под чьей защитой они жили. Пройдите всю Кампанью, от Рима до Неаполя через Фрозиноне, и вы увидите руины сторожевых башен, построенных для предупреждения рабочих в полях о приближении врага. Так, в Сеньи, хотя поля, возделываемые жителями, лежали в милях от них у подножия горы, каждый день семь восьмых из 5000 жителей проходили от четырех до шести миль или более вниз с гор к месту своих ежедневных трудов, возвращаясь на то же расстояние на закате. Часто Кейпер видел мать, не имевшую возможности оставить младенца дома, несущую его в корзине на голове на далекие поля, возвращаясь вечером с дополнительной ношей обмолоченной кукурузы или пшеницы, собранной в поле. Весело рысящий рядом с ней, можете быть уверены, был вездесущий черный поросенок с длинной веревкой, обмотанной вокруг тела, которой он привязывался к дереву или камню, как только достигал полей, и таким образом не мог рыть там, где не следует. Когда дневная работа его хозяйки заканчивалась, она отвязывала его, обматывала веревку вокруг его тела, и он следовал за ней в город с послушанием хорошо обученной собаки.

Именно женщины ежедневно проходят четыре или пять миль вверх по горе за запасом дров. Прибыв в общинный лес, они собирают колотые дрова и хворост, связывая их в круглые пучки длиной в ярд и диаметром два или три фута, и возвращаются в Сеньи, неся эту небольшую поленницу всю дорогу на головах. Именно женщины приносят воду из фонтанов для своих домашних нужд в медных сосудах (conche), вмещающих от двух до трех галлонов: они ставятся на голову и переносятся, балансируя, иногда на большие расстояния. На ярмарке, проходившей во Фрозиноне, Кейпер однажды видел нескольких женщин, каждая из которых несла на голове два таких сосуда с водой, один на другом; и это на полмили вверх по крутой дороге, от фонтана у подножия горы к городу наверху.

Женщины также выполняют свою справедливую долю работы по сбору урожая; они срезают пшеницу серпами; затем, после того как она срезана, отделяют зерна от стебля, растирая горсть стеблей небольшим куском дерева, в который вставлен ряд железных колец, образующих грубую терку; собрав зерна, они затем уносят их с полей, просеивая на досуге в большом круглом сите, подвешенном на треугольнике из длинных шестов; затем в ветреный день вы можете увидеть их стоящими над большой тканью, держащими двойную горсть пшеницы высоко над головой и позволяющими ей падать: ветер уносит мякину, а чистое зерно падает на расстеленную ткань.

Осенью, когда мужчины заняты сбором винограда, наступает сезон каштанов; и тогда женщины, которые не заняты на винограднике и которые считают это забавой, уходят на мили в горы, собирая орехи, размером с наши конские каштаны. Они составляют немалую часть зимнего запаса продовольствия для горцев, в то время как отходы орехов используются для откорма домашнего поросенка. Мы можем иметь лишь слабое представление о том, как первобытно выглядят эти каштановые леса, деревья достигают огромных размеров, многие из них имеют от десяти до двенадцати футов в диаметре. Погода в этот сезон великолепная: ясная, яркая и бодряще освежающая, дуют осенние ветры; и когда Кейпер изо дня в день бродил среди старых деревьев, то помогая старухе наполнить мешок коричневыми орехами, то сбивая палкой каштаны с деревьев для молодой девушки, он тоже проголосовал за то, что сбор каштанов — это редкое удовольствие. Вдали, а теперь и вблизи, девушки пели свои причудливые дикие песни. Так услышанная, rondinella звучит хорошо: она из лесов и пустынь; странная, варварская, восточная, вакхическая, какая угодно, только не бездельничающая гостиная и фортепианная.

Чтобы возобновить прогулку по городу: Кейпер, оставив человека, который нанимал сильфид-носильщиц, заглянул в лавку, где продавались сигары и снаружи которой висела жестяная вывеска с нарисованным папским гербом и обычными словами, указывающими на то, что государственные монополии, соль и табак, выставлены на продажу. Купив несколько сигар, он вступил в разговор с человеком, который держал магазин. Он узнал то, что уже знал: все в городе делалось вручную — ткачество, прядение, молотьба, помол пшеницы и кукурузы и т. д.

«Знаете ли вы, — сказал Кейпер, — что в некоторых странах вся эта работа выполняется с помощью пара?»

Опасно говорить великие истины; и после того, как наш художник высказался, он увидел по выражению лица человека, что подверг себя опасности; но внезапно лицо продавца сигар озарилось пониманием, когда он воскликнул:

«О, вы имеете в виду ту адскую штуку, которая издает «бу-ху-ху»? Я видел ее, когда был в Риме на прошлой неделе: она собирается тащить вагоны в Чивита-Веккья по железной дороге».

«Это она», — ответил Кейпер, почувствовав огромное облегчение.

«Benissimo! У нас никогда не было ничего подобного; и, более того, МЫ НЕ ХОТИМ ЕЕ!»

Кейпер вышел, решив написать в Нью-Йорк и умолять некоторых добрых людей там спасти нескольких миссионеров от смерти среди фиджийцев и отправить их в Сеньи, где было широкое поле для распространения знаний.

Проходя мимо, он подошел к небольшой площади перед церковью, где раз в неделю проводился рынок: здесь он нашел человека, который только что прибыл со свежей рыбой из Террачины — той самой Террачины из оперы «Фра Дьяволо». Среди мелкой рыбы, сардин и т. д., которые были привезены в город в тот день к пятничному обеду, когда все соблюдали vigilia, была одна крупная рыба, которую наш художник решил купить и подарить своему хозяину в гостинице. Он спросил ее цену.

«Эта рыба, — сказал торговец рыбой, — предназначена для обеда Иллюстриссимо и Ревендиссимо Монсеньора епископа; и если бы вы превратили каждую чешуйку на ее теле в байокко и отдали их все мне, вы не смогли бы ее получить».

Кейпер был в сильном искушении повернуть весы в свою пользу, ибо знал, что если хорошо заплатит, то сможет триумфально унести рыбу, несмотря на заявление продавца; но мысль о тяжком огорчении, которое он причинит толстому старому джентльмену в пурпуре с золотой цепью на шее, который радовался титулу епископа, удержала его от этого еретического поступка, и он удалился в глубоком раздумье.

Святым покровителем Сеньи является Святой Бруно; и, чтобы почтить его, каждого второго мальчика, родившегося в городе, называют Бруно; поэтому наш художник во время своих прогулок по городу слышал, как это имя выли, кричали, вопили, визжали, выкрикивали и призывали в среднем раз в пять минут в те часы, когда мужское население было на ногах и бодрствовало. Это сходство имен отнюдь не сопровождалось сходством во внешности, ибо в этом месте было больше светловолосых и голубоглазых мужчин с этим именем, чем кто-либо, имеющий популярное представление о том, как выглядит итальянец, мог бы поверить, что можно найти в городе такого же размера в Америке. Пытаясь объяснить нордический вид многих жителей Сеньи и восточный вид многих других, Кейпер поднялся на вершину горы над городом и, усевшись в тени старой циклопической стены, посмотрел вниз, на склон горы, в широкую долину под собой.

«Поскольку все дороги ведут в Рим, — рассуждал он про себя, — неудивительно, что по тем двум знаменитым старым путям там, в долине, Виа Траяна и Виа Латина, когда-то проходили белокурые, голубоглазые готы, и, увидев старый город, примостившийся здесь, они должны были подняться, имея сильные ноги. Оказавшись здесь, они предали всех мужчин мечу, волочились за девушками, разграбили все, что можно было разграбить; выпили весь ликер, самбуку, розолио, «ром из Ямайки» и аквавиту, до которых могли дотянуться своими лапами; затем, имея дела дальше, оставили девушек, маленьких детей и прочие impedimenta (багаж!), устремившись в Рим, чтобы свести счеты со своими банкирами там, как честные люди. Поэтому вы находите здесь много льняноволосых, синеоких людей, и они грубы, смелы и независимы».

Годы и годы спустя после них, карабкаясь через горы с морского побережья, пришли сарацины — о, вы были молодцами! — и они, будучи утонченным и элегантно образованным кругом по сравнению с готами, конечно, проделали тот же объем убийств и ухаживаний, только более утонченно и элегантно; отрубая головы вместо того, чтобы проламывать их; и золотые ложки и другие инструменты, которые они находили в церкви, вместо того чтобы делать из них рукояти мечей и шлемы, они сразу переделывали в изящные серьги в форме полумесяца, любопытные кольца, цепочки и броши, даря их девушкам и завоевывая их сердца в старомодном стиле. Девушки, со своей стороны, заявляли друг другу, что когда эти ненавистные мавры уйдут, они вернут все серьги и броши церкви. Но они забыли это сделать; что и объясняет, почему они носят их или подобные им по сей день.

Нежные сарацины, кроме того, желая внедрить свою собственную школу музыки, научили девушек петь; доказательством чего являются ужасные песни, которые до сих пор поют крестьяне, ничем не напоминающие благочестивые христианские гимны, а скорее нечто среднее между рычанием Одину и воплем Аллаху! Рычанием Одину, ибо девушки не могли забыть готов, хотя знали о них только по рассказам своих прабабушек.

Затем сарацины обратили свое внимание на глиняную посуду, горшки, сковородки и кувшины для воды; придавая податливой глине формы фруктов и цветов и устанавливая модели, которые каждый час можно видеть вокруг себя в этом старом гнезде. Одежду, тоже, они считали, следует делать так, как они считали «нужным»; и, соответственно, головные уборы и платья, нижнее белье и т. д. à la Saracenesca были в моде; и поскольку цвета отнюдь не были мрачными или печальными, девушки полюбили их и, слегка видоизменив, носят до сих пор. Когда вы видите pane, белую ткань, которую носят на головах женщины, помните, что когда-то это был восточный яшмак, ниспадавший и скрывавший лицо итальянской возлюбленной сарацина; но когда сарацины ушли, они свернули вуаль и открыли восхищенным христианам черты Риты или Марии, которые некоторое время фигурировали как Зоя или Фатима.

С религией сарацины не были так успешны — они не смогли сделать ее популярной; поэтому они отказались от этого пункта, довольствуясь тем, что задали моду и представили свой собственный стиль музыки, посуды и ювелирных изделий.

Размышляя так, Кейпер остановился, посмотрел на свои часы, обнаружил, что уже близко время обеда — пастырский час полудня — и затем повернул, чтобы идти вниз к гостинице. По пути он прошел мимо магазина, в витрине которого были французские ситцы, и скорбел в своем сердце, думая, как мало времени пройдет, прежде чем они станут популярными, а домотканые живописные платья женщин Сеньи будут отброшены. Время также быстро приближалось — с железной дорогой из Рима в Неаполь — когда путешественники наводнят эти горные городки, и цена на проживание подскочит с сорока центов до доллара или двух: тогда жители выучат географию и станут меркантильными, и выучат арифметику и будут богохульствовать (на свой манер) на forestieri Inglese, Americani, Francese или Tedeschi и обманывать их. Тогда мир вольсков уйдет, никогда, о, никогда больше не вернется.

Тогда женщины будут носить — чепцы! и дешевые французские товары; больше не будут выглядеть как движущиеся поленницы, таская хворост на головах с горных склонов; больше не будут нести высоко над головой изящные кувшины, наполненные сладкой водой из фонтана, ибо гидравлические тараны сделают их работу; больше не будут вести игривого поросенка на новые пастбища, а будут запирать его и кормить, когда соседи не смотрят! Эти дни станут суровым испытанием для мужчин: сейчас они работают в полях в рубахах и кальсонах, даже не помышляя надеть штаны, пока не вернутся к самым городским воротам, где на закате можно увидеть их, человек по десять-двенадцать, занятых этим делом перед входом в город; но в будущем им придется соблюдать приличия и приводить себя в порядок в полях. Они будут делать это, ворча по дороге домой, и будут петь «рондинелле», сурово понося чужеземцев, которые разрушили старые добрые времена, когда они могли вершить кровную месть без хлопот: размышляя так, ослы, на которых они едут, пока их жены идут пешком и несут груз, получат немало яростных пинков, предназначенных для других целей.

— Синьор Джакомо, обед подан, — сказал хозяин гостиницы, когда Кейпер вошел в старый трактир.

Прохладное вино, жареный ягненок, дикие голуби, хрустящий салат и жареная куропатка; огромные гроздья сочного винограда, свежесобранные инжиры и макароны по-милански. Таким был обед нашего художника в тот день. Патриархально простой, по необходимости; но, в конце концов, чего еще ожидать в городе, где британский лев еще ни разу не рычал, требуя бушель сырой говядины, когда он сыт, и не ругал хозяина за то, что у него нет пинты сена, сваренного в горячей воде (чая?), на завтрак, когда он нервничает?

ПЯТЬ ЯРМАРОК И ФЕСТИВАЛЕЙ.

Не верьте, вопреки всему, что вы слышите о темных Папских областях, будто люди проводят свои праздники, стоная и умоляя избавить их от этой юдоли скорби: напротив, эти невежественные бедняги верят в то, что нужно наслаждаться каждым мгновением жизни; и, судя по жителям Сеньи, которые отнюдь не страдают диспепсией, они делают это изо всех сил. Они знают: если они заболеют, добрый доктор Маттеуччи осмотрит их тщательно и хорошо, совершенно бесплатно, ибо он получает жалованье от коммуны. Они знают: если они здоровы и усердно трудятся, их время от времени будут вознаграждать праздником, в котором религия так причудливо смешана с лотерейными билетами, распитием вина, фейерверками, скачками и торговлей, что, будучи остриженными овцами, платящими церкви три цента за каждые двадцать пять фунтов зерна, которые они могут смолоть, и отдающими столь же значительную часть урожая в качестве арендной платы за возделываемую землю, они все же отлично проводят время на ярмарках и фестивалях в своем и соседних городах.

У каждого города есть свой святой покровитель, и именно в честь дня его памяти они устраивают один большой праздник каждый год. Чтобы совместить с мирскими делами, в тот же день проводится ярмарка, так что сельские жители из окрестностей могут приобрести не только предметы первой необходимости, но и простые предметы роскоши, в которых они нуждаются или о которых мечтают.

Помимо единственного главного фестиваля и ярмарки в Сеньи в честь Святого Бруно, уже описанных, у них было три небольших торжества в честь второстепенных святых, заменивших, как заявил Рокджин, Помону, Вакха и Цереру: конечно, дни святых выпадали очень любопытным образом примерно на то же время, когда почитались их предшественники.

Однако настоящая глава посвящена пяти фестивалям и ярмаркам, проводимым в пяти соседних городах; так что пусть бьют барабаны, пока наши три художника приступают к тому, чтобы насладиться на бумаге днями, которые они отпраздновали.

Однажды вечером кучер Франческо подошел к трио и сказал им, что послезавтра, в воскресенье, во Фрозиноне, городе примерно в двадцати трех милях от Сеньи, будет ярмарка и праздник, и если они хотят поехать, у него есть три свободных места в его экипаже. Услышав, что костюмы, которые там можно увидеть, весьма живописны, и желая изучить привычки людей в праздничном обличье, наши художники решили поехать. На рассвете назначенного дня, позавтракав и наполнив фляги вином, они отправились с проводником пешком к Каза Бьянка, небольшому трактиру, который, как уверял их проводник, находился примерно в двух милях; в трех милях, как клялся Франческо; в четырех милях, как заявлял хозяин Гаэтано; и в шести милях, как были готовы подтвердить Кейпер и Рокджин. Они карабкались по горной дороге, теряя терпение лишь тогда, когда обнаруживали, что им приходится переходить вброд небольшое болото, где их выдержка и начищенные сапоги подвергались суровому испытанию. Перебравшись на другую сторону, они добрались до Каза Бьянка и обнаружили там экипаж, прибывший часом ранее из Рима, находившегося в тридцати с лишним (и своеобразных) милях; и теперь на тех же лошадях им предстояло преодолеть еще двадцать три мили до десяти часов утра, согласно договоренности. Рокджин и Кейпер сидели снаружи экипажа, а Декстер сидел внутри и беседовал с двумя другими пассажирами, веселыми и добродушными людьми, которые делали все возможное, чтобы все вокруг были довольны и радостны.

Дорога шла через плодородную долину Сакко; справа и слева — богатые пастбища или поля пшеницы и кукурузы; горы по обе стороны величественно поднимались в раннем солнечном свете, их вершины были окутаны вуалями поднимающегося тумана. Вскоре они проехали Кастелаччо (окончание «аччо», согласно дону Боски, означает уничижение; следовательно, название можно перевести как «Большой плохой замок»): этот замок принадлежит принцу Торлонии, кстати, об этом принце довольно странно, что все его деньги не могут купить хорошую латынь; ибо любой может прочитать во Фраскати, прямо перед глазами, когда вы поднимаетесь к вилле, высеченную на большой мраморной плите надпись, касающуюся

TORLONIA ET UXSOR EJUS, ETC.

«Uxsor» может быть латынью, но это та латынь, за которую платят, а не спонтанный дар классической Италии.

Затем экипаж проехал через Ферентино, Ферентинум вольсков, где остановился на некоторое время, чтобы дать Рокджину увидеть камень под названием «La Fata», на котором начертана благородная щедрость Квинтилия Приска, который давал «crustula» и «mulsum» (пирожные и медовуху) старикам; «sportulæ» (холодные закуски?) декурионам и «nucum sparsiones» (россыпь орехов) для маленьких детей.

После этого антикварного исследования и глотка вина в «Hotel des Étrangères» трио громко призвало Франческо ехать дальше; ибо название гостиницы напоминало подобные вывески: «Hotel d'Angleterre», «Hotel Vitoria», «Hotel des Isles Brittaniques», в каждой из которых один или другой из наших путешественников был жестоко обобран.

Экипаж наконец прибыл к трактиру у подножия горы, на которой стоит Фрозиноне, и наши художники обнаружили, что подъем придется совершать пешком: это под палящим солнцем было равносильно по меньшей мере двум горячим ваннам. Однако они решили не торопиться и поэтому некоторое время задержались у старого моста через небольшой ручей, бегущий ярко и чисто, где пил скот; затем они остановились у соседнего фонтана, где девушки наполняли медные кувшины для воды, а запыленные крестьяне умывались, чтобы предстать с чистыми лицами на ярмарке; и с удовольствием слушали сердечный смех и праздничные шутки, которыми те обменивались в изобилии. Так, с освеженными духом, они начали подъем.

На склоне горы, в первом ряду домов города, возвышались стены того, что они поначалу приняли за очень большую фабрику; впоследствии они узнали, что это «мужская фабрика», или тюрьма; это, вместе с дворцом губернатора и другими высокими зданиями, придает Фрозиноне величественный вид, который теряется лишь при входе в город, когда обнаруживаешь, что улицы узкие, крутые и не особенно чистые. При входе на улицу, ведущую к главным воротам, их уши приветствовал визг и хрюканье множества свиней, собранных небольшими стадами по обе стороны дороги для продажи или обмена. Здесь стоял загорелый крестьянин, одетый только в рубаху и кальсоны, в сапогах до колен; соломенная шляпа с высокой тульей и большой гвоздикой в ней затеняла его гладко выбритое лицо, на котором не было видно волос, кроме двух длинных локонов, свисающих перед ушами, в то время как затылок был выбрит почти так же гладко, как и лицо. Этот человек держал в руках маленького поросенка, который отчаянно визжал. Среди свиней было много женщин, одетых в яркие костюмы, выглядящих грациозно и мило, что еще больше подчеркивалось темными тонами старых серых домов вокруг них. Продвигаясь вверх, временами под углом сорок пять градусов и более, по узким улицам, застроенным живописными домами (если они и грозили обрушиться), они наконец достигли площади: здесь началась давка — посуда, чеснок, скобяные изделия, одежда, четки и изображения святых, цветы; в то время как ослы, жандармы, ишаки, шляпы-лопаты, чужеземцы и хорошенькие девушки — все проталкивались изо всех сил — они, казалось, не знали куда — вероятно, в ближайшие винные лавки, которые вели бойкую торговлю.

Добравшись до гостиницы, наши художники заказали обед и развлекались, пока его готовили, глядя из окна на толпы на улице внизу. На противоположной стороне дороги были два открытых окна, очевидно, «за кулисами» главной церкви, так как многие из главных действующих лиц церемоний здесь облачались в любопытные одежды перед тем, как появиться на публике. Юноша с сальным лицом, без волос на самой макушке, размахивая длинной восковой свечой, ударил толстого пожилого джентльмена в черной шелковой сутане с белым кружевным воротником по спине; на что, с сожалением пишу об этом, толстый пожилой джентльмен нанес юноше с сальным лицом жесточайший удар ниже пояса, совершенно вопреки правилам P.R. Декстер, наблюдавший за представлением, по его завершении закричал от радости; на что тучный мужчина, подняв глаза, увидел в противоположных окнах трех чужеземцев, и уверяю вас, что такой взгляд злобы, промелькнувший на его лице на мгновение, содержал в себе все, что когда-либо знали Борджиа о ядах и убийствах. К счастью, художникам не пришлось идти на исповедь к этому человеку.

Обед закончился, Рокджин предложил прогуляться. Сначала они пошли в старую церковь, но обнаружили, что ее интерьер испорчен побелкой и безвкусными украшениями. Музыка, однако, была превосходной, но толпа молящихся — огромной; поэтому они направились на рынок скота, на площади перед тюрьмой. Они пробыли там недолго, прежде чем мимо них прошла процессия в честь святого покровителя Фрозиноне, чье полноразмерное сидячее изваяние несли носильщики. Вместе с другими эмблемами, которые несли священники или миряне, был крест, по-видимому, из цельного дерева, вертикальная часть которого была длиной не менее двенадцати футов, а в основании — толщиной с бедро; поперечная часть креста была пропорционально большой; его с легкостью нес человек среднего телосложения. Кейпер был в недоумении, как объяснить ту легкость, с которой носильщик управлялся с кусками дерева размером с небольшие балки дома; поэтому он спросил добродушно выглядящего горожанина, стоявшего рядом с ним, не очень ли тяжел этот деревянный крест?

— Э! Тяжелый? Да это не дерево; это сделано из печных труб!

Горожанин также рассказал Кейперу, что сидячему изваянию святого покровителя пришлось нелегко несколько лет назад, ибо окрестности Фрозиноне страдали от долгой засухи, и жители тщетно молились, умоляли и просили вышеупомянутого святого послать им дождь; но он оставался непреклонным, пока, наконец, видя его таким упрямым, они не схватили его, вопреки священникам, отнесли вниз к мосту, связав по рукам и ногам, и пригрозили ему, всеми его братьями и сестрами-святыми, уложить его в постель — в русло ручья (он почти пересох) — если он не даст им в скором времени хорошего запаса дождя. Через пару дней, конечно же, пошел дождь, причем такими потоками, что сельские жители из окрестностей бросились просить святого остановиться. С тех пор он ведет себя очень прилично и сейчас пользуется большим расположением.

На ярмарке было несколько прекрасных голов скота; и Декстер, заметив необычное и подходящее украшение на головах нескольких длиннорогих волов, сделанное из шкуры какого-то животного, украшенное ярко окрашенными полосками шерсти с кисточками на концах, попытался купить пару, но обнаружил, что владельцы, как правило, не желают их продавать: однако один человек в конце концов согласился продать пару из волчьей шкуры с ярко-красными, желтыми и зелеными полосками и кисточками за справедливую цену, и Декстер тут же купил их — для изучения, а также как украшение для своей студии.

Томбола на площади Тости собрала большую толпу; и именно тогда Рокджин был в своей стихии, Кейпер в восторге, а Декстер радовался изучению костюмов и мотивов для картин. Соломенные шляпы, которые носили здесь, выглядели более живописно, чем черные фетровые конические шляпы в другом конце долины, но «мыльные локоны» мужчин были отвратительны. Женщины блистали в праздничных нарядах, в их платьях проглядывал тот полусовременный греческий, полунеаполитанский стиль, объединяющий классику со средними веками. Чочары, как называют тех, кто носит чоче, или сандалии, были там в полном составе: один из этих мужчин, с которым у Рокджина был долгий разговор, сказал нашему художнику, что цена, уплаченная за достаточное количество кожи для пары, составляет сорок центов. Каждая сандалия сделана из квадратного куска подошвенной кожи, около двенадцати дюймов в длину и пяти дюймов в ширину, и крепится к ноге веревками, перекрещивающимися с одной стороны на другую, и сгибающими кожу в грубое подобие обуви. Кожа продается на вес, и чочара заявил, что сандалии гораздо лучше, чем обувь.

— Но когда идет дождь, ваши ноги мокрые, — заметил Рокджин.

— Seguro (конечно), — ответил чочара.

— А когда идет снег, они мокрые; а когда грязно, они не защищают от грязи; а когда пыльно, где же пыль?

— Вон там, в Кампанье! — ответил мужчина. — Но вы, кажется, забываете, что мы оборачиваем ноги и голени тканью до колена и привязываем все это веревками; или же наши женщины вяжут коричневые шерстяные гетры, которые закрывают наши ступни и ноги. Ну, хорошие или плохие, они лучше для нас (noi oltri), чем обувь.

Фейерверки и бал во дворце губернатора завершили день святого; а на следующий день после обеда наши художники покинули город, чтобы вернуться в Сеньи; но когда около полуночи они начали подниматься по длинной крутой дороге, ведущей в город, их настигла гроза, которая по своему величию превосходила все, что Кейпер, по крайней мере, когда-либо видел. Молния была почти непрерывной, одна вспышка освещала долину под ними и далекие горные пики, дрожащие в белом свете, затем все становилось черным, как смоль; участки дороги перед старым экипажем — то серебряные, то черные; в то время как гром гремел и рокотал, эхом отдаваясь от скалы к скале, разносясь по дикому ущелью, вокруг которого вилась дорога. Дождь лил как из ведра, и галька и камни, оторвавшиеся от горных склонов, падали вокруг них. Франческо, кучер, идущий пешком, подгонял уставших лошадей ударами и самыми сильными выражениями, какие только мог подобрать; он обвинил пристяжную лошадь в том, что она карманник, архипресвитер и грабитель маленькой семьи, отцом которой, как уверял его Франческо, он, как он знал, являлся. Затем кобыле Филомене досталась своя доля оскорблений, ее называли «giovinastra» (непослушная девчонка), «vecchierellaccia» (мерзкая старуха), — тут дождь, галька, молния и гром прервали кучера, и Рокджин сказал ему перевести дух и сделать глоток из фляги, наполненной самбукой. Освежившись таким образом, хотя и промокший до нитки, Франческо оживился и от уныния перешел к надежде, затем к радости, наконец доставив старый экипаж к воротам Сеньи как раз вовремя, чтобы художники могли увидеть далеко внизу, как облака быстро уносятся прочь, и услышать, как гром ворчит вдалеке, над каким-то другим городом, над какими-то другими заблудшими путешественниками.

Вальмонтоне был следующим городом, который они посетили, и фестиваль в честь его святого покровителя, Луиджи Гонзаго, прошел с явным успехом; пение в церкви было оперно-превосходным; была довольно большая томбола; забавный обед в подсобке бакалейной лавки, половина пола которой была засыпана лущеной кукурузой, а другая половина была занята соединенными ножками двух столов, дюжиной стульев, четырьмя собаками, одной кошкой, шестью мужчинами и тремя женщинами из числа сельских жителей. Там был жареный целиком ягненок, небольшой бочонок вина, много хлеба — обед в стиле «найди себе нож и будь счастлив». Выйдя из этой маленькой конуры и проходя мимо большого красивого дома, напротив величественного дворца принца Вальмонтоне, Кейпер увидел итальянского знакомого, стоящего на балконе с очень красивой женщиной; еще мгновение — и Кейпер был приглашен внутрь и в мгновение ока перенесся из бедности в богатство. Комнаты, полные гостей, столы, накрытые дамасским полотном, серебро, цветы, хрустальные бокалы, изысканная еда (слишком поздно!), хорошее вино (как раз вовремя!), очаровательные дамы.

— Графиня, позвольте представить синьора Кейпера, американца.

Богатый, полный, музыкальный голос, прекрасные глаза, блестящий туалет — стоит ли удивляться, что сердце нашего художника забилось «con animo», когда прекрасная женщина приветствовала его в Вальмонтоне и выразила надежду, что это не последний его визит. Другие знакомства, другие бокалы игристого вина — затем снова на улицу, волнение, музыка, кофе и сигара; хорошенькие девушки с нежными глазами; конюшни принца с ястребами, прибитыми к дверям, и породистыми лошадьми в стойлах; крестьяне, коровьи колокольчики, ишаки; поездка домой верхом при лунном свете; голова кружится, любовь входит, веселье выходит. Конец второго фестиваля.

Гавиньяно был местом проведения третьего фестиваля; это небольшой городок, лежащий у подножия Сеньи. Кейпер отправился туда верхом и, после обычной головоломной поездки вниз с горы, где тропа извивалась, как кожура на яблоке, прибыл туда как раз вовремя, чтобы избежать проливного дождя и оказаться в большом зале с тремя прекрасными сестрами, Розами Монтеланико, многочисленными друзьями-крестьянами, а винные бутылки ходили по кругу очень оживленно и бодряще. Дождь прекратился, Кейпер вышел прогуляться по городу, как вдруг его схватили за руку, и, обернувшись, он увидел не кого иного, как Пепе-сорвиголову, Пепе — олицетворение Фигаро: персонажа, которого северным людям невозможно представить вне сумасшедшего дома, но которого ежедневно можно встретить в Южной Европе. Безрассудный, упрямый, полный чертовщины, с великолепным аппетитом и не особо обремененный совестью — изменчивый, насмешливый, неугомонный.

Пепе схватил Кейпера за руку с громким смехом и, только сказав: «Evviva, синьор Джакомо, пойдемте!», не давая ему перевести дыхание, потащил его по узким улицам, вниз по грязным переулкам, сквозь толпу мулов, грязи и людей, пока они оба не увидели маленькую церковь с зелеными гирляндами над дверью. Затащив Кейпера внутрь, он протащил его через длинный проход, заполненный коленопреклоненными молящимися, швырнул его на скамью перед главным алтарем, разорвав пол-ярда малинового дамаста и чуть не опрокинув священника, совершавшего службу; а затем, пока Кейпер (красный как рак и совершенно неспособный слушать прекрасный хор голосов, среди которых звонко выделялся голос Мустафы, сопрано) пытался успокоиться, чтобы послушать, Пепе схватил его со словами: «Музыка кончилась; andiamo (пойдем). Ты слышал Мустафу? Bella voce, тра-ла-лееее! Мустафа — крестьянин; я знаю его папу и маму; они отдали его, когда ему было всего пять лет. Думал, он турок, да? Он поет в Сикстинской капелле. Красивый мужчина, толстый; положительно ни следа бороды».

Пытаясь вырваться, Кейпер был вытащен из церкви в кафе, где ему влили в горло стакан кипящего кофе, и снова потащили в гору на головоломной скорости, мимоходом показывая разваливающиеся старые дома, грязь, воду, цветы, крестьян, костюмы, ослов, пока он не оказался на Большой площади. Фу!

— Должен увидеть зал, где сегодня концерт. Красивая девушка, bellisima, пфисп! (имитируя поцелуй) девушка из Рима; поет три пьесы, «Эрнани», «Норма», пфисп! Пойдем!

Хлоп, бах! в зал, где тишина и присутствие избранных немногих, включая монсеньора и губернатора, собравшихся на совет, требовали тишины: Пепе не хотел об этом слышать нигде, поэтому они снова оказались на открытом воздухе; оркестр играл хорошую музыку на площади, томбола вот-вот должна была начаться, и крестьяне были заняты карандашами и билетами, готовые выиграть восемьдесят скуди, выставленные на кон.

Томбола началась, и Пепе сразу же стал контролировать все билеты в пределах досягаемости. «Браво, двадцать семь! у тебя есть, Тонио; зачеркивай, мой ягненок. — У тебя нет, Санти, poverino mio. — Этого нет, Анджелуччо. — Ах, Бруно, всегда везет. — Пятьдесят четыре, Santa Maria, кто бы мог подумать? — Caro Бернардо, всего один номер остался до выигрыша терно!»

Кто-то наконец выиграл томболу, и Пепе сказал Кейперу, что он должен дождаться фейерверка и концерта. «Красивая девушка, ах, bella, поет три пьесы»; здесь он разразился той песней

«Ninella mia di zucchero, Prende 'sto core, ed abbraccialo;»

не дожидаясь окончания которой, Кейпер прервал его, сказав, что не будет ждать вечера, так как намерен немедленно вернуться в Сеньи.

— Правда? — спросил Пепе. — О, браво! хорошая идея. Концертный зал будет переполнен до удушья; станет жарко, вспотеешь, простудишься. Фейерверк — ерунда. Я пойду с тобой; большие дураки, кто останется. Вот винная лавка; давай освежимся!

Они вошли и допили кварту, после чего Пепе предложил посетить другую винную лавку, где у них было немного фраскати, хорошего и сладкого. Так он потащил Кейпера так быстро через грязь и узкие улицы, все время под гору, что его ноги не могли удержаться на скользких камнях, и оба неслись вперед, не в силах остановиться; наконец они достигли площадки, где продавали вино; поспешно войдя, они чуть не наткнулись на высокую, великолепно выглядящую девушку, которая стояла в зале.

— Iddio! это моя cara Джулия, прекрасная, как всегда. Иди с нами и допей бутылку; это наш друг Джакомо, американец, храбрый юноша, allegro!

— Мне очень приятно познакомиться с синьором; я часто видела его в Сеньи —

— И теперь ты влюбишься в него,

«E tu non pienz' a mi», —

запел Пепе. — Это все из-за моей безрассудной спешки знакомить хорошеньких девушек с интересными незнакомцами. Ах, bella, Джулия!

— Zitto! Пепе, и налей мне стакан вина.

Пепе налил вина, стакан за стаканом. Внезапно вскочив со своего места, он сказал: «Подождите здесь минутку. Я вижу Гаэтано: вернусь prestissimo!»

Он ушел, а Кейпер и Джулия остались сидеть, весело беседуя за вином. Звезды уже сияли, когда Джулия пожелала Кейперу спокойной ночи, но Пепе так и не вернулся; он ухватился за какую-то новую идею, может быть, за ту хорошенькую римлянку, которая пела на концерте. Тогда Кейпер оседлал свою лошадь и выехал в ночь — радуясь, что встретил черноглазую Джулию.

Ночь поднимается в горы! Вот романтика, настоящая и прекрасная. Разве вы не идете по старой римской дороге, по которой легионы маршировали к победе, грохотали боевые колесницы? В горы, по старой дороге, когда-то ведшей через горы в Террачину, Таррачину римлян, которые сделали ее одной из своих военно-морских станций; вверх по этой дороге вы идете, доверяясь только своей лошади, один неверный шаг которой отправил бы вас в вечность через ущелье глубиной в сотню футов. Вот яркий свет из casina, где крестьяне грузят мулов виноградом, чтобы давить его в городе там, наверху, рядом со звездами! Высоко над вами — ничего, кроме стены черной скалы, вверх, вверх, так высоко! Звезды мерцают внизу, комета тянется из стороны в сторону ущелья, в то время как тропа в рваной, зазубренной, изрытой штормами скале такая темная, что вы ничего не видите: ваша лошадь останавливается, ее задние ноги скользят — нет! она цепляется, ее копыта твердо стоят; она идет вверх, и там, в руках Провидения, вас подбрасывает и качает, пока она извивается вверх и ныряет вниз. Веселый звон, звяканье колокольчиков мулов впереди и голоса их погонщиков: поворот за угол, и яркий свет факелов вспыхивает у вас в глазах. Посмотрите еще раз и внимательно на прекрасную сцену: мулы, погонщики, черные скалы, оливковые деревья наверху — все пылает в румяном свете, появляясь и исчезая; странная, дикая сцена. Вверх, вверх, долог путь; мимо фонтана, где звезды сверкают в плещущихся водах; мимо садов; наконец, мимо горной тропы. Ecco, трактир Гаэтано.

Ананьи проводил свой фестиваль в честь Сан-Маньо (Prottetore della Città) 19 августа. Гаэтано, хозяин гостиницы, пригласил Кейпера посетить его, предоставив художнику свою знаменитую белую лошадь, сопровождая его на маленьком гнедом животном, которое очень любило показывать свои копыта окружающим предметам. Выехав из Сеньи около десяти часов утра, они едва успели добраться до тропы вниз с горы, которая, по сути, была не чем иным, как оврагом, когда к ним присоединилась кавалькада из четырех других жителей Сеньи. Один из них, «веселый малый» компании, ехал на очень кротком осле и оживлял жаркую поездку через долину Сакко спазматическими попытками возглавить кавалькаду и приехать раньше других. У него было веселое время, когда они приближались к городу, и он шутил с каждым пешеходом по пути; но Гаэтано, чья сдержанность была одной из его сильных сторон и который хотел въехать в Ананьи при благоприятных обстоятельствах, дал знак Кейперу, и через несколько минут они оставили кавалькаду и наездника на осле далеко позади.

Ананьи, древняя Анагния, была столицей герников. Любимая резиденция в средние века нескольких пап, она до сих пор показывает в своих зданиях следы богатства, которым когда-то наслаждалась. Поставив лошадей у друга Гаэтано, который настоял на том, чтобы они допили с ним лучшую часть bottiglia красного вина, художник под руководством хозяина отправился осматривать город. Они поднялись по улице к собору, прекрасному старому зданию, дрожащему от музыки и заполненному молящимися, картинами святых in extremis, цветами, восковыми свечами, вотивными подношениями и жарой; затем, выйдя наружу и чувствуя волчий голод, они огляделись в поисках места, где можно пообедать! Вот оно! сцена, которая порадовала бы Тенирса: очень большая комната, стены которой коричневые от дыма; длинные деревянные столы, без скатертей, но заполненные сельскими жителями, которые ели, пили, разговаривали, наслаждаясь жизнью в полной мере. Вилки были невидимы, но у каждого человека был свой нож, и Кейпер, снабженный таким же, выхватил свое длинное карманное оружие и начал атаку на жареного ягненка и хлеб, как будто время действительно было драгоценным. Вино предоставлялось по справедливой цене; и, с фруктами, он наконец сумел воскликнуть: «Довольно, хватит!»

Гаэтано, имея поручение для молодого священника в местной семинарии, спросил Кейпера, не хотел бы он увидеть интерьер здания и то, как живет prete? Кейпер согласился, и они вошли в прекрасное большое заведение с широкими стенами и высокими потолками, и, поднявшись на второй этаж и постучав в дверь комнаты, были впущены высоким, худым, болезненного вида молодым человеком лет восемнадцати, очевидно, страдающим от недостатка физических упражнений и не ставшим сильнее духом от своего узкого курса образования и обучения.

Гаэтано представил Кейпера молодому священнику, и художник, который за мгновение до входа в комнату был весел, как младенец Вакх, сразу стал печален, как младенец Самуил, и чувство такой жалости охватило его, что, стараясь не показать этого, он превратил его в чувство интереса к молодому священнику и его окружению, восхищаясь прекрасным видом из окна и, повернувшись внутрь к бедному венку из бумажных цветов, висящему над чашей со святой водой, прикрепленной к стене, похвалил их за сходство с натуральными цветами. (Была ли эта неправда непрощена?)

— Я сделал их, — сказал молодой священник; — но они ничто по сравнению с теми, что я сделал для нашей церкви в Монтеланико. Я покажу их вам. — Открыв большую бумажную коробку, он показал Кейперу венки и гирлянды из бумажных цветов. — Я потратил на них недели и недели, — продолжал он, — и они будут украшать церковь на следующем festa. Я провожу все свои свободные часы, делая искусственные цветы.

В ответ на вопрос Кейпера, является ли одежда, которую он тогда носил, обычной, которую носят семинаристы по важным случаям, молодой священник ответил ему, что нет, и сразу же достал парадную одежду, надев верхнюю часть, своего рода сутану, чтобы показать ему, как она выглядит. Затем он обратил его внимание на любопытный старинный труд, полный гравюр, иллюстрирующих различные костюмы разных орденов священников, и был в разгаре описания их всех, когда Гаэтано сказал ему, что сожалеет, но должен идти, так как у него есть дела на ярмарке. Поэтому Кейпер попрощался с молодым священником, сказав, что сожалеет, что у него нет времени для дальнейшего изучения церковных костюмов. Чувство облегчения охватило его, когда он снова оказался на открытом воздухе — мысли об охоте, рыбалке, драках, о чем угодно, лишь бы это не было изготовлением бумажных цветов тем бедным, бледнолицым мальчиком: это было ужасно!

В Ананьи есть несколько семей, имеющих титулы; они известны как stelle d'Anagni (звезды Ананьи) и насчитывают среди дам много прекрасных лиц, если те, на которых ему указали, были истинными звездами. Но именно когда он курил сигару за чашкой кофе, он увидел, как в кафе вошла, без исключения, одна из самых прекрасных и привлекательных женщин, которых он встречал в Италии. Слово simpatica, так часто используемое итальянцами, выражающее так много в столь коротком промежутке, точно подходило к очаровательной женщине, которая прошла мимо него, когда она вошла в комнату, где он сидел. Ее сопровождали несколько джентльменов, одного из которых, на чью руку она опиралась, имевшего больше всего характера в лице из всех остальных и самого красивого мужчину по фигуре и осанке, Кейпер выбрал в качестве ее мужа — и он был прав.

Гаэтано, закончив свои дела, вскоре вошел в кафе в компании щеголеватого, красивого мужчины в полуцерковном костюме; ибо, хотя он носил шляпу-лопату и черный сюртук с длинными фалдами, его остальная одежда, хотя и черная, имела вид сделанной у модного портного. Его манера была сердечной, откровенной, радушной. Он предложил прогуляться по городу, чтобы посмотреть, что происходит среди villani. Кейпер, обратив его внимание на упомянутую выше даму, священнослужитель, извинившись за свой внезапный уход, тут же поспешил поприветствовать ее и, очевидно, был очень сердечно принят. Через несколько минут он вернулся к Кейперу.

— Это Principessa ——, и она настаивает на представлении американцу. Она совершает villegiatura по этим горным городам ради забавы. Она будет в Сеньи со своим мужем, синьором ----, и вам будет приятно узнать их, пока вы там.

— Представьте меня, непременно. Она самая красивая женщина, которую я видел в Италии.

Представление состоялось, и наш художник превзошел самого себя в понятном общении, к большому восторгу прекрасной итальянки и ее друзей, которые заявили, что были готовы общаться с ним исключительно знаками. Пообещав, что когда они приедут в Сеньи, он не преминет нанести им визит и подробно рассказать о дикой жизни, которую он вел среди своих братьев-индейцев в Америке, он со смехом попрощался с ними.

Щеголеватый священник теперь пошел с Кейпером и Гаэтано по переполненным улицам, указывая на интересные объекты, архитектурные и человеческие; мимо киосков, где были выставлены на продажу всевозможные товары, к древним массивным стенам из травертина, где были вырезаны различные ошеломляющие объекты, надписи и т. д. Затем они нашли винную лавку, где было прохладно и довольно тихо, и курили и пили до заката, получив много удовольствия от общения с любезными villane, которые были настолько комфортно навеселе, насколько позволяли их обстоятельства. На закате Пьяцца Гранде сияла драпировками, малиновыми и золотыми, а цветные гобелены свисали из окон окружающих домов. Здесь проводилась томбола, и здесь толпа была взволнована, как обычно; счастливчики, уносившие призы, были в таком восторженном состоянии блаженства — «можно было бы втыкать в них булавки, не чувствуя этого».

Около заката Гаэтано и Кейпер оседлали своих лошадей и покинули город, направляясь через долину в Сеньи, проезжая по дороге сельских жителей, едущих на ослах или путешествующих пешком, девять десятых из которых энергично обсуждали — жизнь святого Маньо? — нет, конечно, а шансы лотереи!

На следующий день в Ананьи должна была состояться любопытная охота на буйволов, в соответствии с каким-то отрывком из жизни Сан-Маньо, как говорили люди; но, по мнению Рокджина, скорее всего, это была какая-то заброшенная церемония древних язычников, которую власть имущие, обнаружив, что не могут отменить, изящно прикрепили к защитнику города. Подобные вещи происходят в пугающих масштабах вокруг Рима; и сир де Рокджин, когда потерял свой календарь, содержащий даты всех фестивалей, сказал, что это не имеет значения — у него есть отличный Лемприер!

Пятый фестиваль — если у вас хватит терпения читать о нем — проводился в Дженаццано и был, безусловно, самым знаменитым в сезоне. Он состоялся 8 сентября и по костюмам, живописности и общему эффекту мог бы называться, копируя фортепианную литературу, Le Songe d'un Artiste.

Сам город выглядит так, будто его только что вышвырнули из театра. Круглые башни у входных ворот, улицы узкие и все в гору, черепица на домах спускается вниз, чтобы посмотреть, что происходит в сточной канаве, причудливые старые дома, серые от времени, с решетчатыми окнами, странными старыми дверями, величественный старый замок в руинах. Это одна из тех сцен, которые вы так жаждете увидеть, прежде чем отправиться за границу, и которые так редко находите вдоль Grande Route. Проведите лето в горных городах Италии! среди вольских гор или холмов — и откройте глаза.

Когда Кейпер вошел в ворота, первыми объектами, встретившими его взгляд, были: процессия настоящих паломников, одетых точно так же, как вы видите их в «Роберте-дьяволе», или «Линде ди Шамуни», или на сцене вообще — длинные серые мантии до пят, треуголки с ракушками, длинные посохи; некоторые босиком, некоторые в сандалиях: они проходили мимо, распевая религиозные песни. Затем шло крестьянство, все в идеальной театральной гармонии, костюмы строго правильные à la Sonnambula. Немецкие художники, одетые в воскресные костюмы à la Der Freyschutz. Кафе с гирляндами из лимонной кожуры, свисающими от окна к окну — они не додумались до этой идеи во «Фра Дьяволо». Хорошенькие девушки в решетчатых окнах, с красными лифами, белыми рукавами, цветами в волосах — законная итальянская драма. Посуда в кучах — низкая комедия. Человек со столом, бутылками самбуки и Acqua-vita на нем и крошечными стаканчиками, один цент за порцию: мелодрама. Свежие апельсины и инжир, семена тыквы и шишки; дом с грибами, нанизанными на нитку, свисающими от окна к окну — это было не для фестивального показа, а обычный способ в этой стране. Уведомления о festa, содержащие программу дня, включая развлечения, церковные и светские, висели рядом с киосками, где продавали лотерейные билеты — трагедия. Фонтаны с группами крестьян, пьющих или поющих лошадей и ослов — пантомима. Священники в вороново-черных одеждах и шляпах-лопатах — тайна. Чужеземцы из Рима в стиле костюмов менестрелей-негров, если молодые люди; или в одежде с круглым животом и черных одеждах, если пожилые люди; или в стиле chiffonée, если римские женщины, пытающиеся следовать последней парижской моде — фарс.

Вот киоски с четками, распятиями, сосудами для святой воды с Девой Марией, медалями Пио Ноно или ювелирными изделиями; золотые серьги-полумесяцы, spadine (длинные серебряные заколки для волос); серебряные сердца, ноги, руки для вотивных подношений и кресты без числа.

Кейпер вошел в церковь; она была заполнена и душна от жары и ладана, и крестьян, и восковых свечей, горящих перед святыней, на которую светило солнце. Среди pajine (людей в изысканных одеждах) были прекрасные лица, показывающие, что можно сделать из contadine (людей в грубой одежде), если их не переутомлять.

Снова наш художник был на чистом воздухе и, поднимаясь по главной улице, подошел к дому с красиво вырезанным каменным окном, наполовину византийским, наполовину готическим, в то время как дом на противоположной стороне улицы мог похвастаться двумя другими окнами, тонко вырезанными. Глядя на них, Кейпер услышал, как его окликнули по имени, и крепкий, свежий английский художник по имени Уордор, которого он знал в Риме, подошел и приветствовал его в Дженаццано. Уордор, как оказалось, проводил там лето, как и годом ранее; следовательно, не было ни одного уголка в старом городе, которого он не знал; и если бы он не был таким ленивым, он мог бы заполнить свой альбом для эскизов сотней живописных этюдов. Но нет; с острейшим пониманием каждого кусочка цвета, каждой изящной позы человеческой фигуры, каждого красивого лица, каждого прекрасного эффекта света или тени — он не подавал виду. Его законной функцией был дружеский гид для незнакомца, и в этой должности он водил Кейпера по всему старому замку, к длинной тенистой аллее на эспланаде позади него, указывал на прекрасные виды на долину; наконец, показывая Кейперу свою студию, которая, поскольку это была большая комната, а его padrona могла злоупотреблять его добротой, была довольно сверкающей медными кастрюлями, висящими на стенах, когда они не использовались на кухне. На мольберте была картина, которая должна была называться «Король Кампаньи»; все, что было видно, — это голова и рога короля. Уордор таким образом фактически потратил три месяца, рисуя на пространстве не больше вашего кулака, в то время как холст был по меньшей мере три фута на два с половиной фута. Но король, буйвол, был бы царственной фигурой, ибо голова была самой жизнью.

Кейпер предложил допить бутылку вина с Уордором в честь этого дня; поэтому последний провел его вверх по улице, а затем вниз по лестнице в тихую винную лавку, где, сидя на тенистой террасе, они могли спокойно наслаждаться прекрасным пейзажем, раскинувшимся внизу, и смотреть через город, через долину, на далекие Сеньи, высоко в Вольских горах. Жена хозяина, дородная, миловидная женщина в полном праздничном костюме, принесла им флягу прохладного вина и бокалы, одновременно преподнеся им пару очень больших сладких яблок, самое большое из которых было тринадцать дюймов в окружности по фактическому измерению. Так что видите, в Италии есть яблоки, как и апельсины; только яблоки практичны, поэтому их обычно опускают в поэтических описаниях страны с голубым небом.

Кейпер и Уордор обедали вместе в очень переполненной гостинице, где макароны, должно быть, готовили тоннами, судя по размеру блюда, которое было подано двум художникам — и которое они доели! Куры, бараньи отбивные, салат и две фляги вина наконец удовлетворили их. Когда они вышли из-за стола, Уордор предложил нанести визит римской семье, которая проводила лето в городе. Они нашли дом, который те занимали, переполненным гостями, которые, закончив обед, были заняты танцами под музыку двух гитар и флейты; то есть младшая часть из них, в то время как старшие громко аплодировали, участвуя в развлечении с безрассудным духом веселья и добродушия, которому люди, вынужденные девять десятых года оставаться в тени из страха перед своими правителями, очень склонны предаваться в оставшуюся десятую часть.

Элиза, дочь римской семьи, встретила Кейпера с сердечным приветствием, упрекая его за то, что он все лето был в Сеньи и все же не приближался к ним, и умоляя его приехать в Дженаццано и нанести им долгий визит. Она тут же представила его своему обрученному мужу, красивому молодому врачу города, человеку с выдающимися способностями и здравым смыслом, который очень скоро заставил Кейпера почувствовать себя как дома, настоял на том, чтобы он станцевал тарантеллу и неаполитанскую сальтареллу с оживленной, гибкой молодой леди, которая разорвала сердце нашего художника на куски, прежде чем они протанцевали вместе пять минут польку — ибо, по правде говоря, Кейпер никогда не умел танцевать тарантеллу.

Уордор тем временем был с триумфом уведен к приставному столику, где принялся за весьма плотный второй обед; у него не хватило силы духа, подобно Кейперу, отказаться от столь заманчивого предложения! Кейперу пришлось выпить несколько стаканов (не винных рюмок) вина, что, как он обнаружил, пошло ему на пользу при танцах. Возможно, здесь стоит повторить, дабы успокоить всех, кто опасается, что наш художник — горький пьяница, что все эти вина в окрестностях Рима, за редким исключением, немногим крепче мягкого сладкого сидра, и что чувство сытости обычно наступает раньше, чем опьянение. Спросите любого трезвого и безупречно порядочного путешественника, которому доводилось там бывать, не так ли это. Если он говорит, основываясь на собственном опыте, он ответит: «Безусловно!», «Конечно!», «Несомненно!». А затем добавит: «А почему бы и нет?»

Здесь не утверждается, что римляне, живущие в городе или в его окрестностях, никогда не напиваются; утверждается лишь, что у них не так часто бывает достаточно денег, чтобы это себе позволить; как следствие, прекрасное состояние трезвости наблюдается у тех путешественников, которые никогда ничего не замечают.

Луна светила над старыми крепостными воротами Дженаццано, когда Кейпер сел на лошадь и в компании двух жителей Сеньи выехал с пятого праздника, проследовал по холмам через Кави, пересек долину мимо Вальмонтоне, а затем поднялся по крутой дороге к своему летнему дому. Он размышлял: вспоминают ли о нем в далекой Америке, где он проходит через череду еженедельных «четвертых июля», и как скоро наступил бы конец света, если бы подобное положение дел существовало в любой стране, где люди имеют свободу изучать географию и где ими правят политики, а не священники?

— Могу ли я узнать ваше откровенное мнение о великом моральном воздействии такого количества праздников на необразованное население? — поинтересовался однажды Кейпер у Рокжана, когда речь зашла о фестивалях Папской области.

— Конечно, можете! Мое мнение таково: глава государства, проводя в жизнь грандиозную политику своих предшественников, полагает: «Лучше всего управляет то правительство, которое дает как можно больше развлечений как можно большему числу своих детей».

— Но, — возразил Кейпер, — я не вижу, где здесь место для развлечений.

— В церквях! — многозначительно заметил сир де Рокжан.

— О, — промолвил Кейпер, — я думал о фестивалях.

Читатель, думаете ли вы так же, когда находитесь среди римлян?

МЫСЛЬ.

Жизнь — лишь внешняя стена Вокруг незримого царства мысли; Ах, опустить подъемный мост, Ведущий в этот волшебный зал! Ах, впустить в него творение. Короли, что спорили с миром, Что осталось от всего того блестящего Страдания, что сотворили их руки? Утих и замолк теперь гром, Под которым они заставляли мир содрогаться; Но века склоняются в изумлении Перед мыслью. Ах, сколько трагических ролей Играют человеческие сердца В этой золотой драме, славе. Это, поистине, второстепенные актеры, Которых не следует чрезмерно выставлять напоказ, Позволяя праздным воспоминаниям Играть с совершенством пьесы, Позволяя невысказанной тоске Заставлять блистательное зрелище увядать. Увы, всякая история героя, Ибо горести, что главным образом ее создают, Должны исходить из сердца или разбить его, И показать материал, из которого куется слава. Пирамиды и храмовые чудеса В лучшем случае — ошибки мудрецов; Тонкие чары мысли и воображения — Это колдовство Природы. В той стране, где все реальное Расцветает в идеальное, В том царстве скрытых сил, Движущих наш грубый мир, Тот, кто хочет унаследовать славу, Пусть на волшебной стене Какого-нибудь яркого, идеального зала Напишет свое имя; Он и слава тогда станут Товарищами в вечности. В то время как деяния могущественных королей Спят сном ничтожных вещей, Мысли, заключенные в слова из гранита, Революционизируют нашу планету. И, будучи сами новым творением, Многие зачарованные мелодии, Словно соловьиные в июне, Плывут в долгой вибрации, К хору часов Прибавляя свои гармонические силы, Или сквозь резонирующие арки Времени Исполняя торжественные марши Природы, В такт которым выстроенные нации Проходят устойчивыми поколениями. Но не думайте, что невысказанные мысли, Молчаливые деспоты мозга, Строят свои воздушные залы напрасно, Умирают и не оставляют после себя никакого следа. Как звезды в эфире Исполняют свою золотую монодию, Вспыхивая в сумеречной ночи Мягким чудом света; Так и в более тонком эфире, Духовной эманации От всего разума творения, Беспрестанно играет мозг; И каждая мысль — это вибрация, Бегущая, словно поэтическая рифма, Вдоль бесконечных струн времени, И на каждый отзывчивый мозг Падающая серебряным дождем Божественнейшего вдохновения. Когда вихревой порыв войны Проходит и больше не слышен, Голоса, подавленные под его грохотом, Восстают и начинают свое долгое правление; Мысли, словно горящие стрелы, пущенные В тиранов мира, Мысли, что разрывают, подобно боевым топорам, Пока гигантская рука зла не ослабнет, Мысли, что открывают тюремные ворота И разбивают цепи простертых конечностей, Что поворачивают течение судеб, Подобно порученным Богом херувимам С божественной властью Провозгласить творение свободным И посадить в человеческих сердцах семена, Что вырастут в благородные дела. Ха! когда гений восходит на трон, Ставший священным для угнетения, И со своего места срывает тиранию; Когда, мыслями, что пронзают, словно пламя, Песнями и каждым словом, ставшим славой, Она венчает имперскую Свободу, Тогда узурпатор, слава, Закончит свою грязную и жестокую историю, И человечность отныне будет Синонимом свободы.

«ОНА ВСЕ-ТАКИ ВЕРТИТСЯ».

Она все еще продолжается. Проливной дождь Может охладить, но свет снова блеснет, Она все еще продолжается. Враг Истины Побеждает поражением в победе. Она все еще продолжается. Холодный зимний снег Приходит, чтобы трава могла зеленее расти; И солнце Свободы, что бы ни случилось, Светит тепло и ярко позади всего этого.

ПОСЛЕДСТВИЯ МЯТЕЖА.

Среди всех предметов человеческого познания наименее понятными и, следовательно, наиболее трудными для предвидения являются те, что касаются действий людей, как индивидов или в обществе. Поистине самонадеянным был бы тот человек, который взялся бы предсказать точные результаты текущих политических или военных операций, осложненных, как они должны быть, бесчисленными неизвестными и не поддающимися обнаружению случайностями, которые скрыты в обстоятельствах реальной ситуации. Трудность этого исследования, однако, проистекает не из отсутствия твердых законов, управляющих такими событиями, а исключительно из нашего незнания этих законов и крайней сложности условий, в которых они действуют. Исход существующих причин так же предопределен в этот момент, как и будет после того, как он станет неизменным в истории. Никакая случайность не может нарушить или сорвать его; ибо, по правде говоря, не может быть такой вещи, как случайность, кроме как в нашем воображении и по причине нашей неспособности проследить непрерывную нить неизбежной последовательности, или причинности, которая связывает все события без исключения, в их зарождении, на протяжении их продолжения и до их конца. Все просвещенные мыслители нынешнего века признали эту великую истину; и все же никто не смог применить к социальным и политическим делам единственный признанный критерий подлинной философии — предсказание будущих результатов на основе известных предшествующих событий. Действительно, самые мудрые и компетентные политические наблюдатели всегда были наиболее осторожны в проявлении пророческого духа и наиболее готовы признать свое незнание того, что принесет будущее в великой области политических и социальных дел. Гаспарен в своей недавней замечательной книге «Америка перед лицом Европы» (согласно его американскому переводчику) приводит этот весьма скромный отрывок по данному вопросу:

«Не чувствуя никакого призвания к роли пророка, я постараюсь не пересказывать здесь заранее события, которые вот-вот произойдут. Я поражаюсь людям, которые так уверены в своих фактах. Будущее не имеет для них ни малейшей неясности; для меня же оно имеет ее в избытке. Я ограничиваюсь протестом против позитивных утверждений, которые внесли слишком большой вклад в то, чтобы ввести в заблуждение общественное мнение Европы. Моя скромная теория такова: поражение Юга вероятно; возвращение покоренного Юга в Союз возможно».

Но хотя «политическое или военное прорицание» является общеизвестно ненадежным и поэтому должно тщательно избегаться всеми здравомыслящими исследователями, и особенно практическими государственными деятелями, в то же время следует признать, что некоторые из общих законов, управляющих такими событиями, хорошо понятны; и всякий раз, когда все факты дела известны и оценены, а применимые законы полностью постигнуты, тогда возможно предвидеть результаты этого конкретного сочетания с абсолютной уверенностью. Другие причины могут вмешаться и изменить эти результаты — могут ускорить или отложить их, или полностью поглотить и скрыть их в общем исходе сложных дел. Тем не менее, сами конкретные результаты не могут быть отменены или аннулированы. Они лишь трансформируются посредством своего рода «сложения и разложения» социальных и политических причин, точно так же, как это происходит в механике, когда две или более силы, не совпадающие по направлению, толкают тело по линии, совершенно отличной от той, по которой могла бы действовать любая из этих сил. Каждый физический импульс, как говорят, который инициирован где-либо на земле, ощущается до самых пределов нашей солнечной системы — каждое движение мельчайшей частицы материи передает свой эффект, пусть и неощутимый, самой далекой планете и так далеко за ее пределы, насколько может простираться сила гравитации. Точно так же обстоит дело со всеми социальными событиями, даже самыми незначительными по характеру. Каждое из них имеет свое соответствующее влияние, которое неразрушимо; и все они объединяются, чтобы составить великое целое человеческой деятельности, результаты которой в любой конкретный период являются лишь необходимыми и неизбежными следствиями всех предшествующих фактов.

По мнению того самого выдающегося политического философа Берка, «политика должна быть приспособлена не к человеческим рассуждениям, а к человеческой природе, частью которой, и отнюдь не самой большой, является разум», — что означает просто то, что рассуждения не охватывают в качестве предпосылок все сложные факты, которые входят в любую важную политическую проблему, и, следовательно, вывод в таких случаях не может быть абсолютно достоверным и не должен приниматься безоговорочно. Было бы чрезвычайно трудно объяснить, как политика могла бы быть приспособлена к человеческой природе без упражнения разума, который один может регулировать процесс приспособления. Но мы, безусловно, можем утверждать, что за почти столетие, прошедшее с тех пор, как писал Берк, разум был значительно просвещен, и было узнано нечто большее о самой человеческой природе, чьи, казалось бы, капризные и нерегулярные явления были признаны предметами систематического порядка, столь же полного, как тот, что преобладает во всех других областях природы. Законы социального существования и развития были в некоторой степени открыты и признаны единообразными в своем действии, так что естественный и необходимый ход человеческих событий может быть предвиден, хотя пока еще в смутной и несовершенной форме. Нынешний век богат многими чудесами; но величайшее из них — это важная истина, которая только начала по-настоящему открываться человечеству. Она уже настолько прочно установлена, что ни один разумный человек, который полностью владеет знаниями своей эпохи, не может допустить ни малейшего сомнения в том, что все события, какими бы сложными они ни были, будь то социальные, политические, военные или любого другого рода, управляются общими законами, столь же единообразными и определенными в своем действии, как законы астрономии, физики или химии. Сложность условий, в которых они действуют, делает эти законы чрезвычайно трудными для открытия и применения. Но бесконечные комбинации влияний, которые давят на умы отдельных членов общества и делают действия каждого из них, казалось бы, неопределенными и произвольными, демонстрируют поистине удивительную степень единообразия, если рассматривать их в действии на всю массу нации. Именно путем исследования этих широких и общих эффектов устанавливаются великие законы человеческой деятельности и развития. Их фактическое существование абсолютно достоверно. Но в конечном счете, в нынешнем состоянии наших знаний, со всем светом, который дает нам история прошлого, и со всем опытом нынешнего поколения, сумма и суть того, на что мы можем претендовать, заключается не более чем в следующем: некоторые влияния социального и политического характера могут быть прослежены до их определенных результатов, хотя из-за запутанности всех социальных фактов, их огромного масштаба в великой нации, особенно когда затронуты международные интересы, и из-за нашего неизбежно несовершенного знакомства со всеми этими разнообразными, многообразными и мощными условиями, мы не всегда можем предвидеть, какие конфликтующие причины вмешаются, чтобы противодействовать, изменить и контролировать фактический исход. Поэтому только в самом общем виде можно сказать что-либо относительно будущего в социальных или политических делах.

В двух предыдущих статьях, написанных для The Continental, мы попытались указать «причины мятежа», обнаружив их в событиях и условиях, современных зарождению наших институтов, и в необходимом антагонизме социальных и политических принципов, естественно развившихся в ходе прогресса нашей страны и воплощенных в соответствующих, но конфликтующих формах. Если мы преуспели в определении реальных причин и прослеживании их действия через последовательные стадии, вплоть до грандиозных и бедственных событий сегодняшнего дня, мы можем надеяться проследить эти причины, в некоторой степени, в их дальнейшем развитии и в их необходимом воздействии на судьбу нации. Мы можем, по крайней мере, отметить направление потока дел, пока он величественно катится перед нами; и хотя мы, возможно, не знаем точно, через какие регионы он проложит свой курс или какими порогами и через какие водопады он будет стремительно нестись с яростной и разрушительной силой, мы тем не менее можем с уверенностью заявить, что он в конечном итоге проложит себе путь, вопреки всем препятствиям, к широкому и мирному океану улучшения, в который все течения человеческой деятельности, какими бы мутными они ни были и какими бы обломками человеческого труда и гения ни были наполнены, в конечном итоге вливают свою неизбежную дань. Мы можем даже заглянуть сквозь туманы времени, которые ограничивают смертное зрение, и уловить некоторые проблески кровавого потока, наблюдая, где он исчезает в мраке и тени, только чтобы появиться снова вдали как сияющая река, блестящая в солнечном свете мира и процветания и несущая на своей груди груженый ковчег могущественной нации, отдыхающей от войны, воссоединенной и вновь пробужденной к оживляющему чувству славной судьбы. Хотя нынешнее поколение должно быть вынуждено бороться и трудиться на протяжении всего своего срока существования, с огромными жертвами и страданиями, таковы элементы, вовлеченные в борьбу, что ничего, кроме блага для нации, которой суждено выжить, не может выйти из этого в конечном итоге.

Вся история нашей страны, ее происхождение, своеобразная организация наших институтов и их постепенный рост и развитие вплоть до сегодняшнего дня, по-видимому, были устроены и упорядочены именно с целью порождения этого спора между рабством и свободой. Если это утверждение слишком сильно, мы можем, по крайней мере, утверждать, что лучших условий для этой цели, во всяком случае, человеческой мудростью не могло быть придумано, чем те, что существовали на каждом этапе нашего прогресса, от начала нашего существования как народа до кульминации этой долго тлевшей вражды. Зародыши свободы и рабства, которые, как мы знаем, были посажены в младенчестве нашей республики, нашли в окружавших их обстоятельствах наиболее благоприятные условия для своего соответствующего роста и расширения. Каждый нашел широкую возможность процветать в соответствии со своей природой и потребностями, измененный, возможно, но не уничтоженный неблагоприятными институтами, которые сосуществовали с ним. Организация отдельных колоний, а впоследствии и отдельных штатов, в значительной степени независимых, предоставила этим двум непримиримым системам полную возможность для завершенного развития и сделала возможным для них поддерживать каждое свое отдельное существование в разных местностях и раскрывать свои соответствующие природы и тенденции с относительно небольшим вмешательством одного в другое. Таким образом, рабство вскоре стало вымирать в Массачусетсе и вымерло несколько медленнее в других свободных штатах из первоначальных тринадцати. Оно процветало в Мэриленде и Вирджинии, а позже, в силу особых обстоятельств, разрослось пышным цветом, с беспримерной плодовитостью, в Каролинах и Джорджии. Если бы правительство Соединенных Штатов было консолидированным, условия рабства и свободного труда были бы совершенно иными; и разумно предположить, что курс развития соответствующих систем был бы существенно изменен, если не полностью изменен. Мы можем с уверенностью заявить, что институт не вымер бы во всей стране так скоро, как это произошло в Массачусетсе, или, действительно, в любом из нынешних свободных штатов; но мы не можем утверждать, что обратное этому утверждение было бы истинным и что правительство как централизованная власть отменило бы рабство более определенно и скорее, чем можно ожидать теперь от самых отсталых из отдельных штатов при сложных формах нашей нынешней Конституции. В консолидированном правительстве власть большинства была бы компетентна осуществить фундаментальные и универсальные изменения, вплоть до отмены рабства; но без существования отдельных штатов с их независимым местным законодательством и администрациями постепенный подрыв и разрушение старой системы были бы процессом крайней проволочки и трудности. Это было бы гигантское предприятие, сотрясающее всю нацию всякий раз, когда оно предпринималось бы, и все же требующее осуществления ее объединенной власти для своего завершения. У нас не было бы эффективного антагонизма свободных штатов против рабовладельческих, ни демонстрации, которая проистекает из поразительных контрастов между двумя системами в их воздействии на цивилизацию во всех ее формах интеллекта, предприимчивости, богатства и улучшения. Сопредельные штаты с отдельными юрисдикциями допускали расхождение обычаев, законов и институтов, примечательное по своему характеру и чреватое важными последствиями для всего сестринства. Ничего подобного не могло бы произойти при консолидированной форме. Это правда, согласно принципам, которые мы ранее провозгласили как установленные всеобщей историей и опытом, рабство должно было исчезнуть в конечном итоге, одинаково в консолидированной или федеральной форме правления; ибо теперь хорошо понято всеми просвещенными мыслителями, что различные формы государственного устройства могут либо облегчать, либо затруднять естественное развитие общества, но не могут фактически создать или полностью уничтожить тенденцию к улучшению. Эта тенденция врожденна человеку и независима от всех форм правления, хотя и не полностью не затронута ими. Но в нашей огромной стране, при централизованной системе, какой бы демократической она ни была, было бы гораздо труднее инициировать работу по эмансипации из-за масштаба и единства власти, которую нужно было сдвинуть, и из-за отсутствия тех точек опоры, которые предоставляются местной организацией и независимой властью штатов в конфедерации. Наш собственный опыт и недавний пример России могут послужить убеждением нас в том, что консолидированная представительная республика, вероятно, была бы менее благоприятна для отмены рабства, чем имперское и деспотическое правительство. Владельцы крепостных в России, если бы вопрос был представлен им, были бы столь же мало склонны голосовать за разрушение своей системы, как рабовладельцы Америки показали себя склонными подчиниться голосу большинства при наших республиканских институтах.

Таким образом, было характерно для наших своеобразных политических форм, что они дали возможность для полного испытания каждого из двух планов социальной организации, которые выросли из раннего введения африканских рабов в колонии. Ибо, хотя кажется ясным, что федеральная система была наиболее благоприятна для исчезновения рабства в тех местностях, где обстоятельства делали эмансипацию легкой и выгодной, столь же ясно, что она предоставила полный простор для роста и влияния системы подневольного труда везде, где, в силу климатических условий, она была особенно прибыльной и иначе адаптированной к продукции региона и к преобладающим настроениям людей. Конфедеративная форма правления, следовательно, почти по необходимости породила антагонизм свободных штатов против рабовладельческих; в то же время и по той же причине она позволила противоположным секциям придать бесконечно большую силу и эффект этому антагонизму, чем это было бы возможно при любых других конституционных условиях. Мятеж, возможно, мог бы быть инициирован в лоне консолидированной республики, и такое правительство вполне могло бы быть разбито на два или более фрагмента; но это было бы гораздо менее вероятно в том случае, чем при существующих обстоятельствах. Во всяком случае, не было бы места для опасной доктрины сецессии, и этот правдоподобный предлог отсутствовал бы для зарождающегося мятежа; также не было бы ничего эквивалентного организациям штатов, которые, к сожалению, предоставили готовые средства немедленного и наиболее эффективного объединения. Неоценимые преимущества нашей сложной политической системы в избежании необходимого деспотизма консолидированного правительства путем установления местного законодательства и администрации в ряде частично независимых штатов были в некоторой мере уравновешены естественной тенденцией к раздору между частями и способностью к независимым действиям в поддержку и увековечение опасных расхождений мнений и политики. Если некоторые штаты могли отвергнуть рабский труд и постепенно строить здание своего процветания на более безопасной основе всеобщего образования, другие могли, с равным пренебрежением ко всему, кроме своей собственной воли и воображаемых интересов, лелеять и поощрять первоначальную систему подневольного подчинения и принудительного невежества рабочего класса, с которой все штаты начали свою карьеру независимости в начале Революции. И, к несчастью, обе стороны этого раздорного социального действия были не ограничены никаким конституционным обязательством или какой-либо общей властью вообще в потворстве в пределах своих соответствующих границ взаимной ненависти и поношению, со всеми теми бесчисленными и раздражающими обидами, которые никакой закон не может ни заметить, ни исправить. Эти конфликтующие возможности, с их сопутствующими опасностями, таились в теле нашей политической организации с самого начала. Они родились вместе с ней; они росли вместе с ее ростом и крепли вместе с ее силой, до рокового часа, когда мятеж предпринял злую работу ее разрушения. Каков бы ни был фактический исход борьбы — окажется ли попытка расчленения успехом или катастрофическим провалом — эффект гражданской войны на характер наших институтов должен быть соразмерен органическому характеру причин, из которых она возникла. Столь глубокое нарушение существующего социального порядка, столь обширный переворот самих основ всего политического строя должен либо разорвать его на фрагменты и сделать необходимой полную реконструкцию, либо заставить его осесть на основу более прочную и долговечную, чем та, на которой он до сих пор покоился. Мы считаем почти абсолютно достоверным, что последний результат будет достигнут в конечном итоге. Не может быть возможным, чтобы наша система была полностью уничтожена; и если, вопреки всем человеческим вероятностям, она будет на мгновение свергнута, она восстанет снова в будущем в большем великолепии и силе, по причине самого бедствия, через которое она пройдет.

Федеративная система на этом континенте никогда не будет оставлена; гораздо более вероятно, что она будет расширена далеко за пределы своих нынешних границ, включая даже ту огромную территорию, которая была театром ее происхождения и славного прогресса вплоть до сегодняшнего дня. Ее превосходство над любой системой консолидированной власти в крупном масштабе не вызывает сомнений, поскольку она эффективно обеспечивает полную свободу местного законодательства и администрации, а также полное участие всех частей в управлении целым в тех вопросах, которые касаются общих интересов. Но именно в этом распределении полномочий всегда заключалась величайшая трудность и самая угрожающая опасность; ибо ничто, кроме реального опыта, долго продолжавшегося, не могло приспособить друг к другу с идеальной точностью тонко сбалансированные части этого сложного политического механизма. Принцип местной независимости естественно подвержен преувеличению и злоупотреблению. Власти штатов всегда проявляли тенденцию претендовать на абсолютный суверенитет и противопоставлять свою волю власти федерального правительства. Этот хлопотный вопрос, вечно возникающий в важных чрезвычайных ситуациях нашей национальной жизни, никогда не был окончательно решен, и, возможно, это было невозможно, кроме как под давлением великой и критической чрезвычайной ситуации, подобной нынешней. Одним из наиболее важных последствий мятежа будет, следовательно, решение этого вопроса навсегда — установление границ местных и общих властей и закрепление их постоянно и неизменно. Это, возможно, могло бы быть достигнуто назначенным путем, посредством конвенций и пояснительных поправок к Конституции. Но такие действия были бы подвержены всем неопределенным случайностям и задержкам, вовлеченным в партийную борьбу и народные выборы, и всем несовершенствам половинчатых мер и компромиссных уловок, рожденных среди гневных споров и выторгованных амбициозными претендентами на место и власть. Никакими другими средствами полное и адекватное урегулирование трудности не могло быть достигнуто столь эффективно, как ужасными уроками этой прискорбной гражданской войны. Ничто другое не было бы столь хорошо рассчитано на то, чтобы прояснить глаза людей от всех иллюзий и дать им точное понимание характера и требований кризиса. Великие бедствия, которые разрушают состояния людей и нарушают процветание наций, никогда не перестают пробуждать человеческую душу и сообщать ей некоторые новые и важные истины. Страдания и бедствия войны действительно велики и ошеломляющи; однако будет некоторая компенсация за них всех в печальном опыте, который мы получим, и в стабильности, которая будет результатом для наших сурово испытанных институтов в будущем. Даже если, вопреки всем очевидным возможностям, мятежные штаты в конечном итоге завоюют свою независимость, не только старое правительство, но даже новое само по себе, или партия новых, которые возникнут, извлекут самые спасительные уроки из всего хода этой кровавой борьбы. Никакой разрыв таких связей, которые всегда до сих пор существовали между этими штатами, никогда не может произойти мирно. И мы, и наши враги будем научены никогда не забываемой истине, что сецессия — это гражданская война. И у нас, вероятно, были бы основания впоследствии добавить к этому печальному уроку еще более торжественный и зловещий, что постоянное разделение этих штатов есть не что иное, как вечная война, с сопровождением больших постоянных армий, огромных государственных долгов, обременительных налогов, потери свободы и прогрессивного упадка цивилизации. Это положение дел, однако, в конечном итоге вылечило бы само себя. То, что называется балансом сил в Европе, было приведено к нынешнему состоянию несовершенной стабильности только через столетия войны. Какие кровавые потрясения мы бы испытали, прежде чем условия стабильного равновесия могли быть достигнуты враждующими штатами нашего расколотого Союза? Каждый мелкий фрагмент раздорной массы содержал бы в себе зародыши именно такой борьбы, через которую мы сейчас проходим. Ибо хотя правительство Конфедерации, возможно, внешне признало фактический суверенитет отдельных штатов, составляющих его, и тем самым претендовало на установление принципа сецессии как права, война не достигнет своего завершения до того, как эта доктрина будет практически и эффективно уничтожена в самой борьбе за ее утверждение. В момент своего кажущегося триумфа сецессия сама по себе истекла бы; ибо столь сильное правительство будет необходимо для этого достижения и для поддержания новой власти, что сам принцип, который председательствовал при ее рождении, будет приостановлен и уничтожен высшими необходимостями ее существования и состояния. Любой из введенных в заблуждение штатов, который мог бы в этом случае попытаться утвердить это право, вскоре обнаружил бы в возобновленных бедствиях глупость и опасность теории, на которой он основан.

Ничто, кроме надежды на иностранное вмешательство, не поддерживало дело мятежа до настоящего времени; и реализация этой надежды может однажды поддержать его жизнеспособность и дать ему успех в будущем. Несоответствие сил и численности в двух секциях является решающим для всего дела, если их оставить завершать борьбу самим. Вопрос заключается в средствах и людях, в ресурсах и выносливости; и когда мы рассматриваем эффекты блокады и вероятного действия рабов в рамках политики президента или даже в ходе обычного прогресса войны, не может потребоваться много времени, чтобы довести борьбу до исхода, даже если армии Союза не преуспеют сразу в сокрушении врага и овладении его страной. Несмотря на обескураживающие задержки и военные ошибки, и на всю трату жизни и средств, которые до сих пор отмечали ведение войны, великая борьба все еще прогрессирует быстро, хотя и молчаливо, на других полях, чем те, что битвы, и с другим оружием, чем штыки и артиллерия. Жилы войны постепенно становятся сморщенными в руке мятежа. Каждый тюк хлопка, запертый в портах Юга, или спрятанный в его зарослях и оврагах, или преданный пламени безжалостными руками партизан, есть столько силы, удержанной от врага, и в огромном совокупном объеме будет в конечном итоге эквивалентен свержению его армий и захвату его городов. Большое количество рабов, устремляющихся к нашим линиям, и еще большее количество, ставшее беспокойным под ограничением и готовящееся к побегу, можно ожидать, в любой другой год, сделать даже его запас хлеба ненадежным и еще более парализовать его силу и уничтожить его средства сопротивления. Но в дополнение к этим накапливающимся трудностям и несчастьям, наши армии повсюду движутся вниз на него, по-видимому, с непреодолимой силой, и угрожают предвосхитить более медленную, но не менее верную работу физического истощения. Он сильно прижат в Вирджинии, где его претендующая столица снова под угрозой; он вытеснен из Кентукки и Миссури и быстро отступает перед нашими победоносными силами в Теннесси. Мы проникли в Миссисипи и ожидаем только разлива вод, чтобы захватить ее последний оплот, Виксберг, когда великая долина от Каира до Нового Орлеана будет в нашем владении, и мятежная конфедерация будет расколота через свой самый позвоночник. Мы удерживаем важные точки на побережье Атлантики и в Мексиканском заливе, включая великий мегаполис Юга, Новый Орлеан, и все побережье Техаса.

Своими собственными силами эти потери никогда не могут быть восстановлены Югом. Без помощи извне нет ни малейшей возможности продлить борьбу еще на год, тем более установить правительство Конфедерации на какой-либо постоянной основе. И даже при таком вмешательстве, предполагая, что оно будет успешным, карьера новой власти была бы краткой и полной проблем. Она просто обменяла бы свою позицию равенства в старом Союзе на позицию унизительной зависимости и подчинения какому-либо из великих европейских правительств. Система рабства не могла бы быть сохранена. Деморализация уже зашла слишком далеко; и никакой французский суверен или английская администрация не могли бы безопасно рискнуть вмешаться в нашу ссору с целью поддержания этого института. Посреди распадающейся социальной организации эта истощенная и фрагментарная американская власть, гальванизированная во временную жизнеспособность зловещей помощью иностранных армий, была бы вынуждена взять на себя задачу определения своих границ, защиты своих рубежей и реорганизации своего хаотичного общества. Все это должно было бы быть достигнуто в присутствии все еще могущественного противника, ревнивого к своим собственным правам и всегда готового утвердить их, как только представится возможность, перед лицом всей оппозиции. Европейские дела еще не настолько тщательно урегулированы, и мир этого континента не установлен на столь твердой основе, чтобы осложнения не могли быть предвидены почти в любой момент, что сразу же освободило бы Америку от позорных оков иностранного вмешательства. Сомнительно, чтобы такое движение из Европы могло быть успешным, даже при всех прискорбных трудностях, которые сейчас осаждают нашу страну. Пусть любое из этих правительств положит свою руку на Соединенные Штаты, и революция, вероятно, поспешила бы поднять свою ужасную голову и так возбудить людей континента, чтобы потрясти и поставить под угрозу сами троны, которые сейчас кажутся наиболее прочно установленными. Недружелюбный удар, направленный на нас, мог бы, возможно, среагировать на его авторов и перенести на них несчастья и беспорядки, которые сейчас поражают эту страну. Столь справедливое возмездие не выходит за рамки вероятностей нынешней ситуации в Европе, придет ли вмешательство от английской аристократии или от французского императора. Инстинкты людей повсюду на нашей стороне; их сильные руки могут не замедлить оправдать суждение, которое они выносят, и следовать чувствам и симпатиям, которые оживляют их щедрые сердца.

Но вопреки всем трудностям и разочарованиям, дома или за рубежом, мы твердо верим, что наше правое дело в конечном итоге возобладает, и Союз будет восстановлен даже в большей, чем его прежняя слава. Свержение власти мятежа, полное истощение всех его ресурсов и ужасающее расстройство всей его социальной экономики оставят людей Юга в состоянии беспомощности, которое сделает дальнейшее сопротивление непрактичным. Немедленное возобновление военных действий будет эффективно предотвращено военными силами, которые неизбежно будут поддерживаться некоторое время после окончания последней кампании войны; и прежде чем сила мятежных штатов сможет быть пополнена для другого подобного состязания, будут порождены новые идеи, и новые чувства привязанности к Союзу можно ожидать, что вырастут и займут место той неестественной горечи, которая обострила войну и продлила ее ужасы. Неизбежное изменение институтов на Юге, с умеренными и примирительными мерами со стороны Севера, послужит постепенно залечить опасную рану, нанесенную самим себе, которая так почти уничтожила само существование самой прекрасной и наиболее благоприятствуемой части нашей страны. В конце концов, гомогенное общество распространится по всему Союзу, и новая энергия будет влита в нашу политическую организацию по причине ее восстановления от ужасной болезни, которой она была атакована и на время полностью повержена. Альтеративные эффекты этой критической опасности, преодоленной, и лечения, ставшего необходимым, будут, несомненно, одним из наиболее важных последствий мятежа.

Догма сецессии, примененная к нашему сложному правительству, несовместима с разумом и часто была эффективно опровергнута аргументами. Но софистика, стимулируемая амбициями, была всегда готова возобновить полемику и увековечить ее во всех формах порочной логики и правдоподобных рассуждений. Апелляция к силе, однако, сделала нечто большее, чем опровержение аргумента; она уже привела в замешательство всю теорию, и она не закончится короче полного уничтожения самой идеи сецессии как права и как средства от любых зол, воображаемых или реальных, которые могут быть перенесены или воображены при нашем правительстве. После окончания войны, когда люди оглянутся на ее кровавые поля и ее ужасные жертвы, они будут поражены безумной глупостью, которая позволила им рассматривать великий Американский Союз, с его почетной историей, его удивительным прогрессом, его огромной силой и его гордым положением среди наций, как простую лигу среди мелких штатов, подлежащую растворению по желанию — как вещь, подлежащую разбитию на фрагменты и разделению между амбициозными претендентами, подлежащую превращению в спорт внутренней фракции или иностранной алчности и господства, меняющую свою форму и пропорции с каждым изменением народного чувства и каждым беспокойным движением народного недовольства. Эти роковые заблуждения будут заставлены исчезнуть навсегда, и на их месте останется в умах людей образ величественного правительства, испытанного в горниле гражданской войны, сделанного твердым и неподвижным своими грандиозными и успешными усилиями противостоять угрожающему свержению своей власти и становящегося отеческим путем восстановления своей привычной силы, которая позволит и потребует осуществления великодушного снисхождения даже к тем введенным в заблуждение гражданам, которые подняли свои предательские руки против него. Таким образом, с трепетом и страхом, которые будут вдохновлены огромной энергией, проявленной для покорения мятежа — энергией, которая будет казаться только настолько большей и более внушительной пропорционально трудностям и опасностям, встреченным и преодоленным — будут смешаны лучшие чувства любви и почитания к правительству, которое восстанавливает порядок, обеспечивает защиту всех гражданских прав и восстанавливает, неповрежденными, свободы, которые были проигнорированы на время, чтобы они могли быть постоянно спасены. Для людей Соединенных Штатов Союз будет тем, чем он никогда не был раньше, и чем он никогда не мог бы быть без печального опыта, который он переживает сейчас. Не то чтобы какое-либо изменение формы должно быть осуществлено или какое-либо насилие сделано принципам, на которых основана наша система. Изменение будет исключительно в духе, в котором наши институты будут управляться, возникающем из измененных настроений и чувств всех людей. Они увидят свое правительство в новом свете — свете, брошенном на него грандиозными событиями мятежа, раскрывающем возможности и силы, не известные до сих пор, и выставляющем его как единственное убежище во времена потрясений и опасности, стоящее неподвижно посреди шторма, неприступное для всего его насилия. В общественном признании, путем всеобщего согласия, оно будет считаться сильнее, чем раньше; и эта трансформация будет в такой же мере изменением в умах людей, как и в характере и функциях самого правительства.

Нет, однако, веской причины, почему центральная власть должна приобретать чрезмерную силу и поглощать любую часть законных функций местных правительств. Более либеральная интерпретация Конституции несколько расширит федеральные полномочия, и неизбежно будет большая интенсивность в осуществлении признанной власти; тем не менее, консолидация не должна быть предметом серьезных опасений. В начале войны, когда Союз был сурово осажден самыми неминуемыми опасностями, исполнительная власть была расширена далеко за пределы своих обычных границ; и, возможно, этот избыток действия был в некоторых случаях слишком долго продолжен и был сделан охватывающим объекты, не законно входящие в чрезвычайную ситуацию, которая первоначально оправдывала отступление. Но даже при нынешних обстоятельствах не может быть веской причины для тревоги. Не может быть реальной опасности, пока люди не станут либо запуганными и заставленными замолчать террором, либо безразличными и равнодушными к посягательствам на свободу. Такое, очевидно, очень далеко от того, чтобы быть случаем сейчас. Недавние выборы показали, насколько совершенно свободна экспрессия мнения и насколько совершенно не стеснены политические действия людей, которые, в данном случае, были обвинены в следовании за своими лидерами даже за пределы справедливой оппозиции, в опасную позицию давания поощрения врагу. Обе партии, однако, помещают свою собственную своеобразную конструкцию на эти популярные решения, и трудно определить, с какой-либо точностью, каков их фактический импорт. Мы только знаем, что столь обширное изменение, затрагивающее положение многих из крупнейших штатов, указывает на серьезное недовольство какого-либо рода; хотя отнюдь не вероятно, что люди намеревались санкционировать крайние и вредные взгляды некоторых из кандидатов, которые, здесь и там, обеспечили свое избрание. Фактические разделения в лояльных штатах, в этот критический период, были бы гибельны для дела Союза. Они отвлекли бы общественный ум и ослабили бы руку правительства, так чтобы поставить под угрозу его успех в войне. Нет указания на какое-либо такое намерение со стороны людей, каковы бы ни были замыслы некоторых из тех, кто был успешными лидерами этой угрожающей оппозиции. И единственный эффект, который должен последовать за недавней популярной демонстрацией, — это увещевать правительство и проверить его в тех ошибках, которые только слишком естественны в могучем состязании, в котором оно сейчас вовлечено. Необходимость для решения, бодрости и мужества, действительно, очевидна; и искушение выйти за пределы даже надлежащей военной энергии, возможно, является достаточным оправданием для тех, кто у власти, чье глубокое чувство ответственности и честное рвение в святом деле могут иногда увести их в сторону. Не всегда дано людям в высоком положении оставаться холодными и спокойными в великих чрезвычайных ситуациях и принимать всесторонние взгляды на требования столь огромного состязания, по мере того как его аспекты меняются время от времени. Необходимое осуществление военной власти для сохранения правительства, как бы сурово и строго оно ни было, будет повсюду оправдано и даже встречено аплодисментами. Но есть пределы, которые даже военная лицензия должна уважать; и когда исполнительные власти выходят за пределы разума и необходимости, они должны сами быть благодарны тем, кто может иметь мужество броситься в брешь и сурово сопротивляться нарушению права. Люди у власти должны размышлять, что они всегда подвержены быть окруженными подобострастными партизанами, чьи страхи или эгоистичные цели могут побудить их аплодировать, когда они должны осуждать и упрекать. К сожалению, когда таких паразитов слушают и вознаграждают, мало надежды на справедливое и патриотическое действие; и это положение дел не оставляет канала для побега, через который общественное недовольство может быть проявлено, кроме как партийной оппозиции, которая, в существующем кризисе, возможно, более опасна даже, чем зло, которое она притворяется осуждать и лечить. В то время как партийные разделения, посреди опасностей, подобных тем, что сейчас угрожают нам, должны быть сильно оплакиваемы, мы можем, тем не менее, извлечь некоторое удовлетворение из результатов, которые иначе мы не можем полностью одобрить. Все существенные принципы свободы все еще остаются, через это великое испытание, неразрушенными и не подавленными терроризмом; и популярный патриотизм и здравый здравый смысл, хотя и подверженные введению в заблуждение сначала, в конечном итоге произнесут справедливое и просвещенное суждение. Паразиты и льстецы могут уклониться от задачи несогласия; но великое сердце людей найдет какой-то способ выражения; и счастлива будет наша страна, если их честные предупреждения, данные после «трезвой второй мысли», будут замечены и должным образом учтены. Тогда не будет опасности никаких серьезных вторжений в свободу или какого-либо постоянного поглощения надлежащих конституционных функций штатов федеральным правительством. Несомненно, центральная власть будет и должна быть усилена. Ее постоянная армия будет неизбежно больше, чем до мятежа; государственный долг будет значительно увеличен; налоги будут тяжелее; и доход и расходы больше. Хотя ее функции останутся по существу теми же по природе, они будут иметь более широкий размах и большую силу. Это расширение ее обычного действия естественно инвестирует ее всеми средствами и способностями, необходимыми для ее собственной защиты, и без какого-либо изменения Конституции она будет признана истинным воплощением нашей постоянной национальности, навсегда превосходящей в своей назначенной сфере и соответствующих функциях те индивидуальных штатов, составляющих ее. Сумма и суть изменения будут просто в том, что центростремительные и центробежные силы системы станут настолько полностью приспособленными друг к другу, что с этого времени вперед вечное равновесие целого будет обеспечено. Штаты не будут острижены никакой власти, по праву их, и необходимой для их безопасности и прогресса; но они будут зафиксированы в определенных орбитах, с пределами их власти, отчетливо очерченными и установленными.

Все социальные изменения, рано или поздно, производят свои соответствующие эффекты на политические институты; и никакие результаты мятежа не будут более заметными и важными, чем те, что последуют за неизбежным исчезновением рабства. Новая система труда будет инаугурирована в пограничных штатах, так же как и в тех, что сейчас в мятеже. Великий акт эмансипации может не быть немедленным; также отнюдь не желательно, чтобы он был. Столь радикальное изменение в состоянии миллионов необразованных людей было бы совершенно так же неудобным и, действительно, катастрофическим для них самих, на время, как и для их нынешних владельцев. Общество само было бы брошено в крайнюю путаницу, и все ресурсы обеих сторон были бы временно значительно уменьшены, если не почти уничтожены. Но, внезапно или постепенно, это фундаментальное изменение должно произойти; ибо самоочевидно, что рабство не может пережить нынешнюю борьбу. Прокламация президента, которая должна вступить в силу 1 января следующего года, сделает эмансипацию более полной и быстрой; но тот же результат последовал бы за упрямым сопротивлением мятежников, даже без того важного акта. Было бы вредной ошибкой верить, что эмансипация была первоначально целью и объектом войны со стороны Союза, и что освобождение рабов, которое было уверено следовать за ее прогрессом, является прямым актом наших властей, а не надлежащим следствием самого мятежа. Война, веденная за и по причине рабства — для его увеличения и увековечения — неизбежно, по своей собственной природе, ставит этот институт на карту и рискует им на случайности неудачи. Вынужденные, в защите национального единства, нести войну в сердце южных штатов, мир соглашается с той здравой и необходимой политикой, которая освобождает рабов и делает их свободными навсегда, как только они приходят под защиту наших армий. Прокламация — это мера того же характера, предназначенная для уничтожения ресурсов врага и ранения его в его наиболее уязвимой точке. Но она может достичь немногим большего, чем предыдущая политика; ибо дремлющие надежды рабов были пробуждены первым выстрелом, сделанным в Чарльстоне в начале борьбы. Каждое движение армий и каждая кровавая битва, которая с тех пор произошла, только служили разжиганию их желания свободы и закреплению их решимости получить ее. Они получили и с радостью приветствовали неясную идею, что, каким-то образом, этот кровавый конфликт был инициирован для их блага и не закончится без их полной эмансипации. В этом они не ошибаются. Окончательное подавление мятежа военной силой будет идеальным завершением той цели, достигнутым через предательство и злую глупость самого Юга. Если она упорствует в своем упрямом сопротивлении власти Союза, великая мера освобождения будет результатом ее собственных слепых и своевольных актов безумия, и это так же через их естественные и необходимые последствия, как и по условиям и импорту прокламации президента. Пусть рабство уничтожит само себя. Это справедливое и праведное суждение, что, в своем чудовищном усилии уничтожить нацию, оно должно достичь главным образом, если не исключительно, своей собственной насильственной и кровавой смерти. Такое возмездие часто сопровождает совершение великих преступлений; но редко случается, что эффекты столь важные для блага проистекают из наказания, которое кажется предназначенным только для кары.

При любых обстоятельствах, с прокламацией или без нее, рабство должно исчезнуть вскоре после подавления мятежа. С этого момента штаты будут становиться все более однородными в своей социальной организации. Это будет способствовать достижению единодушия между ними всеми и, следовательно, посредством очевидного процесса, укреплению законной власти Федерального правительства. Огромные просторы нашей страны, включающие такое множество условий и климатических зон, такое разнообразие продукции, поднимающейся по каждой ступени высоты, от атлантического побережья до центральных гор и оттуда снова спускающейся к берегам Тихого океана, с могучими реками, протекающими почти через двадцать параллелей широты — это великолепное средоточие республиканской власти предоставляет самые безграничные ресурсы для промышленности во всех ее видах и для коммерческого обмена продукцией в самом гигантском масштабе. С преобладанием свободного труда повсюду в этом обширном и великолепном регионе умеренного пояса национальному прогрессу не может быть положено никаких пределов. Население, богатство, активность и интеллект наиболее преуспевающих среди свободных штатов в наши дни могут лишь служить мерилом и примером того, чем станет все целое в период полной зрелости новой системы. Никакие европейские сложности межштатных отношений, никакие обременительные ограничения внутренней торговли, никакие фатальные расхождения в мнениях и чувствах, никакие существенные различия в языке и литературе — ни одно из этих препятствий на пути к гармонии и прогрессу не помешает континентальному развитию и славному предназначению нашего Федерального Союза. Все, что земля дает со своей изобильной поверхности или из своих глубоких недр; все, чего может достичь предприимчивость при наличии неисчерпаемых средств, лучших условий и самых грандиозных целей; и все, что может создать гений, будучи стимулированным богатейшими наградами и свободнейшими возможностями для беспрепятственного приложения сил, — все это обеспечит нас средствами и материалами для почти бесконечного разнообразия занятий и профессий; но в то же время существенное единство наших сложных институтов будет сохранено, а их мощь расширена и возвеличена благодаря однородности и единообразию социальных условий, которые будут преобладать все больше с течением лет и сменой поколений. Кровь всех родственных рас будет с выгодой смешиваться в жилах космополитичного американца; религии будут гармонизированы и объединены самой братской либеральностью и безграничной терпимостью; а общее просвещение всего народа посредством всеобщего образования возвысит его до состояния беспримерного могущества и процветания. Подобно тому как разногласия между штатами имеют тенденцию ослаблять центральную власть, их единодушное и сердечное сотрудничество придаст огромную силу всему целому. И это увеличение власти вовсе не будет опасным, поскольку оно станет лишь закономерным следствием большего прогресса и процветания самих штатов. Какой бы высоты ни достигло величие Союза, оно будет определяться в точности величием штатов, которые его составляют — пирамида его власти будет сложена из их власти, которая является лишь прочными блоками, из которых построено это могучее сооружение.

Если социальное единство и политическая сила будут укреплены подавлением мятежа и исчезновением рабства, узы нашего Союза станут крепче и по другим причинам. Выйдя из войны победителями, не только не понеся серьезного ущерба, но и с последующим быстрым увеличением мощи, Союз будет пользоваться уважением иностранных государств в большей степени, чем когда-либо прежде. Те европейские нации, или, скорее, их правители и дворяне, которые сейчас в своей злобной зависти надеются на окончательный распад Америки, тогда приветствуют ее возрождение с рвением, которое будет для нас не менее выгодным оттого, что оно будет вырвано у них вопреки их нынешней ненависти и клевете. Если бы раздел нашей страны уничтожил ее влияние за рубежом и подверг ее части постоянным интригам и вмешательству со стороны иностранных держав, то восстановление Союза с еще большей, чем прежде, славой придаст нам беспримерный вес в советах человечества. Наша неожиданная и поразительная демонстрация военной мощи, наш полный контроль над американским континентом и его огромными ресурсами, которые едва начали осваиваться, а также безграничное процветание, которое, несомненно, принесет нам будущее, не могут не поразить умы европейских мыслителей и не пробудить глубокий интерес среди европейских народов. Поток иммиграции, прерванный войной, возобновится по крайней мере с прежней полнотой и будет идти в ногу с потребностями нашей страны в рабочей силе и населении. Тогда можно ожидать, что Юг получит свою полную долю этого прироста за счет людей из-за рубежа, и тогда начнется процесс уплотнения и постоянного закрепления его населения, без чего он никогда не сможет достичь высокого положения на шкале цивилизации.

Можно ожидать, что большой государственный долг, который неизбежно будет накоплен, окажет некоторое влияние на сдерживание иммиграции и улучшений; но если только война, к несчастью, не затянется далеко за тот период, когда ожидается ее окончание, обязательства правительства не будут настолько велики, чтобы предотвратить быстрое возвращение нашего обычного процветания. Потребуется иная и гораздо лучшая система налогообложения — более благоприятная для торговли и в то же время столь же продуктивная, или, по крайней мере, достаточно продуктивная, чтобы покрыть все наши обязательства и обеспечить погашение долга в разумные сроки. Одним из преимуществ, сопутствующих этому огромному долгу и смягчающих его неизбежные беды и бремя, будет необходимость разработки стабильной системы доходов, предназначенной исключительно для обеспечения средств на содержание правительства и выполнение государственных обязательств. Периодические изменения, часто зависящие от партийного преобладания и всеобщих выборов, до сих пор характеризовали финансовую политику нашего правительства. До тех пор, пока источники доходов были избыточными, а требования Казначейства — весьма умеренными, мы могли позволить себе проводить эксперименты и даже отступать от истинных принципов налогообложения, или, по крайней мере, делать это без каких-либо очень серьезных или катастрофических последствий. Теперь же, когда государственные расходы вот-вот значительно возрастут и когда они впервые будут реально ощущаться народом, первейшей обязанностью наших правителей станет изучение масштабов и истинного характера наших ресурсов, а также распределение бремени налогообложения со всей возможной справедливостью в соответствии с соответствующими возможностями всех классов и интересов. Мы можем ожидать появления системы, стабильной и постоянной в своих принципах, если не в деталях; и основой этой системы станет разумное распределение пошлин на импорт, которые по разным причинам всегда должны составлять основную массу наших налогов.

Американской максимой не является то, что большой государственный долг — это общественное благо; и вряд ли такой образованный и в высшей степени практичный народ, как наш, когда-либо примет этот вредный парадокс. И все же, если желательно, чтобы наш большой государственный долг был широко распределен среди населения, так чтобы каждый человек был непосредственно заинтересован в поддержании государственного кредита и стабильности правительства, нынешняя система, ныне лишь несовершенно приспособленная к этой цели, могла бы легко быть доведена до ее полного осуществления. Если бы недавно выпущенные казначейские билеты были единственным бумажным средством обращения в стране — то есть, если бы банкам было запрещено, путем налогообложения или иным образом, осуществлять какие-либо собственные выпуски, — правительство могло бы увеличить их сумму по крайней мере до пятисот миллионов, даже с меньшим обесцениванием, чем сейчас, и таким образом пользовалось бы преимуществом займа на эту сумму без выплаты каких-либо процентов. Как сейчас, банки получают выгоду от значительной части этого обширного займа и в то же время выполняют функцию, которая по праву принадлежит правительству — функцию обеспечения валютой населения. При предложенной системе все общество было бы заинтересовано в этой части государственного долга и, несомненно, нашло бы средство обращения гораздо более надежным и лучшим, чем то, что сейчас производится бесчисленными банками, получившими хартии от штатов. Выпуск этих банкнот государственными учреждениями всегда был уклонением от той статьи Конституции, которая запрещает штатам выпускать кредитные билеты, и явно противоречит духу и намерению этого документа. Если наш государственный долг в конечном итоге вытеснит таким образом все банковские банкноты из обращения и изгонит их навсегда, он совершит ценную работу по восстановлению истинного толкования Конституции и, по крайней мере в этом отношении, окажется общественным благом. Со временем будет очень легко погасить казначейские билеты и постепенно заменить их видом национальной бумаги, основанной на фактических депозитах, которая обеспечит все удобства без каких-либо опасностей нынешней системы, при которой местные банки фактически устанавливают валюту страны, наводняя ее всеми видами бумаги, без единообразия стоимости, без какого-либо адекватного контроля или регулирования ее количества, тем самым вызывая периодические потрясения и грабя людей, лишая их с трудом заработанных сбережений.

Если мятеж, благодаря бремени, которое он оставляет после себя, приведет к этим двум результатам — принятию мудрой и постоянной системы доходов и установлению надежной валюты путем запрета всякого банковского обращения, — он достигнет целей, лишь немногим уступающих по важности двум основным последствиям: свержению принципа сецессии и уничтожению рабства. Таким образом, это колоссальное потрясение вывело бы из хаоса новый порядок в политическом мире, уничтожив сецессию, увековечив Союз и изгнав всякий страх перед его распадом; в социальном — заменив рабов свободными людьми; в финансовом — путем постоянной корректировки тарифов и налогообложения; и в коммерческом — путем запрета банковских бумаг и замены их безопасной и единообразной валютой.

«Я»; ИЛИ, ЛЕТО В ГОРОДЕ.

«Я люблю сладкую безопасность улиц». — Чарльз Лэм

«Я», мой очаровательный друг, не вполне разделяю высказывание покойного мистера Лэма, процитированное выше; высказывание, которое, как я всегда полагал, частично обязано своим происхождением своему весьма заманчивому аллитерационному облачению.

Что касается меня, то я не особенно люблю «сладкую безопасность улиц», а гораздо больше предпочитаю «безграничную близость тени», особенно в текущем месяце — августе — или

«Жизнь на океанской волне».

Я не имею в виду постоянное проживание там — это было бы подвержено сырости и нездоровью, и вообще слишком небезопасно, чтобы быть «сладким»; — но когда я говорю «жизнь на океанской волне», это лишь моя поэтическая вольность для обозначения коттеджа в Ньюпорте. (Я действительно хотел бы, чтобы у меня было хоть какое-то, кроме поэтического, основание для такого владения!)

Но какое безумие с моей стороны говорить о коттедже там! когда мой ограниченный доход не позволяет даже снять койку в самой дешевой из приморских гостиниц.

Милостивый читатель! не отшатывайся от меня, когда в дополнение к этому меланхолическому признанию я также сообщу тебе, что живу в городе — в «городе Бостоне», если быть точным — в августе! Я принадлежу к «низшим слоям общества»; и мой единственный Ньюпорт — это Общественный сад, или прогулка до Лонгвуда, а когда я очень состоятелен — поездка на конке до Савин-Хилл, где скромному путнику отпускается чайная ложка морского вида.

Да! Я действительно существовал в городе не только в течение августа, но и все летние дни всех летних месяцев. Я упоминаю август в городе, потому что знаю, что это звучит по-особому богозабыто и покинуто.

Я бы вскоре перестал существовать где бы то ни было, полагаю, если бы не оставался в городе, ибо (ужас № 2!) я работаю по специальности, чтобы заработать на свой хлеб насущный и кофе! Какова моя конкретная специальность, я не собираюсь разглашать — это останется восхитительной тайной (единственной восхитительной вещью в ней); лишь одно я доверю: я не «подметаю перекрестки», а-ля мистер Фредерик Альтамонт. Несчастный Альтамонт! он не оценил сладкую безопасность улиц.

«Бедняжка!» — восклицаете вы, — «работаешь по специальности?»

Будьте спокойны, прекрасная особа; эта фраза, несомненно, звучит резко для ваших нежных, аристократических ушей. (О, какие прекрасные серьги!) Будьте спокойны! Я работаю не очень много; мои руки, возможно, настолько дерзки, что они такие же маленькие, белые и мягкие, как ваши собственные.

Но мне приходится «работать регулярно», каждый будний день всех месяцев каждого года; и когда придет время мне отправиться в деревню, я больше не вернусь в Бостон; ибо я отправлюсь в страну, откуда не возвращается ни один путешественник. Apropos этой довольно мрачной темы: один мой странный кузен, «Sans Souci», имеющий вкус к «патологической анатомии», на днях развлекался с мистером Смитом, жизнерадостным могильщиком часовни Кингс-Чапел. Эти двое были «внизу среди мертвецов», под церковью, когда мистер Смит извинился за то, что оставляет моего кузена, под предлогом того, что у него была предварительная договоренность отвезти молодого джентльмена в деревню — деликатный способ заявить, что он собирается перевезти тело на кладбище Маунт-Оберн!

В один прекрасный день я тоже совершу поездку с каким-нибудь мистером Смитом — конечно, не с тем самым С. К. Смитом, ибо, как я уже упоминал, «я» принадлежу к «низшим слоям».

Теперь позвольте мне рассказать вам о моем Ньюпорте и о том, какие есть утешения для бедных несчастных, проводящих лето в городе, для которых радости Шарона, Саратоги, Гудзона и озера Джордж так же невозможны, как если бы эти восхитительные курорты находились на других планетах. Возможно, подобно «хорошим американцам» мистера Т. А., они питают смутную надежду, что, когда они умрут, они смогут посетить эти знаменитые места! Что касается меня, я давным-давно составил свой «список посещений». О, благослови вас Бог! как только я буду «вне тела», я отправлюсь в самое восхитительное путешествие (никаких хлопот с багажом, квитанциями или курьерами!); пройдут годы и годы, прежде чем я по-настоящему «осяду» в той

«яркой особенной звезде»

которую я выбрал для своего постоянного места жительства. Да! вы, ужасная мадам! о, вы, ужасная мадам, которая выражаете свои опасения, что я «никогда не буду оседлым», говоря обо мне так, будто я кофе в вашем кофейнике — (только, конечно, кофе такой благовоспитанной дамы никогда не бывает ничем иным, как совершенно чистым и отстоявшимся) — да, чтобы облегчить ваш бедный, узкий ум, я могу предложить вам надеяться, что в другом и более приятном мире я вполне рассчитываю быть — «оседлым». Я говорю вам это заранее, ибо я совершенно уверен, что вы не отправитесь на ту же планету и, следовательно, никогда не получите удовлетворения от того, чтобы узнать этот факт путем личного наблюдения.

Но что я делаю? Строю воздушные замки! Мистер редактор Лиланд, как обычно, протестует против моего печального отсутствия кон-цен-тра-ции! Давайте же сосредоточимся, мои возлюбленные слушатели! С сахаром или без? О, я начинал рассказывать вам о Ньюпорте — моем Ньюпорте, Общественном саде Бостона, alias Хаб-ополисе — который вы, бедняжки! принадлежащие к «высшим слоям» и живущие на улицах Арлингтон, Беркли, Кларендон и герцога Девонширского, никогда не имеете шанса увидеть в его августейшем величии и славе. На самом деле, до этого лета его «величие и слава» были совершенно скрыты пылью и пеплом; но теперь, благодаря «отцам города», это

«Земля цветов».

Позвольте мне описать его вам; ибо, хотя ваши жилища находятся прямо напротив, все же, поскольку обычай заставляет вас покидать их до начала сезона цветения, вы в действительности знаете о нем меньше, чем я, живущий на улице, название которой нельзя произносить в приличном обществе. Он далеко от «людных мест» Бикон-стрит, далеко от Сада и необычайно далеко от Коммона. Я встаю рано в эти летние утра и, прежде чем идти на работу, стряхнув пыль со своей безвестной улицы, я вхожу в ваши священные пределы, о, F. F. B.! Благослови вас Бог, это не может причинить вам вреда, ибо даже ваши будуары не выходят окнами на меня; их глаза закрыты ставнями для всех подобных вульгарных зрелищ. Это было дерзко, но сегодня утром я пожалел вас (вас!), что вы не могли увидеть чудесную красоту — города в августе!

Утро было сказочно прекрасным: оно могло бы быть сестрой того дня, рожденного так давно, на который взглянул его Творец и сказал, что это «хорошо». Я действительно забыл, что у меня нет положения; я вообразил, что оно у меня есть, ибо самая яркая красота наполнила мою душу — я видел ангелов, восходящих и нисходящих (не на Бикон-стрит, как в зимний сезон) в очарованном воздухе вокруг меня. «Земля цветов», действительно! Все они мои — мои, хотя я не должен срывать даже самый скромный из них. По правде говоря, у меня не было желания делать это. Зачем мне забирать прекрасные создания из их чудесного дома в тесную, скучную комнату, где я должен сидеть весь яркий день? Позвольте мне лучше думать о них свежими, свободными и счастливыми там, как я часто думаю о золотоволосом ребенке на небесах; о той, кто так дорог моему сердцу, что я благодарю Бога, что могу думать о ней там, с ангелами, которые стоят ближе всего к Престолу — и далеко, далеко от утомительных путей, по которым я должен идти до конца. Но если бы небесам не понадобился еще один херувим, и она осталась бы цветком моей жизни, думаете, я мог бы видеть, как ее красота увядает в скучной комнате, в которую я должен спешить через час? Нет! тысячу раз нет! Я оставил бы ее с ее сестрами в саду здесь, с ее кузенами, птицами и бабочками, пока я работал бы за обоих. Лилии не должны «ни трудиться, ни прясть». Как праздно я мечтаю! Она далеко от этого суетного мира; я никогда больше не увижу ее, кроме как во сне, как сейчас! Маленькая сестренка! со звездными глазами и мягкими локонами, обрамляющими милое детское личико; так много ночей одно и то же яркое видение — с тем же венком, который я сам возложил на ее голову, из бледных майских цветов, и она — самая бледная. Только ландыши, помню, казались подходящими для чела моей любимицы или чтобы расти на

МОГИЛЕ ЭННИ.

Яркие розы, вяньте на ветке!
Ваша сладость насмехается над судьбой
Той, чьи щеки, такие бледные сегодня,
Были соперницами вашего цветения.
Сладкие фиалки, заклинаю вас, увяньте!
Не носите эти синие одежды,
Ибо закрыты глаза, которые природа создала
Более прекрасного оттенка.
Бледные лилии, печально склонившиеся низко,
С ароматом, подобным ее дыханию,
Только на могиле Энни будут расти,
Прекрасный цветок, сорванный Смертью.

Называйте это жеманством, если хотите, но я никогда не беру цветок из его дома без легкого укола боли. Я знаю, что он страдает! Однако у меня нет никаких сомнений в том, чтобы принимать цветы после того, как они сорваны другими. Так что, пожалуйста, не стесняйтесь прислать мне тот великолепный букет, который вы собирались прислать мне завтра! Разве вы никогда не замечали жестокую привычку, которую имеют «некоторые люди», безрассудно нападать на кустарники и цветы, как будто они были сорняками (или сецессионистами), и, нисколько не наслаждаясь своей добычей, отбрасывать своих дрожащих, трепещущих жертв в сторону, прежде чем они умрут или даже увянут? Такие не достойны цветов, за исключением французских цветов, которые, как предполагается, не страдают. О, мои соотечественницы! если бы они хоть немного страдали от нашего пренебрежения.

Знаете ли вы, кто такая Лакунтала? Я познакомился с ней этим летом и нахожу это одной из компенсаций за то, что провожу лето в городе.

Ее можно найти в Городской библиотеке — «Лакунтала, или Роковое кольцо», переведенная с санскрита. Сходите туда за ней, я умоляю вас, и вы будете восхищаться вместе со мной изысканным описанием ее нежности к этим «цветочным людям», как называет их миссис Манн.

Но, прошу прощения! Вы, принадлежащие к «высшим слоям», должны быть уже близки с мадемуазель Лакунталой, ибо она знатного происхождения: ее папа был королем (вполне равным по положению мистеру Эйбу Линкольну); ее мама, я с сожалением должен констатировать, хотя и была очень очаровательной особой, была актрисой или богиней, или кем-то в этом роде. Лакунтала, однако, несмотря на неблагоразумие своего папы, вышла замуж за принца и была, по сути, совершенно благовоспитанной и вполне религиозной. До замужества она, по-видимому, «жила в лесах» круглый год; ее гардероб был «туру-лурал». Она имела обыкновение носить «самый дорогой» маленький зуав из «нежной коры» «дерева Авроры».

«Богаты и редки были драгоценности, которые она носила»,

ибо ее браслетами были «длинные ароматные стебли водяных лилий!» а в волосах — цветок лотоса, вместо кружевного барба!

Существует очень красивое описание любви Лакунталы и ее нежного обращения со всеми цветами и кустарниками — ее спутниками — и со всеми немыми животными. (On dit, что принц находился под каблуком у миссис Л.!)

Эта дикая девушка питала человеческую любовь к лесным цветам; она говорит тебе, Мадхари-лиана: «О, самая сияющая из вьющихся растений, прими мои объятия и ответь на них своими гибкими руками: с этого дня, хотя и на расстоянии, я навсегда буду твоей». Как нетрадиционно! Я полагаю, мадемуазель Л. должна была унаследовать этот стиль разговора от своей мамы; все это очень хорошо, когда ограничивается цветами и «ползающими» существами; но однажды, гуляя, она встретила «случайно — как обычно», принца Дашуранти, и наша юная леди сказала ему почти то же самое, что и «Лиане», влюбившись в него с первого взгляда. Это показалось Его Королевскому Высочеству немного странным — довольно необычно для благовоспитанной девицы; но так как был високосный год, и узнав, что она единственный ребенок и унаследует все огромное состояние папы, он женился на ней «сразу»; — ну, в тот же день в четыре часа — по солнечным часам. Видите ли, «в те времена» не требовалось так много времени, чтобы подготовить приданое и все «вещи». Папа поднял свой скипетр-жезл и пробормотал какую-то адскую тарабарщину — и, о чудо! все деревья и кустарники мгновенно расцвели «самыми милыми» вещами, отделанными «настоящим кружевом» — ну, чем-то столь же восхитительным для души юной (или среднего возраста) девицы накануне замужества. Не было также необходимости в заказе фирме Bigelow Bros., Бостон — поскольку, если Дашуранти хотел подарить ей пару браслетов в день свадьбы, ему нужно было только «выдвинуться» на пруд и достать несколько водяных лилий!

«Тарабарщину», на которой старый джентльмен, как говорят, призывал лесных «Чандлеров» и «Хови», я любезно переведу для вас, так как, возможно, вы не сможете прочитать ее на языке оригинала, санскрите! О! не говорите мне, что вы «не будете беспокоиться» и все такое. Я буду докучать вам, и никто не сможет вас спасти!

«Слушайте, о деревья этого священного леса, слушайте и провозглашайте, что Лакунтала отправляется во дворец своего супруга. Та, что не пила, хотя была мучима жаждой, прежде чем вы были политы; та, что не сорвала из любви к вам ни одного вашего свежего листа, хотя была бы рада такому украшению для своих локонов; та, чьим главным наслаждением был сезон, когда ваши ветви осыпаны цветами» и т. д., и т. д. Если бы вы хотели фотографию этой очаровательной особы, Лакунталы, сделанную Black & Batchelder во время ее свадьбы, «Williams & Everett» могут вам помочь. Вы заметите по ее снимку, что она не слишком любит наряды или не является «рабой моды».

«Дочь Раппачини» (один из «Мхов» Готорна) была болезненной «Лакунталой». Она любила свои цветы — «не мудро, но слишком сильно!» Она стала своего рода истребительницей — стрихниновой молодой особой! От ядовитых мышьяковых объятий своих садовых любимцев она приобрела, вы помните, свою роковую, сияющую красоту — красоту, совершенно «слишком богатую для использования, слишком дорогую для земли», поскольку она обрекала «сторону», попавшую в ее сети, на безмолвную могилу!

«Дочь Раппачини», действительно! Прекрасная девушка-женщина, сидящая у того эркера (если быть точным, «окна Бэк-Бэй»!), играющая со своими десятью детьми-херувимами; ваша тропическая красота в стиле «сон в летнюю ночь» напоминает Беатрис (я имею в виду Беатрис Готорна). Скольких вы сразили, любовь моя? И мадам Гранди вторит: «Имя им легион!» «Быстрая брюнетка, хорошо сложенная, с соколиным взором»! Как и в описании Беатрис, вспоминаются «все богатые и интенсивные цвета» — пурпурно-черные волосы, малиновая щека, алые губы. А глаза? ах! глядя в эти чудесные глаза, забываешь об их цвете, пытаясь истолковать их язык! «Клеопатра!» кто не хотел бы быть Антонием для тебя? Я бы не хотел!

Я невольно прервал даму во время ее утреннего купания! — «каменную леди» фонтана. Она, кажется, ищет свое турецкое полотенце, судя по ее тревожному выражению лица! Довольно симпатичная особа — вполне хорошенькая, если бы только она сходила на Саммер-стрит и купила черное шелковое платье. Платье, я полагаю, улучшило бы «ее стиль красоты». Бедняжка! это довольно долгая прогулка, а-ля «Лакунтала»! Я должен одолжить ей свой плащ, только она, кажется, уже защищена от воды! Как она должна завидовать расцветке и одежде моей прекрасной дамы из окна!

Но мой час проходит! «Resurgam» — как неправильно заметило солнце сегодня утром — и я иду своей дорогой, радуясь возможности сказать «bon jour» всем моим дорогим друзьям-цветам. И во-первых, «Астры» — они всегда были богаты, вы знаете, от «Джона Джейкоба» и далее; но этим летом, malgrè налоги и сокращение доходов и приходов, семейство предстает в беспрецедентном великолепии. Какие роскошные органди! все в складках по моде — но не от мадам Пейно: ее искусная правая рука, при всей своей искусности, никогда не делала складки так изысканно. Эти грациозные, хрупкие Петунии (какое семейство сестер!), в своих нежных глазированных шелках (довольно-таки décolleté!), и Superbia, императрица «Гладиолус», в парче таких дерзких оттенков, могут называть Астры «жесткими и чопорными» в их плиссированных муслинах; но что отвечают Астры в ответ? Ах! чего они только не говорят?

Вербены кажутся сегодня утром совершенно обезумевшими, как будто осознание собственной красоты заставляет их дико выбегать со своих клумб на дорожки, чтобы сказать прохожим своими яркими маленькими личиками:

«Смотрите! разве я не очаровательна?»

Ну, вы хорошенькие — очень хорошенькие; но я не забочусь о вас так, как о вашей более простой сводной сестре, «душистой Вербене». У нее бледное, печальное лицо; но у нее есть душа, которой нет у вас, бедняжки! ибо аромат — это душа «цветочных людей».

Но кому нужно золото? Живет ли на свете человек с таким полным кошельком, которому оно не нужно? Ну что ж, схватите эту груду солнечного света, эту ослепительную Кореопсис, и убирайтесь, пока полицейский не свернул на эту дорожку. Ах, вы, Лилейники! Вы разбиваете мое сердце своими лунными лицами. Стоя в стороне от мирских цветов, как послушницы в своих белых вуалях, которые предлагают фимиам своей красоты Небесам — о! дайте немного вашего аромата бедному смертному, не знающему розового масла — дохните на меня, и я смогу посмеяться над дорогостоящими «Лесной фиалкой», «Шиповником» и «Розой», которыми Харрис и Чепмен ароматизируют своих покровительниц — чтобы получить доллары взамен!

Лилейники, ваш аромат слишком тонок, слишком расплывчат, чтобы его можно было чеканить или «запереть, ограничить, заключить» во флаконы с духами.

Ах! цветущие Мхи; кажется, у них один вечный пикник с Миртами и Вербенами, они вечно играют в эту дорогую детям игру «Салки»! Некоторые облачены в бархат цвета сольферино, довольно тяжелый для этого теплого дня! Красивее эти, в мягких розовых одеждах, и эта, в

«О! назови меня прекрасной, а не бледной» —

ну, почти бледной одежде, самом апогее деликатности: малейшая мысль о розовом цвете — единственное, что мешает назвать ее лилейно-белой. Я вспоминаю о тебе, о друг, названный в честь цветка! Видение прелести! которое за несколько незабываемых дней превратило в оазис мою жизнь в Сахаре. Теперь я добрался до пруда — моего озера Джордж! Сегодня утром здесь свежо и ветрено после вчерашнего грозового ливня, и подражающие волны нетерпеливо разбиваются о камень «досюда-ты-дойдешь». Я не могу винить их за то, что они мчатся по этой зеленой лужайке, чтобы подарить утренний поцелуй краснеющим «Незабудкам» и просто сказать им: «Помни обо мне!»

Да; у меня осталось несколько крох времени, чтобы посидеть в деревенской беседке и бросить один прощальный взгляд назад, чтобы я мог унести с собой картину, когда пойду на работу.

Как удачно для человека, что эти цветы — лондонцы по своим привычкам и проводят август в городе! Я могу посещать их приемы ежедневно, если захочу; они всегда дома для самых бедных, самых немодных; они не ведут «книгу посещений» в своем холле.

Слушайте! колокол бьет семь часов. «Стук в ворота» моей сказочной страны; он предупреждает меня, что я должен быть на пути к Вашингтон-стрит, чтобы заработать на хлеб.

Bien! мой первый прием пищи сегодня был удовлетворительным. Небеса послали мне всякую манну на завтрак — а на обед? банан. Да; по пути «в центр» я буду проходить мимо здания Студии, где живут Б.; я куплю один из них, но также украду — много взглядов на гамбургский виноград, эти самые персиковые из персиков, бомбастическую ежевику и, о Помона! такие груши.

Я спасен! кошелек не пострадал, только бананизирован. Я добираюсь до Уинтер-стрит, где должен повернуться спиной к обычным удовольствиям бостонской жизни — но все же один взгляд на эту соблазнительную витрину углового магазина, которая, по сути, почти вся состоит из стекла. Цветы там, конечно, — цветы с января по январь; любой бедный дьявол может иметь временную оранжерею у этой витрины, «все даром»; я должен был бы платить ежегодный налог за удовольствие, которое я краду таким образом. Женщина, которая носит мой портмоне, позволяет мне открывать его только для «предметов первой необходимости» жизни: роскошь винограда из теплицы и цветов всегда носит для меня этот роковой ярлык: «Не тронь, не пробуй». Хлеб и одеколон, конечно, являются первыми предметами первой необходимости; в булочках и религии я паркерит; в одеколоне я клянусь «миссис Тейлор»! Бикон-стрит, я умоляю вас не падать в обморок от этого ужасного разоблачения!

Кто такая «миссис Тейлор»? и эхо отвечает: «У нас нет ни малейшего представления!» Никто не знает ее, кроме как хвалить, где бы она ни была. С Санчо Пансой мы говорим: «Благословение человеку, который изобрел миссис Тейлор по семьдесят пять центов за — бутылку хока». Я ловлю проблеск ее длинной шеи, вытягивающейся среди роз и гераней: моя одеколонная натура не может устоять перед этим зрелищем! Я подчиняюсь зову сирены, хотя это оставит меня нищим, но с миссис Т. в моих целомудренных объятиях.

«Человек, на которого я работаю», относится ко мне по какой-то причине с «выдающимся вниманием». Хотя я иногда могу немного опоздать к назначенному часу, все в порядке; и хотя он янки, вопросов не задают! У меня все еще остается драгоценная четверть — не доллара, а времени. У меня в кошельке есть одна почтовая марка; но она оправдает визит к Лорингу! Нужно иметь книги так же, как хлеб и одеколон. О, Лоринг! какое ты учреждение! Имя, дорогое всем классам, от мадам ----, которая выходит из своей кареты, до хорошенькой продавщицы, которая всегда хочет последний — и худший — роман миссис Саутворт.

Кто, действительно, «настолько беден», чтобы не «оказать ему почтение» и не найти два цента в день, когда за эту возвышенно малую сумму можно получить компаньона для любого и каждого настроения,

«От серьезного к веселому, от живого к суровому?»

Но будет ли «Лоринг» открыт на этой ранней заре? «Открыт», действительно! его не застанешь спящим; да, открыт и так заманчив! Литературный общественный сад, такой свежий и чистый, как

«Только что умытый ливнем».

Сзади, за столом, всегда можно быть уверенным, что найдешь по крайней мере две розы, а на столе обязательно можно увидеть вазу с цветами — подношение кого-то из сотен поклонников, которые приходят к Лорингу, номинально за какой-нибудь занимательной книгой — и они всегда находят ее!

«Какую книгу вы сказали, мисс?» — спрашивает Флер де Мари. («Где она берет эти лилии и розы? Я не видела таких в саду сегодня утром. Ах! многие из дам, которые входят сюда из своих карет, также хотели бы задать мой вопрос — поскольку они, кажется, не находят их даже в Ньюпорте!) «Пожалуйста, какую книгу?» — снова спрашивают Розы.

«О!» — отвечаю я, — «я смотрел и забыл, зачем пришел; «Вне его головы» уже есть?»

Прекрасная библиотекарша, очевидно, думает, что я не в своем уме. Ах! хотел бы я быть, и вне всего своего тела; но нет! неблагодарный, что я есть, сегодня я должен быть доволен — просто быть; даже капуста должна быть счастлива в такую идеальную летнюю погоду. Т. Б. Олдрич есть — настолько, насколько он вообще должен быть; но я вспоминаю сейчас, что читал его беглую книгу на днях вечером, пока расчесывал волосы, давая им своего рода «хорошее время в целом», позволяя им немного разгуляться перед сном. Я прочитал «Финиковую пальму Пьера Антуана» целиком и мне понравилась — последняя часть очень сильно. Есть люди, которых я всегда очень рад видеть у себя, потому что чувствую себя таким «ужасно радостным», когда они уходят. Так же и чтение определенных книг компенсирует человеку удовольствие от того восхитительного ощущения, которое испытываешь, заканчивая их! Какая стопка «Отверженных», Фантина? C'est assez misérable. «Горбун» — наименее деформированный из потомства Гюго; но я читал это в прошлое воскресенье утром — нет; я имею в виду прошлый субботний вечер; ибо я ходил в церковь на Тремонт-стрит в прошлое воскресенье. Что это? выглядит так же заманчиво, как банан, и цветом не отличается от него. «Мелибей в Лондоне», летом, тоже: хорошо! я возьму это, оно будет «помогать» банану за моим обедом. Я выбегаю из этого «маленького рая», бормоча при уходе: «Лоринг, живи вечно!»

Леди Макбет, несомненно, намекала на вас, когда говорила:

«Мы потерпим неудачу? нет такого слова, как неудача!»

Я полагаю, Макбеты, и, по сути, все, кроме Лоринга, потерпели неудачу во время военных действий. Макклеллан, конечно, потерпел — не преуспел.

Полиция (эти джентльмены элегантного досуга) даже не подозревает, сколько я украл и какие сокровища я уношу до девяти часов утра! Все великолепие раннего утра — мое; они позолотят тускло-серый цвет моих рабочих часов. Какой запас ароматов, украденных из сада! они подсластят «деловой воздух» Вашингтон-стрит. Сверкающие брызги фонтана окропят пыльную дорогу к «магазину».

Я еще не рассказал вам о поцелуях, взятых — не у Феры, а с вишнево-спелых губ двух прекрасных детей, с которыми я сблизился в саду у пруда; они «пускали» там свои игрушечные лодочки. Я почти хотел

«Снова стать мальчиком»,

и иметь лодку, чтобы пускать ее! У этих детей была такая храбрая и надменная красота, и, поскольку их одежда была из пурпура и тонкого льна, я предположил, что их фамилия должна быть Беркли или Кларендон, но был огорчен, узнав от простодушных милашек, что это Маггинс! Однако их поцелуи были безупречны, каким бы ни было их происхождение.

Но какая «куча» Красоты, которую я украл во время своей обратной прогулки по аллее Бикон-стрит! Неудивительно, что эти великолепные вязы влюблены друг в друга и обнимаются над головами людей! Когда я получу свое состояние, я намерен рано на следующее утро, перед завтраком, сделать первое использование своих «средств», купив дом мистера Джорджа Тикнора. (Конечно, он не будет возражать.) Я буду тогда смеяться над княжествами и властями Милл-Дам, когда буду смотреть из окон своей библиотеки вниз по той длинной аллее благородных деревьев. Приходите ко мне, когда я там устроюсь! Вас ждет теплый прием зимой и прохладный летом. А теперь прощай, кем бы ты ни был, кто любезно дошел со мной до двери — моего «места работы». Я не буду просить вас войти туда. Я могу пережить день: невидимые спутники идут со мной, чтобы успокоить и подбодрить; так что не жалейте меня, что я тот, кто я есть — «никто», живущий «нигде». Вы видели, что Ангел Красоты не гнушается появляться на моем скромном пути — и иногда парит так близко, что я почти могу коснуться ее крыльев!

И так, с Богом! Маленькие радости для вас — великие радости для меня. Есть те, кто выше вас, «короли, принцы и великие императоры», для которых ваши роскошь и знаки отличия казались бы такими же маленькими, как мои для вас. Когда вы прекрасны, вы украшаете мою улицу; когда вы непривлекательны, я — прохожу мимо. Bon jour la compagnie!

ПЛЮЩ.

«Спи, а я обвиваю тебя своими руками.
Феи, прочь, и будьте во все стороны прочь.
Так жимолость, сладкая каприфоль,
Нежно обвивает, — так женский Плющ
Окольцовывает корявые пальцы вяза.
О, как я люблю тебя; как я обожаю тебя!»
Сон в летнюю ночь, акт IV, сцена 1.

«Носителей тирса (обвитого плющом) много, но вакханок мало». — Орфическое изречение.

Если среди растений Роза безошибочно женственна из-за нежного цвета своего цветка, то Плющ не менее женственен из-за нежного чувства привязанности, выраженного всей его формой и жизнью. В своем бесконечном множестве поэтических символов Природа не дала нам ничего столь изысканно типичного для всего лучшего в женщине, как то, что можно найти в грациозных изгибах и твердой силе этой лозы. В юности и красоте она цепляется за дерево-мужа или родительскую стену для поддержки и, подобно жене или дочери, скрывает недостатки и придает поддержке более мягкую тень и контур, без чего она сама никогда не поднялась бы к свету и жизни. Время идет. Дуб стареет, стена разрушается молнией; но Плющ, теперь сильный и твердый, укрывает ветви или скрепляет шаткие стены с большей заботой, чем прежде, и покрывает распад и трещины свежей заботой — с помощью молодых дочерей-лоз.

Это сравнение приходило на ум поэтам во всех странах, во все века. В старом китайском стихотворении (Jolowicz, der Poetische Orient, s. 7) нам говорят, что «на юге живет дерево, Плющ Ко цепляется и обвивается вокруг него, принося величайшие радости и счастье в избытке». Благодаря этому естественному и наиболее очевидному сходству древние греки заставляли священника в храме преподносить брачной паре при входе веточку Плюща, «как символическое пожелание, чтобы их любовь, подобно ему, могла всегда оставаться свежей». Это была прекрасная мысль, и она не была упущена из виду в церковной и архитектурной символике средних веков. «Это, — говорит Фридрих (Symbolik und Mythologie der Natur, § 103), — как вечнозеленое растение, тип жизни, любви и брака». Поэтому с истиной и уместностью современные цветочные лексиконы приводят vitis hedera, или Плющ, как выражение «Женской привязанности — я нашла одно верное сердце».

Как и все растения, или, по сути, все природные объекты, известные древним, Плющ был предметом мифа или религиозной аллегории, и при исследовании этого мифа мы обнаруживаем себя в лабиринте странной тайны. Обычные труды по мифологии, действительно, информируют читателя, что это было растение, священное для Вакха, бога вина, потому что, как утверждает Лаудон, «это вино найдено в Нисе, предполагаемом месте рождения Вакха, и ни в какой другой части Индии». «Рассказывают, — продолжает он, — что когда армия Александра после завоевания Вавилона прибыла к этой горе и нашла ее покрытой лавром и Плющом, они были настолько охвачены радостью (особенно когда узнали последнее растение, которое является уроженцем Фив), что вырвали Плющ с корнем и, обвив им свои головы, разразились гимнами Вакху и молитвами за свою родную страну».

Но есть более глубокое значение у Плюща, точно так же, как есть более глубокая и торжественная тайна и мощь вокруг первобытного Вакха. Для нас он — лишь бог вина, но для древних Посвященных в оргии и мистерии он был — как и каждый из богов в свою очередь — центральным божеством, владыкой света и дарителем жизни. Ибо, как было кратко сказано в духе пантеистической абстракции: «Ничего нельзя вообразить, что не было бы образом Бога»; так невозможно было представить божество, которое не было бы в себе всеми другими божествами. Таким образом, мы обнаруживаем, что Вакх был мужчиной, женщиной и в то же время абсолютным ОДНИМ без учета пола; или, другими словами, он был древней троицей.

«Tibi enim inconsumpta juventus. Tu puer æternus, tu formosissimus alto Conspiceris cœlo, tibi, cum sine cornibus adstas Virgineum caput est». Овидий, Метаморфозы, кн. 4.

Ибо, поскольку великая тайна всей религии, или всего бытия, есть жизнь, а жизнь, подобно крови, наиболее точно олицетворяется возрождающим и вдохновляющим вином, неудивительно, что обновленная сила, порождение и рождение должны были собираться вокруг воплощения виноградной лозы, а кубок — стать священнейшим из символов. Подобно ковчегу, сундуку или ларцу, яйцу и тысяче других вмещающих или содержащих предметов, кубок представлялся древним Посвященным как лоно или как земля, принимающая и дарующая жизнь. Именно в этом духе Нонн в пятом веке написал «Деяния Диониса», обширную поэму о Вакхе в сорока восьми книгах; «великолепное собрание эмблематических легенд Египта», в котором современная критика обнаружила творческое величие, прекрасную дикость фантазии и романтический дух, не сочетавшиеся ни в одной другой поэме античности.

Таким образом, Вакх был владыкой жизни, причем в самом живом, реальном смысле — в смысле опьянения, острого волнующего удовольствия, дикого восторга и стремительно несущейся радости. Считалось, что он даровал людям виноград и вино, но для Посвященных в таинства и оргии существовало вино более высокое и опьяняющее, чем виноградное — вино дикого вдохновения, черпаемое из острейшего наслаждения красотой, природой, знанием и любовью. Опьяненные этим вином души, менады и вакханки устремлялись в глухие леса, среди скал, к безмолвным озерам и уединенным ручьям и в исступленной радости, ослепленные страстью, взывали к Великому Родителю или выкрикивали славословия: «Вакх, Эвое, Вакх!»

«Затем зазвучала песнь вакхических женщин: вся толпа косматых сатиров выла мистическим голосом, предваряя фригийскую музыку ночных оргий. Земля вокруг них смеялась; скалы откликались эхом; крики ликующей радости доносились от наяд, и речные нимфы посылали отголоски со своих водоворотов, текущих в тишине; и под скалами распевали сицилийские песни, подобные сладким прелюдиям, которые, проходя сквозь поющие горла сирен, были подобны самой музыкальной капле меда с их уст». Нонн.

Для всей этой дикой радости, всего этого изысканного союза всех удовольствий, известных человеку, будь то безумные объятия страстных нимф, питье вина, вкушение свежих медовых сот, дикие танцы под зелеными листьями, пиршества или песни, Вакх был центром, а Кубок — символом. И этот кубок — абсолютно женский тип, иона, образующая ядро столь великого и любопытного семейства слов в индогерманских и семитских языках, — по легенде, был сделан из древесины плюща. Пусть читатель помнит об этой двойственной природе Вакха; он обнаружит, что она вновь встречается в мифе о плюще. «Мы должны, — говорит Крейцер («Символика и мифология древних народов»), — думать обо ВСЕМ, если не хотим видеть вакхических гениев в их таинственных обрядах с односторонней точки зрения. Не только сам Вакх, но и его спутники мужского и женского пола должны, подобно своему владыке на земле, представать в различных формах. Ибо таинства любили античное, исполненное смысла, т. е. то, что обладает подлинной символической полнотой и дает обильную пищу для размышлений». И далее: «Было бы очень странно, если бы Мужчина-Женщина также не появился в этом таинственном ряду форм. По своему происхождению Вакх — индийский бог, а для индусов мир был двуполым». Таким образом, мы находим в плюще, как его священном растении, любопытный и прекрасный символ, в чьих вьющихся объятиях древний Восток и Запад связаны воедино.

Если кубок из плюща олицетворял женскую природу, то и листья этого растения были эмблемой принимающего пола. Тирс, отличительный предмет, который несли почитатели Вакха, был фаллическим или мужским символом, характерная часть которого была обвита и утопала в листьях плюща, что означало союз полов. Любопытно наблюдать, что это отношение к плющу как к характерному признаку женского начала проникло к друидам и было передано ими христианским и рождественским обрядам средних веков. В них мы всегда находим, что колючий падуб называют мужским, а плющ — женским. В «Журнале джентльмена» за 1779 год корреспондент описывает церемонию, которая до сих пор сохраняется в некоторых частях Англии. «Девочки от пяти-шести до восемнадцати лет собирались толпой, сжигая нелепое чучело, которое они называли «мальчик-падуб» и которое они украли у мальчиков; в то время как в другой части деревни мальчики сжигали то, что они называли «девочка-плющ», которую они украли у девочек. Церемония каждого сожжения сопровождалась криками «ура» и другими возгласами, согласно принятому обычаю во всех подобных случаях» [1].

Во всех легендах о богах существует лишь одно предание; лишь одно решение, хотя загадок тысячи; и миф о плюще — лишь повторение мифа о Вакхе и всех бессмертных: бесконечная аллегория рождения и смерти, мужского и женского, зимы и весны. Киссос — греческое слово, означающее плющ, — был молодым фавном, любимцем Вакха, который сопровождал бога Кубка и жизни во всех его странных приключениях. Опьяненный вином, Киссос однажды на оргии танцевал до тех пор, пока не упал замертво. Тогда его владыка, горько скорбя, поднял любимое тело на руки и, превратив его в плющ, сплел из него венок вокруг своего чела. Это старая история о смерти и возрождении.

Но мы, конечно, можем ожидать найти женское божество или полубогиню, чье имя включает тот же корень, что и Киссос, — и она появляется в Кисеиде, одной из нимф, которой Вакх отдал младенца Вакха на воспитание. В награду за это Вакх поместил ее среди звезд — в созвездии плачущих Гиад, — чтобы она могла обрести место на небесах. По поводу чего мы можем процитировать слова причудливого старого иезуита Гальтруция, который говорит, что «Вакх воспитывался нимфами, что учит нас тому, что мы должны смешивать воду с нашим вином» [2].

Мы также находим, что Кисея была в Эпидавре одним из имен Минервы. Несмотря на кажущееся различие между диким богом вина и богиней спокойной мудрости, в таинствах все же учили, что они имеют сходство в более чем одной низшей форме и, конечно, тождественность в своей высшей. «Храм Вакха, — говорит Гальтруций, — находился рядом с храмом Минервы, чтобы выразить, насколько полезно вино для оживления духа и развития нашей способности к изобретательности» [3]. В более древнем поклонении Минерва была едина с Венерой, Дианой, Прозерпиной — при этом порождающее женское начало любви и красоты, конечно, преобладало. «В этом единстве или тождестве варварских божеств, — говорит Крейцер («Символика», часть IV), — (выражаясь по-гречески), мы должны, однако, искать источник того разнообразия, которое сделало греков столь богатыми богами; и то, что в Элладе было разделено на множество частей, у «варваров» оставалось единым и неделимым. Поэтому, чем древнее могло быть греческое местное поклонение, тем больше оно в этом походило на варварское. * * Так мы действительно узнали в Аргосе, Лаконии, Додоне и Сицилии, * * что Прозерпина была одной и той же с Венерой и Дианой, и тождество с Минервой также может быть доказано». За доказательством я отсылаю читателя к его труду. С Венерой, однако, у Вакха были любовные связи, в результате которых родился Приап. Несомненно, что плющ (Киссос) встречается как в мужских, так и в женских именах.

Но так как плющ образовывал кубок (киссубий), в который входила жизнь и из которого она выпивалась как вино, так и из его древесины был сделан священный ларец (киста), в котором в дионисийских таинствах та же тайна сохранялась под видом змея, в то время как в элевсинских он скрывал грозный гранат, который вкусила Персефона. Ибо все они были одним и тем же: это вино, змей и гранат — символ жизни и знания, человеческого рождения и человеческого интеллекта, мирового порождения и вечной мудрости. Плод, который вкусил Адам, хлеб и вино святой вечери таинств всех земель во все времена, гранат, чьи семена, однажды вкушенные, удерживали душу в иной жизни за пределами смерти, — все они имеют одно значение, и это значение заключалось в бесконечном возрождении, бесконечном порождении, обновлении природы, а вместе с этим — в знании великой тайны, которая освобождает душу. «Eritis sicut Deus».

Немалая честь для одного растения — предоставить венок для Вакха, древесину для его кубка, символизирующего человеческое тело, содержащее его жизненную кровь, и материал для ларца великих таинств, означающего также тело и мир. Я думаю, однако, что его филологический корень также может быть найден в греческом существительном «кисса» и глаголе «киссао», подразумевающем странную и чрезмерную страстную тоску. Такая тоска была бы очень к лицу вакханкам, диким детям желания и Природы. Именно тоска или желание ведут к обновлению жизни, составляют любовь, вспыхивают подобно огню и свету сквозь прекрасное, изливают вино, преломляют хлеб, заставляют расцветать розовый румянец, а нимф — взывать среди гор: «Эвое Вакх!»

Переходя от языческих таинств к более низким и буквальным формам, плющ сохранил два значения. Он уже был лозой жизни, и ранние христиане клали его в гробы своих усопших как эмблему новой жизни во Христе [4]. Он свисал с конечностей обнаженных нимф, корчившихся в страстных оргиях, как тип жизненной силы, обновленной удовольствием, — теперь же его в рождественское время вплетали в причудливые колонны и украшенные узорами готические окна и арки как знак — они не знали точно чего, — но догадывались, вполне естественно и справедливо, что он, как вечнозеленое зимнее растение, символизирует воскресение. И они воспевали его хвалу во многих славных колядках:

Плющ — главный из деревьев, Veni coronaberis. Он самый достойный в городе, — Кто говорит иное, тот ошибается; Достоин он носить корону; Veni coronaberis. Плющ мягок и кроток в речи, Против всякой беды он приносит блаженство; Счастлив тот, кто может его достичь: Veni coronaberis. Плющ зелен, яркого цвета, Он главный из всех деревьев; И то, что я докажу, будет сейчас верно: Veni coronaberis. Плющ, он приносит черные ягоды; Да дарует Бог всем нам свое блаженство, Ибо тогда у нас не будет недостатка ни в чем: Veni coronaberis.

Очень причудлив следующий фрагмент:

Падуб и Плющ устроили великий спор, Кто должен иметь власть В землях, куда они идут. Тогда сказал Падуб: «Я свиреп и весел, Я буду иметь власть В землях, куда мы идем». Тогда сказал Плющ: «Я громок и горд, И я буду иметь власть В землях, куда мы идем». Тогда сказал Падуб и преклонил колено: «Молю тебя, нежный Плющ, Не чини мне зла В землях, куда мы идем». Старинная рождественская колядка.

«Хорошее вино не нуждается в рекламе», — гласит старая пословица; но известно ли, что «реклама» (bush), о которой идет речь и которая использовалась как знак для вина, была пучком плюща? Обычай перешел из Греции в Италию, из Италии в Германию и так далее на запад. Совсем иное — это использование вечнозеленой лозы в тавернах, нежели украшение церквей: первое означает лишь приглашение выпить, в то время как второе напоминает верующему, что, как плющ живет сквозь лютую зиму, так и наши души пребудут сквозь холодную смерть и будут жить вновь во Христе, подобно тому как Он прошел через могилу, чтобы жить в «вечном цветении». И все же для тех, кто освоил легенду о Вакхе, нет абсолютной разницы между ними, если изучать их в отношении к их происхождению. Стоит отметить, что среди древних преобладало впечатление, что плющ — это растение радости, торжествующей силы и жизни, точно так же, как Вакх был владыкой радости. И в более поздние времена, долго после того, как связь с добродушным Вакхом была забыта, плющ в народных песнях и легендах, причудливых обычаях и праздничных обрядах все еще по какой-то необъяснимой ассоциации всегда казался толпе сладким и нежным, благородным и дорогим. Именно такое чувство любви, происходящее от старых традиций и старых культов, давно забытых, делает аиста, домового сверчка, малиновку, стрекозу и ласточку столь дорогими детям и взрослым во многих частях Европы. Роза исчезла, но аромат все еще задерживается на старых страницах рукописи. И читатель, который поймет это, может также понять нежную привязанность к плющу, выраженную в старых рождественских колядках, которые я процитировал и которые без такого понимания кажутся довольно абсурдными; в то время как с ним они кажутся поистине прекрасными и трогательными.

Как символ радостной веры, плющ, по-видимому, был особенно отвратителен евреям, чей суровый монотеизм допускал мало атрибутов Божества, кроме атрибутов огромной силы, возмездия и мрака. Так мы находим (Маккавеи, книга II, гл. 6, ст. 7), что ими считалось ужасным, что «в день рождения царя каждый месяц их принуждали под горьким давлением вкушать жертвы; и когда справлялся праздник Вакха, иудеев принуждали идти в процессии к Вакху, неся плющ». Неприязнь к этой эмблеме языческой радости, по-видимому, сохранялась у них через все изменения веры — факт, по-видимому, хорошо известный Птолемею Филопатору, царю Египта, который приказал, чтобы все иудейские ренегаты, отрекшиеся от своей религии, были заклеймены листом плюща.

Когда читатель, который может интересоваться архитектурой средних веков, встречает в ее узорах, как он часто должен, лист плюща, пусть он вспомнит, что здесь находится символ, который не бездумно использовался вольными каменщиками, редко упускавшими возможность выдвинуть свое восточное по происхождению знание о Природе. Фактически, вся масса и совокупность средневековых архитектурных эмблем представляет не что иное, как протест Природы и жизни, независимости и интеллекта, знания и радости против мрачной тюрьмы формы и тирании, которая держала Истину в цепях. Каменный лист плюща, вырезанный на капителях старых соборов, был столь же оживляющим символом для сердца Посвященного, как и живой плющ на стенах снаружи, зеленый и прекрасный среди зимнего снега. Немецкий писатель (Штиглиц, «Археология архитектуры греков и римлян», Веймар, 1801, часть I, § 268) справедливо предположил, что отношение плюща к Вакху, вероятно, было причиной того, почему он так часто вводился греками в архитектурные украшения их храмов; очень естественное предположение, если вспомнить, что в ранней вере, даже в Индии, существовало твердое убеждение, что там, где находили плющ, буквально присутствовал бог. Тот же смелый дух традиции, который принес в самое лоно церкви столько добродушной, скрытой ереси и языческой дерзости, сохранил плющ живым — ибо Природа и Истина будут жить, и у человека будут свои ангелы-хранители, которые будут надеяться за него и за рассвет, хотя он погребен в глубочайшей ночи и потерян среди ужасных снов и кошмарных инкубов. Французский писатель по средневековому искусству [5] заявил, что можно было бы написать превосходную работу о листве христианской архитектуры, но сожалеет, что отношения используемых листьев — или, фактически, закон, направляющий их использование, — остаются непостижимыми. Пусть их изучат в соответствии с их символическим и античным значением, и они покажутся ясными, как разборчивые буквы; и для тех, кто умеет их читать, мрачные готические громады будут излучать странный и прекрасный свет — сочувственный свет родственных душ, давно ушедших, но которые не исчезли, прежде чем не выдохнули тем, кто должен был прийти после них, в листе или ином знаке, свою ненависть к тирану и свою непоколебимую убежденность в Великой Истине. Да благословит их Бог! Я часами изучал их торжественные символы — каждый из них был криком о свободе и молитвой о свете; и когда я думал о мраке, жестокости и дьявольщине гнусного века, который давил на них, я удивлялся, что они, зная то, что знали, могли жить — да, жить, петь и вдохнуть душу в искусство. И, понимая их в духе и истине, каждый вырезанный ими лист плюща казался всем Прометеем, скованным и освобожденным — да, всеми поэмами истины, всеми мифами, всей религией.

И поскольку это лист жизни, он по самому этому факту является и листом смерти; ибо смерть — это лишь вода жизни. И в этом смысле мы находим редкую красоту в стихотворении миссис Хеманс, хотя она увидела его истину не сквозь тусклое стекло традиции, а через прямое общение с Природой.

О, ПЛЮЩ.

НАПИСАНО ПО ПОВОДУ ПОЛУЧЕНИЯ ЛИСТА, СОРВАННОГО В ЗАМКЕ РЕЙНФЕЛЬС.

О! как могла фантазия увенчать тобой, В древние дни, бога вина, И повелеть тебе быть на пиру, Спутником виноградной лозы? Твой дом, дикое растение, там, где каждый звук Веселья давно умолк; Где ноты песни когда-то гремели вокруг, Но теперь их больше не слышно. Римлянин, на своих полях сражений, Где короли склонялись перед его орлами, Обвивал тебя, с ликующими песнями, Вокруг шатра победителя; И все же там, хотя свежи в глянцевой зелени, Торжественно могли волноваться твои ветви — Ты больше любишь безмолвную сцену Вокруг могилы победителя. Где спят сыны ушедших веков, Барды и герои прошлого, Где сквозь залы ушедшей славы, Ропщет зимний ветер; Где годы спешат стереть Каждую запись о великом и прекрасном — Ты, в своей уединенной грации, Венок гробницы! находишься там. О! многие храмы, некогда возвышенные Под синим итальянским небом, Не имеют ничего от красоты, оставленной временем, Кроме твоего дикого гобелена. И, воздвигнутый среди скал и облаков, твой удел — Волноваться там, где когда-то развевались знамена, Над башнями, венчающими благородный Рейн, Вдоль его скалистого берега. Высоко с полей воздуха смотрят вниз Те орлиные гнезда исчезнувшей расы, Дома могучих, чья слава Прошла и не оставила следа. Но ты там — твоя листва ярка, Неизменная, может бросить вызов горной буре — Ты, что взойдешь на высочайшую вершину, И украсишь скромнейшую могилу. Дышащие формы из паросского камня, Что встают вокруг мраморных залов величия; Яркие оттенки, брошенные живописью Богато на пылающие стены; Акант на коринфских храмах, В скульптурной красоте, волнующейся прекрасно — Все это погибло — и что остается? — Ты, ты один находишься там. Все остается по-прежнему — куда бы мы ни ступили, Мы видим обломки человеческой власти, Чудо всех ушедших веков, Оставленное тлену и тебе. И пусть человек по-прежнему возводит свои постройки, Августейшие в красоте, грации и силе, — Дни проходят, ты, «Плющ, никогда не вянущий» [6], И все в конце концов принадлежит тебе.

Существовало странное старое поверье, что листья плюща, носимые в виде гирлянды, предотвращают опьянение, что вино было менее возбуждающим, когда его пили из кубка из его древесины, и что эти кубки в конечном итоге обладали удивительным свойством отделять воду от вина путем фильтрации, когда они были смешаны — или, как выразился Мизальд Монлюсиан в своих восхитительно абсурдных «Столетиях» [7]: «кубок из плюща, называемый cissybius, особенно подходит для пиров по двум причинам: во-первых, потому что плющ, как говорят, изгоняет пьянство; и во-вторых, потому что с его помощью обнаруживаются мошенничества владельцев таверн, которые смешивают вино с водой». Стоит отметить в связи с этим, что, согласно Лаудону («Arboretum et Fruticetum Brittanicum», гл. 59), древесина плюща, когда она свежесрезанная, действительно полезна в качестве фильтра, хотя крайне маловероятно, что с ее помощью можно осуществить что-то вроде полного анализа смешанных воды и вина.

Литературному критику, если он не знает этого факта, может быть интересно узнать, что золотисто-ягодный плющ — который носил Аполлон, прежде чем принял дафнийский лавр, — это растение, посвященное его призванию. Свидетельствует Поуп:

«Бессмертный Вида, на чьем челе Поэтов лавры и критиков плющ растут».

Возможно, это дано критикам, чтобы напомнить им, что они должны быть любезно укрывающими и тепло защищающими бедных поэтов и других, кого может сильно ободрить немного доброты. Ибо существует старая легенда, что друиды украшали жилища плющом и падубом зимой, «чтобы лесные духи могли посещать их и оставаться нетронутыми морозом и холодными ветрами, пока более мягкий сезон не обновит листву их любимых обителей». (Д-р Чендлер, «Путешествия по Греции».) Подумайте об этом, когда будете макать перья для нападок!

Стоит отметить, что в двух или трех «Сонниках» плющ указан как указывающий на «долголетнее здоровье и новые дружеские отношения» — объяснение, вполне соответствующее его древнему символизму и еще более его самому буквальному и очевидному значению привязанности. Этот последний смысл дал поэту и художнику много прекрасных фигур и образов. «Ничто, — говорит Сен-Пьер в своих «Исследованиях природы», — не может отделить плющ от дерева, которое он однажды обнял: он одевает его своими собственными листьями в то ненастное время, когда его темные ветви покрыты инеем. Верный спутник его судьбы, он падает, когда дерево срублено: сама смерть не ослабляет его хватку; и он продолжает украшать своей зеленью сухой ствол, который когда-то поддерживал его».

А о золотисто-ягодном плюще Спенсер поет:

«Среди прочих рос карабкающийся плющ, Сплетая свои распутные руки с цепкой хваткой, Чтобы тополь случайно не пожалел О ударах брата, чьи ветви она обвивает Своими гибкими прутьями, пока они не осмотрят вершину И не раскрасят бледной зеленью ее золотые почки».

Мадам де Жанлис рассказывает нам о верном друге, который цеплялся за падшего государственного деятеля в горе и радости и последовал за ним в изгнание, что он принял в качестве «девиза» упавшее дубовое дерево, густо обвитое плющом, с девизом: «Его падение не может освободить меня от него». «Эмблема» позднего средневековья выражает неумирающую супружескую любовь подобным образом, упавшим деревом, обвитым плющом, под которым находится надпись на испанском: «Se no la vida porque la muerte». (Радовиц, «Собрание сочинений».) Не самая редкая печать дает нам плющ с девизом: «Я умираю там, где привязываюсь»; в то время как другая с упавшими деревьями, обвитыми плющом, провозглашает, что «Даже руины не могут разлучить нас».

Плющ — это значок клана Гордон и всех, кто носит это имя. В заключение, чтобы мои читатели не возразили, что тема, хотя и в высшей степени наводящая на размышления, была рассмотрена совершенно без шуток, я приведу причудливую остроту, шокирующе разрушительную для только что процитированного чувства:

«Женщина, — сказал влюбленный юноша, — подобна плющу: чем больше ты разорен, тем крепче она цепляется за тебя».

«И чем крепче она цепляется за тебя, тем скорее ты разорен», — ответил старый циник-холостяк.

Бедный человек! Он никогда не осознавал правды французской поговорки, что для того, чтобы наслаждаться жизнью, нет ничего лучше, чем быть немного разоренным.

СНОСКИ:

[1] «Новые курьезы литературы и Книга месяцев». Джордж Соун, бакалавр искусств. Лондон, 1849, том I, стр. 57.

[2] «Поэтическая история». П. Гальтруций. Лондон, 1678.

[3] Гальтруций, гл. 7.

[4] «Hedera quo que vel laurus et hujusmodi, quæ semper servant virorem, in sarcophago corpori substernantur, ad significandum, quod qui moriuntur in Christo, vivere non desinant; nam licet mundo moriantur secundum corpus, tamen secundum animam vivunt et reviviscunt in Deo». — Дюран, «Ration. Div. Offic.», кн. VII, гл. 35.

[5] Берти, «Словарь архитектуры средних веков». Париж, 1845.

[6]

«Ye myrtles brown, and ivy never sere». Мильтон, «Лицидас».

[7] «Poculum ex hedera, cissybium dictum, ratione duplici conviviis summè est accomodum: imprimis, quod hedera vini temulantiam, arcere fertur: deinde quod cauponum fraudes, qui vinum aqua miscent, eo poculo deprehenduntur». — «Memorabilium, Utilium ac Jucundorum Centuriæ Novem, &c.». Париж, 1566.

НЕУДАЧИ МИСС ХОББС.

«Новые красавицы вытесняют ее со сцены; Она дрожит при приближении старости; И вздрагивает, глядя на изменившееся лицо, Которое морщится на нее в зеркале». Трамбулл, «Прогресс скуки».

ГЛАВА I.

Энн Харриет Хоббс излечивалась от своей молодости. «Она шла назад», как говорят французы о людях, когда Время бежит вперед, а их самих Время подгоняет немного слишком быстро. Все дамы говорили так о ней; все джентльмены говорили так; и, что хуже всего, даже зеркало делало подобные отражения — с той лишь разницей, что дамы и джентльмены говорили это у нее за спиной, а зеркало выражало это прямо ей в лицо. Одна за другой ее сестры и подруги созревали и были сорваны восхищенной толпой, но Энн Харриет оставалась нетронутой. Никто даже не ущипнул ее, чтобы проверить, хороша ли она. И, наконец, когда толпа быстро проходила мимо, она пришла к твердому убеждению, что должна сама броситься кому-нибудь в руки, иначе она останется увядать в одиночестве на родовом древе.

Энн Харриет, подобно некоторым патентованным лекарствам, была неплоха на вкус. Правда, дети не плакали по ней, как по знаменитым леденцам от кашля старых времен; но дело было в том, что в Пионитауне большинство людей были гомеопатами и предпочитали малые дозы; поэтому Энн Харриет, которая, по общему мнению, весила триста один фунт — vires acquirit eundo — была слишком большой дозой для любого джентльмена гомеопатического толка. Возможно, если бы Энн Харриет можно было разделить на сестер-близнецов весом около ста пятидесяти фунтов каждая, ее шансы на замужество значительно возросли бы; ибо как бы то ни было в прошлые годы, это объединение двух томов в один совсем не популярно в нынешнее двенадцатеричное время.

Дела в Пионитауне тоже шли вяло, и мужчины не могли позволить себе жениться на жене, которой потребовалось бы двадцать пять ярдов ткани на платье, когда они могли получить ту, которую можно было покрыть десятью ярдами.

Приближался двадцать шестой день рождения мисс Хоббс. Она видела его в туманной дали и слишком хорошо знала, что двадцать седьмой готов последовать за ним; и что Время ступало тяжелее, чем раньше — неуклюжий малый; ибо, какой бы «красивой» она ни была, она видела следы его ног на своем лице.

У Энн Харриет был дядя, проживающий в Бостоне, которого она никогда не видела, но о котором часто слышала лестные отзывы от своей матери, чьим единственным братом он был. Поэтому Энн решила, что напишет своему дяде Фарнсворту и спросит его, будет ли ему приятно, если она навестит его на несколько недель.

Ее письмо встретило сердечный отклик у старого джентльмена, который выразил себя «весьма польщенным перспективой» увидеть дочь своей сестры; назначил день ее приезда и сказал, что Грегори, его сын, встретит ее на железнодорожной станции в Бостоне, когда прибудет поезд.

Энн Харриет никогда не была в Бостоне, и мысли о путешествии туда воодушевляли ее «до крайности». Ее гардероб был обновлен; была куплена совершенно новая шляпка; и так как весь Пионитаун был проинформирован, что его лишат ее присутствия на несколько недель, «молельный дом» был, конечно, заполнен в следующее воскресенье, чтобы послушать, как пастор Балджер проповедует об этом; ибо он был одним из новомодных священников, которые считали Библию изношенной книгой и обычно проповедовали по газетному тексту или последней захватывающей новости. Увы! они были разочарованы; ибо проповедь была о выставке младенцев Барнума.

Наступил назначенный день, и Энн Харриет заплатила Сету Булларду, мальчику мясника, четверть доллара, чтобы он «доставил» ее и ее багаж на станцию Йеллоуфилд, где она должна была сесть на поезд до Бостона. В руке она несла ревеневый пирог, аккуратно перевязанный экземпляром «Пионитаун Клэрион», который предназначался в подарок ее тете Фарнсворт. Это был пирог, который она испекла своими руками и который получил бы приз за размер на любой сельскохозяйственной выставке.

Спросив у машиниста, тормозного кондуктора и проводника, какой вагон они считают самым безопасным, и получив от каждого разный ответ, она наконец устроилась в третьем вагоне от паровоза. Открыв окно, она обратила внимание на аккуратную жестяную табличку, на которой было написано: «Остерегайтесь карманников!»

«Ну, это любезно, — сказала она, — предупредить людей. Я совсем забыла о карманниках. Я бы очень хотела увидеть кого-нибудь из них и обязательно буду остерегаться».

Она соответственно высунула голову и шею из окна вагона и пристально посмотрела на прохожих. Пока она занималась этой детективной службой, был дан сигнал, и вагоны тронулись, когда мисс Хоббс, решив, что нет нужды продолжать наблюдение, вернулась внутрь и была удивлена, обнаружив рядом с собой симпатичного молодого человека. На нем была тяжелая желтая цепочка для часов, желтые лайковые перчатки и соответствующие усы, лакированные ботинки, галстук с рисунком «попугай» и блестящая булавка. Энн Харриет была в восторге от такого спутника; и ее желание, чтобы он вступил в разговор, вскоре было удовлетворено.

«Далеко едете?» — спросил «городской парень».

«Да, сэр; я еду к своему дяде в Бостон», — ответила Энн Харриет.

«В отпуск, полагаю?» — продолжал обладатель желтых перчаток.

[«Как восхитительно! — подумала мисс Хоббс. — Он принимает меня за ученицу пансиона».]

«На несколько недель», — ответила она с мягкой улыбкой и опустила вуаль из черного кружева, чтобы улучшить свой действительно прекрасный цвет лица, зная, как и Шекспир, что

«Красота, однажды поврежденная, теряется навсегда, Несмотря на лекарства, краски, старания и затраты».

«Не мисс ли это Хоббс из Пионитауна?» — внезапно спросил владелец лакированных ботинок после нескольких минут разговора.

«Ой! да; откуда вы узнали?» — был ответ Энн Харриет.

«О, у меня был друг, который ходил в академию в Пионитауне, и он всегда держал меня в курсе насчет хорошеньких девушек; и он так часто говорил о вас, что я знал, что это должна быть мисс Хоббс», — был лестный ответ.

«Как странно! — подумала Энн Харриет. — Что ж, это доказывает, что я не совсем обойдена вниманием молодыми людьми моей родной деревни». Она не помнила, что у нее была маленькая сумочка, на которой незнакомец прочитал: «Энн Харриет Хоббс, Пионитаун».

В это время в вагон вошел мальчик с запасом ледяной воды для жаждущих пассажиров. Подавая стакан мисс Хоббс, он пролил часть на пол.

«Какая расточительность!» — заметил он.

Энн Харриет покраснела до глубокого багрового цвета — толстые люди всегда чувствительны — и с важным, толстым, торжественным видом сказала:

«Я думаю, вы довольно грубы, сэр».

«Хотелось бы знать, в чем?» — поинтересовался он с видом удивления.

«Делая замечания о моей талии, сэр. Ни один джентльмен не был бы виновен в таком оскорблении», — ответила возмущенная леди.

К счастью, поезд в этот момент остановился на промежуточной станции, и желтые усы, галстук-попугай и лайковые перчатки вышли, предварительно очень вежливо поклонившись своей недавней спутнице. Энн Харриет было немного жаль, что их попутчик ушел, но она утешила себя мыслью, что он был слишком фамильярен.

Примерно через пятнадцать миль появился мальчик с апельсинами; и Энн, подумав, что апельсин увлажнит ее горло, пошарила в поисках своего кошелька и не нашла его; ибо, пока она так пристально высматривала карманников в Йеллоуфилде, ее приятный спутник присвоил ее деньги, заглянув ей в карман.

«Вот! этот франтоватый негодяй обокрал меня, забрав мой кошелек с пятнадцатью долларами и рецептом пирога Салли Ланн, который я собиралась дать тете Фарнсворт!» — воскликнула она безмятежно. Полные люди спокойно переносят бедствия. К счастью, у нее в сумочке было два или три доллара, которые она получила от кассира, когда покупала билет, так что она не была полностью банкротом. Некоторые из пассажиров попытались посочувствовать ей, но они обнаружили, что это неблагодарная задача, и вскоре прекратили.

Энн Харриет, переварив свои горести, сжалась в как можно более компактный комок и через несколько минут крепко уснула.

Поезд в положенное время въехал на шумную станцию в Бостоне, и наша путешественница, после больших усилий и трепета, благополучно достигла платформы со своим невредимым ревеневым пирогом. Она с тревогой оглядывалась в поисках своего кузена Грегори, которого никогда не видела, кроме как на его визитной карточке, и по ней она нашла его через несколько минут. Грегори был красивым мужчиной, совсем молодым и одетым в аккуратный костюм светлых тонов, надетый в тот день впервые. Он никогда не видел свою кузину и поэтому был немало удивлен, когда дородная красавица представилась как мисс Энн Харриет Хоббс из Пионитауна. Грегори приехал на станцию на легкой коляске, в которой намеревался отвезти свою прекрасную родственницу домой, но с первого взгляда понял, что попытка совершить такой подвиг будет катастрофической как для коляски, так и для Энн Харриет. Поэтому он проводил ее к наемному экипажу и оставил на мгновение. Пока его не было, Энн Харриет, забывшая все свои беды в предвкушении поездки домой с красивым кузеном, положила ревеневый пирог на противоположное сиденье экипажа, приберегая место рядом с собой для Грегори. Но этот джентльмен, не будучи уверенным, что найдет место рядом со своей массивной кузиной, когда вошел в экипаж, поспешно сел напротив нее. Раздался треск «Пионитаун Клэрион», и «чавк» — сочный ревень полностью пропитал новую одежду Грегори. Энн Харриет издала громкий визг, воскликнув: «О! вы испортили тот вкусный пирог, который я испекла для тети Присциллы по рецепту миссис Уилкинс».

«К черту рецепт миссис Уилкинс!» — воскликнул Грегори, который был невозмутим. «Думаю, мне придется найти кого-нибудь, чтобы перешить мои панталоны».

Ничего не оставалось, как ехать домой как можно быстрее. Кучеру заплатили за ущерб, нанесенный его транспортному средству, и Грегори поспешил наверх, чтобы надеть старый костюм, который всего несколько часов назад он с пренебрежением отбросил.

Энн Харриет нашла семью своего дяди именно такой, как она ожидала. Они нашли ее немного большей, чем ожидали. Все было сделано, чтобы ей было удобно. Тетя Фарнсворт выразила соболезнование своей племяннице по поводу потери денег и рецепта пирога Салли Ланн. Они принесли веер, чтобы охладить ее, и поставили скамеечку для ног. Ее кузина Миранда показала фотоальбом, содержащий все семейные портреты, помимо множества тех, что они купили, чтобы заполнить книгу, таких как принц Уэльский, Макклеллан, Стоунволл Джексон, Борегар и Батлер. Все это очень утешило ее, и Энн Харриет была очень заинтересована, но была вынуждена спросить, кто из них сражается за Север, а кто за Юг — «она что-то слышала об этом, но не была полностью информирована», — ибо, по правде говоря, единственным средством информации в Пионитауне был «Клэрион», и единственной частью даже его, на которую Энн Харриет обращала внимание, были смерти, браки и мануфактурные товары.

Остаток дня прошел спокойно, и приблизился час отхода ко сну. До прибытия Энн Харриет было решено, что она будет делить кровать с Мирандой; но теперь было совершенно очевидно, что Энн займет гораздо больше своей доли, и поэтому было решено дать ей отдельную кровать. Принесли лампу, и тетя Фарнсворт проводила ее в комнату и пожелала спокойной ночи. Энн Харриет обладала обычной долей любопытства, которое присуще всем женщинам — даже полным; и, желая узнать, как выглядит бостонская улица вечером, она с сильным рывком подняла штору и выглянула: это был не очень красивый вид; длинные ряды кирпичных домов тянулись по обе стороны, время от времени оживляемые уличными фонарями и бездельниками, которые, поскольку они казались издалека, напоминали ей факельное шествие, которое она однажды видела в Пионитауне, когда «Клуб Гикори» вышел с двадцатью факелами и цветным фонарем. Удовлетворив свои глаза видом, она попыталась опустить штору и обнаружила, что она не двигается. Она дернула ее так сильно, что шнур соскочил с колеса и сделал штору неподвижной. Встав на стул, она, конечно, могла дотянуться и поправить ее; но единственные стулья в комнате были с плетеными сиденьями и казались слишком хрупкими для такой тяжелой дамы, как Энн Харриет. В довершение ее недоумения, дом прямо напротив был пансионом, полным молодых людей; и она заметила, что один или двое из них уже обнаружили ее и что новость, вероятно, сообщается всем их сожителям, ибо через несколько минут у каждого окна было два или более зрителей, вооруженных оперными или глазными стеклами, в то время как один наглый малый имел телескоп длиной в три фута. Что делать, она не знала: в комнате было только одно окно и никакой ниши, в которую могла бы отступить ее дородная красота. Еще раз она попробовала штору, дернув ее с силой, и на этот раз она опустилась — но все приспособление пошло вместе с ней, и, ударив ее по голове, выскользнуло из окна на улицу, к большому удовольствию зрителей напротив.

Вот была дилемма — и что скажет ее тетя? Ей пришлось оставить всякую надежду скрыть себя от взглядов своих наглых соседей. Бедная девица! Она попросила бы помощи у кого-нибудь из семьи, но они все уже давно спали, и она не хотела беспокоить их. Наконец, она решила погасить свет и раздеться в постели — трудная задача, которая, однако, была выполнена с потерей нескольких завязок и пуговиц; и Энн Харриет положила свою утомленную голову на подушку и подумала, что ее беды на этот день закончились. Но Сон покидает несчастных, и ее глаза не хотели «оставаться закрытыми». Пока она уговаривала их «оставаться закрытыми», ее испугала вспышка света на стене и взрыв, затем другой, а затем третий, сопровождаемые душем гравийной субстанции ей в лицо и глаза. Мисс Хоббс, как мы видели, была

«Женщиной, от природы рожденной для страхов»,

и это внезапное и необъяснимое проявление фейерверка в ее комнате почти разорвало завязки ее ночного чепца, заставив ее кудрявые черные волосы встать дыбом.

Озорные молодые люди напротив приобрели сарбакан — вульгарно известный как «плевательница бобов» — и стреляли торпедами в комнату Энн Харриет. Не осмеливаясь встать, чтобы закрыть окно, она была полностью в их власти; но, к счастью, их запас боеприпасов был ограничен полудюжиной гранул, и через несколько минут бомбардировка прекратилась.

Около полуночи Энн Харриет погрузилась в глубокий сон, и когда она проснулась, яркое солнце освещало ее комнату, в то время как грохот экипажей по мощеным улицам напоминал ей, что она находится в великом мегаполисе Новой Англии. Ей не хватало зеленой листвы, здорового аромата и птичьих песен ее приятного загородного дома: все, что она могла видеть, — это сочетание кирпича, сланца и камня; и ни одной зеленой вещи не было видно на улице, кроме нескольких ирландских слуг, которые мыли пороги и тротуары. Посреди булыжников лежала штора, которая упала во время сцены предыдущего вечера, грязная и разорванная, ее палки были сломаны тяжелыми фургонами, которые проехали по ней. Взгляд на враждебный пансион убедил ее, что там все тихо; поэтому, приведя свое платье в изумительный порядок и уложив волосы в самом очаровательном стиле — а Энн Харриет была действительно опрятной и привлекательной, — она спустилась в столовую. Ее кузен Грегори был единственным присутствующим — он сидел у окна, читая. После обычного приветствия Энн Харриет поинтересовалась, что его интересует.

— Я тут просматривал статью под названием «Нелепые преувеличения» в «Индикаторе» Ли Ханта, — ответил Грегори с озорным блеском в глазах.

Энн Харриет не уловила смысла этого замечания, но сказала: — Не припомню, чтобы я видела эту книгу.

— А что ты читала в последнее время? — продолжал Грегори.

— О! Я начала одну великолепную книгу, которую дала мне миссис Оррин Пендергаст; я забыла, кто её написал, но называется она «Невеста кровавого мясника, или Демон из лощины Одуванчиков».

Тут Грегори повёл себя столь невежливо, что разразился громким хохотом, к большому смущению Энн Харриет, которая как раз собиралась описать захватывающую сцену из этой истории.

— Не вижу ничего смешного, — торжественно заметила она. — Это очень хорошая книга, кузен Грегори. Знаешь, некоторые её части были настолько сильными, что меня всю трясло.

— Должно быть, она была сильной, — сухо сказал Грегори.

— Ты дерзкий малый, — сказала его кузина. — Но, кстати, где тот новый костюм, который был испорчен вчера? Ты сегодня утром выглядишь не так стильно.

— Стильно? Надеюсь, что нет. Терпеть не могу это слово; оно подходит только свиньям — они всегда выглядят «стильно» (sty-lish), — ответил Грегори.

Дверь открылась, и появилась остальная часть семьи, к большому неудовольствию Энн Харриет, ибо ей нравился кузен, и она как раз размышляла, как бы произвести на него впечатление. Самым верным способом было бы сесть к нему на колени.

Они расселись за столом, когда прозвучал обычный вопрос от тётушки Фарнсворт:

— Как ты отдохнула прошлой ночью, Энн Харриет?

Это, разумеется, вызвало рассказ о неприятностях, которые ей пришлось пережить, и негодование её дяди и тёти было велико, когда они услышали, как вели себя постояльцы пансиона.

— Эти молодые люди там — пограничные хулиганы (Border Ruffians), — заметил Грегори.

— Боже мой! — воскликнула его полная кузина. — Если бы я знала это, я бы глаз не сомкнула всю ночь. Я слышала, как мисс Пендергаст рассказывала об этих ужасных людях: у неё была сестра в Канзасе, и шайка пограничных хулиганов пришла к ней в дом в воскресный день, съела всё, что у неё было, а потом увела корову и пять цыплят.

— Какие трусливые и малодушные ребята — грабить бедную женщину таким образом! — мрачно заметил Грегори.

— О да, — сказала Энн Харриет, — и они плевали табачным соком по всему её чистому полу, строгали ножом по всему очагу и сказали ей, что ей повезло, что она вдова, а если бы нет, они бы сделали её таковой. Я думаю, тебе было бы ужасно иметь целый дом таких прямо напротив.

— Нам действительно довольно ужасно, — ответил Грегори, — часто.

— Миранда, ты должна немного развлечься, пока твоя кузина здесь, и познакомить её с некоторыми дамами и джентльменами города, — сказала тётушка Фарнсворт.

— Я бы с большим удовольствием, мама; и если ты не против, я займусь этим сразу после завтрака; и, возможно, я смогу всё устроить так, чтобы это было завтра вечером, — ответила Миранда.

Это предложение было горячо поддержано Грегори, который всегда наслаждался светскими вечеринками, которые его сестра имела особую склонность устраивать на скорую руку.

Их приятные предвкушения вечера были внезапно прерваны довольно печальным происшествием с дородной Энн Харриет. Потянувшись вперёд, чтобы взять чашку кофе у тёти, она была вынуждена немного приподняться со своего места. А стул, на котором она сидела, был сломан накануне и склеен — достаточно прочно для обычного использования, но совершенно не приспособлен для того, чтобы выдержать такой вес, какой теперь на него давил; поэтому, когда Энн «опустилась» обратно на мебель, уже расшатанные соединения разошлись, и она почувствовала, что опускается на пол; чтобы спастись, она ухватилась за край стола, но, конечно, это не было опорой; напротив, он наклонился и вывалил всё своё содержимое на распростёртую фигуру несчастной Энн Харриет. Там она и лежала, прижатая к полу тяжёлым столом, а её лицо, шея и платье были покрыты маслом, крыжовенным пирогом, горячим кофе, разбитыми яйцами и ломтиками жареной ветчины. Ковёр был в похожем состоянии, а кофейник «Старый Доминион» был обнаружен испускающим дух под диваном.

Мистер Фарнсворт, пытаясь спасти стол от опрокидывания, потерял равновесие и рухнул плашмя на пол, где и лежал, содрогаясь, с волосами в блюде с яблочным соусом: остальная часть семьи отделалась испугом, но была крайне поражена внезапным поворотом событий.

Мистер Фарнсворт и Грегори подняли упавший стол в прежнее положение, а Миранда принялась собирать разбросанную посуду.

— Я знал, что мы собираемся завтракать, но не думал, что мы будем «ломаться» так быстро, — печально заметил Грегори.

Энн Харриет до этого момента сохраняла сознание, когда ей внезапно пришло в голову, что в прочитанных ею историях героини всегда падали в обморок, когда случалось что-то необычное; поэтому она закрыла глаза и начала тяжело дышать, как раз когда дядя и кузен собирались помочь ей подняться на ноги.

— Она в обмороке; принесите воды, скорее! — воскликнула Миранда.

Грегори схватил «Старый Доминион» и выплеснул остатки кофе на лицо Энн, затем вылил туда все сливки из кувшина и завершил свою ужасную оргию, высыпав на её локоны порцию коричневого сахара из стоявшей рядом сахарницы. Эффект был таков, что упавшая в обморок девица очень быстро «пришла в себя» и попросила помочь ей подняться. Её вид был поразительно комичен; намокший сахар, прилипший к волосам и залепивший глаза, вызвал у Грегори такой приступ веселья, что он едва мог сдерживать его в рамках приличия.

— О, помогите же мне подняться! — умоляла Энн Харриет.

Легче сказать, чем сделать. Мистер Фарнсворт взялся за одну руку, а Грегори за другую, но их совместных усилий было недостаточно. Мистер Фарнсворт недавно оправился от приступа ревматизма — и яблочного соуса — и был совсем не в силах для такой работы; в то время как Грегори был так полон смеха, что это лишало его половины сил. После одной или двух тщетных попыток Миранду осенила счастливая мысль: она вбежала в гостиную и принесла полдюжины толстых томов с нотами; затем Грегори и его отец подняли Энн Харриет, насколько смогли, одним рывком, а Миранда подсунула книгу; при следующем подъёме была вставлена вторая книга, и это движение повторялось, пока Энн не оказалась сидящей — альтом и аллегро — на стопке из шести больших музыкальных книг. Тётушка Фарнсворт затем принесла таз с водой и осторожно обмыла лицо племянницы, удалив все следы катастрофы, в чём ей помог обильный поток слёз из глаз Энн — настолько обильный, что Грегори предположил, что, когда она перестанет, появится радуга.

Минут через двадцать «всё было приведено в порядок, насколько это было возможно», но их аппетит, как и завтрак, был окончательно испорчен; поэтому Миранда и её кузен поднялись наверх, чтобы составить планы на вечер, который должен был быть устроен в честь прекрасной жительницы Пионитауна. Это занимало их весь день; нужно было сделать покупки, приготовить выпечку и торт, «подправить» платья и прочие приготовления, «слишком многочисленные, чтобы их перечислять».

Мысли Энн Харриет постоянно вращались вокруг назначенного вечера; железо тогда будет горячим, и она знала, что должна ковать, иначе упустит золотую возможность променять безрадостную монотонность тяжёлой одинокой жизни на сверкающий, почётный, завидный титул замужней дамы.

Конечно, Энн Харриет, тот, кто поведёт тебя к алтарю, будет обладать храбрым и стойким сердцем — тем, на кого ты, хотя и полная, сможешь опереться, и чьим домом ты, хотя и тяжёлая, будешь светом. Ты так наполнишь его сердце, что в нём не останется места для недовольства, меланхолии или любого злого или озорного гостя. Кем бы ни был этот удачливый человек, ты можешь быть уверена, что превзойдёшь его самые смелые ожидания, и он не станет пытаться преувеличивать твои прелести и привлекательность.

ГЛАВА II.

«В освещённом зале музыка и веселье, Размер был бодрым — сердца в унисон; Пока рука с рукой в изящной кадрили, Яркая радость венчала танец, как солнце на ручье, И сияла в тёмных глазах кокеток и снобов; Но королевой зала была Энн Харриет Хоббс». Миссис Осгуд (с небольшим изменением).

Ярко сиял газ у мистера Фарнсворта вечером грандиозного вечера, устроенного для удовольствия Энн Харриет, которая жаждала увидеть некоторых бостонских щеголей. Обе люстры в гостиной горели вовсю, к большому восторгу мисс Хоббс, которая, полюбовавшись ими, выразила пожелание, чтобы её подруга по фамилии Пендергаст могла увидеть такое зрелище.

— Это затмевает всю блестящую, саморегулирующуюся, антикоррозийную, «елочную», мощную лампу мисс Пендергаст, не так ли, моя дорогая кузина? — спросил Грегори, которому несколько раз рассказывали о чудесной лампе, которая горела один час по цене всего десять центов, или десять часов по цене один цент — Грегори никогда не мог запомнить, что именно.

— Ну, Грегори, если ты будешь так меня донимать, я больше ничего не скажу; пожалуйста, подай мне тот веер на столе и скажи, кто этот мужчина у угла каминной полки.

— Это капитан Доббс; он очень любит поэзию и сам её писал; но она никогда не была опубликована, потому что редакторы брали слишком дорого за то, чтобы поместить её в свои газеты. Хочешь, я представлю его тебе? — сказал Грегори.

— Капитан и к тому же поэт? О, конечно, я была бы рада познакомиться с ним, — ответила Энн Харриет, которая начала охлаждать своё лицо энергичным взмахиванием веера, пока Грегори отправился за поэтичным капитаном. Он вскоре вернулся и представил его следующим образом:

— Капитан Доббс, мисс Хоббс; мисс Хоббс, капитан Доббс.

Капитан поклонился так низко, что Энн Харриет могла видеть латунные пуговицы на спине его мундира, а затем, взяв её за руку, он искренне сказал:

— Я чрезвычайно рад, что наше знакомство началось под такими очаровательными знаками!

Они стояли прямо под одной из красивых люстр, сверкавших блестящими подвесками; и Энн, полагая, что галантный капитан намекает на них, соответственно ответила:

— Да, они очень очаровательные знаки и издают красивый звон.

То, на что на самом деле намекал капитан, было созвучие их фамилий, когда Грегори представил их; звон рифмы очень понравился ему, и он расценил это как благоприятный знак для их будущего знакомства: ответ Энн Харриет пришёлся как нельзя кстати и поднял её в глазах капитана.

Драммонду Доббсу было около тридцати двух лет, он был джентльменом и очень хорошим парнем, но настолько сентиментальным, что немногие дамы могли выносить его компанию. Тем не менее он стремился понравиться прекрасному полу и быть популярным среди них: к несчастью, он полагал, что путь к этому — осыпать их любовными стихами и сентиментальными речами; «он носил сердце на рукаве», влюблялся в каждое новое лицо и был отвергнут не один десяток раз; однако он утешал себя весьма избитой пословицей: «в море рыбы не меньше, чем было поймано», и — забрасывал удочку в надежде на новый шанс. Он пробовал ухаживать за бедными женщинами и богатыми, юными школьницами и гибкими старыми девами, брюнетками и блондинками, но всё было тщетно; и в тот момент, когда он увидел Энн Харриет, он решил сделать ещё одну попытку завоевать сердце, которое должно биться только для него одного, ухо, которое должно быть всегда начеку в ожидании его шагов, и глаза, которые должны сверкать только тогда, когда он рядом.

Энн Харриет, со своей стороны, увидела в капитане Доббсе всё, что могла пожелать; и она подумала, что если сможет вернуться в Пионитаун с живым капитаном в качестве своего наречённого возлюбленного, то станет самой счастливой из полных девушек. Какой фурор она произведёт в воскресенье, когда пойдёт на собрание рука об руку с ним, и как люди будут глазеть на его яркие пуговицы и погоны! Она задавалась вопросом, будет ли он носить «тренировочную шляпу» с перьями.

Для капитана Доббса Энн Харриет Хоббс была «чертовски привлекательной женщиной»; в такой женщине было что-то осязаемое, сэр; она не была одной из тех хрупких, вялых девиц с талией, как стебель кубка. Кто-то сказал: «чем ближе к кости, тем слаще мясо», но он в это не верил; он хотел жену, и если он мог получить ту, что вдвое больше любой другой, тем лучше, клянусь Юпитером!

Грегори, с тактом «Молодой Америки», мгновенно понял, каким будет результат вечернего свидания; поэтому, сказав Доббсу, что он найдёт его кузину из Пионитауна очень «за-пол-нительной» (in-fat-uating), он оставил их наслаждаться обществом друг друга.

— Очень странно, — заметил капитан, — насколько похожи наши фамилии: Хоббс и Доббс!

— Да; но я думаю, что ваша гораздо красивее; я всегда ненавидела фамилию Хоббс, — заметила Энн Харриет.

— Ненавидите Хоббс? Ну, я терпеть не могу Доббс; но у вас есть преимущество передо мной, ибо вы можете изменить свою без особого труда, — ответил капитан.

Он не знал, что Энн Харриет потратила больше времени и усилий, пытаясь сменить фамилию, чем если бы она обратилась в семь законодательных собраний. Она густо покраснела и подняла веер, чтобы скрыть розовый оттенок — но это был маленький, круглый веер, и он лишь частично скрыл её лицо, оставив малиновый диск в два дюйма вокруг него. Капитан Доббс был в восторге; румянец для него был верным доказательством девичьей застенчивости и свидетельствовал о сердце, настолько полном любви, что каждая эмоция заставляла его заливать лицо краской.

Тут вернулся Грегори, чтобы сказать, что они затевают танцы, и капитан Доббс со своей кузиной непременно должны присоединиться.

— Но я никогда в жизни не танцевала! — невинно сказала Энн Харриет.

— О, не обращай на это внимания; это очень простой танец — Вирджиния Рил; все могут танцевать его; просто делай то же, что и другие, — ответил Грегори.

Энн Харриет, приняв предложенную руку капитана Доббса, направилась в комнату, где полным ходом шли приготовления к танцам.

— Я понимаю, что мисс Хоббс — звезда этого мероприятия, — заметил мистер Пикетт Грегори, втискиваясь за книжный шкаф, чтобы позволить даме и её эскорту пройти.

— Звезда? — повторил Грегори. — Да; полная луна этого предприятия.

— Вы имеете в виду фирмы, — сказал Пикетт.

— Да, — ответил Грегори, — я имел в виду полную луну фирмы.

Танцующие заняли свои места, и весёлая мелодия вскоре привела их в движение. Энн Харриет внимательно наблюдала за остальными и вскоре поняла фигуру. Наконец пришла её очередь продвигаться. Она выполняла свою партию очень хорошо, пока не дошла до шага, известного как dos à dos (спина к спине), и здесь удача изменила ей; ибо, отступая, она со всей силой ударила своего партнёра, худощавого молодого человека в очках в роговой оправе, и толкнула его вперёд с такой силой, которую остановило лишь столкновение с гипсовым пьедесталом, на котором стоял бюст генерала Закари Тейлора; его голова пробила колонну, и бюст рухнул ему на спину с таким грохотом, что у него едва не перехватило дыхание. Его очки были разбиты, душа потрясена, а рубашка разорвана. Несчастный юноша поднялся и отступил в прихожую, где привёл в порядок свою одежду; но больше его не видели, так как он исчез через боковую дверь и поспешил домой.

Энн Харриет вышла из столкновения, как второй «Монитор», невредимая и бесстрашная; на самом деле, она не осознавала, что произошло что-то необычное, пока не услышала грохот, а затем была удивлена, узнав, что стала причиной катастрофы.

Когда наша героиня услышала, насколько серьёзным было столкновение, она почувствовала сильное беспокойство, пока Грегори не заметил, что, хотя она была «задним числом» (backward) виновата в происшествии, она не должна быть «задним числом» в возмещении ущерба, насколько это в её силах.

После этого намёка Энн Харриет поинтересовалась местонахождением мистера Гугла и, узнав, что он в прихожей, отправилась на его поиски. Она оказалась в столовой, проходя через которую, она с такой силой дёрнула дверь с другой стороны, с какой-то слоновьей мощью, что официант, который только что взялся за ручку, влетел головой вперёд в комнату. Несчастный служитель, одетый в белый галстук и чёрный фрак, приземлился под обеденным столом, где и лежал без движения. Энн Харриет как можно скорее вернулась в гостиную, где поразила гостей, воскликнув:

— О боже, идите сюда, скорее! Я убила священника!

Мисс Хелен Бампус, игравшая квикстеп на фортепиано, издала резкий визг, который отозвался эхом из разных частей комнаты, и вся компания во главе с капитаном Доббсом последовала за Энн Харриет к месту катастрофы.

Когда они добрались до столовой, они обнаружили её «священника», сидящего на полу, потирающего голову и использующего язык, более подобающий представителю профессии капитана Кидда, чем толкователю Евангелия. Когда пострадавший официант увидел огромную толпу, входящую в комнату, он исчез на кухне под взрывы хохота собравшихся, которые сразу поняли ошибку мисс Хоббс. Энн Харриет почувствовала большое облегчение, обнаружив, что несчастный случай был не таким уж страшным, и объяснила происшествие своим друзьям, закончив вопросом, к какой конфессии он принадлежал. Грегори сообщил ей, что этот человек — не священнослужитель, а мирянин и официант.

Вскоре после этого гостей попросили пройти в столовую, и каждый джентльмен выбрал себе партнёршу для этого случая. К несчастью для Энн Харриет, капитан Доббс оказался в дальнем конце комнаты, и прежде чем он добрался до объекта своего обожания, она уже приняла руку изысканного юноши с моноклем, розовым галстуком и томатными усами. Разочарование почти лишило Доббса аппетита. Он намеревался быть неотразимо внимательным к мисс Хоббс; предлагать ей каждый маленький деликатес, который был на столе; а теперь она должна зависеть от вялых движений «сноба»: это было слишком, клянусь Юпитером!

Стол был элегантно украшен цветами, а аккуратно приготовленные блюда и официанты в строгих костюмах представляли собой сцену, которая для Энн Харриет была очаровательной.

— Что я могу иметь удовольствие достать для вас? — спросил мистер Страттлс у Энн Харриет.

— Дайте подумать, — ответила Энн. — Прошло много времени с тех пор, как я что-то ела, и я довольно голодна: если вы принесёте мне тарелку пандауди и немного имбирного печенья, я буду благодарна.

Мистер Страттлс был очень вежливым человеком и ни за что на свете не стал бы смеяться даме в лицо; но его томатные усы дрожали, и ему пришлось яростно хмуриться, чтобы скрыть смех, который грозил разорвать его на части.

— Что тебя так забавляет, Стратт? — спросил друг, который нашёл его несколько минут спустя в прихожей, хихикающим в одиночестве.

— О боже! Я умру! — ответил он, содрогаясь от веселья. — Эта толстая девушка попросила меня принести ей что-то поесть, о чём я никогда не слышал: кажется, она назвала это «слам-дауди» или «рип-снэп», или что-то в этом роде, и, конечно, на столе ничего подобного нет.

— Иди и скажи ей, что всё съедено, — предложил друг. — Товар весь распродан.

Страттлс не подумал об этом; это была хорошая идея, поэтому он пошёл и сказал Энн Харриет, что блюдо, которое она хотела, было таким модным, что его всё съели до того, как он добрался до него.

— О, ну ладно! Я бы с таким же удовольствием съела имбирный пряник и маринованный лайм, — был её спокойный ответ.

Страттлс в отчаянии бросился к столу, наполнил тарелку всем, что попалось под руку, принёс её своей даме и сообщил, что маринованного лайма не осталось. Энн Харриет не возражала; она вскоре была занята поглощением содержимого тарелки, в то время как Страттлс стоял рядом, посмеиваясь и ухмыляясь.

Капитан Доббс тем временем делал всё возможное, чтобы сделать голодную и красивую мисс Хелен Бампус счастливой, предлагая ей салат из устриц, мороженое, замороженный пудинг и торт, запивая всё это шампанским; но его сердце было с Энн Харриет, и он бросал на неё много тревожных взглядов, чтобы увидеть, хорошо ли она обеспечена деликатесами праздничного стола. Он трепетал от радости, видя её за тарелкой, наваленной почти до самого подбородка разнообразными пирожными, тарталетками, фруктами и желе.

Через некоторое время все были сыты, и постепенно столовая опустела, оставив только официантов, которые быстро убрали то, что осталось от ужина.

Войдя в гостиную, капитан Доббс мельком увидел себя в большом зеркале и с ужасом обнаружил, что не избежал обычной участи кавалеров, которые пытаются быть любезными с дамами в переполненной столовой; комки бланманже прилипли к его манишке; частицы желе из телячьих ножек сверкали, как драгоценные камни, на его лакированных гетрах, а дрожащие устрицы цепко висели на рукавах его фрака. Он огляделся в поисках какого-нибудь убежища, где мог бы уединиться и удалить остатки банкета, и, заметив боковую комнату, по-видимому, пустую, так как в ней не было света, вошёл туда и, сняв фрак, начал задачу по возвращению ему первозданного блеска. Делая это, он был поражён звуком, настолько необычным, что фрак чуть не выпал из его рук, так он был встревожен. Взглянув на дверь, его глаза встретились со знакомой фигурой Энн Харриет, когда он мгновенно в ужасе натянул фрак и, извиняясь перед своей прекрасной подругой за то, что был застигнут без него, сослался на странный шум, который он слышал.

— На что это было похоже? — спросила Энн Харриет.

Капитан тщетно пытался найти сравнение; он никогда не слышал ничего, что напоминало бы это; и предположения Энн Харриет о том, что это могло быть, были столь же безрезультатны.

Правда заключалась в том, что когда мисс Хоббс появилась на пороге двери, она испустила глубокий вздох, и именно это встревожило её возлюбленного; но так как он был в наклонном положении и был занят чисткой своего фрака, звук показался ему исходящим из дальнего конца комнаты, который был погружён в темноту. Он не знал, что вздохи полных дам пропорциональны их размеру. Однако теперь, когда идол его сердца был рядом, его больше ничего не заботило; поэтому, взяв её маленькую руку, он повёл её к окну, и они стояли, глядя с взаимного согласия на звёздное небо. Грегори выследил их там и озорно закрыл дверь. Какой разговор последовал, известно только двоим, кто был в него вовлечён, но все заметили, что когда Энн Харриет появилась снова, её походка была лёгкой, если не сказать фантастической, а её кроткое лицо сияло лунным сиянием, настолько безмятежно ярким, что выдавало сердце, полное блаженства. Вскоре после этого компания разошлась, и девица, удалившись в свою спальню, вскоре сладко мечтала о «своём наречённом» и представляла, что все колокола в Пионитауне звонили в день её свадьбы.

Спи, Энн Харриет! Ты долго ждала счастливого часа; но ты сама была увесистой, и было уместно, чтобы ты тоже действовала обдуманно в делах «большого» веса.

На следующий день она сообщила дяде о своём намерении выйти замуж за образованного Драммонда Доббса и получила его сердечное одобрение; ибо характер Доббса был хорошим и без изъяна.

Свадьба должна была состояться без промедления, и поэтому Энн Харриет поспешила домой, чтобы сделать необходимые приготовления.

ГЛАВА III.

«В браке есть своего рода лотерея, Где мы имеем дело с проигрышами и призами; Но как же вы, такой ценный приз, Так долго оставались в колесе?» Мур.

Энн Харриет была полна решимости, чтобы её свадьба была романтической; она говорила, что это отнюдь не повседневное событие, и поэтому оно должно быть проведено в стиле, пропорциональном его редкости. Посоветовавшись с миссис Пендергаст и просмотрев стопку «Нью-Йоркских щеголей», она была очень склонна к полуночной свадьбе, тем более что миссис Пендергаст предложила одолжить ей свою патентованную лампу для этого случая; но когда они внезапно услышали о свадьбе, отпразднованной в диких и живописных лесах Белых гор, было немедленно решено, что лучшего места нет; столь священная церемония должна быть совершена «под широким небесным сводом», и птицы небесные и бесчисленные листья деревьев должны петь свой эпиталамий.

После некоторых поисков было решено, что счастливым местом будет «Хаклберри-Хилл», живописная возвышенность примерно в миле от почтового отделения в Пионитауне, покрытая роскошными соснами и тсугами, перемежающимися кустами черники, душистым папоротником и стеблями коровяка. Было выбрано небольшое открытое место, где длинный мох создавал красивый ковёр, а высокие деревья со всех сторон переплетали свои ветви так любовно, как будто они тоже собирались взять друг друга «в горе и в радости», в то время как журчание ручья, спрятанного в лесу, придавало приятную мелодию этой сцене.

— Это место лучше всех остальных, — заметила Энн Харриет. — Дома могут сгореть или разрушиться, церкви могут быть проданы и превращены в кафе-мороженое и склады лагера — как это было с церковью мистера Данстейбла; но эти высокие сосны и суровые тсуги будут стоять веками, чтобы отметить место, где в девичестве я дала клятву верности этому дорогому Доббсу.

Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Пионитаунская портниха была занята днём и вечером, создавая приданое для будущей невесты. Свадебное платье должно было быть из тонкого белого муслина, и никаких украшений, чтобы не отвлекать от его безупречной чистоты.

Важный день наконец настал. Солнце взошло тёплым, ярким, спокойным и безоблачным — как и Энн Харриет. Её сердце билось быстро и взволнованно, когда она внезапно вспомнила о предстоящем событии дня, и она радовалась мысли, что теперь у неё будет тот, кто защитит её от ледяных ветров холодного, безжалостного мира — муж, на чьей груди её усталая голова могла бы отдохнуть и чувствовать себя в безопасности.

Эти мысли сделали её шаги лёгкими, и она поспешила нарядиться к свадьбе, которая была назначена на десять часов. Был вызван парикмахер из Пионитауна, и, хотя причёска невесты была для него чем-то доселе неизвестным, после большого упорства и ещё большего количества костного мозга он преуспел в том, чтобы скрутить и заплести её роскошные чёрные локоны в своего рода триумфально-арочное плетение, напоминающее миниатюрную беседку. Затем было надето белое муслиновое платье, а на её маленькие пальцы натянута пара белых лайковых перчаток (у полных людей маленькие руки), и Энн Харриет стала ждать своего суженого.

Весь Пионитаун был оповещён о часе свадьбы, и, как следствие, роща была заполнена зрителями с раннего утра. Мальчики забирались на деревья; были предоставлены складные стулья; а один предприимчивый житель Пионитауна принёс длинную деревянную скамью и позволял уставшим отдохнуть на ней за небольшую плату в пять центов с каждого. Преподобный Дерби Сифтер тоже был там. Он должен был совершить церемонию, и, поскольку это была первая свадьба в Пионитауне за шесть месяцев, он был в необычном настроении, потирая руки и смеясь над каждым замечанием.

В назначенное время появилась Энн Харриет, любовно висящая на руке галантного капитана. Невеста привлекла всеобщее внимание. Сначала, действительно, многие были под впечатлением, что идёт толпа девушек, одетых в безупречно белое; но когда она подошла ближе, они увидели, что это прекрасная Энн Харриет в своём белом муслине, опирающаяся на руку капитана Доббса, который был одет в полный мундир и держал во рту гвоздику. Преподобный Дерби Сифтер теперь выступил вперёд, и стороны заняли свои места. Подружки невесты не понадобились, невеста «отвечала» за нескольких. После нескольких предварительных замечаний преподобный джентльмен провозгласил их — под зелёными листьями — мужем и женой! Энн Харриет испустила вздох облегчения: буква «H» навсегда исчезла из её фамилии, и теперь на её месте воцарилась «D». Затем последовала короткая молитва.

Тем временем мальчик на дереве прямо над их головами заметил гнездо гусениц рядом с собой и, отломив веточку от ветки, начал тыкать в гнездо, вызвав огромное бегство среди обитателей. Они падали вниз, бесшумно и мягко, на сложную причёску невесты, которая стояла совершенно не подозревая о дополнительных украшениях, так обильно декорирующих её волосы; компания заметила это, и очень скоро все расплылись в широкой улыбке. Энн Харриет стала осознавать некоторое веселье в той части компании, которая была непосредственно под её наблюдением, и череда румянцев залила её лицо, когда она почувствовала, что что-то смешное для неё самой должно было вызвать это. В этот момент гусеница, которая раскачивалась взад-вперёд на своей тонкой паутине, приземлилась прямо на нос Энн, когда она подняла лицо (она ждала, когда что-то случится), заставив её издать крик, от которого священник открыл глаза, а пара кошачьих пересмешников испуганно улетела со своих гнёзд.

В то же время разъярённая корова, приведённая в бешенство укусом какого-то насекомого, неистово ворвалась в свадебный круг, мыча, мотая головой и размахивая хвостом в ужасающей и антисвадебной манере. Преподобный мистер Сифтер был первым, кто ушёл, и, будучи очень худым, он быстро проскочил сквозь деревья и кусты, ни разу не оглянувшись, пока не добрался до молитвенного дома, где он остановился и в своём бессознательном бреду ухватился за верёвку колокола и звонил с такой силой, что поднял всех с работы, так что через несколько минут «Огнетушитель № 1» был поспешно доставлен по дорогам импровизированной компанией из около пятидесяти мужчин и мальчиков.

Тем временем свидетели сельской свадьбы все «сбежали» — если позаимствовать греческое слово — в лес, в полном замешательстве, разрывая платья, распуская причёски, цепляясь кринолинами и спотыкаясь о ежевичные лозы — но каждый был намерен увеличить расстояние от бешеной коровы. Энн Харриет не была столь удачлива; её размер мешал ей бежать, а огненно-красный пион на её груди привлёк внимание животного, так что с громким рёвом зверь бросился прямо на неё. Если бы Энн Харриет была — как несколько недель назад — беззащитной женщиной, у гробовщика Пионитауна была бы «большая работа» в тот день; но, к счастью, тот, кто только что поклялся любить и защищать её, увидел, что теперь его время и шанс начать; поэтому, обнажив шпагу, он встал перед своей дрожащей невестой, и, когда корова приблизилась с опущенной головой и дико сверкающими глазами, он нанёс удар своим оружием, который нанёс тяжёлую рану на её носу.

Корова остановилась.

— Отступай постепенно, моя Энн Харриет, — сказал доблестный Доббс, — и я позабочусь, чтобы она не тронула тебя.

Энн Харриет отступила, но не «постепенно», ибо она наступила на незакреплённый камень, который опрокинул её, и она покатилась кубарем вниз по наклонной скале, уничтожая по пути кучу кустов черники и мяты. Это подстегнуло корову, которая совершила ещё одну яростную атаку на солдата, который на этот раз метким ударом отсёк один рог начисто.

— Хорошо! — воскликнул он. — В следующий раз я возьму другой рог, а потом начну с её ног.

Корова снова отступила, но отнюдь не выглядела побеждённой. Капитан мужественно стоял на своём. Энн Харриет сидела на мху у подножия скалы, вынимая из волос раздавленных и искалеченных гусениц, которые всё ещё оставались там.

Как раз когда корова собиралась совершить свою третью атаку, на тропинке, ведущей в деревню, послышались крики, и через мгновение «Огнетушитель № 1» со своими храбрыми добровольцами был на месте. Они последовали указаниям пастора и прибыли в подходящий момент.

Мальчики сразу решили, что, поскольку тушить нечего, они «потушат» корову; поэтому, размотав шланг, они набрали воды из ручья, и через очень короткое время струя воды из двухдюймовой трубы ударила удивлённую корову прямо в морду, после чего она повернулась и умчалась в лес, перепрыгнув через Энн Харриет одним прыжком, и больше её не видели.

Капитан Доббс вытер своё окровавленное оружие о зелёную траву и вернул его в ножны. Затем он подскочил к своей жене и с помощью бригадира и двух тормозных кондукторов поднял её. Она сказала, что её нервы совсем расшатаны и она «никогда в жизни не сможет дойти домой»; поэтому её посадили на ящик пожарной повозки и отвезли в деревню.

Жители Пионитауна вышли en masse (массово), чтобы встретить их, и хотели, чтобы героический капитан произнёс речь у городской колонки; но он отказался.

Вскоре счастливая пара удобно расположилась на диване в гостиной старой усадьбы, и его рука была так далеко вокруг её талии, насколько это было возможно. Здесь мы попрощаемся с ними. Энн Харриет вышла замуж, у неё больше не будет «мисс-хапсов» (неприятностей) — хотя в будущем, возможно, что-то будет слышно о капитане и миссис Доббс — и обо всех маленьких Доббсах.

СНОСКИ:

[8] Разломанный яблочный пирог.

СОЮЗ.

IV.

Представленные ранее таблицы переписи населения Севера и Юга, и особенно Массачусетса, Мэриленда и Южной Каролины, доказали, что рабство значительно замедляло прогресс населения, богатства, науки, образования и религии. Сравнение, проведённое теперь между Нью-Йорком и Вирджинией, демонстрирует тот же закон.

Согласно переписи, население Вирджинии в 1790 году составляло 748 308 человек, а в 1860 году — 1 596 318, что даёт коэффициент прироста 113,32 процента. В 1790 году в Нью-Йорке насчитывалось 340 120 человек, а в 1860 году — 3 880 735, при этом коэффициент прироста составил 1 040,99. (Таблица 1, Предварительный отчёт о переписи, стр. 132.) Таким образом, темп прироста в Нью-Йорке превысил темп Вирджинии более чем в девять раз.

В 1790 году население Вирджинии было значительно больше, чем вдвое превышало население Нью-Йорка. В 1860 году население Нью-Йорка очень значительно превышало население Вирджинии более чем вдвое. В 1790 году Вирджиния по численности населения занимала первое место среди всех штатов, а Нью-Йорк — пятое. В 1860 году они поменялись местами, и Нью-Йорк стал первым, а Вирджиния — пятой. (Отчёт, стр. 120.) При том же темпе прогресса с 1860 по 1900 год, что и с 1790 по 1860 год, Вирджиния, сохраняя рабство, опустилась бы с первого на двадцать первое место среди штатов и продолжала бы каждое последующее десятилетие спускаться по наклонной плоскости к самому низкому положению среди всех штатов. Таким был и продолжает оставаться эффект рабства, тянущего вниз этот некогда великий штат с первого места к последнему в Союзе. Но если бы, как это должно было быть при отсутствии рабства, Вирджиния увеличивалась с 1790 по 1860 год в той же пропорции, что и Нью-Йорк, её население в 1860 году составило бы 7 789 141 человек, и она всегда оставалась бы первой по рангу среди всех штатов.

Площадь. — Природные преимущества Вирджинии значительно превосходят преимущества Нью-Йорка. Площадь Вирджинии составляет 61 352 квадратных мили, а Нью-Йорка — 47 000. Население Вирджинии на квадратную милю в 1790 году составляло 12,19, а в 1860 году — 26,02. В Нью-Йорке в 1790 году оно составляло 7,83, а в 1860 году — 84,36. Теперь, если бы Нью-Йорк с его нынешним количеством жителей на квадратную милю имел площадь Вирджинии, его население в 1860 году составило бы 5 175 654 человека, а население Вирджинии, сокращённое до площади Нью-Йорка, на основе её нынешнего количества жителей на квадратную милю, составило бы 1 320 000 человек. Это иллюстрирует огромное влияние площади как одного из великих элементов, влияющих на рост населения. Но, как ни удивительны эти результаты, в этом расчёте упущен великий факт, что Вирджиния в 1790 году имела значительно более чем вдвое большее население, чем Нью-Йорк. Таким образом, если мы поменяем местами цифры Нью-Йорка и Вирджинии в 1790 году и возьмём фактический коэффициент прироста каждого за последующие семьдесят лет, население Вирджинии в 1860 году составило бы 728 875 человек, а население Нью-Йорка, как мы видели, составило бы 7 789 141, что делает разницу более чем в семь миллионов, или значительно более чем десять к одному. Если поменять местами и площади, разница превысила бы восемь миллионов.

Береговая линия. — Обеспечивая дешёвый и лёгкий доступ для импорта и экспорта, создавая рынки для торговли с крупными городами и наиболее благотворно влияя на внутренние районы, береговая линия с адекватными гаванями составляет огромный элемент в прогрессе штатов и империй. Теперь, согласно последним таблицам береговой съёмки Соединённых Штатов, береговая линия Вирджинии составляла 1 571 милю, а Нью-Йорка — 725 миль. Пять великих параллельных приливных рек Вирджинии: Потомак, Раппаханнок, река Йорк, река Джеймс и Роанок (частично в Северной Каролине) — со своими притоками обеспечивают лёгкий доступ на сотни миль вглубь страны, при этом оба берега благородного Чесапикского залива на многие мили, а также его великолепный выход и главный океан на значительное расстояние — всё это находится в пределах границ Вирджинии. Мы видели, что береговая линия Вирджинии значительно более чем вдвое превышает береговую линию Нью-Йорка, а гавани Вирджинии более многочисленны, глубже и намного ближе к великой долине Огайо и Миссисипи. Согласно таблицам береговой съёмки, средняя глубина при малой воде в гавань Нью-Йорка через канал Гедни составляет 20 футов, а при весенних приливах — 24,2; северный канал — 24 при средней малой воде и 29,1 при весенних приливах; южный канал — 22 и 27,1; главный судоходный канал после прохождения буя S.W. spit на северо-восточном курсе, в одной миле вверх по заливу, для Нью-Йорка — 22,5–27,06. Согласно тем же таблицам, от мысов у входа в Чесапикский залив до Хэмптона при средней малой воде — 30 футов; при весенних приливах — 32,8. Якорная стоянка в Хэмптон-Роудс — 59–61,8. От Хэмптон-Роудс до Сьюэллс-Пойнт — 25–27,8. К югу от Сьюэллс-Пойнт (полторы мили) — 21–23,8; до Норфолка — 23–25,8. От Хэмптон-Роудс до реки Джеймс, входя к северу от Ньюпорт-Ньюс, средняя отмель — 22–24,8. От Хэмптон-Роудс до реки Джеймс, входя к югу от Ньюпорт-Ньюс, средняя отмель — 27–29,8. Напротив хвоста косы Йорк, вверх до Йорктауна — 33–35,8. Река Элизабет, между Норфолком и верфью — 25,5–28,3.

Если мы перейдем от рек, зависящих от приливов, к внутренним судоходным потокам, то Виргиния будет обладать огромным преимуществом. В Нью-Йорке нет подобных рек выше уровня прилива, тогда как в Виргинии есть Огайо на протяжении сотен миль, а также ее притоки: Канава, Гайандотт и Биг-Сэнди. Правда, в Нью-Йорке есть несколько великих озер и огромное преимущество в виде связи с ними через свой великий канал. Но при отсутствии рабства канал, спроектированный Вашингтоном (еще до нью-йоркского), соединил бы через Виргинию Чесапикский залив с рекой Огайо. Река Джеймс, впадающая в Чесапик, прорезает Голубой хребет, а Канава, приток Огайо, — Аллеганские горы, тем самым открывая легкий и удобный путь для большого канала от восточных вод к западным. Бассейн озер, с которыми Нью-Йорк связан своим каналом, имеет площадь 335 515 квадратных миль. Бассейн Миссисипи, с которым Чесапикский залив давно был бы соединен виргинским каналом при отсутствии рабства, имеет площадь 1 226 600 квадратных миль. Береговая линия Миссисипи и ее притоков выше уровня прилива составляет 35 644 мили (стр. 35, Свод данных переписи 1850 г.). Наша береговая линия озер составляет 3 620 миль, включая заливы, проливы и острова, а британская — 2 629 миль (там же, стр. 35). Соединение озер с Огайо и Миссисипи было бы одинаковым для обоих штатов: в одном случае от озер к этим рекам, в другом — от рек к озерам. Расположение Виргинии более центральное, чем у Нью-Йорка, и она простирается на несколько сотен миль дальше на запад. Мы настолько привыкли рассматривать связь Нью-Йорка с Западом через его канал и отсутствие такого союза у Виргинии, что трудно осознать, какие великие перемены произошли бы, если бы Виргиния была соединена своими строящимися объектами с Огайо и Миссисипи, а оттуда — через существующие каналы — с озерами.

Таким образом, очевидно, что в отношении легкого доступа к Западу природные преимущества Виргинии превосходят Нью-Йорк, при этом она обладает большими возможностями для создания искусственных сооружений. Сколько десятилетий потребовалось бы после эмансипации, чтобы привести превосходные природные преимущества Виргинии в практическое действие — это не вопрос; я также не верю, что город Нью-Йорк когда-либо перестанет быть центром нашей собственной торговли, а в конечном итоге — и мировой коммерции. Но хотя Виргиния, придерживаясь рабства, утратила свое верховенство в Союзе, совершенно очевидно, что как свободный штат она начала бы новую карьеру удивительного процветания, капитал и население с Севера и из Европы хлынули бы туда мощным потоком, стоимость ее земель удвоилась бы, а стоимость городской недвижимости увеличилась бы более чем в четыре раза.

Шахты. — Виргиния обладает огромными залежами угля, великим элементом современного прогресса. В Нью-Йорке их нет. Именно уголь сделал Великобританию могущественной империей, дав ей силу на суше и на море, равную физической силе всего человечества. Комиссар Главного земельного управления в своем отчете от ноября 1860 года, на который мы уже ссылались, заявляет, «что акр угля толщиной в три фута эквивалентен продукции 1 940 акров лесных деревьев; а каждый акр угольного пласта толщиной в четыре фута, дающий один ярд чистого угля, эквивалентен 5 000 тонн и, следовательно, обладает запасом механической энергии в своем топливе, равным пожизненному труду более чем 1 600 человек».

Это заявление комиссара сделано на основании самого авторитетного источника и доказывает огромные природные преимущества Виргинии перед Нью-Йорком. Виргиния также имеет гораздо более богатые залежи железа, более широко распространенные по всему штату, простирающиеся от уровня прилива до Огайо. У нее также есть эти железные рудники в непосредственной близости от угля и всех необходимых флюсов. Кроме того, в Виргинии есть ценные месторождения золота, свинца и меди. В Нью-Йорке нет золотых или медных рудников, а в 1860 году было добыто свинца всего на 800 долларов (таблица 14).

Гидравлическая энергия. — Если не считать Ниагару, которая до сих пор не поддается контролю человека, гидравлическая энергия Виргинии намного превосходит энергию Нью-Йорка. Ее можно найти на Потомаке и его притоках, а также почти на каждой реке, впадающей в Чесапик или Огайо. Большая мягкость климата Виргинии делает эту энергию доступной там в течение гораздо большей части года. На великих водопадах Потомака, где Вашингтон построил крупнейшие шлюзы на континенте, имеется не имеющая себе равных водная энергия, и это место находится всего в двенадцати милях от уровня прилива, у Вашингтона. Это место является очень здоровой и красивой местностью, окруженной землями, чье естественное плодородие было очень высоким, и при отсутствии рабства оно должно было стать огромным промышленным городом. Эта водная энергия могла бы привести в движение больше веретен, чем сейчас работает на всем этом континенте.

Сельское хозяйство и промышленность. — Естественное плодородие почвы Виргинии намного превосходило плодородие Нью-Йорка, при более ласковом солнце и гораздо более благоприятных сезонах для сельскохозяйственных продуктов, а также для скота. Количество акров земли в Виргинии, пригодных для прибыльного возделывания, почти вдвое больше, чем в Нью-Йорке, но большая часть ее была истощена рабским трудом, который лишь поверхностно обрабатывал и истощал почву без удобрений и севооборота. Перепись показывает, что в Виргинии есть все продукты, что и в Нью-Йорке, а кроме того — хлопок. В 1860 году Виргиния произвела 12 727 тюков хлопка (таблица 36) стоимостью по нынешним ценам почти 3 000 000 долларов. Она также граничит со штатами Северная Каролина и Теннесси, которые в 1860 году произвели 372 964 тюка стоимостью по нынешним ценам почти 90 000 000 долларов. Виргиния также намного ближе, чем Нью-Йорк, ко всем остальным хлопковым штатам. Обладая этими огромными преимуществами, большей площадью, более плодородной почвой, более дешевым пропитанием, углем, железом и огромной гидравлической энергией, а также таким количеством хлопка, выращиваемого ею самой и в соседних штатах, Виргиния должна была производить гораздо больше хлопка, чем Нью-Йорк. Но, согласно переписи (таблица 22), стоимость хлопчатобумажного производства Виргинии в 1850 году составляла 1 446 109 долларов, а в 1860 году — 1 063 611 долларов, что означает снижение на одну треть. В Нью-Йорке стоимость хлопчатобумажного производства в 1850 году составляла 5 019 323 доллара, а в 1860 году — 7 471 961 доллар, что является увеличением более чем на 48 процентов. Таким образом, если мы посмотрим на таблицы шахт, промышленности и рыболовства, то при значительно превосходящих преимуществах Виргинии общая стоимость продукции в 1860 году составила 51 300 000 долларов, а сельского хозяйства — 68 700 000 долларов; в то время как в Нью-Йорке эти показатели составляли соответственно 379 623 560 и 226 376 440 долларов (таблицы переписи, 33 и 36).

Климат и смертность. — Согласно таблице 6 на странице 22 переписи, за год, закончившийся 1 июня 1860 года, в Нью-Йорке было 46 881 смертей, что составляет 1 на каждые 82 человека населения, или 1,22 процента. Число смертей в Виргинии за тот же год составило 22 472, что составляет 1 на каждые 70 человек населения, или 1,43 процента. Таким образом, была небольшая разница в пользу Нью-Йорка. Но Виргиния разделена на четыре географические секции: приливная зона, Пьемонт (простирающийся от приливной зоны до Голубых гор), долина между этими горами и Аллеганами, и зааллеганская часть до Огайо. Эти три последние секции, содержащие три четверти площади и белого населения штата, превосходят Нью-Йорк по уровню здоровья, обладая самым бодрящим и восхитительным климатом. Климат Виргинии гораздо более благоприятен для скота и сельскохозяйственных продуктов, чем климат Нью-Йорка, с более длинными и лучшими сезонами, и он более здоров, чем климат Европы (Свод данных 1850 г.).

Рост богатства. — Мы видели, насколько велик был прирост населения Нью-Йорка по сравнению с Виргинией с 1790 по 1860 год, составив соотношение более чем 9 к 1. Теперь давайте сравним относительный рост богатства. Сторонники рабства утверждают, что оно быстрее накапливает богатство и тем самым обогащает нацию, хотя и может подавлять ее моральное и интеллектуальное развитие, рост численности и могущества, а также порочить ее репутацию во всем мире. Поскольку население и его труд создают богатство, оно должно сдерживаться системой, которая, как мы видели в данном случае, уменьшает относительный прирост численности в соотношении более чем 9 к 1. Но перепись доказывает, что рабство значительно замедляет рост богатства. Согласно таблицам 33 и 36 переписи 1860 года, если исключить торговлю, продукты промышленности, а именно сельского хозяйства, производства, шахт и рыболовства, составили в том году в Нью-Йорке 604 000 000 долларов, или 155 долларов на душу населения; а в Виргинии — 120 000 000 долларов, или 75 долларов на душу населения. Это показывает, что общая стоимость продукции в Нью-Йорке более чем в пять раз выше, чем в Виргинии, а на душу населения — более чем 2 к 1. Если мы включим доходы от торговли и всех видов бизнеса, не указанных в переписи, я думаю, в дальнейшем будет показано, что стоимость продукции и доходов Нью-Йорка в 1860 году превышала показатели Виргинии по крайней мере в 7 к 1. Что касается темпов роста, стоимость продукции сельского хозяйства, производства, шахт и рыболовства Виргинии в 1850 году составляла 84 480 428 долларов (таблица 9), а в Нью-Йорке — 356 736 603 доллара, что показывает рост в Виргинии с 1850 по 1860 год на 35 519 572 доллара, то есть на 41 процент, а в Нью-Йорке — на 247 263 397 долларов, то есть на 69 процентов, что дает разницу в 28 процентов. Теперь, прирост населения в Виргинии с 1850 по 1860 год составил 12,29 процента, а в Нью-Йорке — 25,29 процента, разница составила всего 13 процентов (таблица 1, стр. 131). Таким образом, оказывается, что рост богатства в Нью-Йорке, исключая доходы от торговли, по сравнению с Виргинией был более чем вдвое выше темпов прироста населения. Согласно таблице переписи 1860 года № 35, стр. 195, «Истинная стоимость недвижимого и личного имущества согласно восьмой переписи составляла: Нью-Йорк — 1 843 338 517 долларов, Виргиния — 793 249 681 доллар». Мы видели, что стоимость продукции Нью-Йорка в 1860 году по переписи составляла 604 000 000 долларов, а в Виргинии — 120 000 000 долларов. Таким образом, как вопрос годовой доходности капитала, в Нью-Йорке она составляла 32,82 процента, а в Виргинии — 15,13 процента; годовой продукт капитала в Нью-Йорке был более чем вдвое выше, чем в Виргинии. Проблема, таким образом, решена в Виргинии, как это было в Мэриленде и Южной Каролине, и на всем Юге по сравнению со всем Севером: рабство замедляет рост богатства и накопление капитала в соотношении 2 к 1. Наши военные налоги могут быть очень велики, но налог на рабство гораздо больше, и избавление от него через несколько лет добавит к национальному богатству гораздо больше, чем все сокращение, вызванное военным долгом. Наше общее богатство по переписи 1860 года, согласно таблице 35, составляет 16 159 616 068 долларов, и один процент, взимаемый ежегодно для выплаты процентов и постепенного погашения военного долга, составил бы 161 596 160 долларов; тогда как, судя по Виргинии и Нью-Йорку, уменьшение прироста годового продукта капитала как результат рабства составляет 2,8 процента, или 452 469 250 долларов в год, что за десятилетие, без учета сложных процентов, равно 4 524 692 500 долларам.

То, что наше население достигло бы в 1860 году почти 40 000 000 человек, а наше богатство удвоилось бы, если бы рабство было искоренено в 1790 году, — одно из откровений, сделанных переписью; в то время как в науке, образовании и национальной мощи прогресс был бы еще более быстрым, а моральная сила нашего примера и успеха контролировала бы институты мира на благо человечества.

Согласно таблице 36, стр. 196, переписи 1860 года, денежная стоимость ферм Виргинии составляла 371 096 211 долларов, или 11,91 доллара за акр, а Нью-Йорка — 803 343 593 доллара, или 38,26 доллара за акр. Согласно таблице, количество акров, охваченных этими фермами в Нью-Йорке, составляло 20 992 950, а в Виргинии — 31 014 950, при этом разница в стоимости за акр составляла 26,36 доллара, или более чем 3 к 1 в пользу Нью-Йорка. Если мы умножим это количество акров фермерских земель Виргинии на стоимость в Нью-Йорке, общая стоимость фермерских земель Виргинии составила бы 1 186 942 136 долларов, а дополнительная стоимость, вызванная эмансипацией, — 815 845 925 долларов. Общее число рабов в Виргинии в 1860 году составляло 490 865 человек; умножив это на 300 долларов как их среднюю стоимость, получим 147 259 500 долларов, оставляя 668 586 425 долларов как сумму, на которую Виргиния стала бы богаче только за счет ферм, если бы рабство было отменено. Но, сколь бы ошеломляющим ни был этот результат в отношении земель, он далеко не полон. Мы видели, что фермерские земли Виргинии, улучшенные и необработанные, составляли 31 014 950 акров. Согласно переписи и таблицам земельного управления, площадь Виргинии составляет 39 265 280 акров. Вычтем фермерские земли, и останется 8 250 330 акров незанятых земель. Поскольку плотность населения Виргинии составляет 26,02 человека на квадратную милю, а Нью-Йорка — 84,36, при равной плотности в Виргинии более двух третей этих земель, как и в Нью-Йорке, должны были бы использоваться как фермы. Это было бы эквивалентно, при двух третях, 5 500 000 акров, которые при их нынешней средней стоимости 2 доллара за акр стоили бы 11 000 000 долларов; но при стоимости за акр земель Нью-Йорка эти 5 500 000 акров стоили бы 206 430 000 долларов. Вычтем из этого их нынешнюю стоимость в 11 000 000 долларов, и остаток в 195 430 000 долларов — это сумма, на которую стоимость незанятых земель Виргинии, превращенных в фермы, увеличилась бы в результате эмансипации. Добавим это к увеличенной стоимости их нынешних ферм в 815 845 925 долларов, и результатом будет 1 011 275 925 долларов как выигрыш Виргинии в стоимости земель благодаря эмансипации. К этому мы должны добавить по той же причине повышение стоимости городской недвижимости в Виргинии на сумму в несколько сотен миллионов долларов. Чтобы осознать истину, мы должны представить Виргинию такой, какой она могла бы быть, с железными дорогами и каналами, фермами, промышленностью, торговлей, городами, как в Нью-Йорке. Затем мы должны учесть превосходные природные преимущества Виргинии, ее гораздо большую площадь, более богатую почву, более ласковое солнце, большее разнообразие продуктов, ее шахты угля, железа, золота, меди и свинца, ее нефть, ее превосходную гидравлическую энергию, ее гораздо большую береговую линию с более многочисленными и глубокими гаванями — и задуматься, чем была бы Виргиния при отсутствии рабства. Ее ранние государственные деятели — Вашингтон, Джефферсон, Мэдисон, Монро, Мейсон, Такер и Маршалл — все осознавали эту великую истину и все желали способствовать эмансипации в Виргинии. Но их советы были проигнорированы ее нынешними лидерами — были подставлены новые, ложные и фатальные догмы Кэлхуна; и, как следствие, Виргиния, занимавшая первое место (longo intervallo) среди всех штатов, опустилась на пятое, и при сохранении рабства будет опускаться еще быстрее в будущем, чем в прошлом. Пусть она отменит рабство, и она начнет новую карьеру прогресса. Свобода и ее спутники — образование и энергия — займут ее пустоши, восстановят истощенные поля, разрушающиеся города и поверженную промышленность, задействуют ее огромную гидравлическую энергию, разовьют ее шахты, соединят ее великими каналами воды Чесапика и Огайо, и, поставив ногу на рабство, услышат, как она провозглашает гордыми словами своего собственного девиза: «Sic semper tyrannis».

Согласно таблице переписи 1860 года № 36, стр. 197, стоимость фермерских земель всех рабовладельческих штатов в 1860 году составляла 2 570 466 935 долларов, а количество акров — 245 721 062, по цене 10,46 доллара за акр. В свободных штатах стоимость фермерских земель составляла 4 067 947 286 долларов, а количество акров — 161 462 008, по цене 25,19 доллара за акр. Если бы, что безусловно произошло бы при отсутствии рабства, фермерские земли Юга стоили бы столько же за акр, сколько земли Севера, их общая стоимость составила бы 6 189 713 551 доллар, и, вычитая нынешнюю цену, дополнительная денежная стоимость составила бы 3 619 346 616 долларов. Общее число рабов во всех штатах в 1860 году составляло 3 950 531 человек; умножив это на 300 долларов как их среднюю стоимость, получим, что все рабы в Союзе стоили 1 185 159 300 долларов. Вычтем это из увеличенной стоимости фермерских земель Юга, как указано выше, и результатом будет 2 434 087 316 долларов как выигрыш в цене ферм благодаря эмансипации. Это не учитывает увеличенную стоимость их незанятых земель, а также городской недвижимости.

Согласно таблицам переписи 1860 года № 33 и 36, общая стоимость продукции сельского хозяйства, шахт и рыболовства в свободных штатах составляла 4 100 000 000 долларов, а в рабовладельческих — 1 150 000 000 долларов, что делает продукцию свободных штатов в 1860 году почти в 4 раза выше, чем в рабовладельческих, и 216 долларов на душу населения для свободных штатов, а для рабовладельческих — 94 доллара на душу населения. Это без учета торговли, которая значительно увеличила бы соотношение в пользу Севера, так как показатели одного только Нью-Йорка почти равны показателям всех рабовладельческих штатов вместе взятых. Теперь умножим население рабовладельческих штатов на стоимость продукции на душу населения свободных штатов, и результат составит 2 641 631 032 доллара, что делает увеличенный годовой продукт рабовладельческих штатов после эмансипации равным 1 491 631 032 долларам, а за десять лет, исключая ежегодные накопления, — 14 916 310 320 долларам.

Согласно таблице 35 переписи 1860 года, общая стоимость всего имущества, недвижимого и личного, свободных штатов составляла 10 852 081 681 доллар, а рабовладельческих — 5 225 307 034 доллара. Поскольку продукция свободных штатов в 1860 году составляла 4 100 000 000 долларов, годовая доходность капитала составляла 38 процентов; а поскольку продукция рабовладельческих штатов составляла 1 150 000 000 долларов, доходность капитала составляла 22 процента. Это был валовой продукт в обоих случаях. Я вывел эти поразительные результаты из таблиц переписи, чтобы проиллюстрировать тот факт, что тот же закон, по которому рабство замедляло рост богатства в Виргинии по сравнению с Нью-Йорком, а в Мэриленде и Южной Каролине по сравнению с Массачусетсом, определяет относительный прогресс в богатстве всех рабовладельческих штатов по сравнению со всеми свободными штатами. Я заявлял, что статистика торговли, опущенная в этих таблицах, значительно увеличила бы разницу в пользу свободных штатов по сравнению с рабовладельческими, и Нью-Йорка по сравнению с Виргинией. Теперь я возобновлю последнее исследование, чтобы завершить сравнение между Нью-Йорком и Виргинией. Под торговлей в этом исследовании понимается весь заработок, не включенный в разделы сельского хозяйства, производства, шахт или рыболовства.

Железные дороги. — Количество миль железных дорог в эксплуатации в Нью-Йорке в 1860 году, включая городские дороги, составляло 2 842 мили стоимостью 138 395 055 долларов; а в Виргинии — 1 771 милю стоимостью 64 958 807 долларов (таблица переписи 1860 г., № 38, стр. 230 и 233). Согласно тому же отчету переписи, стр. 105, стоимость грузоперевозок нью-йоркских дорог за 1860 год была следующей: продукция леса — перевезено тонн 373 424, стоимость за тонну 20 долларов, общая стоимость 7 468 480 долларов. Животные — 895 519 тонн, стоимость за тонну 200 долларов, общая стоимость 179 103 800 долларов. Растительная пища — 1 103 640 тонн, стоимость за тонну 50 долларов, общая стоимость 55 182 000 долларов. Другие сельскохозяйственные продукты — 143 219 тонн, стоимость за тонну 15 долларов, общая стоимость 2 148 055 долларов. Промышленные товары — 511 916 тонн, стоимость за тонну 500 долларов, общая стоимость 391 905 500 долларов. Другие товары — 930 244 тонны, стоимость 10 долларов за тонну, общая стоимость 9 302 440 долларов. Итого перевезено 4 741 773 тонны, стоимость за тонну 163 доллара. Общая стоимость 773 089 275 долларов. Вычитая одну четверть на дублирование, получаем 3 556 330 тонн, перевезенных по дорогам Нью-Йорка в 1860 году, и стоимость 579 681 790 долларов. Стоимость грузоперевозок на дорогах Виргинии оценивается в 60 000 000 долларов, что дает превышение показателей Нью-Йорка на 519 681 790 долларов по стоимости железнодорожных грузоперевозок в 1860 году. Пассажирские перевозки, которые не указаны, значительно увеличили бы разрыв в пользу Нью-Йорка.

Каналы. — Количество миль каналов в Нью-Йорке составляет 1 038, их стоимость — 67 567 972 доллара. В Виргинии количество миль составляет 178, стоимость — 7 817 000 долларов (таблица переписи 39, стр. 238). Оценочная стоимость грузов на каналах Нью-Йорка в 19 раз превышает стоимость грузов на каналах Виргинии (Перепись).

Tonnage.—The tonnage of vessels built in New York in 1860 was 31,936
tons, and in Virginia 4,372. (Census, p. 107.)

Банки. — Количество банков в Нью-Йорке в 1860 году составляло 303; капитал 111 441 320 долларов, кредиты 200 351 332 доллара, звонкая монета 20 921 545 долларов, в обращении 29 959 506 долларов, депозиты 101 070 273 доллара; в Виргинии количество составляло 65; капитал 16 005 156 долларов, кредиты 24 975 792 доллара, звонкая монета 2 943 652 доллара, в обращении 9 812 197 долларов, депозиты 7 729 652 доллара (таблица 34, стр. 193, Перепись).

Страховые компании. — Риски, принятые в Нью-Йорке, составили 916 474 956 долларов, или почти одну треть от всех рисков во всем Союзе. Виргиния оценивается в 100 000 000 долларов; разница в пользу Нью-Йорка — 816 474 956 долларов (Перепись, стр. 79).

Экспорт и импорт и т. д. — Наш экспорт за границу из Нью-Йорка за финансовый год, закончившийся 30 июня 1860 года, составил 145 555 449 долларов, а иностранный импорт — 248 489 877 долларов; итого 394 045 326 долларов. Очистка судов в том же году из Нью-Йорка составила 4 574 285 тонн, а прибытие — 4 836 448 тонн; итого 9 410 733 тонны. В Виргинии экспорт в том же году составил 5 858 024 доллара, а импорт — 1 326 249 долларов; итого 7 184 273 доллара; очистка судов — 80 381 тонна, прибытие — 97 762 тонны; итого 178 143 тонны (таблица 14, Реестр Казначейства США). Доход, собранный от таможенных пошлин в том же году в Нью-Йорке, составил 37 788 969 долларов, а в Виргинии — 189 816 долларов, или 200 к 1 в пользу Нью-Йорка (Таблицы, Таможенный комиссар США). Данные о каботажной и внутренней торговле ни одного из штатов не приводятся, но таблицы железнодорожных и канальных перевозок обоих штатов показывают почти такую же пропорцию в пользу Нью-Йорка, как и во внешней торговле. Таким образом, внутренний экспорт из Нью-Йорка за указанный год за границу составил 126 060 967 долларов, а из Виргинии — 5 833 371 доллар (та же таблица 14). И все же Виргиния, как мы видели, обладала гораздо большими природными преимуществами, чем Нью-Йорк, для торговли, а также для шахт, промышленности и сельского хозяйства. Но рабство почти изгнало торговлю из Виргинии и почти парализовало все другие занятия.

Эти таблицы, взятые из переписи и записей Казначейства, неопровержимо доказывают, что рабство замедляет рост богатства и населения по всему Югу, но особенно в Виргинии. И тариф не может объяснить эти результаты; ибо Виргиния, как мы видели, обладает гораздо большими преимуществами, чем Нью-Йорк, для промышленности. Кроме того, торговля Нью-Йорка намного превосходит торговлю Виргинии, а это та отрасль промышленности, которая, как предполагается, наиболее пагубно страдает от высоких тарифов, и Нью-Йорк обычно голосовал против них с таким же единодушием, как и Виргиния. Но есть еще более убедительное доказательство. 1824 год был началом эры высоких тарифов, и все же с 1790 по 1820 год, как доказано переписью, процент прироста Нью-Йорка по сравнению с Виргинией был выше, чем с 1820 по 1860 год. Таким образом, согласно таблице I переписи, стр. 124, прирост населения в Виргинии был следующим:

From1790to1800 17.63per cent.
"1800"181010.73"
"1810"18209.31"
"1820"183013.71"
"1830"18402.34"
"1840"185014.60"
"1850"186012.29"

Прирост населения в Нью-Йорке составил:

From1790to180072.51per cent.
"1800"181063.45"
"1810"182043.14"
"1820"1830 39.76"
"1830"184026.60"
"1840"185027.52"
"1850"186025.29"

В 1790 году население Виргинии составляло 748 318 человек, в 1820 году — 1 065 129, а в 1860 году — 1 596 318. В 1790 году население Нью-Йорка составляло 340 120 человек, в 1820 году — 1 372 111, а в 1860 году — 3 880 735. Таким образом, с 1790 по 1820 год, до введения протекционистской политики, относительный прирост населения Нью-Йорка по сравнению с Виргинией был гораздо выше, чем с 1820 по 1860 год. Совершенно ясно, что тариф не оказал никакого влияния на подавление прогресса Виргинии по сравнению с Нью-Йорком.

Мы ранее доказали с помощью переписи ту же позицию в отношении относительного прогресса Мэриленда и Массачусетса, и тот же принцип применим ко всем свободным штатам по сравнению со всеми рабовладельческими. В Нью-Йорке, как мы видели, прогресс с 1790 по 1820 год, при отсутствии высоких тарифов и даже до завершения строительства великого канала, был гораздо более быстрым, чем с 1820 по 1860 год. Действительно, совершенно ясно, что если тариф и имел какое-то влияние, то оно было гораздо более неблагоприятным для Нью-Йорка, чем для Виргинии, поскольку Нью-Йорк является гораздо более сельскохозяйственным, а также коммерческим штатом.

Показав, насколько материальный прогресс Виргинии был замедлен рабством, давайте теперь рассмотрим его влияние на ее моральное и интеллектуальное развитие.

Газеты и периодические издания. — Количество газет и периодических изданий в Нью-Йорке в 1860 году составляло 542, из которых 365 были политическими, 56 религиозными, 63 литературными, 58 прочими; количество экземпляров, распространенных в 1860 году, составило 320 930 884 (таблицы переписи, № 15, 37). Количество в Виргинии составляло 139; из них 117 политических, 13 религиозных, 3 литературных, 6 прочих; количество экземпляров, распространенных в 1860 году, составило 26 772 568. Таким образом, годовой тираж прессы в Нью-Йорке был в двенадцать раз больше, чем в Виргинии. Что касается периодических изданий: в Нью-Йорке было 69 ежемесячников, из которых 2 политических, 25 религиозных, 24 литературных и 18 прочих; 10 ежеквартальников, из которых 5 религиозных и 5 литературных; 6 ежегодников, из которых 2 политических, 2 религиозных и 2 прочих. В Виргинии было 5 ежемесячников, из которых 1 политический, 2 религиозных, 1 литературный и 1 прочий; и ни одного ежеквартальника или ежегодника. Годовой тираж нью-йоркских ежемесячников составлял 2 045 000; тираж Виргинии — 43 900; или более чем 43 к 1 в пользу Нью-Йорка.

Что касается школ, колледжей, академий, библиотек и церквей, я должен взять данные переписи 1850 года, так как таблицы за 1860 год еще не упорядочены и не напечатаны. Количество государственных школ в Нью-Йорке в 1850 году составляло 11 580, учителей — 13 965, учеников — 675 221; учеников колледжей, академий и т. д. — 52 001; посещающих школу в течение года, по данным семей, — 693 329; коренных взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 23 341. Публичные библиотеки — 11 013; томов — 1 760 820. Стоимость церквей — 21 539 561 доллар (Свод данных переписи 1850 г.).

Количество государственных школ в Виргинии в 1850 году составляло 2 937, учителей — 3 005, учеников — 67 438; учеников колледжей, академий и т. д. — 10 326; посещающих школу в течение года, по данным семей, — 109 775; коренных белых взрослых жителей штата, которые не умеют читать или писать, — 75 868. Публичные библиотеки — 54; томов — 88 462. Стоимость церквей — 2 902 220 долларов (Свод данных переписи 1850 г.). Согласно таблице 155 того же свода, процент коренного свободного населения в Виргинии старше 20 лет, которое не умеет читать или писать, составляет 19,90, в Нью-Йорке — 1,87, в Северной Каролине — 30,34, в Мэриленде — 11,10, в Массачусетсе — 0,32, или менее одной трети одного процента. В Новой Англии процент коренных белых, которые не умеют читать или писать, составляет 0,42, или менее половины одного процента; а в южных штатах — 20,30, или 50 к 1 в пользу Новой Англии (Свод данных, таблица 157). Но если мы возьмем все взрослое население Виргинии, включая белых, свободных чернокожих и рабов, то 42,05 процента, или почти половина, не умеют читать или писать; а в Северной Каролине более половины не умеют читать или писать. Мы видели по вышеприведенным официальным таблицам переписи 1850 года, что в Нью-Йорке по сравнению с Виргинией было почти в десять раз больше учеников в школах, колледжах и академиях, в двадцать раз больше книг в библиотеках и более чем в семь раз выше стоимость церквей; в то время как доля коренных белых взрослых, которые не умеют читать или писать, в Виргинии была более чем 10 к 1 по сравнению с Нью-Йорком. Мы также видели, что в Северной Каролине почти одна треть коренных белых взрослых, а в Виргинии почти одна пятая не умеют читать или писать, а в Новой Англии — 1 на каждые 400, в Нью-Йорке — 1 на каждые 131, на Юге и Юго-Западе — 1 на каждые 12 коренных белых взрослых (Свод данных, стр. 153).

Эти официальные статистические данные позволяют мне вновь сказать, что рабство враждебно прогрессу богатства и образования, науке и литературе, школам, колледжам и университетам, книгам и библиотекам, церквям и религии, прессе, а следовательно, и свободному правительству; враждебно бедным, держа их в нужде и невежестве; враждебно труду, сводя его к рабству и уменьшая на две трети стоимость его продукции; враждебно морали, отрицая среди рабов брачные и родительские отношения, классифицируя их по закону как движимое имущество, омрачая бессмертную душу и делая преступлением обучение миллионов человеческих существ чтению или письму. Безусловно, такая система враждебна цивилизации, которая заключается в образовании масс народа страны, а не только немногих. Штат, одна треть населения которого — рабы, классифицируемые по закону как движимое имущество и лишенные всякого образования, а почти одна пятая взрослых белых не умеет читать или писать, является полуцивилизованным, как бы просвещены ни были правящие классы. Если бы высокообразованный вождь или парламент управляли Китаем или Дагомеей, они все равно оставались бы полуцивилизованными или варварскими странами, какими бы просвещенными ни были их правители. Настоящий раздор между Севером и Югом — это не только разница между свободой и рабством, но и между цивилизацией и варварством, вызванным рабством. Когда мы говорим о цивилизованной нации, мы имеем в виду массы народа, а не только правительство или правителей. Просвещение народа — истинный критерий цивилизации, и любое сообщество, которое опускается ниже этого стандарта, является варварским или полуцивилизованным. В странах, где правят короли или олигархии, правительство может поддерживаться (как бы несправедливо это ни было) без образования масс; но в республике или народном правительстве это невозможно; и обманутые массы Юга никогда не были бы вовлечены в это восстание, если бы не невежество, в которое их погрузило рабство; и нет иного лекарства от этого зла, кроме эмансипации. Если, следовательно, мы хотим придать стабильность и мудрость правительству и обеспечить вечность Союза, мы должны отменить рабство, которое удерживает образование и просвещение от масс народа, которые у нас контролируют политику нации.

С нашей единственной причиной невежества и бедности среди народа и единственным элементом раздора среди штатов, искорененным постепенным устранением рабства и негритянства, мы устремились бы вперед в новой и удивительной карьере могущества и процветания. Наш благородный корабль государства, великая Республика, груженный надеждами человечества и свободами нашей страны и всего мира, все еще несущий высоко флаг нашего могучего Союза, нерасторжимого внутренними предателями или заговорщическими олигархами, под Божественным руководством пройдет через неспокойные воды, обнадеживая отчаявшееся человечество, когда он скользит в благословенную гавань безопасности и покоя. Все чудеса нашего прошлого пути были бы затмены славой будущего. Мы могли бы тогда смеяться над бессильной злобой иностранных врагов. Без силы или обмана, без скипетра или штыка, наше моральное влияние и пример, ради их собственного блага и по их собственному свободному выбору, контролировали бы институты и судьбу наций. Мудрецы Востока могут тогда снова отправиться на запад, чтобы увидеть восходящую звезду возрожденного человечества, падение тронов и династий, поднятие угнетенных масс и политическое искупление нашей расы, не через новое откровение, а через исполнение таким образом славных пророчеств и благословенных обещаний Священного Писания. И разве мы не можем подняться в ту безмятежную атмосферу любви к стране и к нашей расе, выше всех эгоистичных схем или простых партийных уловок, и созерцать величие этих результатов, если сейчас, СЕЙЧАС, СЕЙЧАС мы просто выполним свой долг? Сейчас, действительно, «приемлемое время», сейчас день «спасения» нашей страны. И сейчас, как в прежние дни бедствий, давайте вспомним могучих усопших, как, будучи живым, заглушая голос измены и успокаивая бурю революции, он произнес эти электрические слова: «Союз и Свобода, сейчас и навсегда, одно и неразделимое!»

Если бы мы могли подняться до высоты пророческого видения, созерцать процессию грядущих событий и, разворачивая свиток наступающих лет и столетий, созерцать наш Союз, обеспечивающий своим примером права и свободы человека, разве мы не приветствовали бы любую жертву, даже саму смерть, если бы могли таким образом помочь в достижении результатов столь богоподобных и возвышенных? Но, будь то во мраке или в славе, наказанные за национальные грехи или вознагражденные за добрые дела, давайте осознаем великую истину, что Всемогущий направляет нации, как и планеты, на их пути, управляет моральным, как и материальным миром, ни на мгновение не отрекаясь от контроля над тем или другим; и что упорное противодействие Его законам должно в конце концов встретить воздающую справедливость.

ОБЕЩАНИЕ.

О, страж, ждущий рассвета дня, / Когда над горными пиками вдали / Висит в сумерках холодных и серых, / Как яркая лампа, утренняя звезда! / Хотя медленно дневные лучи ползут / По сомкнутым соснам, венчающим холмы, / И мрачные тени бродят среди / Безмолвных долин, и ручьи / Кажутся почти притихшими — наберись терпения! / Хотя ночь медленно рождает день, / Скоро младенец с сияющей улыбкой / Обрадует всю ожидающую землю. / Через справедливую градацию приходят перемены, / Никакие резкие переходы не портят Божий план, / Но медленно работает от солнца к солнцу / Его совершенное правило любви к человеку. / И терпения тоже, мои соотечественники, / В этом жестоком испытании нашей нации! / Ярко горит ищущее пламя, и тогда, / Шлак сгорит, и засияет настоящее. / Проснись, страж! смотри, горные пики / Уже ловят золотой луч, / Свет на далеком горизонте возвещает / Рассвет славного дня. / Мрачны тени, что все еще цепляются / В глубоких долинах, но туман / Парит на серебряном крыле / Туда, где солнце поцеловало облака. / Тяжелой и долгой может быть борьба, / Силы зла могут медлить с уступкой, / Но Право одержит победу, / И Свобода удержит поле битвы.

АМЕРИКАНСКАЯ СУДЬБА.

Мы хотели бы изучить вопрос американской судьбы в свете здравого смысла, истории и науки.

Может быть необычно иллюстрировать наукой принцип, который должен иметь политическое применение; но мы постараемся это сделать, полагая, что это безупречно законно. Различные области науки, наука и история, наука и политика до сих пор держались совершенно обособленно в отношении сфер исследования, к которым, как предполагалось, они принадлежали. Каждая из них культивировалась так, как если бы она не имела отношения, внешнего по отношению к самой себе, и не была одной из семьи родственных истин. Это, однако, претерпевает постепенное, но верное изменение, в котором становится все более очевидным, что между различными областями человеческого исследования существуют взаимные зависимости и сложные взаимосвязи, которые позволяют нам, с помощью истин одной науки, распутывать лабиринты другой.

Существуют определенные общие законы, которые с равной силой относятся ко многим областям деятельности в естественном мире; существуют параллельные линии развития как результат присущей корреляции сил. Таким образом, если мы нашли великий общий закон в физиологии, тот же закон может применяться с равной уместностью к астрономии, геологии, химии и даже к социальной и политической эволюции.

Один из этих общих законов, и, возможно, самый всеобъемлющий по своему характеру и универсальный в своем применении из всех известных, мы объявим словами Гюйо, сравнительного географа: «Мы распознали в жизни всего, что развивается, три последовательных состояния, три великие фазы, три эволюции, идентично повторяющиеся в каждом порядке существования: хаос, где все смешано вместе; развитие, где все разделяется; единство, где все связывается вместе и организуется. Мы заметили, что здесь закон феноменальной жизни, формула развития, будь то в неорганической природе или в организованной природе».

Это подходит для области физики и физиологии. Мы позволим Гизо, историку, говорить за политическую и социальную сферу: «Все вещи в своем происхождении почти смешаны в одном и том же облике; только в их последующем росте проявляется их разнообразие. Затем начинается новое развитие, которое подталкивает общества к тому свободному и возвышенному единству, славной цели усилий и желаний человечества».

Мы находим иллюстрацию этого закона в простейшей из наук, если верна небулярная гипотеза, как полагает большинство астрономов. У нас сначала хаотическая, туманная материя, затем формирование миров из нее путем непрерывного процесса развертывания. Каждый мир — это единица внутри себя, но часть еще большей единицы, состоящей из системы миров, вращающихся вокруг одного и того же солнца; и эта большая единица — часть той, что еще больше — звездного скопления, состоящего из многих планетных систем и подчиняющегося тем же великим космическим законам. Если теория верна, мы находим в этом примере гетерогенное, производное от простого, и гораздо более полно организованную единицу со всей ее сложностью, чем была хаотическая масса, из которой первоначально происходило развитие.

Мы находим дополнительную иллюстрацию, переходя к нашему собственному миру. Его первобытная география была простой и единообразной; было мало разнообразия береговой линии, почвы или поверхности. Но процесс охлаждения земли продолжался, поверхность сокращалась и поднималась, обнаженные породы разрушались под действием атмосферы и вод; осадки, отложившиеся на дне морей, выбрасывались на поверхность; континенты расширялись, поднимались более высокие горные хребты, берега приобретали большую неровность очертаний; и повсюду почва становилась более сложной, поверхность — более неровной, ландшафт — более пестрым.

Соответствующие изменения произошли в климате. Сначала температура земли была намного теплее, чем сейчас, и единообразной во всех параллелях широты, как показывают ископаемые останки. Теперь у нас большое разнообразие климата, если мы сравним полярные регионы с тропическими или разные сезоны умеренного пояса друг с другом.

Тот же закон возрастающего разнообразия действует в фауне и флоре различных периодов геологической истории. Самая ранняя ископаемая запись животной жизни свидетельствует о простоте органической структуры. Среди позвоночных животных сначала появляются рыбы, затем рептилии, потом птицы; еще выше — низший тип животных, которые кормят своих детенышей молоком; и по мере того, как пласты становятся более недавними, появляются еще более высокие формы млекопитающих, пока мы не достигнем верхнего третичного периода, в котором геологи обнаружили останки многих животных сложной структуры, близких к тем, что существуют сейчас. В исторический период появляются многие органические формы еще большей сложности, с человеком во главе зоологического ряда.

В этом взгляде на зоологический прогресс мы обнаруживаем возрастающее усложнение двух видов; ибо, хотя индивидуальная структура постоянно становилась все более сложной, сейчас существуют аналоги самых низких ископаемых типов, которые вместе с самыми высокими и со всеми промежуточными представляют лабиринт и необъятность сложности, которая по сравнению с гомогенностью совокупности ранней структуры является достаточно очевидной и впечатляющей.

В этом представлении есть еще один контур возрастающей сложности. Сначала одни и те же типы преобладали по всей поверхности земли; но по мере того, как почва, атмосфера и климат менялись, а структура животных становилась более сложной и разнообразной, границы определенных видов становились все более локализованными, пока поверхность земли не представила зоологические районы, где фауна каждого из них была присуща только ему.

Но как насчет унификации? Здесь, по-видимому, существует только расхождение, и оно постоянно возрастает.

Гюйо говорит, что «единство вновь появляется с созданием человека, который сочетает в своей физической природе все совершенства животного и который является концом всего этого долгого прогресса организованных существ». Агассис признает человека единственным космополитом; а Конт рассматривает его как верховного главу экономики природы и представителя фундаментального единства анатомической шкалы.

Но другой и более очевидный пример унификации в сложности вытекает из рассмотрения животного организма и скоро будет приведен.

Мы лишь мимоходом упомянем, что самые сложные животные на различных стадиях фетального развития, через которые они проходят, соответствуют типам структуры, которые являются постоянными в низших формах животной жизни. Таким образом, в зоологической цепи существуют существа всех уровней, от самых простых по структуре до самых сложных; и самое сложное животное в своем развитии из яйцеклетки или яйца проходит через все эти уровни структуры, заканчиваясь тем, что стоит выше всего и является исключительно его собственным. «Не вдаваясь в утомительные детали, человек представляет, что касается наиболее важных из его составляющих структур, его нервной системы, последовательные характеристики беспозвоночного животного, рыбы, черепахи, птицы, четвероногого, четверорукого животного, прежде чем он примет особые человеческие характеристики» (Дрейпер).

Поскольку наша цель — показать, что в то время как сложность структуры постоянно возрастает, унификация, или организованная зависимость одной части от другой, в то же время становится более полной, мы кратко обратимся к сравнительной анатомии и физиологии животных. В этой связи существует такое богатство материала — длинная цепь животных существ со всеми уровнями структуры от очень простых до очень сложных; каждое сложное животное в своем развитии из яйцеклетки проходит через все низшие типы структуры последовательно; так много новых органов и функций возникает в ходе этого развития; каждый орган, возникающий таким образом, становится, в свою очередь, более сложным по структуре, более специализированным по функции и более зависимым от работы других органов; — посреди, я говорю, всего этого богатства материала, указанного здесь в великой общей и несовершенной манере, трудность в столь кратком изложении, как это, состоит в том, чтобы знать, какие факты выбрать как рассчитанные на то, чтобы наиболее удачно проиллюстрировать рассматриваемый принцип.

Развитие органов чувств в их отношении к органам, нервам и функциям представляет собой яркую иллюстрацию возрастающей сложности.

У низших форм животной жизни мы обнаруживаем лишь общую чувствительность, и утверждается, что она существует у них даже при отсутствии нервов. Но по мере нашего продвижения вверх по лестнице развития постепенно формируются специальные органы чувств — появляется одно новое чувство за другим; однако это не единственная линия возрастающей сложности. Когда орган чувств появляется впервые, его функция носит простейший характер; и только достигнув высших типов животной жизни, он начинает выполнять величайшее разнообразие свойственных ему задач. Осязание поначалу лишь грубо и просто, становясь тонким и сложным только у высших типов. Чувство боли — это дифференцированная функция, в незначительной степени присущая лишь рептилиям и рыбам и, вероятно, вовсе отсутствующая у животных, стоящих еще ниже на этой лестнице.

Глазные пятна морских звезд и медуз лишь отличают свет от тьмы, подобно тому как это делаем мы с закрытыми глазами. Существует множество степеней развития от этого состояния низшего организма до человеческого глаза, который различает тончайшие оттенки цвета, расстояние, форму и размер предметов, а также игру страстей на человеческом лице.

Такое же разнообразие функций приобретает ухо в процессе своего развития от простейшей до наиболее сложной формы. У высших животных орган слуха состоит из трех частей: наружной, средней и внутренней; но у птиц наружное ухо отсутствует; у рыб отсутствуют как наружная, так и средняя части; у моллюсков он сведен к простому мешочку микроскопических размеров, наполненному жидкостью, в которой находятся отолиты, или камешки. Такой орган может различать лишь шумы; он не способен распознать бесконечное разнообразие артикуляций, нот, тонов, мелодий и гармоний человеческого голоса и музыкальных инструментов. Существует даже огромная разница между дисциплинированным, а значит, дифференцированным ухом культурного человека и недисциплинированным, а следовательно, менее дифференцированным ухом невежды. Подобная специализация структуры и функции присуща и другим чувствам, но мы можем их опустить.

Пищеварительная, кровеносная, дыхательная и все другие системы животного организма демонстрируют тот же закон.

Низшая форма циркулирующей жидкости, как у губок, — это просто вода, содержащая газы и органические частицы; и это едва ли можно назвать циркуляцией, поскольку она лишь втягивается, а затем выталкивается. Немного выше на этой лестнице естествоиспытатели находят «хилаквеозную жидкость», которая колеблется в общей полости мешкообразного животного. Настоящая кровь — это еще один шаг в развитии; и даже эта организованная жидкость меняет свой характер по мере продвижения вверх по лестнице. У большинства животных нет сердца; и когда этот орган появляется впервые, он представляет собой лишь простую, рудиментарную структуру, весьма отличную от сложного механизма, который играет роль центра кровообращения у высших типов.

Хотя рыбы дышат через жабры, получая весь необходимый им кислород из небольшого количества воздуха в воде, плавательный пузырь является у них рудиментарным легким — поистине очень простая структура по сравнению с более сложным устройством для дыхания у высших животных.

Некоторые животные с желеобразной, а значит, гибкой структурой осуществляют пищеварение, складывая свои тела вокруг пищи и выжимая из нее питательные вещества: они импровизируют желудок для каждого случая. И даже у некоторых их высших типов, у тех, что имеют постоянный рот и желудок, процесс пищеварения — это просто выжимание элементов питания. Пищеварительный аппарат, будучи вначале простым мешком у полипа и подобных организмов, путем непрерывного развертывания становится сложной структурой, которую мы находим у высших животных, где различные органы осуществляют различные части процесса пищеварения, и даже разные части одного и того же органа имеют специализированные функции.

Самое сложное животное изначально происходит из простой клетки; и «в двух крайностях мы можем созерцать единую зародышевую оболочку яйцеклетки, которая одновременно выполняет все функции — пищеварения, всасывания, дыхания и т. д.; и полный органический аппарат человека: желудок, легкие, кожу, почки и печень — механизмы, каждый из которых предназначен для выполнения особой обязанности, хотя все они, как мы точно знаем, наблюдая порядок их развития, возникли из этой простой зародышевой оболочки». (Дрейпер.) Вот что говорит один физиолог об яйцеклетке, которая развивается в сложное существо. А вот что говорит другой о животных на нижней ступени зоологической лестницы: «Простейшие организмы дышат, выдыхают, выделяют, всасывают и размножаются только с помощью своих оболочек». (Льюис.) Здесь мы видим сходство между яйцеклеткой высших животных и постоянной структурой низших животных. Действительно, некоторые низшие формы животной жизни — это просто клетки. Как огромна разница между организмом человека со всей его сложностью структуры и организмом амебы или актинофриса, которые, будучи просто гомогенной массой органического вещества, выполняют все функции своей простой жизни без какого-либо специального органа вообще! И все же, является ли человек в меньшей степени единым целым, чем амеба или любой другой простой организм? Нарушает ли его множественность органов целостность его анатомического и физиологического единства? Является ли кровообращение независимым от дыхания? Является ли пищеварение независимым от кровообращения? Может ли какой-либо один орган действовать независимо от других? Не связаны ли весь ряд частей, органов и функций в полное и неразрывное единство? Викарная функция одного органа за другой была предметом споров среди физиологов; и если ее признать, как в случае слюнных желез, действующих за почки при обильном слюноотделении, или кожи за печень, то викарная функция может проявляться лишь в незначительной степени и временным образом. Разрушение любого значительного органа влечет за собой разрушение всех остальных. Я повторяю, что целостность физиологического единства на вершине лестницы гораздо полнее, при всей ее сложности, чем целостность физиологического единства в основании лестницы с ее выраженной простотой структуры. Никаким фокусом или хирургическим мастерством мы не можем сделать так, чтобы одна особь млекопитающего стала двумя. Если мы разделим ее, целое погибнет. Однако не так обстоит дело с некоторыми низшими ступенями животного существования. Разрежьте гидру на тридцать или сорок частей, и каждая часть станет отдельным животным — точной копией оригинала. Вполне аналогичным образом размножается большое количество животных в нижней части лестницы путем сегментации и деления; одна особь становится двумя, две — четырьмя и так далее.

Можно привести много примеров, чтобы показать отсутствие организованного единства в низших отрядах животного мира. Так, у кольчатого червя, который состоит из множества одинаковых колец и считается довольно сложным существом, зависимость одной части от другой настолько мала, что несколько колец могут быть уничтожены без всякого вреда для остальных. Синапта, когда испытывает недостаток в пище, ампутирует собственное тело, чтобы получить необходимые запасы; и наблюдалось, как она повторяет эту операцию, пока «постепенно не съедала все свое тело, чтобы сохранить жизнь голове». (Катрфаж.) Такое явление очень отличается от того, что наблюдается у высших животных, которые, наряду с их умноженной индивидуальностью частей и функций и бесконечным разнообразием физиогномического выражения, представляют в то же время единство организации настолько полное, что повреждение одной части мгновенно телеграфируется всем частям системы и вызывает сочувственный отклик у всех в той или иной степени.

Как в физиологии развитие индивида соответствует развитию всего зоологического ряда, так и в психологической сфере мы обнаруживаем, что развитие индивидуального разума соответствует развитию ментального ряда от дикаря к цивилизованному человеку. В физиономии дикаря мало разнообразия выражения; он не дифференцировал то множество мыслей и чувств, которые формируют лицо и играют на его чертах у культурного тевтонца. То же самое верно и для последнего, пока он является младенцем. Но кто скажет, что культурный человек этой эпохи в меньшей степени является сбалансированным, унифицированным существом, чем дитя в колыбели или в лесу? Последний — лишь существо импульса, движимое каждым аппетитом и колеблемое каждым порывом страсти. У него нет твердых принципов для регулирования своей жизни. Нет руководящей силы, чтобы управлять и подчинять бурные и непокорные элементы его характера, и тем самым унифицировать ментальный организм и его проявления. Это то, что дает культура. Здесь мы также видим, что с развитием разнообразия и сложности элемент единства становится более активным и явным. Этот взгляд на прогрессирующую унификацию отдельного человека в психологическом аспекте весьма примечателен, если рассматривать его в связи с упадком деспотизма и ростом свободы, по мере того как общество и правительство развиваются, и закону становится все менее свойственно управлять, а также регулировать.

Мы привели некоторые иллюстрации, которые физическая и физиологическая наука дает Закону Всеобщего Развития: давайте завершим эту часть нашей темы иллюстрациями, предоставляемыми возникновением и прогрессом Науки в целом. Первые зачатки науки были очень простыми, существовали в связи с Искусством и служили целям жречества. Долгое время сфера научных исследований была настолько ограничена, что один и тот же человек был способен охватить ее целиком. Но одна отрасль за другой возникала, расходясь все дальше в сферы неизвестного, пока ни один разум не может надеяться получить даже общее знание обо всех них.

Но это была не единственная тенденция научного роста. Расхождение и дифференциация не успели зайти далеко, как началось объединяющее и организующее движение. Чем больше индивидуальность и сложность угрожали выйти за пределы умственных способностей и стать неуправляемыми, тем больше порядок и организация демонстрировали свою способность подчинять и унифицировать кажущееся разнообразие элементов. В то время как науки продолжали увеличиваться в числе и сложности, они начали перекрываться и переплетаться, принципы одной проникали в область другой и даже координировали и связывали воедино ее кажущиеся несообразными части.

Простое научное обобщение основано на определенных фактах, которые, взятые в их совокупности, означают истину, выраженную в формуле. Более высокое обобщение охватывает те, что проще, и объединяет своим выражением истины, которые они содержат, в формулу одной великой истины. Этот процесс продолжается, постоянно поднимаясь все выше и выше, обобщения восходящего ряда становятся все более всеобъемлющими, а схождение всех разнообразных элементов в великие общие законы — все более поразительным и полным. Так продвигается унифицирующее движение науки; и сейчас оно прогрессирует с постоянством и уверенностью, неизвестными в прежние периоды исследований. Великие умы в данный момент заняты открытием и проверкой этих великих унифицирующих законов. Таким образом, мы видим, что, хотя наука развила ошеломляющую массу отдельных фактов и второстепенных принципов, она также развила зачатки единства, которому суждено раскрыться с богатством и великолепием результатов, доселе неизвестных в анналах человеческих изысканий.

Как засвидетельствовали специальные отделы науки, так и общий взгляд на всю науку свидетельствует об этом Законе Всеобщего Развития.

Но какое отношение все это имеет к Американской Судьбе? Очень большое, как может еще выясниться. Только по Прошлому мы можем читать Будущее; и если в истории и во всем развитии индуктивным процессом раскрывается великий общий закон, этот закон становится Оракулом Судьбы.

Подходящим переходом от науки к истории была бы этнология, наука о расах, связанная как с физикой, химией и физиологией, с одной стороны, так и с историей — с другой.

Существуют различные теории, объясняющие разнообразие человеческих рас, существующих в настоящее время. Некоторые относят происхождение человека к первоначальной паре, чьи потомки изменились под воздействием физических причин, таких как пища, почва, климат и ландшафт, а также под воздействием моральных причин, зависящих от физических и, следовательно, вторичных по отношению к ним, таких как нравы, обычаи и правительство. Другие выводят его из различных линий развития, проходящих через зоологическую лестницу и затем переходящих от низших к высшим расам людей. Третьи все еще говорят о человечестве как о возникшем «нациями», где каждая раса закреплена в своих физических и ментальных характеристиках и имеет происхождение, независимое и отличное от всех остальных.

Для нашей цели не имеет большого значения, какая из этих теорий может быть верной, поскольку разница в пригодности иллюстрации является лишь вопросом степени. Мы, однако, предпочитаем иметь дело с фактами, в отношении которых среди самих теоретиков существует мало разногласий или их нет вовсе.

Существуют простые и сложные народы или расы, как существуют простые и сложные организмы. Возьмите любую примитивную расу, описанную в истории или каким-либо современным путешественником: с физической точки зрения все мужчины очень похожи друг на друга, как и женщины. Опишите одного индивида, и у вас будет описание для всех остальных индивидов того же пола, принадлежащих к этой расе. И обычно нет такой большой разницы в физическом облике полов у примитивных рас, как среди тех, кто стоит выше на этой лестнице. То, что верно для их телосложения, верно и для их ума. Как один думает и чувствует, так думают и чувствуют все — и притом без сговора; это простое выражение недиверсифицированного ментального организма. Их способности грубы и неразвиты; они действуют главным образом на перцептивном уровне, размышляя лишь немного. Они преимущественно чувственны, не развив высших ментальных действий, которые относятся к продвинутому состоянию общества и приводят к тем великим различиям в достижениях и выражениях среди индивидов одного и того же народа. Есть основания полагать, что было время, когда на этой планете не было других человеческих обитателей, кроме рас этого простого типа. С тех пор произошли большие изменения; изменения, которые по закону их осуществления точно соответствуют изменениям, произошедшим на зоологической лестнице. В силу причин, которые мы, возможно, не до конца понимаем, развились расы, которые представляют, каждая в своих пределах, большие противоречия физического облика и ментальных характеристик. Среди «англосаксов» часто наблюдается большее разнообразие у членов одной семьи, чем вы нашли бы у миллиона индивидов примитивной расы. Сложное, так или иначе, по-видимому, развилось из простого.

Сам факт увеличения численности населения требует определенных изменений — например, от охоты к скотоводству, от пастушеской жизни к земледелию и оседлости — и это повлияло бы на привычки, способы мышления и, в некоторой степени, на внешний вид. Модификация климата путем расчистки, осушения и культивации, а также перемещение народа из одного климата в другой вызвали бы еще другие изменения. Но смешение рас в результате войн и иммиграции, возможно, сделало больше, чем любая другая причина, для создания великих физических различий, которые мы сейчас находим у высших рас. Проследив поток воинственной иммиграции из Восточной Азии на запад, а оттуда в Центральную Европу, и далее на запад и юг к берегам Атлантики, и даже через Средиземное море в Африку, сокрушая на своем пути Римскую империю Запада, — наблюдайте за этим приливом человеческого движения, когда волна следовала за волной на протяжении веков, катя народы друг на друга и поверх друг друга, смешивая их вместе и оставляя их на одной и той же почве или в непосредственной близости друг от друга; и даже допуская, что они были простыми и примитивными вначале, мы не будем удивляться разнообразному облику народов Европы и их потомков в Америке. Но это лишь одна серия движений, результатом которых стало смешение рас; есть и другие, и некоторые, несомненно, за пределами самого дальнего охвата истории. Процесс смешения продолжается и сейчас, особенно в Западном мире, хотя методами, обычно более мирными, чем прежде. Результат умножает сам себя, и ведущие расы человечества становятся постоянно более составными.

Контакт и смешение рас имели моральный результат, который, в свою очередь, воздействует на физический. Ментальное развитие было одним из результатов войн и иммиграции; один народ учился у другого и вырабатывал новые способы мышления из чистой необходимости новых обстоятельств; и это ментальное развитие меняло физиогномическое выражение и общую манеру поведения человека. Этот результат возрастал в геометрической прогрессии с тех пор, как история, книгопечатание и средства связи сделали культуру одного народа заразительной для других народов, а достижения одного поколения доступными для всех последующих поколений. Так каждое движение среди наций сговаривается изменить простые типы на те, что более сложны.

Этнологическое единство может быть менее очевидным; и прежде чем мы ясно осознаем его, нам, возможно, придется подняться до рассмотрения социальных и политических отношений, не отделяя их от физиологии, без которой ни один вопрос, касающийся человека, не может быть правильно оценен. И может быть, после большего развития в этом направлении единство рас станет более отчетливо выраженным и более легко распознаваемым.

Мы можем заметить мимоходом, что те же причины, которые способствовали этой этнологической сложности, в то же время помогли развитию космической идеи — идеи единства вселенной. Поначалу племена имели мало общения друг с другом и ничего не знали о географии за пределами границ своих собственных охотничьих угодий. Они знали так же мало о необъятности земли за пределами своих владений, как и о вселенной. Это можно было лишь предполагать с высоты некоторой степени интеллектуальной культуры, и идея должна была оставаться расплывчатой и неопределенной до тех пор, пока не пройдут долгие века реального опыта и интеллектуального раскрытия. Только после завоеваний Александра на Востоке, расширения Римской империи, изобретения морского компаса, открытия Америки и кругосветного плавания, вместе с совершенствованием оптических инструментов, с помощью которых был продемонстрирован истинный характер небесных тел, космическая идея стала поистине научной. (Гумбольдт.) Так частичные и фрагментарные представления ранних народов были в конечном итоге исправлены, расширены, унифицированы.

Тесно связано с этим развитие идеи бога. Фетишизм — это вера самых грубых людей. Они видят бога в каждом отдельном предмете, в каждом ручье, в каждом дереве, в каждом камне. Все, что они видят, однако, окутано тайной, и они испытывают слепое почтение к каждому объекту. Шаг дальше, и развивающийся разум обобщает эти объекты. Отдельные деревья, например, берутся коллективно, и их божественный представитель почитается как бог рощ. Существуют в то же время другие унифицирующие концепции идеи бога. Есть бог холмов, бог ручьев, морей и так далее. Новые классы божеств могут развиваться в мифологической системе; сильные и яркие страсти нашей природы могут получить своих божеств — чтобы в конечном итоге быть унифицированными со всеми другими богами. Тем временем человечество формируется в государства с некоторой степенью регулярного правления; и, по-видимому, в соответствии с этим фактом боги подчиняются частичному контролю того, кто больше всех остальных и кто является их отцом и царем, но сам подчинен указам Судьбы. Еще один великий шаг, и, по-видимому, в соответствии с более централизованным управлением обширной и могущественной империи, мы слышим об одном Боге, который всемогущ и является хозяином самой Судьбы, с иерархией ангелов, сил и начальств, достигающей от Бога до человека и подчиненной Центральной Воле, которая правит всем, будь то «в воинствах небесных или среди обитателей земли». Так идея одного Бога в конечном итоге поглотила все остальные; и идея бога была полностью унифицирована.

Мы теперь переходим к рассмотрению политической и социальной эволюции человечества, как она, по-видимому, раскрывается при сравнении различных стадий национального роста.

Примитивное состояние всех рас, насколько его раскрывают история и путешествия, соответствует тому, что характеризуется как гомогенное или неорганизованное. Социально и политически индивиды одного пола все одинаковы. Нет классов в обществе, нет правителей, нет аристократов — нет даже общества — ничего, кроме индивидов; и именно здесь мы находим индивидуальность в ее чистейшей форме. Нет закона, исходящего от суверена или от народа, для урегулирования трудностей; каждый индивид мстит за свои обиды по-своему. Сотрудничество едва ли известно; нет ничего в их привычках, ничего в их социальных и политических отношениях, чтобы связывать общество воедино; нет специализированных частей или функций — нет зависимости одной части от другой; оно отмечено гомогенностью структуры, если это можно назвать структурой, которая безупречна. Единственное сотрудничество, которое существует за пределами семьи, — это охота и война; и эти занятия развивают потребность в вожде или лидере. Самые сильные и смелые самоизбираются в силу индивидуальной доблести. Но все же вождь очень похож на всех остальных членов племени, живет в том же стиле, обеспечивает свои нужды тем же способом, не имеет особых привилегий — он просто вождь или лидер, и ничего более. А впоследствии, когда он, возможно, приобрел некоторую степень власти, эта власть носит чисто военный характер — гражданское правительство еще не родилось. Обычай в конечном итоге подтверждает право вождя, и человеческий эгоизм достигает своих законных результатов: люди поменьше принижаются, когда позволяет случай, чтобы тот, кто является величайшим, был возвеличен. Его должность становится наследственной, и о его семье в конечном итоге слагают легенды, что она произошла от богов. Такова тенденция примитивного невежества и суеверия: должен быть чувственный объект для слепого почитания чувственных умов; и воображение легко предоставляет это, приписывая прародителям их вождей огромные телесные формы, великую силу и мастерство, неустрашимую храбрость и успех в любовных интригах — совершенство тех качеств, которые они сами больше всего жаждут. Их вожди или мелкие царьки теперь таковы по божественному происхождению; и когда развиваются гражданские отношения, один человек сочетает в себе все прерогативы гражданского, военного и религиозного управления.

Амбиции и беспокойство вождя или мелкого царька и его народа приводят их во враждебный конфликт с другими племенами или мелкими государствами; и, победив, они присваивают завоеванную территорию и уничтожают, порабощают или распространяют свое правление на побежденный народ. Это воинственное посягательство и увеличение власти тревожат другие государства, и они формируют конфедерации или лиги, более или менее тесные и постоянные для сопротивления и взаимной защиты. Так унифицирующий элемент правительства набирает силу с прогрессом политического движения.

Амбициозный вождь, приобретя большую власть, чем его соседи, задумывает дальнейшее возвеличивание, предпринимает новые завоевания, нападает на слабых и присоединяет другие государства к своему, пока со временем он не сделает себя великим сувереном и не завоюет великое королевство. Эти новые завоевания налагают дополнительные заботы на правителя; но он использует инструменты своей власти, чтобы исполнить свою волю; он правит своими королевствами с абсолютной властью, как генерал управляет своей армией; это военный деспотизм простейшей структуры, и все прерогативы и интересы слиты в этом одном и подчинены ему. Гражданская функция еще не развита как отличная от военной. Только одна идея пронизывает правительство, и это идея абсолютного правления грубой силой. Общество пока развило мало элементов, имеет мало интересов и мало функционального разнообразия; есть только два класса: правители и управляемые, господа и рабы. Поскольку существует мало политических и социальных интересов, чтобы взаимодействовать друг с другом, не может быть развития из-за отсутствия активности; не может быть большого прогресса любого рода. Таковы простые, непрогрессивные, одноидейные правительства, которые преобладали в самые ранние времена, о которых у нас есть хоть сколько-нибудь достоверные записи, и которые все еще преобладают среди полуцивилизованных народов.

Правительство — это просто рост, развитие, и оно должно соответствовать характеру людей, из чьего ментального статуса оно возникло. Если люди гомогенны в своей ментальной структуре, их социальные и политические интересы должны быть соответственно гомогенными и простыми. Чем более грубы и примитивны умы любого народа, тем меньше отношений, внешних по отношению к индивиду, существует среди них. Но когда народ или смесь народов развили большую гибкость ума, большое разнообразие вкусов, склонностей, стремлений и интересов, их социальные и политические институты становятся соответственно гетерогенными и сложными. Таковы социальные и политические системы Средней и Западной Европы. В древнем мире ничего подобного не было. Тогда люди были более простыми и менее гибкими в своих ментальных привычках; и простое, хотя и деспотическое правительство было неизбежным результатом. Рим был лишь военным деспотизмом, и он завоевывал и правил с военной строгостью. Только в правление Диоклетиана гражданские функции были отделены от военных, и то лишь частично. Константину предстояло более полно осуществить то, что начал Диоклетиан, и разделить, или, если угодно, дифференцировать правительственные функции до степени, которая была совершенно неизвестна ранее.

Народы провинций, подвластных римскому господству, не имели признанных прав, не имели голоса в своем собственном правительстве, но находились под властью центральной власти в Риме. Право представительства, столь священное в современные времена как элемент конфедеративной политики, они не желали и не ценили; ибо, когда император Гонорий приказал семи провинциям юга Галлии направить представительство своих главных людей в город Арль для надзора за интересами, которые касались их самих, они проигнорировали этот мандат. Центральный деспотизм поддерживал римское единство; и всякий раз, когда его железная рука по какой-либо причине ослабевала, империя должна была распадаться на фрагменты.

Распад Римской империи на Западе был концом одного цикла; оттуда начался другой — тот, в котором мы сейчас находимся и который должен представлять для нас поглощающий интерес. Тогда было положено начало состоянию дел, совершенно отличному от всего, что было известно ранее. Потребовались сотни лет, чтобы развить результаты настолько, чтобы позволить человеческому разуму хоть сколько-нибудь определенно угадать закон его движения; и могут потребоваться еще сотни лет, чтобы развить полное осуществление того, что было тогда начато столь неблагоприятно.

Как мы все знаем, Римская империя на Западе была наводнена ордами варваров с Севера, которые уничтожили большую часть старого населения и изменили характер общества. Но Рим не умер, не завещав наследие, которым могли бы наслаждаться потомки, по крайней мере, тех, чьими руками она пала. Все еще оставалась некоторая память о том, чем был Рим. Гизо говорит, что «двумя элементами, которые перешли из римской цивилизации в нашу, были, во-первых, система муниципальных корпораций — ее привычки, ее правила, ее принцип свободы, общее гражданское законодательство, общее для всех; во-вторых, идея абсолютной власти — принцип порядка и принцип рабства». Эти элементы, хотя и почти скрытые некоторое время, были предназначены составить и сыграть заметную роль в войне разнообразных интересов и урегулировании политических отношений сотни лет спустя.

Другим элементом общества во время Падения была Церковь. Варвары завоевали империю, но Церковь завоевала их; не получив, однако, многого, чтобы показать свою победу; ибо, хотя варвары приняли христианство, они свели его к варварству и оставались такими же грубыми, жестокими людьми после своего обращения, какими были до него. Церковь, однако, в своем происхождении и росте иллюстрирует закон, рассматриваемый нами, в постепенном развитии отчетливых специальностей организации; и мы сейчас рассматриваем ее в то время, когда она была одним элементом среди других и была предназначена вместе с ними, путем взаимодействия их различных сил, эволюционировать в еще более высокое единство.

Другим элементом общества в это время был тот, который принесли завоеватели из своих родных диких мест на свободном Севере. Они были грубым и даже диким народом, не имевшим твердых представлений о собственности, но жившим охотой и скотоводством и перегонявшим свои стада из одного региона в другой по мере необходимости. Самой заметной и отличительной чертой в их характере, и той, которая сыграла самую заметную роль в социальной и политической драме последующих веков развития, была их личная независимость — их почти абсолютная индивидуальность, как результат, мы полагаем, их превосходной природной физической конституции.

У них было мало или совсем не было сотрудничества в их собственной стране; никакого объединения гражданских интересов; никакого установленного правительства. Они были склонны к приключениям и легко формировались в банды странствующих воинов; и когда их подталкивал поток воинственной иммиграции с Востока, они завоевали Римскую империю и разделили земли между собой. Германские магнаты искали последователей в своей собственной стране гостеприимством, подарками лошадей и оружия; но в завоеванных странах — грантами земли за военную службу. Эти гранты сначала делались по усмотрению, затем пожизненно, и в конечном итоге они стали наследственными. (Робертсон.) Таким образом, по-видимому, возникла феодальная система — система, которая выросла в такие великолепные пропорции в Средней и Западной Европе. Это был, однако, рост, на созревание которого ушло пять столетий. (Халлам.)

Любопытное обстоятельство, связанное с ее развитием, заслуживает внимания, как показывающее, что определенные права, какими бы желательными и даже священными они ни казались, должны уступить преобладающему порядку, каким бы нежелательным этот порядок ни казался при других обстоятельствах. Аллодиальные земли, или те, что удерживались по праву индивида и для которых не было обязательства службы, кроме как в общей защите, в конечном итоге были поглощены феодальной системой. В те дни всеобщей анархии, грабежа и угнетения правило силы и необузданного эгоизма преобладало до такой степени, что мелкие собственники, не имея средств защиты против сильных, были вынуждены уступить свой аллодиальный титул феодальному и принести оммаж соседнему лорду ради защиты. И до такой степени распространилось унижение аллодиальных привилегий, что в конечном итоге стало признаваться как принцип, что феодальное устройство является единственно законным; после чего аллодиальные земли захватывались безнаказанно и присваивались феодальными баронами. Даже Церковь была подчинена преобладающей системе. Епископы стали феодальными лордами. Доходы от религиозного служения в некоторых случаях захватывались безответственными баронами и распоряжались ими в соответствии с феодальной политикой. Это, однако, лишь один пример борьбы системы или движения за подчинение того, что стоит на их пути, и становление универсальными; это закон истории.

Феодальная система была очень полным воплощением деспотизма. Она выросла из политических обстоятельств и ментального статуса того времени и могла существовать только по санкции этих условий. У нее были, однако, свои искупающие качества, и, несомненно, она способствовала условиям и духу, которые подготовили путь для ее собственного свержения и введения лучшей системы. Изолированное и замкнутое состояние всех классов, вместе с той культурой, которую давал их образ жизни обитателям баронского замка, создали повод для того всеобщего беспокойства в обществе, из которого последовал столь быстрый отклик на фанатичные призывы Петра Пустынника. Крестовые походы длились двести лет и способствовали свержению феодализма увеличением общей осведомленности и уменьшением баронских поместий.

После падения империи города начали приходить в упадок, и их управление перешло в значительной мере в руки духовенства; и отсюда возник своего рода церковный муниципальный строй. Торговля, которая начала развиваться несколько столетий спустя, придала обновленное значение городам; и деятельность, развившаяся внутри них, была антагонистична феодальному духу и была предназначена внести свою часть, и важную, в процесс окончательной организации и сопровождающие ее явления. Города в конечном итоге стали свободными, не без борьбы; ибо не следует полагать, что великие бароны пассивно позволят эмансипацию соперничающей власти в своих собственных владениях. В те грубые времена города имели мало общения друг с другом; тем не менее они стали независимыми почти в одно и то же время, показывая, что это политическое явление было также ростом, возникшим из состояния того времени — результатом политических и социальных причин, действующих согласованно на протяжении более чем половины континента.

Города выполнили свою политическую миссию, сделав что-то для установления закона и порядка и взращивания зачатков свободы. Их пример не мог не сказаться на их ближайших соседях. В некоторых случаях они даже нападали на ближайших феодальных лордов, а впоследствии на тех, кто был более отдаленным, принуждая их стать гражданами. Так феодализм был свергнут в Италии в тринадцатом веке. В других местах торговля пока сделала меньше для городов, и их прогресс был менее быстрым. Но всякий раз, когда они появлялись, им приходилось бороться с великими баронами. Свободные города или общины постепенно расширяли общение друг с другом; и для целей торговли и взаимной защиты против своих врагов они формировались в лиги. Возникали также коалиции феодальных баронов, и войны между двумя системами были частыми и кровавыми. Феодальная Франция вела войну с муниципальной Францией. Ганзейский союз, охватывавший в одно время восемьдесят пять немецких городов, вел успешные войны против самих монархов. В Италии существовала конфедерация городов большой силы и влияния. Эти движения показывают, что прежнее изолированное состояние европейского общества больше не было совместимо с изменением, которое постепенно привносилось в социальные элементы. Мы замечаем явную тенденцию к более обширному союзу; более крупные комбинации становились требованием времени.

Но наряду с прогрессом этой тенденции к единству мы замечаем, что общество постоянно становилось более разнообразным по характеру, а его элементы — более отчетливо определенными. Институт рыцарства, трубадуры и миннезингеры сыграли свою роль. Помимо тех великих политических и социальных сил — Церкви, баронов, королей и свободных городов — в обществе поднимались новые классы, придавая ему большую сложность и, своей разнообразной деятельностью и потребностями, подталкивая его вперед к более всеобъемлющей и централизованной организации. Поначалу, в двенадцатом веке, жители городов или свободных общин состояли только из «мелких торговцев и мелких земельных или домовых собственников». «Три столетия спустя к ним добавились юристы, врачи, литераторы и местные магистраты». (Гизо.)

В грубом и хаотичном обществе, которое последовало за падением империи, не было занятия почетного, кроме военного; но с течением времени награда за честь приняла новые ветви и пала на различные классы.

Открытие Пандект Юстиниана в двенадцатом веке дало изучению права новый импульс и, вместе с сопутствующими событиями, усложнило отправление правосудия. Грубые и невежественные воины больше не были адекватны этой функции; гражданские процессы требовали отдельного органа; возникла профессия юриста, которая потребовала своей доли общественного внимания и уважения. С подъемом торговли развился коммерческий класс, который приобрел богатство, власть, отличие и требование прав. С возрождением обучения и философии, как бы неперспективно это ни было поначалу, возник литературный класс, который привлек внимание и приобрел влияние.

В представленном взгляде на ранние стадии современной цивилизации мы видим, во-первых, социальный хаос, который существовал некоторое время после падения империи на Западе; во-вторых, развитие из этого хаоса, в течение столетий, различных политических и социальных сил, классов и интересов, которые были дифференцированы от неорганизованной массы; в-третьих, все эти разнообразные элементы, классы и интересы постепенно стремятся к формированию более всеобъемлющих отношений друг с другом. Не было никакой общей организации этих нескольких элементов в ранние периоды современного цикла. Были так называемые короли и королевства, но только в сравнительно недавний период правительство стало целым, полным организмом, с сенсориумом и силой воли, а также взаимной взаимосвязью и зависимостью частей и функций. Во время преобладания феодальной системы и подъема независимых общин европейское общество состояло из бесчисленных фрагментов, изолированных друг от друга, и каждый заботился только о себе, не глядя ни на какой центр как на источник политического порядка и жизненной силы, без организации или главы. Король не правил баронами больше, чем бароны правили королем — они были соперничающими силами; бароны и города были соперничающими силами; короли и бароны использовали города друг против друга. Церковь, в силу особенности своего устройства и характера, была связана со всеми ними. Духовенство было подданными короля, вассалами барона и все же духовными лордами обоих, а также их феодальных пэров. И когда Церковь осуществила отделение своей власти от политической, она, в свою очередь, стремилась подчинить последнюю; и светские правители были вынуждены сопротивляться ее посягательствам, чтобы спасти себя. Короли не имели фиксированного дохода, адекватного правительству, и были игрушкой капризных элементов внутри своих собственных королевств. Но Крестовые походы привели все эти фрагменты в более тесные отношения и сломили власть феодальных лордов. Король приобрел то, что потеряли бароны; и с этими могущественными, бурными и непокорными подданными, устраненными с пути, города были легко подчинены. Суверен в конечном итоге приобрел адекватный доход и постоянную армию; он теперь был способен командовать ресурсами своего королевства и играть роль короля в драме наций. Так было завершено движение национальной централизации.

Прогресс продвигается действием и противодействием; крайности развивают друг друга. Так было и в правительственных делах. Движение унификации закончилось абсолютной властью суверена, который стал не только главой исполнительной функции, но и источником законодательства. Во Франции Людовик XIV не знал иной воли, кроме своей собственной; Генеральные штаты и Парламент были немногим более чем пустыми именами; и в Англии Парламент испытывал трепет перед королевой Елизаветой, а суды исполняли ее повеления. Суверены были абсолютными. Но с кульминацией королевской прерогативы и централизованного правительства произошли также увеличение осведомленности, большие возможности для общения и, как мы видели, разнообразие социальных и политических сил, взаимосвязанных и действующих и реагирующих друг на друга способом, совершенно беспрецедентным. Исследование и критика плебейских умов становились все более дерзкими, и в обществе было волнение и беспокойство, которые делали плохих подданных для абсолютного монарха. Религиозная Реформация, которая началась в Германии и распространилась на запад, была лишь законным результатом интеллектуального возбуждения, которое предшествовало ей; и политический абсолютизм королей не мог больше ожидать освобождения от тщательной критики и окончательной революции, чем религиозный абсолютизм Папы. Немецкая Реформация была слепа к масштабу и значению своей собственной миссии; ибо, хотя ее лидеры осуждали разум, это было по своей сути протестом против жреческого господства над интеллектом и мольбой о праве на свободное исследование. Агитация любого рода заразительна; и энергичная игра этого разнообразия плебейских сил должна была привести к признанию популярного элемента в правительстве, более или менее формального по своему характеру. Правительство интеллектуального народа должно исходить из народной воли, в очень большой степени, какой бы ни была форма правления. Если королева Елизавета и Людовик XIV были более абсолютными, чем суверены наших дней, то это потому, что французский и английский народы тогда еще не развили той гибкости гения, той осведомленности и свободы исследования, того самоуважения и достоинства характера, которыми они с тех пор стали столь примечательны. С увеличением осведомленности и самоуважения среди народа возникла популярная ветвь правительства, чтобы заботиться об их интересах, и она росла вместе с их ростом. Через этот канал пришло давление на трон, который должен был уступить или быть опрокинутым волнами революции. Примеры Карла I и Людовика XVI были крайними. Популярный элемент с тех пор обычно достигал своих целей с меньшим беспокойством и волнением. Он был менее насильственным, но не менее эффективным. Со времени Реставрации в Англии народная воля все больше и больше дает о себе знать в национальных делах. И во Франции даже Наполеон, могучий и оригинальный, каким он был, должен был консультироваться с народными вкусами и в значительной мере соответствовать им. Мы много слышали о тирании и узурпации Луи Наполеона; но он тоже должен соответствовать преобладанию общественных чувств во Франции, или это общественное чувство — «общественное мнение» — вырвалось бы потоком революции, который сокрушил бы его. Это введение популярного элемента в правительство является результатом развивающегося процесса, который сделал правительство организмом почти бесконечной сложности.

Как мы видели, пока примитивные народы оставались в изолированном и исключительно индивидуалистическом состоянии, было мало гражданских интересов; и эти немногие не заботили суверена, так что он мог лично выполнять все функции своего простого правительства. Но когда гражданские интересы выросли до больших масштабов и разнообразия, и давление их управления легло на трон, дела правительства стали слишком обременительными для одного человека. Разделение труда стало необходимым. Орден священников возник в ранний день и взял на себя религию. Король со временем перестал маршировать во главе своей армии и посылал своих генералов вместо этого. Не будучи в состоянии выслушать и решить все дела, он назначал судей для отправления правосудия; и так процесс функциональной дифференциации начался и продолжался без ослабления, как того требовали нужды правительства. Было время, когда англичанин не имел представления о премьер-министре. (Юм.) В наш век мы не можем представить правительство без такого функционера, будь то администрация от имени короля или президента. С развитием новых интересов возникли новые ветви в управлении правительством. Постоянный рост новых промышленных элементов; возрастающий спрос на средства общения; развитие торговли и коммерции; взаимосвязь интересов внутри и усложнение дел снаружи дали начало новым департаментам в правительстве, с иерархией подчиненных бюро; в то время как интересы городов, округов и штатов потребовали аналогичной шкалы функционеров, создавая, в целом, удивительное усложнение правительственной машины. Это увеличение сложности точно аналогично порядку развития в каждом департаменте природы; оно совершенно в соответствии со второй особенностью закона, который мы признали как Закон Всеобщего Развития.

Некоторые из наших экономистов могут возражать по принципу против такой сложности и пытаться упростить правительство, исключая определенные члены ряда. Пусть попробуют; Бог могущественнее их! Может быть правительственное злоупотребление в отношении сложности его функций; но сама вещь просто в порядке судьбы. Человек развивает ее, потому что он должен; это исторический результат накопления всех человеческих деятельностей.

Существует один вид упрощения, однако, за которым следует внимательно следить; и это — достижение цели любой правительственной функции наиболее прямым и экономичным способом. В этом отношении есть большое пространство для улучшения. Природа, посреди всех своих растущих сложностей, иллюстрирует принцип величайшего возможного результата при величайшей возможной экономии средств, учитывая во всех случаях препятствия, которые должны быть преодолены. Пусть правительство делает то же самое и следит за тем, чтобы каждый канал официальной деятельности был тщательно очищен от коррупции и злоупотреблений.

Это развитие органической сложности столь же необходимо и неизбежно в политической, как и в животной экономии; и выполнение любой функции, в одном случае, как и в другом, зависит по степени своей полноты от степени, до которой «разделение труда» проводится через сложность органической структуры. Нет никаких оснований для опасений из этого источника вообще. В отношении правительства это увеличение сложности наиболее поразительно наблюдаемо в исполнительном департаменте; и достойно внимания, что в то время как этот департамент правительства в целом становится менее тираническим и относительно более слабым по отношению к законодательному департаменту, он также становится более сложным: по мере того как тирания отступает, сложность продвигается. Нет пункта, лучше подтвержденного в истории, чем общий факт, что по мере того как правительство увеличивает множественность своей машины, оно постепенно ослабляет свое вмешательство в частные права индивидов.

После того как человек отбросил свои первобытные привычки эгоистичной изоляции и, пусть еще грубый и необразованный, в силу простого увеличения численности населения перешел к более компактной форме общества, правительство, как бы ни были ограничены его территориальные пределы, приобретает деспотический и навязчивый характер. Таким было правление феодальных лордов в средние века и королей в более поздние времена. Законы издавались для регулирования одежды — качества и покроя для определенных классов, а также количества предметов гардероба, которые человек мог иметь в течение года. Гражданам не разрешалось держать определенные виды мебели; блюда, которые они могли подавать к обеду и ужину соответственно, были четко и жестко предписаны. Заработная плата рабочего фиксировалась законом к великой выгоде знатного нанимателя: это, однако, было вполне естественным следствием отмены вилланства или вассальной зависимости. Закон делал обязательной службу по определенным профессиям; решал, где должны осуществляться те или иные виды производства; как должен быть изготовлен товар и как продан после изготовления. Это вмешательство затрагивало каждую сферу частной жизни индивида. О религиозном вмешательстве достаточно лишь упомянуть; оно хорошо известно. Как заявляет Бакль, говоря о вмешательстве правительств: «Можно с полным основанием сказать, что они обложили налогом человеческий разум. Они заставили сами мысли людей платить пошлину». Королева Елизавета была великим монархом, но она вмешивалась в самые мелкие дела. Ей не нравился запах вайды, растения, используемого для получения синего красителя, и она запретила его выращивание. Она была недовольна длинными мечами и высокими воротниками-рафами и поручила своим офицерам ломать мечи и укорачивать воротники. Никто из дворян не смел жениться без ее согласия; никто не мог путешествовать без ее разрешения. Внешняя торговля зависела от ее капризной воли. Звездная палата, Высокая комиссия, военный суд, ордера государственного секретаря и Тайного совета были орудиями террора для подданных, у которых не было никакой правовой защиты. Безопасность была возможна лишь для безвредной глупости или рабского конформизма. Индивидуальная независимость была невозможна. Каждая благородная, мужественная голова, появлявшаяся над рабской массой, без церемоний пряталась в темницу или отсекалась на эшафоте.

Такое досадное и дерзкое вмешательство со стороны правительств больше не существует. Подобного не может быть среди просвещенного народа. По мере того как масса человечества, или, скажем, ее лидеры или представители, становятся более культурными, они требуют более широкого поля индивидуальной свободы и организуют давление на правительство, которое со временем достигает своей цели, и угнетение устраняется или постепенно ослабевает и устаревает.

Замечая, что дифференциация функций происходит главным образом в административном департаменте правительства, и сопоставляя два общих исторических факта — во-первых, что субъект расширяет сферу индивидуальной свободы, а во-вторых, что правительство становится более сложным по структуре и деятельности, — мы делаем вывод, что благодаря росту общего интеллекта и умножению интересов правительство меняет свой характер с инструмента принуждения и силы на инструмент управления и руководства, осуществляемый самими управляемыми на благо их собственных разнообразных и взаимосвязанных интересов.

Прослеживая путь индивидуальности, мы находим ее простой и почти абсолютной в жизни дикарей; затем она подавляется и исчезает при деспотических и однобоких правительствах древних времен, а также в Азии до сих пор; наконец, она вновь появляется и набирает силу с каждым прогрессирующим веком, с каждым открытием, с каждым улучшением, с каждой вспышкой интеллекта, пока не накопит на своем пути все разнообразные средства выражения и удовлетворения, предоставляемые искусством, литературой и всеми социальными приспособлениями сложной и возвышенной формы общества; — и это еще не конец: будет больше свободы, другие методы выражения, новые возможности для наслаждения и счастья. Ее судьба славна!

В этой связи уместно напомнить принцип, согласно которому с возникновением новых функций и ростом сложности единство обретает свою наиболее полную форму и самое полное выражение. Эти два элемента отнюдь не антагонистичны; они принадлежат друг другу, и один обусловливает другой.

Общим фактом истории является то, что существует связь между культурой народа и географическим охватом их добровольных объединений. Будучи грубыми и некультурными, не имея средств для общения, они не образуют постоянных ассоциаций сколько-нибудь значительного масштаба; но с ростом общего интеллекта, появлением отдельных классов и промышленных и коммерческих интересов, наряду с улучшением средств передвижения и торговли, а также для обмена мыслями и чувствами, развивается общая связь симпатии между большими массами человечества, и естественным результатом является более широкое объединение. Единство становится более всеобъемлющим. Мы наблюдали это в нашем обзоре европейского развития.

Давайте проследим ход одной из линий политического движения. В первобытном обществе, как, например, у древних германцев, каждый индивид имеет право мстить за себя, брать правосудие в свои руки и определять, какова должна быть мера удовлетворения. Право частной войны, унаследованное от грубого общества, долгое время сохранялось в Западной Европе и принадлежало как духовенству, так и мирянам — обычай, который, к тому же, был не очень христианским. Шаг вперед — и был признан регулярный метод определения размера удовлетворения, причитающегося за ущерб: композиция за преступление стала фиксированной. Мы наблюдаем здесь развитие от абсолютной индивидуальности в вопросе определения справедливости к признанию конвенционализма — закона, который был продуктом чувства многих индивидов, действовавших, возможно, в некоторых случаях без сознательного согласия, но социальным и кооперативным путем. По мере того как человечество выходило из своих первоначальных грубых условий, оно отказывалось от индивидуальной прерогативы брать правосудие в свои руки и поэтому обращалось к трибуналу, который признавался адекватным для этой цели, и юрисдикция которого, по-видимому, имела постоянную тенденцию к расширению своих территориальных пределов. Так, в течение некоторого времени феодальные бароны претендовали на окончательное решение всех споров среди своих вассалов; но постепенно недовольные клиенты обращались к королю, который поощрял их к этому, и в конце концов трон стал общепризнанным центром и источником всякого формального правосудия.

Это было движение, занявшее столетия для своего завершения, движение, которое расширило юрисдикцию трибунала правосудия с территории частного лица на территорию целого королевства, собирая изолированные юрисдикции каждого индивида в варварском обществе и объединяя их все вместе в признанном суверене консолидированной нации.

Теперь, хотя верно, что «история прогресса — это история успешной борьбы против принуждения и авторитарного руководства, в пользу человеческой спонтанности и свободного движения» (Слэк); также верно, как мы видели при прослеживании хода отправления правосудия, что «прогресс цивилизации состоит в замене индивидуальной воли общей, в замене индивидуального сопротивления законным». (Гизо.)

Развитие права, или общего метода, является необходимым результатом социального обмена, посредством которого мысли и чувства становятся заразительными и формируют общую волю. В первобытном обществе индивиды изолированы, и другим мало дела до того, что делает любой индивид; поэтому ему позволено решать свои трудности по-своему. Его оставляют в покое настолько ужасно, что подобное обращение было бы социальной смертью для культурного человека. Повторим, нет ничего похожего на абсолютную индивидуальность, кроме как среди изолированных и необщительных дикарей. В развитом состоянии общества человеческие интересы становятся взаимосвязанными — полная сеть сложности; и то, что делает любой конкретный индивид, становится предметом интереса для многих, поскольку многие в определенной степени затронуты этим. Индивид цивилизации развил отношения, внешние по отношению к самому себе, и его права могут быть обеспечены, а его вкусы и потребности удовлетворены только путем взаимопонимания, сотрудничества и объединения. Его индивидуальность гораздо более высокого порядка, чем у некультурного человека; и именно потому, что она выше, она развивает закон как воплощение общей воли и требует организации для своего выражения. «Именно через ассоциацию становится возможной высшая форма индивидуации; и мудро развитая национальность завершится космополитической идентичностью интересов и общим единством, основанным на взаимности услуг между всеми частями человечества». (Слэк.)

Именно благодаря этому факту взаимосвязи и зависимости интересов движение унификации не остановилось в Европе на организации отдельного правительства для каждой нации. Мы наблюдали, что когда первобытные индивиды развивают отношения друг с другом, они формируются в небольшие общества, и что когда они развивают отношения с подобными обществами, они объединяются и образуют более крупные ассоциации; и далее, что эти государства, города, баронства в конце концов развивают отношения друг с другом, и результатом является их объединение в королевства. Но эта тенденция роста не прекращается здесь. Одна нация не может долго оставаться изолированной и отличной от других наций. Интересы одного королевства становятся во многих отношениях взаимосвязанными с интересами других королевств; и должны появиться новые правительственные приспособления, чтобы соответствовать случаю. Дипломатия, новая функция правительства, возникла из этой необходимости. Это политическая деятельность довольно недавнего развития: она зародилась в пятнадцатом веке. Как и все прогрессивные разработки, она была поначалу незрелой; «только в семнадцатом веке она стала действительно систематической; до этого она не приводила к длительным союзам, великим комбинациям, и особенно комбинациям прочного характера, направляемым твердыми принципами, с устойчивой целью и с тем духом последовательности, который составляет истинный характер установленного правительства». (Гизо.)

Кто может сказать, что мы уже видели конец этого процесса национального развития? Столетия потребовались для всех великих изменений, затрагивающих судьбу человека: столетия великого Будущего могут еще развить единство среди самих наций — отдельный политический организм для регулирования национальных интересов, которые постоянно становятся более взаимосвязанными и сложными. Как города, государства и баронства развивались из индивидов и племен, и как королевства развивались из городов, государств и баронств, так может быть развита более мощная политическая структура, чем та, что была известна до сих пор, из семьи наций!

Закон, повторяем, заключается в том, что с ростом социальной зависимости и сложности принцип унификации становится практически более тесным и всеобъемлющим. Именно этому закону нации обязаны той жизненной силой, которую осознают дипломаты и конституционные юристы. В силу этого закона нация является живым организмом, сопротивляющимся всей своей жизненной силой всему, что может угрожать ей распадом. Отсюда полная глупость лелеять идею «мирного отделения» конфедеративных штатов. В порядке природы такого быть не может. Разрыв и разделение нации — это реакция против духа социального прогресса, движение вспять против течения цивилизации, ужасное оскорбление организующих сил политического царства, и может быть осуществлено только через насилие и кровопролитие. Чем зрелее становится цивилизация, тем труднее осуществить разъединение, тем ужаснее наказание и тем более длительными, раздорными и жалкими будут последствия.

Закон унификации является универсальным, будучи сопровождением всякого развертывания, и человек хуже чем тратит свою энергию, борясь против него. Это великий закон Всеобщего Прогресса; и, поднимая руки против него, мы осмеливаемся мериться силами с Силой, которая обязательно сокрушит нас смятением и поражением. Мы должны согласиться идти с великими движениями Вселенной и маршировать в ногу с Судьбой, или быть раздавленными под неудержимой поступью прогрессирующих народов!

Ход промышленного, механического и коммерческого прогресса от дикой к цивилизованной жизни служит иллюстрацией и подтверждением взгляда, который мы приняли на ход политического развития.

Среди наименее культурных племен человечества семья полностью самодостаточна, так как нет различия в промышленной функции, кроме как между мужем и женой. Семья строит свою собственную хижину, делает свое собственное оружие, убивает свою собственную дичь — короче говоря, обеспечивает все свои собственные нужды. То, что промышленно верно для одной семьи, верно для всех остальных; нет разделения труда, нет обмена продуктами. У них нет накопленной собственности, нет постоянного жилища, но они бродят с места на место, куда их могут привести влечения их простой жизни. Но когда население становится более многочисленным и ни охота, ни пастбища не достаточны для их пропитания, прибегают к обработке почвы, и развиваются новые потребности. Разделение труда, дифференциация промышленной функции начинается. Один человек обрабатывает почву, другой работает с железом, третий с деревом и так далее; и эти специальности, в свою очередь, принимают новые ветви. Возьмем для примера сельское хозяйство: сначала каждый земледелец выращивает все, что ему нужно для себя и семьи; через некоторое время он замечает, что его почва лучше приспособлена к одному виду урожая, чем к другому, и он посвящает себя более исключительно его выращиванию. Подобный результат с другим урожаем получается на другой почве и в другой местности; и таким образом специальности почвы и климата приводят к специализации сельского хозяйства. Эти разнообразия занятий по отношению к почве, дереву, металлам подразумевают обмен продуктами; но это должно происходить в очень ограниченной степени, пока соседи удалены, а средства передвижения и транспортировки дефектны. С немногими дорогами и неразвитой торговлей мало общения, мало культуры, мало цивилизации. Таким было состояние Шотландии еще в середине восемнадцатого века. (Бакль.) Англия имела некоторую внешнюю торговлю еще в тринадцатом веке (Халлам), но не посылала своего собственного корабля в Средиземное море до пятнадцатого. (Робертсон.) Подумайте о разнице между тогда и сейчас!

Изготовление инструментов, орудий и тканей поначалу осуществляется исключительно индивидами, работающими в одиночку, но в конце концов в употребление входят машины, элементы используются как движущая сила, и возникают производственные предприятия, имеющие сложную организацию. Разделение труда все это время становилось все более полным, пока теперь один рабочий управляет лишь частью процесса изготовления орудия или ткани, которая должна пройти через многие руки последовательно, прежде чем будет завершена. Все знакомы с этим фактом. Это в точности аналогично тому, что мы наблюдаем в экономике животных. Низко в зоологической шкале одна мембрана выполняет все органические функции; выше в шкале есть разные органы для выполнения отдельных функций. Когда желудок и печень впервые появляются, они очень просты по структуре и так же просты по функции; точно так же с мануфактурами в промышленном организме. Но желудок и печень становятся более сложными по мере роста шкалы; точно так же с мануфактурами по мере продвижения цивилизации. Животные, низшие в шкале, не имеют сердца — нет кровообращения. Точно так же с обществом — если это можно назвать обществом, — которое находится ниже всего в шкале; у него нет обмена продуктами — нет коммерческого кровообращения. Параллелизм полон.

Далее, как уже было указано, мы находим в животном организме, что зависимость частей и функций друг от друга становится больше с ростом сложности; что унификация на вершине шкалы, посреди почти бесконечного усложнения органических структур и функций, имеет полноту и значимость, которых она не может иметь в простом организме внизу шкалы. То же самое в точности верно для социального организма. Внизу шкалы нет зависимости одной части от другой — нет сотрудничества — нет должного единства — ничего, кроме простой индивидуальной жизни. Выше в шкале есть зависимость одного элемента общества от другого; должно быть сотрудничество, комбинация, организация, тенденция, по крайней мере, к единству.

Это хорошо иллюстрируется промышленным и коммерческим развитием. Что касается производства, существует специализация не только в ручной работе, но и в местности производства. Так, в Великобритании, где это развитие наиболее полно созрело, «производство ситца размещается в этом графстве, производство шерстяной ткани в том; шелка производятся здесь, кружева там, чулки в одном месте, обувь в другом; гончарные изделия, скобяные изделия, ножевые изделия имеют свои специальные города; и в конечном счете каждая местность становится более или менее отличимой от остальных ведущим занятием, осуществляемым в ней. Более того, это подразделение функций проявляется не только среди разных частей одной нации, но и среди разных наций». (Вестминстерское обозрение.) Некоторые из наших экономистов возражают против этого процесса и хотели бы собрать все виды производительного труда в одном районе; но закон, стоящий выше их теорий, приводит ремесленников одного рода в соседство друг с другом; — это кооперативное действие принципов дифференциации и унификации.

Эффект этого процесса заключается в том, чтобы сделать одну местность зависимой от другой. Когда-то, как мы видели, семья была адекватна своим собственным нуждам; теперь мы видим, что промышленные производители одного района стали зависимыми друг от друга и от продуктов других районов и наций для удовлетворения своих нужд. Это промышленное разделение и концентрация придает повышенное значение торговле, без которой не могло бы быть промышленного развития. Именно так эти две деятельности разделяют элементы общества, чтобы связать их более прочно вместе.

Улучшение дорог, рек, гаваней, строительство каналов, железных дорог и телеграфов, развитие промышленности, расширение торговли, рост общей культуры и, как следствие, увеличение человеческих потребностей делают общество очень сложной структурой; — действительно, у него есть нервы и ткани, и оно становится очень чувствительным. Потеря урожая в одной стране затрагивает все другие страны. Сожжение города или даже крупного производственного предприятия действительно ощущается до самых отдаленных пределов цивилизации. Коммерческий кризис на любом берегу Атлантики потрясает весь цивилизованный мир. Восстание в Соединенных Штатах затрагивает сельское хозяйство всей страны, производство сырья на трех континентах, производство во Франции и Новой и Старой Англии, торговлю повсюду. Каждая партийная клика, каждый политический двор и кабинет, даже сама политическая судьба по всему миру колеблется с каждым всплеском далекой революции! Как это отличается от состояния даже Европы в двенадцатом веке, когда целый город или баронство, целое королевство или даже полконтинента могли погрузиться в океан, а остальной мир не узнал бы об этом по его социальным результатам!

Таким образом, как в неразвитом организме есть недостаток зависимости и чувствительности, так есть тот же недостаток в неразвитом обществе. Как в высших органических структурах есть высокая степень единства и чувствительности, когда повреждение самой отдаленной части мгновенно затрагивает весь организм; так, в точности, то же самое верно для общества на его высших стадиях развития. Закон универсален; он управляет органическим, так же как и неодушевленным, социальным, так же как и органическим миром. Отсюда причина, почему разрыв Европы после смерти Карла Великого на провинции и королевства, слабо объединенные, не мог предотвратить окончательную организацию национального правительства и возникновение отношений, внешних по отношению к отдельной нации, из которых выросла дипломатия для завершения политики выше самих наций. Препятствия могут быть брошены на пути унификации, но она выразит себя в той или иной форме. Если из-за порочности первобытных условий, из которых она развилась, современная Европа еще не может существовать как союз государств под одним великим и славным правительством, она, тем не менее, будет приближаться к этому союзу, как может, и завершит обширные национальные лиги, которые становятся постоянно более всеобъемлющими и постоянными по мере продвижения цивилизации.

БЫЛ ЛИ ОН УСПЕШЕН?

«Только вникни в гущу человеческой жизни! Каждый живет ею — не многим она известна; и схвати ее, где хочешь, она интересна». — Гёте.

«Успешный. — Завершающийся достижением того, что желаемо или задумано». — Словарь Вебстера.

ГЛАВА XV.

Наш герой начинает еще раз с новым полем перед собой — полем, где все его надежды и стремления были сосредоточены с тех пор, как он впервые был способен понять хитрый совет Хирама Беннета из фирмы «Г. Беннет и Ко».

Да, он начинает с новым полем в поле зрения, не обремененный никаким любовным романом и свободный от всех запутанностей такого рода — действительно, любого рода.

Я старался быть настолько подробным в этой истории, чтобы дать читателю правильное представление о молодом Микере в то время, когда он был готов окунуться в нью-йоркскую жизнь. Ему было теперь почти двадцать три года, и он был вполне компетентен, благодаря своему предыдущему образованию и опыту, взяться за любое дело.

Мистер Беннет, у которого Хирам стал большим любимчиком, уверенно рассчитывал заполучить его в свое заведение. Правда, он не пытался заключить никаких твердых договоренностей со своим тезкой заранее, но в последний год он всегда говорил с ним так, как будто в свое время он должен был поступить к нему на службу как нечто само собой разумеющееся. Хирам не соглашался и не возражал на такие замечания; но, на самом деле, у него не было ни малейшего желания занимать должность у своего кузена. Ему не нравились «мануфактурные товары», во-первых. Он считал, что торговля предлагает слишком мало простора для предприимчивости, если, конечно, не иметь хороших иностранных связей, и даже тогда у него были возражения против нее. Конкуренция была более активной, кредиты длиннее, а риски больше, чем в других коммерческих или торговых занятиях. Вопрос, как вы можете естественно предположить, занимал его серьезное внимание годами; но он держал свое мнение при себе и никогда не говорил о своих планах.

Первое, что стало известно о местонахождении Хирама, — это то, что он устроился младшим клерком в первоклассный магазин судового снабженца на Саут-стрит. Было довольно трудно получить такую должность; но читатель хорошо знает, что, однажды попав туда, Хирам не преминет заслужить одобрение своих работодателей.

Странно сказать, он был обязан этим местом тому сорванцу Хиллу. Старший клерк был кузеном Хилла, сам совершенно не похожий на своего родственника, но довольно привязанный к нему. Хирам, который взял за правило никогда не упускать никого из виду, всегда умудрялся встретиться с Хиллом (который уволился от Джослина), когда тот приезжал в город, и однажды Хилл представил его этому кузену. Он сумел сделать себя очень приятным, и завязалась близость, которая закончилась тем, что Хирам получил место младшего клерка, который собирался уходить. Конечно, Хирам пришел, заручившись самыми высокими рекомендациями, так что его другу действительно не пришлось брать на себя никакой ответственности от его имени. Так он получил место.

«Судовой снабженец!» Читатель, есть ли у вас какое-либо представление о его занятии? У вас, несомненно, есть какое-то деловое понятие о торговле, или, по крайней мере, романтическое представление о кораблях в океане, их парусах, расправленных навстречу благоприятным ветрам, или идущих круто к ветру, бросающих вызов встречным штормам — радостных в хорошую погоду, непокорных в бурю — да, вы знаете или чувствуете что-то об этом. Но чтобы позволить доброму кораблю продолжать свой путь, он должен быть «снабжен». Он должен иметь не только средства для пропитания экипажа и пассажиров, но и всякую особую вещь, которую можно вообразить в «хозяйстве» корабля. Из заведения судового снабженца выходит все, прямо или косвенно, что должно оснастить судно.

Зайдите и осмотрите такой магазин. Проявляя интерес, который, я надеюсь, вы испытываете к Хираму, уделите несколько минут посещению места, где он решил начать свою нью-йоркскую жизнь. Вы не найдете его приятным местом. Ничего общего с опрятным, хорошо организованным офисом в Бернсвилле — приятном Бернсвилле! — или даже таким привлекательным, как сельский магазин Бенджамина Джессапа в Хэмптоне. Он темный и неприятный. Он пахнет дегтем, беконом, сыром и канатами, смешанными с подозрительным запахом трюмной воды. Последний на самом деле не принадлежит магазину, а идет от доков, которые находятся в непосредственной близости. Место просторное. У него большой фасад, оно глубоко уходит назад, и вы найдете, если пройдете достаточно далеко, респектабельную контору, где газ горит все время. Этим заведением управляют три партнера, осторожные, экономные люди, которые делят большую сумму каждый год в виде прибыли. У них, правда, сливки торговли, потому что они надежные, прямолинейные люди, и им можно доверить оснащение корабля без страха, что этим воспользуются, если за ними не следить пристально. Нет опасности, что свинина, когда ее откроют через девяносто дней пути, окажется прогорклой, или говядина немного испорченной. Хендли, Лейтон и Гибб — старомодные, респектабельные люди. Они работают вместе уже двадцать лет. Хендли ведет книги, Лейтон делает все закупки, Гибб оснащает суда. Леви Истмен (кузен Хилла, друг Хирама), работающий на этом месте уже более десяти лет, является главным человеком при фирме, имея общее руководство всем, что происходит. Ему по меньшей мере сорок лет, у него есть жена, и, говорят, в дополнение к хорошему жалованью он получает процент со всей прибыли сверх определенной суммы. Хирам Микер занимает место сразу после Истмена, хотя ему потребуется несколько недель, чтобы освоиться со своими обязанностями.

Я расскажу вам сейчас, что решило Хирама стать клерком у судового снабженца. Я не намерен, будучи таким общительным, скрывать его мотивы в этом случае. Я говорю, что объясню сейчас: тем временем не бойтесь, что у Хирама есть какое-либо желание вытеснить своего друга Истмена или получить контроль над бизнесом фирмы; вовсе нет. Другие виды, гораздо более важные, занимают его ум — виды, которые он думает изучить и развить с выгодой в этом магазине судового снабженца.

Хирам, казалось, изменил свою тактику, покинув Бернсвилл. Там его стиль жизни считался дорогим. Его жалованье было очень щедрым, и хотя он не тратил его все (оно было значительно увеличено после дела Джослина), он казался далеким от расчетливости в своих расходах. Теперь все это изменилось. Истмен, у которого не было детей и в доме которого было две свободные комнаты, согласился, посоветовавшись с женой, взять Хирама в качестве жильца на более умеренных условиях, чем он мог бы получить где-либо еще за комфортабельное жилье.

В этой договоренности Хирам, несомненно, решил отказаться от роскоши приятного женского общества. У миссис Истмен было кислое выражение лица, которое нисколько не противоречило ее характеру. На самом деле, ее мужу приходилось нелегко, и он, несомненно, думал, что присутствие Хирама может стать отвлечением для него — или для его жены. В любом случае, он оставался в выигрыше, даже если Хирам немного страдал. Последний не казался обеспокоенным, а быстро освоился.

Тогда, и не раньше, он зашел к мистеру Беннету и сказал ему, прежде чем тот успел спросить, что он уволился из Бернсвилла и теперь является клерком у Хендли, Лейтона и Гибба, судовых снабженцев.

«Ну, это поворот, заявляю я! Ты полагал, что я настолько занят, что не мог найти для тебя места?»

«Не то; но, видите ли, я не собираюсь идти по вашей линии», — сказал Хирам мягко.

До того момента мистер Беннет сам не представлял, насколько он рассчитывал на помощь Хирама в своем быстро растущем бизнесе. Он был сильно разочарован. Он был слишком хитер, однако, чтобы выражать большое сожаление. Он только сказал: «Я был бы рад видеть тебя у себя, но ты, я полагаю, лучше знаешь свои дела. Ты преуспеешь везде, я думаю. Теперь, когда ты здесь, приходи и навещай нас почаще, и дай мне знать, когда я смогу быть тебе полезен».

Проницательные люди сочувствуют проницательным; мошенники — мошенникам; добрые — добрым.

ГЛАВА XVI.

Когда Сара Бернс после отъезда Хирама села спокойно обдумать события последних нескольких дней — ведь в течение недели, пока он оставался в доме, у нее не было возможности для размышлений, — она почувствовала своего рода облегчение от того, что больше не связана с ним.

Не было позволено ни в природе, ни в Божьем провидении, чтобы этот субъект имел длительную власть над столь искренним сердцем. С такими, как она, его влияние не должно было стать абсолютным или контролирующим.

Это был первый любовный роман Сары, и у нее не было опыта в отношении своих собственных эмоций, и поэтому она не обладала критерием, по которому можно было бы судить об их интенсивности. Теперь она могла оглянуться назад и увидеть, что ее сердце не было удовлетворено.

«Не удовлетворена!» Как много молодых девушек были вынуждены горько нести это бремя — когда было слишком поздно. «Разочарована!» Как много, когда уже нельзя помочь, шепчут это ужасное слово в тайне своим душам! Как много сейчас влачат отчаянное существование, прикованные к какому-нибудь Хираму Микеру, с сердечными потребностями, которые никогда не будут заполнены; с симпатиями, на которые никогда не ответят; с богатыми способностями к любви, которые не находят в ответ ни нежности, ни признательности; с привязанностями, и без законного объекта; — пылкие, искренние натуры, сопутствуемые расчетом и эгоизмом и безжалостной тонкостью; полная, свежая, радостная жизненная сила, запряженная в живой труп.

Слава Богу! для Сары Бернс было еще не слишком поздно.

Правда, она убеждала себя, что любит Хирама и что наслаждается каждым восторгом, который проистекает из взаимно данных обещаний. Но, на самом деле, это было полностью с одной стороны. Он, как мы знаем, совершенно эгоистичный, не имел искренней привязанности, чтобы отдать; так что все было создано ею. Из своего полного воображения она приносила богатые сокровища и одаривала ими своего возлюбленного, а затем ценила его за то, что он ими обладает.

Все же для Сары Бернс было еще не слишком поздно.

В тот день, когда она пришла и обвила руками шею отца, и умоляла вернуться снова к его доверию, она была полностью убеждена в истинном характере Хирама. С того момента все было решено. Она не позволила никаких объяснений; ибо Хирам, когда увидел, как быстро от него собираются избавиться, почувствовал не только уязвленность, но и пробуждение, я могу сказать, до определенной степени признательности к объекту, который он должен был потерять так неожиданно. Он верил, что Сара так сильно привязана к нему, что она смирится с его отъездом в Нью-Йорк, и тогда он мог бы позволить делу тянуться, чтобы соответствовать его удобству, быть возобновленным или умереть по его желанию. Так что все его попытки частного интервью, его обиженный вид и скорбное лицо пошли прахом.

Сара обращалась с ним точно так же, как она обращалась бы с обычным знакомым, в то время как мистер Бернс был осторожен, чтобы не делать никаких намеков на эту тему или позволить малейшую разницу в своем поведении по отношению к своему доверенному клерку. Хирам, следовательно, был тем, кто чувствовал себя неловко; но неделя вскоре подошла к концу, и он уехал.

Он отправился сначала в Хэмптон, чтобы навестить свой дом. Когда фургон подъехал к дому мистера Бернса, чтобы забрать его багаж, Сара развлекала двух или трех молодых дам, которые наносили ей утренний визит. Я смею сказать, что в этом визите была цель не совсем дружелюбная: а именно, увидеть, как Сара будет «выглядеть» в отношении отъезда Хирама, и выяснить, если возможно, по тому, как она это переносит, есть ли что-то в слухах о помолвке между ними. Хирам уже накануне очень нежно попрощался с каждой из этих молодых дам, и они думали, что он уедет рано утром. К их большому разочарованию, Сара Бернс никогда не выглядела более естественной или более спокойной. Она говорила об отъезде Хирама в Нью-Йорк как о решенном плане, определенном еще до того, как он приехал в Бернсвилл; и (сундуки были уже все в экипаже) наконец воскликнула: «Идите, девочки; я думаю, Хирам, должно быть, ждет, чтобы попрощаться с нами».

После этого все вышли на веранду и таким образом сорвали план Хирама взять короткое, но самое патетическое, впечатляющее и незабываемое прощание со своей жестокой невестой. Он подготовил короткую речь для этого случая, которая, как он верил, вонзит кинжал в ее сердце. Он намеревался, как только все будет готово, найти Сару, произнести свою речь, затем броситься к экипажу и быть почти мгновенно потерянным из виду.

Как бы то ни было, он увидел с сильным унижением стайку девушек, выбегающих, каждая с чем-то, что нужно сказать, и все сразу — ибо, чтобы скрыть любое маленькое личное чувство, каждая была как можно более веселой. Наконец Хирам был вынужден сесть в фургон (сундуки занимали все свободное место, и, кроме того, были провокационно поставлены так, что его сиденье было самым неудобным) и уехать очень неромантично, среди прощаний и насмешек смешанных голосов.

ГЛАВА XVII.

Освободившись от неприятного присутствия Хирама, Сара Бернс, как только ее посетители ушли, села подумать; и она испытала, как я уже заметил, своего рода облегчение. Постепенно ее настроение поднялось до прежнего, естественного уровня, и тогда ее поразил тот факт, что в последнее время они не были такими упругими и радостными, как раньше. Вскоре она вскочила и, схватив шляпу, решила забежать в офис, как она делала в «старые времена», и удивить отца маленьким визитом. Она весело выбежала и вскоре была у двери офиса. Здесь она остановилась. Ее сердце громко билось, но это было от удовольствия. Затем она тихо открыла дверь и вошла.

«Доброе утро, сэр», — воскликнула она. «Вот ваш старый клерк вернулся».

Она подбежала и поцеловала его, и получила дюжину в ответ.

Мистер Бернс впоследствии говорил, что это был самый блаженный момент в его жизни.

После этого, как они наслаждались! — как школьники, выпущенные на свободу. Сара бегала вверх, вниз и вокруг офиса, через переднюю комнату и маленькую комнату сзади, затем в шкафы, ее отец следовал за ней, такой же ребенок, как она — его сердце также освободилось от груза, и его душа наполнилась солнечным светом — никакого Хирама Микера, чтобы отбрасывать зловещую тень на него.

Между ними не было никаких объяснений. Объяснения были совсем не нужны. Каждый чувствовал, что все объяснено, и все снова правильно и счастливо. Этого было достаточно.

Через некоторое время кто-то пришел к мистеру Бернсу по делу, и Сара ушла. С легким сердцем она направилась обратно к дому. Она достигла памятного угла, где однажды встретила Хирама — это было во время его первого визита в Бернсвилл — когда, довольно внезапно, как казалось, высокий, красивый молодой человек встал прямо у нее на пути.

Она остановилась, конечно; она не могла поступить иначе, если только не решила врезаться в объятия незнакомца. Пара ярких, темных глаз была вопросительно обращена на нее.

«Я нашел вас наконец», — сказал молодой человек приятным тоном. «Я только что ушел из вашего дома. Я не думал, что вы будете так рано. И теперь, когда мы все-таки встретились, — продолжил он, — я вижу, вы меня не узнаете: это слишком плохо!»

Сара стояла как в трансе. Сначала она подумала, что человек помешался; но он выглядел таким красивым и таким умным, что она быстро отбросила эту гипотезу. Затем она начала думать, что сама немного не в своем уме. Это казалось ей более вероятным.

Тем временем он стоял прямо и твердо на ее пути. Он, казалось, скорее наслаждался замешательством Сары.

«Да, нехорошо с вашей стороны забывать старого друга — того, кого вы обещали помнить всегда».

Сара начала приходить в себя. Было очевидно, по всему виду незнакомца, что он не стал бы использовать этот странный способ обращения к ней, если бы не имел каких-то прав на ее знакомство. Так она рассуждала. Решив, что она больше не будет играть роль застенчивой девицы, она сказала: «Мне очень жаль признаться в этом; но, на самом деле, у меня нет ни малейшего воспоминания о вас».

«Ах, это в духе вашего пола!» — продолжал другой в том же тоне. «Кто бы мог подумать? После того как вы одарили меня таким драгоценным знаком (здесь он представил медальон, в котором показал локон волос), вы теперь предлагаете игнорировать меня вовсе».

«Я склонна думать, что вы ошибаетесь. Я вполне уверена, что вы принимаете меня за другого человека», — парировала Сара спокойно.

«Возможно. Поэтому позвольте мне спросить, имею ли я честь обращаться к мисс Саре Бернс?»

«Да».

«И все же у вас нет воспоминания о том, что вы подарили мне это?»

«Вы, должно быть, показали мне не тот медальон», — сказала Сара сухо. «Волосы на несколько оттенков светлее моих».

«Верно, я не подумал об этом», — сказал таинственный молодой джентльмен. «Я должен был знать, что так будет; но мне это не приходило в голову. Прощайте!»

Он вежливо поклонился и пошел своей дорогой, оставив Сару в полном недоумении. Она медленно пошла к дому. Она напрягла свою память. Она перебрала список своих знакомых. Она пыталась вспомнить тех, кого встречала, совершая небольшие поездки с отцом, — но незнакомец не был никем из них.

Слабый контур был, тем не менее, перед ней. Призрачный образ, тот же, но не тот же, с молодым человеком, который стоял на ее пути.

«Кто? где? когда?»

Тщетно она задавала себе эти вопросы.

Над прошлым висит тусклая неопределенность, подобная той, что скрывает будущее, и, молода как была Сара, она уже могла осознать это. Наконец она прекратила свои усилия и вернулась к более приятной задаче думать о молодом джентльмене, как он выглядел сейчас, без отношения к любому другому обстоятельству. Она вспомнила его мужественную фигуру. Он был почти шесть футов ростом. Как ярки были его глаза, и как озорно они были обращены на нее, но как по-доброму — она была почти готова думать, что любяще — когда был представлен медальон! Что насчет того медальона? Она никогда никому не давала медальон, никогда — даже Хираму Микеру. Фу! Ее тошнило думать о нем сейчас, и в этой связи. Только представьте это! Локон ее волос. Как смешно! Ни одно живое существо не имело локона ее волос. Она знала это достаточно хорошо. Кроме того, этот был намного светлее — такой же светлый, как ее был, когда она была ребенком. Внезапная мысль поразила ее. Странно; как очень, очень странно! И все же, это было правдой. Однажды в жизни она дала единственный локон! Был ли это он? Обещала ли она что-то с локоном? И был ли этот молодой человек он? Сердце Сары билось бурно, когда она входила в дом. Она размышляла над словами незнакомца, когда он повернулся, чтобы оставить ее. Увидит ли она его снова? * * *

Пришло сообщение от ее отца. Он приведет джентльмена обедать с ним — это все.

Кто бы это мог быть? тот, с кем она недавно рассталась? Никакого сомнения в этом. Это она чувствовала инстинктивно.

В определенном случае, как читатель может помнить, Сара незаметно подготовила себя к приему Хирама Микера. Это был первый раз, когда он пил чай в доме. В этот день она сделала то же самое, чтобы принять кого-то еще. Нет смысла отрицать это, ибо таков факт. И все же прошла лишь короткая неделя с тех пор, как она была невестой Хирама и верила, что любит его. В то самое утро они расстались навсегда!

Часто случается, что молодая девушка обманута или разочарована в своем поклоннике. Они могут оказаться несовместимыми, или, что хуже, он может оказаться недостойным; и она отвергает его, но с неохотой, после борьбы, оставляя боль в своем сердце, в то время как она оплакивает свою потерянную любовь — не возлюбленного. Его она больше не рассматривает с каким-либо чувством; но память о старой привязанности дорога ей, хотя она и печальна, и требуется время, прежде чем сердце будет привлечено новыми объектами или будет стремиться быть поглощенным свежей страстью.

Связь между Хирамом и Сарой не была такого рода. Он упражнял своего рода магнетизм над ней, вследствие ее живой и симпатичной натуры; но он был такого рода, что, когда он был разорван, ни приятных, ни печальных воспоминаний не осталось — никакого воспоминания о прошлых радостях, никакой мысли о прежнем счастье и блаженстве. Источники сердца не были достигнуты, и когда Хирам Микер покинул ее присутствие, она была как будто никогда не знала его.

Таким образом, когда она получила сообщение отца, ее пульс затрепетал при мысли о встрече с тем, кого он должен был привести с собой.

Уже она догадалась, кто это был.

VATES (ПРОРОК).

Поэты никогда не ошибаются, Что бы ни говорил нынешний век: Только будущее в их песне Увидит правду этого нашего дня; И то, что говорит и поет Брайант, Может вполне перевесить все ложнорожденные вещи.

ФИЗИЧЕСКОЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ ГАВАНИ НЬЮ-ЙОРКА И ЕЕ ПОДСТУПОВ.

Никакое побережье не предлагает более восхитительных возможностей для изучения в крупном масштабе эффектов ветров, волн и течений, приливных и других, на подвижные материалы, которые выстилают океанские берега, чем то, что от Нью-Йорка на юг. Помимо специфических местных действий, существуют общие, которые меняют, медленно или быстро, всю песчаную береговую линию. В то время как здесь галька древнего дрейфа сортируется по размеру и форме и скатывается в гребни и кучи действием волн, там кучи и гребни влажного песка формируются волнами и перемещаются под их движением, а сухой песок гонится ветрами, покрывая луга и леса и меняя береговую линию океана; и в других или тех же местностях подтечения, устанавливающиеся в почти постоянном общем направлении, катят вперед подвижные материалы дна моря, или приливные течения катят их вперед и назад, давая общее направление результирующего движения.

Отчеты правительственных и государственных инженеров и комиссаров, публичные и частные, которые изучали улучшения различных местностей, дали нам проблески местных и даже общих действий; но чаще всего существовала нехватка средств или таких предварительных экспериментов, которые были необходимы для полного развития действий, и которые, подобно стежку, который бережет девять, часто сэкономили бы дорогостоящий эксперимент в полном масштабе строительства. Замечательные примеры полных методов исследования встречаются при изучении реки Миссисипи капитаном А.А. Хамфрисом и лейтенантом Эбботом из Топографических инженеров, а также комиссией, членами которой были генерал Тоттен, профессор Баш и адмирал Дэвис. Как наиболее знакомые мне, поскольку я принимал официальное участие в экспериментах и наблюдениях, я предлагаю рассмотреть Физические обследования Нью-Йорка и Бостона, указывая главные агенты, которые работают над разрушением и созиданием, чтобы произвести нынешнее состояние этих важных портов.

В связи с изысканиями, проведенными несколько лет назад по указанию Комиссии по береговым намывам, в качестве сопутствующего исследования была предпринята работа по изучению физических условий, при которых отмели и пляжи в гавани Нью-Йорка и ее окрестностях подвергались тем изменениям положения и площади, которые выявили повторные съемки. Именно по просьбе этих комиссаров профессор Бейч, суперинтендант Береговой службы, уделил этому вопросу личное внимание. Он разработал комплексную схему серии наблюдений за всеми действующими природными факторами и для выполнения проекта выбрал одного из своих помощников, уже имевшего значительный опыт в подобных исследованиях.

Исследование было начато в нижней гавани ранней весной 1856 года. Велись записи приливов, течений, ветров и волн, а также делались самые тщательные заметки о непосредственном воздействии этих активных факторов, наблюдаемом в перемещениях песков.

Взгляд на общую карту побережья сразу обнаруживает заметный контраст между двумя различными участками нашего морского края: к востоку от нас основные гавани Новой Англии скалисты, с возвышенностями в глубине страны; в то время как к югу, в регионе аллювиальных наносов, который тянется вдоль всего побережья Средних и Южных штатов, гавани имеют плоские и песчаные берега. Гавань Нью-Йорка и ее окрестности, занимая промежуточное положение между этими различными участками, демонстрируют своеобразное сочетание ведущих физических особенностей обоих и представляют для гидрографа область исследований, не имеющую аналогов.

Мы рассматриваем бар Нью-Йорка просто как погруженную часть того песчаного кордона, который окаймляет побережье от Монток-Пойнта до Флориды; и хотя в обычном смысле нижний вход в гавань не является проливом, его тем не менее можно отнести к тому же классу.

Этот песчаный кордон, который можно назвать главной характеристикой нашего побережья, является чрезвычайно интересной особенностью; по-видимому, он был сформирован действием моря, которое разрушило границы мелководных отмелей, унося легкие растительные почвы, но оставляя крупный кварцевый песок, скатанный в гряды. Во многих местах сухие ветры подхватывали эти пески, когда они обнажались во время отлива, и поднимали их в дюны или холмы.

Замечено, что расстояние песчаной гряды от материка варьируется в зависимости от склона прилегающей местности. Именно поступательное движение, которое волна приобретает при достижении мелководья, дает ей такую огромную способность к перемещению материала.

Это поступательное действие, как его технически называют, обычно начинается на глубине около трех морских саженей и наиболее сильно проявляется на глубине шести или восьми футов, где море разбивается. Именно непосредственно перед линией прибоя наблюдается формирование песчаных наносов на открытых отмелях.

Эта склонность моря выбрасывать четко определенные границы песка вдоль своей кромки настолько велика и постоянна, что внутренние воды оказываются запруженными и могут вырваться в океан только через узкие проходы, где их быстрые течения сохраняют господство — хотя и в непрерывной борьбе.

Везде, где вдоль нашего побережья волны набегают на пляж под углом, происходит перемещение песка, и, как следствие, проливы постоянно смещаются.

Проливы Лонг-Айленда смещаются на запад, а Сэнди-Хук продвигается на север, потому что море вкатывается вдоль оси большого залива между Лонг-Айлендом и Нью-Джерси и неизбежно сметает песок вдоль пляжей, вместо того чтобы двигаться по нормали к береговой линии.

Движение Сэнди-Хука на север, однако, является проблемой, которую не так легко решить, как можно было бы предположить из вышеприведенных соображений; ибо хотя в самом общем смысле его существование следует рассматривать как результат работы волн, существуют и другие агенты, существенно влияющие на его форму и скорость продвижения. Течения в значительной степени контролируют окончательное распределение песков, размытых или приведенных в движение волнами.

Исследования профессора Бейча в окрестностях Сэнди-Хука были опубликованы, и мы не стали бы здесь особо ссылаться на них, если бы недавние физические изменения, о которых полковник Делафилд сообщил в Инженерный департамент, не пробудили вновь интерес к этому вопросу.

Измерения Береговой службы, проведенные в 1856 и 1857 годах, показали, что коса Сэнди-Хук размывается на восточном и западном берегах, но медленно расширяется на северо-запад, где она уже начала вторгаться в главный судоходный канал. Это положение вещей сохраняется до настоящего времени и продолжается по сей день.

Способный суперинтендант укреплений в Сэнди-Хуке выразил серьезную тревогу, опасаясь, что новый форт станет жертвой намывов или будет отделен от основной части пляжа протоками. Береговая служба была уведомлена об этом деле, и помощник, о котором я уже упоминал, посетил косу и составил неофициальный отчет, который в основном совпадает с утверждениями полковника Делафилда. Полный и достоверный отчет может быть составлен только на основе фактических съемок; и мы надеемся, что они будут выполнены, а правительство получит всю полноту информации.

Насколько нам известно, полковник Делафилд уже провел в небольшом масштабе несколько весьма успешных экспериментов с криволинейными дамбами, построенными из бетонных кессонов; и мы не сомневаемся, что при наличии достаточных средств в его распоряжении этот изобретательный инженер смог бы предотвратить опасности, угрожающие не только форту, но и благородной гавани Нью-Йорка.

Возвращаясь к Физическому обзору и стараясь говорить как можно кратко о столь обширном предмете, мы утверждаем, что возможно путем терпеливого сбора фактов и цифр определить естественную схему гавани — мы почти готовы были сказать, формулу ее развития.

Установлено, что группа отмелей, образующих бар — состоящих, по большей части, из рыхлых и подвижных песков, — не является случайными скоплениями, измененными сильными штормами и паводками, а представляет собой упорядоченные структуры, созданные течениями, чьей непрерывной деятельности обязаны своим существованием и формой каждый банк и канал. Своеобразные контуры отмелей, зафиксированные на наших древнейших картах, все еще прослеживаются по результатам недавних съемок, хотя изменения в их величине и произошли. Порядок физических сил неизменен, но их работа все еще продолжается.

Теперь, поскольку эти течения подчиняются определимым законам, регулирующим их периоды, продолжительность, скорость и направление, оставалось лишь систематизировать наблюдения, чтобы свести это исследование к простому рассмотрению сложения сил.

«Процесс, посредством которого песок сметается течениями по дну моря, не отличается от движения дюн на суше; песчаная гряда распространяется в направлении течения за счет постоянного перекатывания частиц с тыльной стороны на переднюю. Это движение чрезвычайно медленно по сравнению с движением течения, которое его вызывает, и по этой причине отмель, хотя ее и пересекают сильные приливные течения, может в целом оставаться неподвижной, когда попеременные наносы равны и противоположны; ибо в этом случае, хотя песок на поверхности и дрейфует туда-сюда, он не претерпевает большего окончательного изменения положения, чем если бы силы, воздействующие на него, были одновременными и находились в равновесии».

Конечно, столь простой случай, как тот, в котором силы отлива и прилива равны и противоположны, встречается редко; ибо на большинстве станций на баре направление потока меняется от часа к часу, совершая полный круг за половину приливных суток: скорости и направления также меняются с глубиной. Эти обстоятельства несколько усложняют расчет, но задача остается простой и прямой. Все зависит от добросовестности наблюдений.

Физические диаграммы, построенные на основе результатов этих исследований, можно считать безусловным успехом, поскольку они показывают в большинстве случаев, что отмели лежат в фокусах или точках равновесия наблюдаемых сил.

Станции течений охватывают район, включающий не только непосредственную близость отмелей, но и простирающийся на многие мили от них в разных направлениях; ибо было сочтено необходимым, чтобы каждая элементарная сила была изучена отдельно, прежде чем она достигнет своей рабочей точки. Было установлено, что между причинами различных образований отмелей существует взаимная связь и зависимость, так что их можно рассматривать как единую физическую систему. Из этого соображения видно, что любое искусственное нарушение условий в одной точке может прервать операции природы в других, более или менее удаленных местах или вызвать общие изменения в гидрографии гавани.

Эти наблюдения охватывают не просто поверхностный дрейф приливных и других течений; с использованием соответствующим образом настроенной аппаратуры были определены движения на всех глубинах, включая точную величину силы, оказываемой потоками, проходящими вдоль морского дна. Необходимость такой тщательности исследования была полностью доказана некоторыми любопытными открытиями, которые были сделаны.

В нескольких частях нашей гавани были обнаружены системы противотечений, занимающие слои воды на разных глубинах, и они представляют в своих движениях поразительные контрасты направлений, скоростей и эпох. Наиболее примечательное проявление этих подповерхностных течений наблюдалось в окрестностях города, в канале между островами Говернорс и Бедлоус. В этом месте в течение последней четверти отлива плавающие объекты дрейфуют на юг к морю, в то время как более тяжелый материал на дне переносится на север к городским причалам. В то время как на поверхности отлив превышает прилив как по скорости, так и по продолжительности, движения самого нижнего слоя воды подчиняются обратным условиям: из этого следует, что более тяжелые отложения от городских стоков не могут быть вынесены через этот главный путь к морю. Этот контраст движения между верхним и нижним потоками наблюдался в большей или меньшей степени на всем протяжении от бара до точки в реке Гудзон напротив форта Вашингтон. Эти результаты кажутся нам чрезвычайно важными, поскольку они, по-видимому, указывают на то, что размывающего действия течений будет недостаточно для предотвращения накопления определенных видов отложений в верхней гавани — таких как зола с пароходов и тому подобное.

Путь речных вод при их движении к морю прослеживался почти на шестьдесят миль за пределы бара, где все еще наблюдались течения значительной скорости. На самой дальней морской станции, где глубина составляет тридцать саженей, наблюдения на разных глубинах выявили некоторые весьма примечательные особенности. Было замечено, что движущийся слой не всегда имел одинаковую глубину; вся масса моря в одно время двигалась устойчиво вперед, в то время как в другое время ниже поверхностного потока никакого движения обнаружить не удавалось.

Речные воды, о которых упоминалось, усиливают отливное течение до такой степени, что в дрейфе вдоль южного берега Лонг-Айленда наблюдалось общее преобладание восточного направления; и это преобладание, неуклонно возрастающее от станции к станции, было обнаружено в точке в двадцати пяти милях к востоку от маяка Файр-Айленд, где оно переживает приливные течения и сохраняется как постоянный прибрежный поток.

Было сделано одно очень любопытное открытие относительно этого прибрежного потока. Было установлено, что во время восточных штормов часть воды, нагнанная в изгиб побережья, уходит в море посредством подповерхностного течения. Тщательно помеченные раковины были опущены в море в хорошую погоду, а после восточного шторма были подобраны на берегу Файр-Айленда, в четырех милях к востоку от места погружения. Не было никаких доказательств того, что эти раковины перемещались на какое-либо расстояние в тихую погоду.

Мы не теряем надежды на возможность искусственных улучшений проливов Лонг-Айленда.

В настоящее время большие внутренние бассейны в южной части Лонг-Айленда сообщаются с морем только через узкие проходы, загроможденные барами и отмелями; однако, несмотря на опасности, которые всегда присутствуют, большие флотилии торговых судов ежедневно выходят через эти проливы, груженные сельскохозяйственной продукцией и моллюсками. Не нужно много думать, чтобы понять, что если бы эти проливы были сделаны безопасными и постоянными с помощью соответствующих морских сооружений и были снабжены надлежащими буями и маяками, в их окрестностях возникли бы крупные коммерческие предприятия.

В то время как в случае с нижней гаванью и подступами к ней целью наблюдений было выявление в движении вод причин изменений физической географии, те же виды исследований, предпринятые впоследствии в Хелл-Гейт, имели своей целью обратный запрос, а именно: установить, в какой степени и каким образом форма скалистого канала влияет на приливы и течения, чтобы можно было сделать некоторые прогнозы относительно последствий, которые могут последовать за удалением препятствий из водных путей. Распространение приливной волны встречается в Хелл-Гейт, так что здесь наблюдения при построении графиков демонстрируют сложные кривые, в которых часть, обусловленная волной от Сэнди-Хука, легко отличима от части, обусловленной волной от пролива Лонг-Айленд-Саунд. Приливная волна Сэнди-Хука настолько сильно отличается по высоте и времени от волны Лонг-Айленд-Саунда, что в определенные фазы приливов разница уровней между гаванью и проливом составляет более трех футов; и в это время течения устремляются через пролив, тщетно пытаясь устранить неравенство.

Задача отнесения течения к приливному напору — очень сложная. Течение, например, которое делает Хелл-Гейт таким опасным, ни в какой момент не бывает настолько сильным, как породил бы постоянный напор, равный разнице наблюдаемых приливов. Течения настолько медленны в своих движениях по сравнению с колебаниями приливной волны, что пока еще невозможно установить, каковы величины таких элементов, как инерция и трение, и как их следует корректировать, чтобы предсказать время и скорость течения на основе наблюдений вертикального подъема и падения.

Следует отдать должное офицерам Береговой службы, заявив, что их услуги Комиссии по гаваням были оказаны безвозмездно; работа дала им лишь возможность для исследований.

Этот Физический обзор вначале должен был давать мало стимулов для терпеливого труда — область была столь обширна и плохо определена, и так долго оставалась сферой одних лишь спекуляций; но те немногие простые и полезные обобщения, которые он теперь охватил, должны в будущем стать ступенями к более широким индукциям, ценным как для физической науки, так и для коммерческих интересов.

СНОСКИ:

[9] Отчет о наблюдениях для завершения Физического обзора бара и гавани Нью-Йорка, в соответствии с Актом Законодательного собрания Нью-Йорка от 17 апреля 1857 года и полномочиями Комиссаров по береговым намывам. А. Д. Бейч, суперинтендант Береговой службы США.

АНГЛИЧАНИН В ЮЖНОЙ КАРОЛИНЕ.

ДЕКАБРЬ 1860 ГОДА И ИЮЛЬ 1862 ГОДА.

II.

«Доброе утро, сэр! Полковник передает вам свои приветствия. Счастливого Рождества, сэр!» Таково было приветствие, разбудившее меня в годовщину рождения Того, кто пришел на землю проповедовать Евангелие любви и братства всем людям — или в дату, которую благочестивая традиция произвольно назначила для этого. И Помп появился у изголовья массивной старомодной кровати с четырьмя стойками, на которой я спал, неся стакан с тем самым любимым южным «бодрящим средством» — смесью персикового бренди и меда. Я отпил, встал и начал одеваться. Раб смотрел на меня с тоской и повторил свое рождественское приветствие.

Я прекрасно понимал, что имел в виду бедняга, и ответил чаевыми, достаточными, чтобы его черное лицо засияло от удовольствия. По всему Югу система бакшиша так же распространена, как в Турции, и с большим оправданием. В отелях его принятие обязательно, если путешественник хочет избежать формального обслуживания и самого раздражающего невнимания или пренебрежения. Его кофе появляется без молока или сахара, стейк без хлеба, приправы недоступны, а его темнокожий слуга делает как можно меньше, чтобы заслужить это название, пока полунедельный четвертак или полдоллара не превращают его из чуда глупости и неловкости в вашего восторженного и всегда усердного слугу. Это, впрочем, к слову.

Мой подарок возымел обычный эффект; Помпей стал одобрительным и разговорчивым:

«Вы приехали из Англии, сэр?» — спросил он, глядя вверх от очага и временно прекращая энергично раздувать огонь, который он уже развел, чтобы я мог одеться.

«Да», — ответил я.

«Это далеко, сэр?»

«Более трех тысяч миль соленой воды, Помпей».

«Боже! Я боюсь их! Не думал, что в мире так много воды!» — добавил он комплимент по поводу предполагаемой смелости, необходимой для пересечения Атлантики. У негров почти нет относительных представлений о расстоянии или числе за пределами очень ограниченного диапазона; они будут говорить «тысяча», пятьдесят или сто «тысяч» с одинаковой неточностью и беглостью. Вскоре Помпей начал снова:

«Много цветных людей в Англии, сэр?»

«Очень мало. Вы могли бы прожить там год, не встретив ни одного».

«Я слышал, они все свободны — те, что там? Это так?» — спросил он с любопытством.

«Да; точно так же, как на Севере; только я думаю, что в Англии с ними обращаются немного лучше. Мы не делаем различий между людьми из-за их кожи. Вы могли бы жениться на белой женщине там, Помпей, если бы смогли уговорить ее выйти за вас».

Помпей почтил это замечание таким готовым негритянским смехом, какого, по его мнению, оно требовало.

«У меня уже есть жена, сэр, — ответил он. — Но мне кажется, Англия должна быть хорошей страной для жизни».

«Почему так?»

«Там все свободны, сэр!»

«Почему, вам пришлось бы работать усерднее, чем здесь, и некому было бы заботиться о вас. Климат вам тоже не подошел бы, там недостаточно солнечного света. Вы не могли бы найти более доброго или лучшего хозяина, чем полковник ----, я уверен».

«Нет, сэр!» — с большой серьезностью; «он первоклассный человек, сэр, это факт; и Масс Филип и молодые леди, они очень добры к нам. Но...» — и раб замялся.

«Что такое, Помпей? Говори прямо!»

«Ну, тогда, однажды полковник умрет, и тогда придет беда, точно! Старая плантация будет продана, и работники тоже проданы, или мы будем разделены между Масс Филом, мисс Джул и мисс Эмми. Они выйдут замуж, конечно. Кто-то пойдет в одну сторону, кто-то в другую, мы с ними — никогда больше не будем жить вместе. Вот о чем я постоянно думаю, сэр!»

Какой ответ можно было дать на это простое утверждение об одной из ужасных непредвиденных обстоятельств, неизбежных в жизни раба? Возможно, той, которой больше всего боится ограниченный класс хорошо обеспеченных домашних слуг, представителем которого был Помпей. Он знал, так же как и я, что его скромная доля счастья была случайной — что она зависела от жизни его хозяина. После его смерти он мог стать собственностью любого человеческого зверя с белым эпидермисом и деньгами, достаточными, чтобы купить его; мог быть разлучен с женой, детьми, товарищами и прошлыми связями. Предположив практическую мудрость, заключенную в библейской аксиоме, что для каждого дня довольно своей заботы, я перевел разговор и вскоре отпустил его. Я испытал некоторые небольшие трудности в выполнении последнего, ибо он был одновременно усерден и фамильярен в своем служении: действительно, это одно из неудобств, присущих институту; домашний раб, кажется, едва понимает желание уединения и склонен считать себя плохо обойденным, если вы осмеливаетесь обойтись без его присутствия. Его идеал хозяина — это тот, кто нуждается в большом количестве обслуживания в тривиальных, не требующих труда вещах, кто терпит все недостатки и неряшливость и дает щедрые чаевые.

Спустившись в комнату для завтрака, я получил и ответил на соответствующие приветствия по случаю дня от моего хозяина и его семьи, которые уже отметили его, по-английски, обменом взаимными подарками, причем подарками полковника своим дочерям были ювелирные изделия красивого и дорогого характера. Безделушки были представлены на мой осмотр и должным образом восхищены.

«Я должен рассказать вам кое-что об этих безделушках, мистер ——, — сказал явно довольный отец. — Вы бы не подумали, что эти меркантильные девушки на самом деле просили меня дать им деньги вместо безделушек?»

Его тон и взгляд содержали некоторый скрытый комплимент молодым леди, и я сказал об этом.

«Они хотели отдать их штату, чтобы помочь вооружить и экипировать некоторые военные роты. Я не мог позволить им страдать за свой патриотизм, знаете ли; поэтому мне пришлось дать деньги и купить безделушки тоже; хотя я отдам им должное, сказав, что они этого не ожидали. Неважно! Южная Конфедерация и свободная торговля возместят мне. А теперь давайте завтракать».

Южная Конфедерация и свободная торговля! Во время сецессии в Чарльстоне перед закрытым театром был выставлен глупый мазок на холсте, изображающий переполненные пристани, тюки хлопка, прибывающие и отбывающие суда и другие признаки морского и коммерческого процветания, увенчанные семью звездами, что было ожидаемым числом отделившихся штатов, все представлено как изображение грядущих добрых времен. Он оставался там более месяца, когда один из тех сильных штормов с ветром и дождем, варьирующих влажность южно-каролинской зимы, разорвал его на куски, оставив только скелетный каркас, на котором он был закреплен. Не может ли эта картина и ее конец оказаться символичными?

«Вы заметили, что наши дамы из Чарльстона одеваются очень просто в этом сезоне? — продолжал полковник, пока мы сидели за завтраком. — В это Рождество нет шелков и атласов, нет балов, нет концертов, нет свадеб. Мы в целом экономим на случай того, что может произойти».

«Почему, я думал, вы не ожидаете войны?» — ответил я.

«Больше мы не ожидаем; но хорошо быть готовыми».

«Я понимаю, скакового бала не будет, — сказал ленивый джентльмен, который появился позже остальных из нас и которому Помпей «открывал» пару яиц в стакан. — Девушки будут скучать по этому. Можете ли вы сказать мне, как обстояли ставки между Альбин и Планет?»

Я не мог и заметил, что полковник сменил тему с некоторыми признаками раздражения. Позже я узнал, что его праздный родственник имел неизлечимую страсть к ставкам и, увлекаясь ею, был способен давать несанкционированные векселя на своего богатого родственника, который оплачивал их в честь фамильного имени, но возражал против этой практики. Он сам делал вид, что не поощряет ставки, хотя его гордость за штат фактически побудила его рискнуть деньгами на «маленькую кобылку» Альбин, южно-каролинскую лошадь, которая впоследствии и весьма неожиданно одержала победу над своей вирджинской соперницей. Но это к слову.

Завтрак был закончен, сигары зажжены (полковник импортировал свои собственные из Гаваны, каждая была завернута в отдельный лист и отличалась превосходным качеством), и мы отправились на прогулку. Негры, конечно, не работали; и, несмотря на ранний час, мы обнаружили, что их кварталы полны веселья и ожиданий. Некоторые из молодых людей, одетые в свои лучшие одежды — обычно костюмы из простого, прочного домотканого полотна, белые или клетчатые рубашки и фетровые шляпы — ходили от дома к дому, желая обитателям комплиментов сезона, смешанных с шумным, широкоротым смехом; в некоторых случаях неся букеты, которые принимались, наравне с дарителями, с огромным восторгом и кокетством со стороны женщин. Они носили аккуратно сшитые, чистые хлопчатобумажные платья с ярко окрашенными платками, уложенными тюрбаном на головах. Многие старики и немало старух курили глиняные или кукурузные трубки; дети смеялись, плакали, играли друг с другом, катались по земле и резвились, как дети, белые, черные или смешанные, делают по всему миру; время от времени слышался звон банджо и скрипки, и все выглядело как наслаждение и предвкушение. Конечно, хижины будущих невест составляли центр притяжения: по болтовне языков внутри мы сделали вывод, что свадебные платья выставлены для восхищенного осмотра негритянского населения.

Полковник как раз дошел до перорации красноречивого восхваления сцены, когда в конце аллеи апельсиновых деревьев появился надсмотрщик и вскоре натянул поводья рядом с нами, его лицо выражало признаки неудовлетворенности.

«У меня были неприятности с этими парнями у меня на месте, полковник», — сказал он кратко и огляделся с мрачным видом, как будто он был склонен возмущаться любым прослушиванием его отчета со стороны негров.

«Почему, что с ними случилось?» — поспешно спросил его работодатель.

«Ну, кажется, они достали какой-то дряни — два галлона — откуда-то прошлой ночью, и, конечно, все напились до чертиков, в старой лачуге за джином — они пошли туда, чтобы я ничего не заподозрил. Они играли в карты, ссорились и дрались, и Джон Харри сильно порезал Тимберлейка — порезал Уилки тоже, через руку, но не сильно его задел!»

«Джон Харри! Я всегда знал, что у этого ниггера чертовски скверный характер! Я продам его, черт возьми! Я не оставлю его на месте ни на неделю дольше. Тимберлейк сильно ранен?»

«Он почти убит, я полагаю. Получил плохой удар в ребра, порез в плечо и один в лицо — истек кровью, как свинья, он! Полагаю, он может оправиться. Я сделал все, что мог для него».

Красивое лицо полковника было воспалено страстью; он расхаживал взад-вперед, извергая проклятия такой интенсивности, которую может достичь только разъяренный южанин. Вскоре он остановился и резко спросил:

«Откуда они взяли спиртное?»

«Я не знаю. Скорее всего, от старого Уолли, у пристани. Он достаточно подл для чего угодно».

«Если я смогу доказать это на нем, я выгоню его из страны! Я... я... черт возьми! Я застрелю его!» И полковник продолжил свои проклятия, на этот раз направляя их в сторону предполагаемого продавца виски.

«Эти люди — проклятие страны! Проклятие страны!» — повторял он возбужденно; «эти чертовы подлые, низкие, ворующие, крадущиеся, мелкие, бедные белые! Они учат наших негров воровать, они продают им спиртное, они делают все, чтобы развратить и деморализовать их. Вот как они живут, черт возьми! Рабы респектабельны по сравнению с ними. Клянусь Богом, они сами должны быть рабами — только никакое количество порки не выбьет никакой работы из их чертовых ленивых шкур! Я почти хочу, чтобы у нас была война с янки: мы бы тогда перебили некоторых из них!»

Как мало полковник ---- думал, произнося эти слова, «столь нечестивые и негражданские» (как говорит Геллий о подобном пожелании со стороны римской дамы, за что она была оштрафована на сумму двадцать пять тысяч фунтов меди), что в будущем лежало такое ужасное исполнение их! Кстати о предмете, какими подходящими инструментами для целей восстания оказались эти ненавистные «бедные белые»! — их невежество, их пороки, их жестокость делали их еще более подходящими инструментами для работы в руках. Казалось бы, почти как если бы дьявольское провидение подготовило их именно для этого результата.

«Я должен поехать и разобраться с этим делом немедленно, — возобновил полковник. — Мистер ----, я вполне могу предположить, что вы предпочли бы не сопровождать меня, так что чувствуйте себя как дома на час или два. Я не буду ни на минуту дольше, чем смогу помочь. Возможно, вам лучше не упоминать об этом прискорбном деле в доме, пока я не вернусь; это шокирует девушек, и я очень осторожен, чтобы держать все неприятные вещи подальше от них. Это первый раз, когда такая жестокость произошла на этой плантации, поверьте мне».

И, заказав лошадь, он уехал с надсмотрщиком. Я действительно предпочел бы посетить место недавней трагедии, но желание моего хозяина об обратном было очевидно, и я знал достаточно о южной чувствительности в отношении уродливой стороны их «института», чтобы подчиниться. (Мне советовал соотечественник не посещать продажу рабов в Чарльстоне, чтобы мое любопытство не было сочтено дерзким и не доставило мне неприятностей; но я сделал это, и, я обязан сказать, без каких-либо злых последствий.) Поэтому я проследил свои шаги обратно к дому, вскоре встретив ленивого джентльмена и одного в черном, который был представлен мне как преподобный мистер ----, епископальный священник из Бофорта, также житель соседнего острова.

Ленивый джентльмен расспрашивал о полковнике ----. Судя по тому, что предостережение моего хозяина относительно секретности предназначалось только для его дочерей, я без колебаний рассказал то, что слышал. Мои слушатели были сразу же более чем заинтересованы — обеспокоены. Всякий раз, когда негр нарушает границы на Юге, все настороже, самоназначенный детектив, судья, инквизитор и возможный палач. Вечная бдительность — цена... рабства!

«Этот парень родился на плантации?» — спросил священник, когда дело было обсуждено довольно подробно.

«Да! Он ценный работник, тоже; я знал, что он собирал семьсот пятьдесят фунтов хлопка в день — конечно, на спор».

«Полковнику придется продать его, я полагаю? Он не может держать его после этого».

«Полагаю, да, хотя он ненавидит расставаться с кем-либо из своих работников. Эта неприятность не случилась бы, если бы не виски, я не сомневаюсь. Мерзавец, который продал его, должен нести ответственность».

«Являются ли преступления, возникающие из пьянства, обычными среди негров?» — спросил я.

«Ну, нет! — ответил священник, обдуманно. — Я не могу сказать этого. Но большинство из них будут пить, если получат возможность — особенно полевые работники; и тогда они склонны быть сварливыми, и если под рукой есть нож, они используют его».

«Это так, — согласился ленивый джентльмен, кивая. — Вы, англичане и янки — извините меня за то, что объединяю вас! — знаете очень мало о негритянском характере; и, потому что у темнокожих есть привычка предаваться бессмысленному смеху по всем поводам, вы считаете их самыми добродушными людьми в существовании. В действительности их характеры часто отвратительны — адские!» И он самодовольно выдохнул кольцо табачного дыма в мягкое, влажное утро. Священник смотрел на это с одобрением.

«Им никогда нельзя доверять никакую ответственность, включающую осуществление власти, без злоупотребления ею. Они плохо обращаются с животными по всем поводам — относятся к ним с явной жестокостью, и иногда бьют своих детей так немилосердно, что нам приходится вмешиваться. Я не знаю, что стало бы с ними без нас, я уверен!»

«Что вы думаете об их религиозных убеждениях?» — спросил я священника, когда говорящий дошел до своего комфортного, характерно южного вывода.

«Наши лучшие негры, несомненно, благочестивы, — ответил он; — и некоторые из них имеют очень серьезное чувство своих обязанностей в отношении этой жизни и следующей; но я сожалею сказать, что многое из того, что проходит за религию среди них, является простым возбуждением, часто озорного и чувственного характера».

«Языческое! Совершенно языческое!» — добавил ленивый джентльмен. «Вы когда-нибудь видели крик, мистер ----?»

Я ответил отрицательно и спросил, что это такое.

«О, танец негритянских мужчин и женщин под аккомпанемент их собственных голосов. В нем нет никакой особой фигуры, и они поют не на особую мелодию, импровизируя и то, и другое по желанию, и продолжая это в течение часа подряд. Я брошу вам вызов посмотреть на это, не думая об Ашанти или Дагомее; это так напоминает аборигенную Африку».

Впоследствии у меня была возможность стать свидетелем рассматриваемого представления, и я могу подтвердить утверждение ленивого джентльмена. Унаследовав танцевальные традиции своих варварских предков, рабы также имеют текущий фонд суеверий простого и любопытного характера. Но дальнейшие этические рассуждения были здесь прерваны появлением дочерей полковника, когда разговор был сразу же изменен, как по молчаливому согласию всех троих из нас. То, что их отец сказал мне относительно своей заботы держать их в неведении обо всех «неприятных вещах», вытекающих из фундаментального института, было в полном соответствии с южными инстинктами. Я наблюдал подобные случаи привычной осторожности и раньше, напоминая мне о восхваляемой тенденции к «ориентализму», упомянутой в предыдущей главе. И, из всех людей, южно-каролинцы обладают одинаково редкой и восхитительной способностью держать язык за зубами, когда для этого есть повод.

Мы присоединились к дамам на прогулке. Поскольку старшая имела много сказать священнику о взаимных знакомых, в то время как ее толстый родственник прогуливался небрежно рядом с ней, ее сестра естественно попала в мою компанию. С довольно красивой и умной девушкой я предпочел бы беседовать на общие темы, чем на ту, от которой меня уже тошнило в Чарльстоне — сецессия; но она была полна этого и не хотела уклоняться. Очень скоро она спросила меня, что, по моему предположению, будет настроением в Англии по отношению к отделившимся штатам, в предполагаемом случае формирования ими конфедерации.

Я сказал ей, как тогда верил, что оно будет враждебным, вследствие национального неприятия рабства, апеллируя к ее собственному британскому опыту для подтверждения.

«Да, — сказала она, — они все были аболиционистами в Англии и едва могли поверить нам, когда мы говорили им, что мы владеем неграми. Они думали, что все южане должны быть как Легри в «Хижине дяди Тома»! Но папа, который ходил в клубные дома и общался с аристократией, говорит, что они гораздо лучше информированы о нас; что они были против эмансипации в Вест-Индии и всегда рассматривали ее как большую ошибку. И Англии нужен хлопок, вы знаете».

«Если будет война между Севером и Югом, не найдете ли вы очень трудным удержать своих негров?» — спросил я, откладывая непосредственный вопрос.

Мисс ---- ответила обычным утверждением верности рабов своим владельцам.

«Что, если новое правительство прибегнет к эмансипации как к оружию против вас?» Я сделал этот запрос, думая, что возможно, это может быть сделано в самом начале. Как и другие иностранцы, хотя и знакомые с Севером, я не предполагал, что почти два года гражданской войны, с ее неизбежной тратой крови и сокровищ, потребуются, чтобы побудить к этому прямому и очевидному средству подавления восстания. Англичане, как известно, имеют свирепые идеи на этот счет, как свидетельствует Индия.

«Если бы рабы восстали, мы бы убили их, как столько змей!» — был ответ. И голос и сверкающие глаза молодой леди показали, что она была серьезной.

Наша прогулка длилась до возвращения полковника, который вскоре воспользовался частной возможностью сообщить мне, что раненый раб, вероятно, выживет, и что он послал за хирургом с соседней плантации, выражая некоторое опасение, что задержка или безразличие с его стороны могут повлечь за собой фатальные последствия.

«Сейчас Рождество, вы видите, и, возможно, он не захочет приходить», — сказал мой хозяин. Я могу добавить, что его предчувствие было частично подтверждено результатом, «доктор» не появлялся до следующего утра. Благодаря, однако, грубому знанию хирургии со стороны надсмотрщика, подкрепленному превосходством его конституции, «Тимберлейк» выздоровел. Я упомяну здесь, при завершении темы, что «Джон Харри» был впоследствии продан луизианскому плантатору сахарного тростника, судьба, лишь менее ужасная для негра, чем его экспорт в Техас.

В течение часа после нашего возвращения в дом мы отведали отличный и роскошный рождественский обед, которому птицы небесные, звери земные и рыбы морские предоставили дань, а лучшие европейские вина послужили подходящим сопровождением. Еда была, я думаю, подана раньше, чем обычно, чтобы мы могли присутствовать на событии дня, негритянских свадьбах.

Они были торжественно совершены в маленькой частной церкви, позади которой был абсолютно самый огромный живой дуб, который я когда-либо видел, его ветви, окаймленные свисающим мхом, буквально покрывали маленькое церковное кладбище, где, возможно, дюжина семьи ---- похоронена — несколько надгробий, наполовину скрытых отходами пышной растительности, отмечая их места погребения. Простой интерьер здания был украшен вечнозелеными растениями в честь времени и случая, под со вкусом направлением молодых леди, которые также ухитрились предоставить белые платья и букеты для невест. Они, должным образом сопровождаемые своими будущими мужьями, одетыми в свои лучшие одежды и выглядящими попеременно счастье и овечью застенчивость, опередили нас на несколько минут и ждали нашего прибытия, в то время как вокруг сияли черные лица, полные ожидания и интереса.

Мы прошли через переулок соболиного человечества — ибо церковь была слишком мала, чтобы вместить четверть собравшихся негров — к маленькому алтарю, перед которым шесть пар были вскоре поставлены священником, перед нами и им самим. Это сделано к удовлетворению всех, полковник был поставлен, чтобы отдать невест — договоренность, которая вызвала видимый трепет восторга среди них — и столько зрителей, сколько могло втиснуться внутри здания, церемония была продолжена, священник использовал сокращенную форму епископальной службы, читая ее только один раз, но требуя отдельных ответов. Я заметил, что он опустил слова «пока смерть не разлучит вас», и я подумал, что это опущение наводит на размышления.

Лица, непосредственно вовлеченные, вели себя с такой пристойностью, как если бы они обладали самой белой кутикулой, будучи тихими, серьезными и внимательными; не обнаружил я ничего непристойного со стороны зрителей, кроме случайной улыбки или шепота молодых негров, чьи мягкокожие, смуглые лица и белые глазные яблоки смотрели вверх на шесть пар с восхищенным любопытством, и на нас, посетителей, с тем умоляющим взглядом, присущим негру — всегда, по моему мнению, неотразимо трогательным и наводящим на мысли о зависимости от, смирении перед и мольбе о милосердном рассмотрении со стороны высшей расы. Возможно, однако, старики наслаждались случаем больше всего, особенно негритянки: одна морщинистая старуха, по крайней мере восьмидесяти лет, ее голова обвязана обычным ярким платком, и ее руки покоятся на посохе или костыле, разразилась настоящим хихиканьем невыразимого ликования после заключительного благословения, эхом более открыто толпой цветных людей, заглядывающих в двери и окна.

Церемония закончилась, собрание перешло в большое каркасное здание, частично сарай, частично хлопковый дом, обычно используемый для хранения основного растения Южной Каролины, перед джинированием и прессованием. Полковник отправил свой годовой урожай в Чарльстон, и свободное пространство было теперь занято тройным рядом столов, расставленных с тарелками, ножами и вилками и питьевыми принадлежностями. Здесь, новобрачные пары были введены на самые верхние места, как места чести, и остальная часть компании размещена так хорошо, как могло быть осуществлено, был подан существенный обед, и отведан с вкусом и оценкой, только мыслимыми у тех, для кого такое снисхождение является исключительным, приходя, как случай, только раз в год. Более ста пятидесяти человек сели за него, исключая тех, кто временно был детально назначен официантами, которые вскоре нашли досуг, чтобы удовлетворить свои собственные аппетиты. Их владелец осматривал сцену с видом удовлетворения, в котором я не мог обнаружить следа его недавнего серьезного беспокойства. Я хорошо убежден, однако, что он не забыл его, так как причина его была известна среди негров; я думал, что наблюдал доказательства этого в их взглядах и поведении, даже среди общего веселья.

Дамы вернулись в дом, и мы собирались следовать за ними, когда стук лошадиных копыт был услышан снаружи, и назойливые голоса негров объявили о прибытии посетителя или посланника для полковника, который шагнул вперед, чтобы встретить его. Молодой человек, одетый в грубую домотканую серую форму, скудно отделанную красной шерстью, и французскую военную кепку, сошел и обратился к нашему другу в дрожащей, колеблющейся манере, как будто сообщая какое-то катастрофическое известие. Я видел, как полковник побледнел и положил руку на голову, как будто получил ошеломляющий удар. Инстинктивно трое из нас бросились к нему.

«Мой Бог! Что случилось? Что произошло, ----?» — спросил священник.

«Филип! Филип! Мой мальчик мертв — застрелился случайно!» — был ответ.

Очень немногие слова объяснили все. Молодой доброволец пал жертвой одного из тех обычных случаев неосторожности при игре с заряженным огнестрельным оружием. Во время резвления с товарищем, в своих казармах, он взял свой револьвер, шутливо угрожая выстрелить. Другой, схватив ствол взведенного пистолета, при повороте его, вызвал его разрядку, пуля проникла в грудь несчастного владельца оружия. Доставленный в госпиталь, он умер в течение часа после своего прибытия.

Наш праздник, конечно, пришел к внезапному завершению. На следующий день я сопровождал полковника в Чарльстон, чтобы забрать тело его умершего сына, и недолго спустя расстался с ним, по моему возвращению на Север.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[10] В Южной Каролине во всех тюрьмах, работных домах и местах заключения розги были заменены на дощечку (paddle) как на более эффективное — то есть более болезненное — средство наказания. В некоторых случаях оно применяется и на плантациях. Это деревянный инструмент, по форме напоминающий лопату для хлеба, с лопастью шириной от трех до пяти дюймов и длиной от восьми до десяти. В лопасти обычно имеются отверстия, которые придают удару перкуссионный эффект. В Чарлстоне это наказание, как правило, приводится в исполнение в гауптвахте полицией, состоящей сплошь из ирландцев. Любой оскорбленный хозяин или хозяйка отправляет раба в место экзекуции с запиской, в которой указано желаемое количество ударов, что должным образом исполняется. Подобные институты порождают подобные результаты по всему миру: в книге Салы «Путешествие на крайний север» мы находим ту же систему, действующую в России.

ПЕРО, ПАЛИТРА И ФОРТЕПИАНО.

Когда по всей стране разносится грохот пушек и топот вооруженных людей, а прекрасный юный лик Республики кажется нам обезображенным глубокими морщинами войны, отрадно знать, что в некоторых укромных уголках все еще звучит нежная гармония и существуют ателье, где фантазии людей день за днем превращаются на холсте в умиротворяющие видения красоты.

Ало-золотые тона и общая атрибутика войны слишком заманчивы для палитры и кисти, чтобы не быть схваченными с жадностью и воспроизведенными с поразительной правдивостью; однако приятнее оставить в стороне точные изображения ирландского зуава с кельтскими чертами лица, не совсем классическими по очертаниям, вызывающе светящимися под красной арабской феской, и тевтонских кавалеристов, неуклюже цепляющихся за своих скакунов, и обратиться за утешением к величественным, торжественным «Берегам Ниагары», побродить среди запутанной роскоши «Сердца Анд» или понежиться в сладкой тишине «Сумерек в пустыне». Есть еще «Айсберги», дрейфующие в Арктическом море, застывшие, белые и немые от ужаса перед страшными тайнами веков; но, откликаясь на многогранный талант создавшей их руки, они сияют призматическим светом множества красок. Мистер Чёрч озаряет ледяные края искрами своего гения, привнося в эти одинокие, безнадежные ледяные глыбы оживляющую надежду и обещание более теплых климатов.

Размышляя над печальной тайной этих «Айсбергов», мы снова уплываем к тропическим морям и островам; и пока мы задерживаемся в тени пальм и банановых деревьев, грубый напев негра поражает слух в гротескной и характерной структуре «Bananier», жалобная мелодия «La Savane» проносится с вечерним бризом, испанские глаза заманчиво сверкают в пленительной каденции «Ojos Criollos», а испанские гитары звенят в мягком лунном свете «Minuit à Seville», и тропическая жизнь пробуждается к мелодии под прикосновением креольского поэта фортепиано, мистера Готшалка.

Есть много людей, в остальном достойных, которым чуждо тропическое чувство; которые всегда подозревают малярию, таящуюся под сочными, глянцевыми листьями апельсиновых рощ; которые с отвращением и омерзением смотрят на преувеличенные пропорции и ядовитую природу всех ползающих тварей; которые находят сочность фруктов неприятной на вкус, а цветы, хоть и прекрасные на вид, — смертоносными, подобно дереву анчар, для всех остальных чувств; — для которых нет утешения в том, чтобы почувствовать, как с первым дыханием утреннего воздуха поднимается тупая, свинцовая тяжесть жизни, или нет счастья наблюдать, как море вздымается и трепещет от восторга под лучами полуденного солнца, и знать, что звезды по ночам любовно и доверительно склоняются в объятия теплой тропической земли. При невосприимчивости к этим влияниям вряд ли можно найти сочувствие или понимание работ мистера Готшалка; ибо все, что рождено тропиками, разделяет их красоты и недостатки, их страстную истому, их бесполезное изобилие и их поэтическую нежность. И где еще в Соединенных Штатах мы можем искать спонтанный порыв мелодии? Плимут-Рок и его окрестности до сих пор не казались благоприятными для роста и проявления музыкального гения; ибо старый пуританский элемент в своем диком стремлении уничтожить эстетическую часть человеческой природы под омертвляющим господством своих «синих законов» и подавить всякое благородное вдохновение, дарованное человеку его Творцом, редко искал облегчения в порывах песни.

Псалмопение, по-видимому, было главным источником музыкального утешения, и в течение многих долгих, утомительных лет гимны хвалы, гнусавые по тону и унылые по направленности, возносились от наших чопорных предков к престолу благодати на небесах.

Столь удручающие музыкальные предпосылки не подготовили Новую Англию к большим мелодическим свершениям, чем те, что можно найти в простых балладах, предположительно происходящих от плантационных негров, которые, в дополнение к своим прочим тяготам, таким образом выбраны, чтобы нести обременительную ношу северной песни как единственные существа, достаточно легкомысленные, чтобы предаваться суетному пению. Если мы едва ли можем утверждать, что американцы — уже музыкальный народ, то то, что они стремятся им стать, — неоспоримый факт, постоянно проявляющийся в их щедрой поддержке артистов, от высшего до низшего ранга. Среди музыкальных претендентов на популярность никто в последнее время не пользовался таким вниманием и восхищением, как мистер Готшалк; и, возвращаясь к нашему недавнему отступлению, мы перейдем к рассмотрению его композиций. Фрагментарные и наводящие на размышления, как и его идеи, они тем не менее содержат бесконечный метод и систему в своей обработке. Избегая до сих пор того, что называется «продолжительным усилием», которое часто подразумевает такие же требования к терпению слушателя, как и к творческой силе композитора, композиции мистера Готшалка содержат ровно столько истинно поэтической жилки, сколько можно успешно усвоить и получить удовольствие в фортепианной пьесе умеренной длины. Обладая силой замысла, а также волей и дисциплиной ума для исполнения, нет причин, по которым, возможно, при уменьшенной склонности растрачивать положительное мастерство на алтаре эффекта, миру не были бы явлены непреходящие доказательства гения нашего американского пианиста.

Как просто исполнитель, популярность мистера Готшалка у непосвященных масс в значительной степени объясняется его тактом в распознавании американской жажды новизны и сенсаций, а также его врожденной оригинальностью и блеском, которые позволяют ему настолько полно отвечать этим требованиям общественного вкуса, что он во всех случаях владеет ключом к аплодисментам. Способность никогда не вырождаться в скуку — камень, о который разбиваются большинство пианистов в ранней юности, — еще одна веская причина для обеспечения нашему соотечественнику того превосходства, которым он пользуется. С критической точки зрения, механические дарования и навыки Готшалка таковы, что позволяют ему подвергать свою игру проверке самым тщательным анализом без ущерба для своей репутации. По ясности и прозрачности туше и безошибочной точности, по порывистости стиля, сочетающейся с мечтательной деликатностью, у него мало соперников. Ровность и блеск его трели непревзойденны, а механический процесс, необходимый для ее создания, теряется из виду в удивительной, подобной птичьей природе эффекта. В исполнении классической музыки мистеру Готшалку приходится бороться со своей собственной индивидуальностью. Эта индивидуальность, естественно интенсивная и такого рода, которая призвана встретить общественное одобрение, была культивируема и потакаема до такой степени, что стала случайным препятствием для того исключительного погружения и полного отождествления с идеями другого композитора, которого требует классическая музыка. В самом вопросе техники нет трудности, которую не могли бы преодолеть пальцы этого искусного пианиста, а его интеллектуальный охват предмета позволяет ему различать и интерпретировать красоты всех музыкальных тем; но там, где исполнитель не испытывает искреннего, страстного интереса к музыке старых мастеров, он редко передается его слушателям.

Мир литературы, однако, по-видимому, не пожалел о неспособности Байрона сковать свою музу негармоничными оковами метра Поупа и, конечно, никогда не ссорился с Томом Муром за то, что тот не принял манеры и дикцию почитаемого Сэмюэля Джонсона, доктора права.

С должной поправкой на разницу широт и широкое различие целей и стремлений, созерцание мастера креольской мелодии напоминает нам о гении, который нашел выражение в песне, не менее мелодичной от того, что она была написана, а не спета. «Пепельное небо» и «скрученные, иссохшие листья одинокого октября», так волнующе описанные Эдгаром По в его «Улалюме», находят отклик в предвещающей печали вступительных тактов «Последней надежды» Готшалка; и по мере того, как оба стихотворения растут в смутном, мечтательном звучании, они достигают кульминации в крике подавленного отчаяния у гробницы, где все надежды погребены вместе с потерянной Улалюмой. Та же странная концепция и эксцентричность замысла, со знанием ритмического эффекта и крайней тщательностью отделки, являются выдающимися чертами обоих художников; и американское пренебрежение традициями, проявляющееся во всех начинаниях, будь то литературные, художественные или коммерческие, которое легко заражает как простого гостя среди нас, так и счастливое существо, рожденное с республиканскими привилегиями, одинаково отмечает национальность поэта и пианиста.

Литературная репутация Эдгара По, несомненно, приобретает дополнительный блеск по мере того, как течение лет позволяет завесе забвения опуститься на личные пороки и беспорядочность, которые так омрачали прижизненную славу этого великого художника. Гений очерчивает вокруг себя магический круг, притягивая и удерживая силой собственного магнетизма тех, кого он ценит, но в то же время оказывая столь же отталкивающее действие на завистливых и невежественных, бродящих за пределами его очарованных пределов. Отсюда трудность судить о нем по современным стандартам. Голова Гипериона у По была потеряна из виду многими из-за слишком настойчивого поиска раздвоенного копыта сатира. Рассматривая эксцентричность поэта, наряду с другими необычайными и аномальными существами, приходится глубоко сожалеть, что человек, столь наделенный богатством интеллекта сверх своих собратьев, должен быть настолько беден в моральном плане, что даже самый тупой из них мог осмелиться смотреть с презрением на этого наследника царственных и священных даров.

Он мог забыть свою глубокую, искреннюю любовь к порядку в вещах интеллектуальных ради всякого излишества беспорядка в вещах материальных, а его страстная любовь к прекрасному могла быть осквернена частым копанием в отвратительных деформациях порока. По, в своем почтении к Искусству (его единственном почтении), казалось, в целом придавал большее значение тщательности и художественному совершенству своих работ, чем спонтанности гения, в них проявленного. Так, по крайней мере, кажется, когда он добровольно обнажает скелетный замысел своего величайшего стихотворения «Ворон» и различные процессы, с помощью которых эта грандиозная тень достигла своих окончательных гармоничных и ужасающих пропорций. Это может быть благородной жертвой принципам Искусства, задуманной как предупреждение опрометчивым новичкам против греха небрежности в композиции; но стихотворение должно быть прочного волокна, чтобы противостоять этому разочаровывающему испытанию. Разоблачение скрытых тайн, раскрытие люков, веревок и блоков может способствовать общему распространению знаний; но от имени тех, кто предпочитает оставаться в неведении, чтобы быть счастливыми, мы протестуем против этого нововведения. Однако в этом опасном эксперименте По мы вынуждены делать то, что он хотел бы, чтобы мы делали — восхищаться изобретательностью поэта, вместе с его знанием эффекта, ритмического и драматического, его гибкостью и силой версификации и поразительной способностью к словесной живописи. Эта склонность делать все подчиненным продвижению Искусства не всегда приносит пользу современникам, каковы бы ни были результаты для потомства, что нередко могут засвидетельствовать несчастные женщины, пересекающие путь таких людей — зачастую усердно ухаживаемые, завоеванные и легко отброшенные, чтобы предоставить художественное исследование женской способности к страданию, а также чтобы дать новое вдохновение для дальнейших поэтических сетований. В прозаических повествованиях Эдгара По то же искусное обращение с тайной и использование любого инцидента, поддающегося драматическому эффекту, всегда очевидны, как и в его стихах. Но отсутствие широкого сочувствия к человечеству, артистический эгоизм, который ищет весь материал внутри себя и, по правде говоря, презирает одобрение масс, неизбежно не сможет обеспечить интерес широкого круга читателей. Его композиции, напротив, которые дают полный простор его острым, тонким способностям к анализу и энергичному обращению с рассматриваемым предметом, более широко понятны и оценены. Со времен, когда По занимался современной литературой и литераторами в не самом умеренном настроении критики, поэтический огонь в Америке, за немногими исключениями, кажется, погрузился в мертвое, тлеющее состояние и уступил своей сестре-искусству живописи задачу борьбы с монстром Нового Света — утилитаризмом и практическими реформами. Поскольку спрос на местных художников в Америке постоянно растет, результатом является значительный рост и улучшение в этой отрасли Искусства.

Новая Англия, о чьей бесплодной музыкальной почве мы уже рассуждали и которая до сих пор не оспаривала у Старого Света его привилегию изливать на наш необразованный континент накопленное богатство лет музыкального обучения и подготовки, наконец, сделала многое, чтобы искупить свою репутацию художественного ничтожества, произведя величайшего пейзажиста, которым может похвастаться страна. У нас превосходство атмосферных эффектов над большинством стран, а также большое разнообразие и оригинальность американских пейзажей объединились, чтобы привести пейзажиста к существованию, и публика обеспечила это существование поощрительными аплодисментами и денежным вознаграждением. Природа, столь щедрая на дары Америке, в качестве венчающего акта щедрости наделила ее также художником, способным интерпретировать ее собственные самые сокровенные тайны и верно переносить красоты, открывающиеся всем глазам в их простой величественности.

Масштабность темы не внушает страха по-настоящему американскому гению мистера Чёрча; его легкая кисть не отступает перед гигантскими природными элементами своей собственной земли, но работает так же легко и спокойно с недосягаемой возвышенностью Ниагары и ужасающей красотой айсбергов, как и с покоем простых лесных сцен и сияющим настроением тропиков. Идти проторенным путем пейзажной живописи и предлагать публике скучную копию красот, которые он созерцал, противно творческой силе этого истинного художника; но когда форма, цвет и законные средства, находящиеся в его распоряжении, не могут воплотить все, что он хотел бы выразить, его способность к внушению, как правило, достаточно сильна, чтобы достичь всех зрителей, даже тех, у кого самое слабое воображение.

Стоя перед «Ниагарским водопадом», можно в воображении почувствовать прохладную влагу брызг, поднимающихся, подобно фимиаму, сквозь радугу обещания с вдохновенного холста, вместе с дрожью земли от рева безумных вод, устремляющихся стремглав к отчаянной гибели. Это неоценимое качество внушаемости сохраняется в картинах мистера Чёрча, когда они лишены помощи цвета и сведены к простому черному и белому в гравюре, что является фактом, свидетельствующим столь же убедительно об их присущей правильности линий и элегантности композиции.

Выдающиеся характеристики мистера Чёрча — стойкая энергия и авантюрная трактовка предмета — по-видимому, монополизировали его художественную натуру, часто исключая нежность, будь то в идее или в обращении с цветом. Картина, которая в наших глазах наименее открыта для этого возражения, — «Сумерки в пустыне», мечтательная картина невыразимой печали, слезливой тишины, которую чувствуешь, и одиночества, слишком священного, чтобы быть оскверненным человеческим вторжением. Великолепная панорама «Сердца Анд», ее заснеженные горные вершины и равнины, сияющие тропической зеленью, слишком ошеломляет в своем сложном величии, чтобы вызывать мечты о красоте столь нежной и печали столь трогательной.

При созерцании этой последней картины требования к вниманию столь многочисленны и весомы — во-первых, чтобы понять ситуацию и в одно мгновение сменить застой умеренного пояса на эмоциональное возбуждение тропиков; затем отделить и классифицировать множество точек красоты, подняться к вершинам далеких гор, возвышенных в своих снежных гребнях, и снова опуститься на землю к подножию деревенского креста, с помощью которого мы однажды сможем подняться, чтобы больше не опускаться — успешно следовать за художником через этот лабиринт мыслей без направляющего света его собственного несравненного цвета казалось бы трудной и неприятной задачей. Но задача была выполнена с полным успехом в английской линейной гравюре «Сердца Анд», недавно прибывшей в эту страну; что указывает на популярность за рубежом и существенно способствует постоянно растущей славе художника. То же испытание, мы полагаем, ожидает и «Айсберги» — с каким результатом, покажет время. Тем временем сама картина на чужой земле будет отстаивать дело американской цивилизации и стремиться убедить тех, кто с ужасом смотрит на бурные потрясения родины свободы, что нетленное Искусство все еще сохраняет свое безмятежное господство в этой раздираемой стране и что ее приверженцы не колеблются в своей верности.

Вулканы извергают огненную лаву под красным заревом заходящего солнца, послушные волшебному прикосновению Чёрча — нежные фантазии вплетаются в поэтическую жизнь пальцами Готшалка — но голос По, увы! — нем навсегда. «Потерянная Ленора», найденная слишком поздно, возможно, вдохновила песню, далеко выходящую за рамки тупого человеческого понимания, но бедные смертные, оставленные внизу, могут лишь вторить вместе с мрачным и жутким вороном: «Никогда больше! Никогда больше!»

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОБЗОРЫ

«Рабовладельческая власть; ее характер, карьера и вероятные замыслы: попытка объяснить реальные проблемы, вовлеченные в американский конфликт». Дж. Э. Кэрнс, магистр искусств, профессор юриспруденции и политической экономии в Королевском колледже, Голуэй, и бывший профессор Уэйтли в Дублинском университете. Второе издание. Нью-Йорк: Carleton, 413 Broadway. Лондон: Parker and Son & Co.

Искренне хочется надеяться, что американская общественность, в своем отвращении к неблагородному, узколобому и непоследовательному поведению большинства англичан по отношению к Федеральному Союзу с начала нынешней войны, не упустит из виду тот факт, что кое-где в Великобритании люди высшего интеллекта и осведомленности упорно трудились, чтобы сделать правду известной и оправдать наше дело. Среди толпы невежественных и яростных врагов свободы Франция видела, как Гаспарен поднялся, спокойный и великий в своем превосходном знании, провозглашая неопровержимые истины; и точно так же английская пресса представила взгляды Стюарта Милля и профессора Кэрнса своей публике в то время, когда казалось, что ложь полностью восторжествовала. В «Рабовладельческой власти», последней работе этого последнего автора, мы действительно имеем столь глубокий анализ нынешнего американского кризиса и находим историю всей трудности, изложенную так полно, но с такой удивительной краткостью, что мы не можем подавить чувство изумления, что страна, которая так жестоко клеветала на нас, в то же время дала миру, безусловно, лучшее оправдание нашего дела, которое до сих пор появлялось. Ибо не будет преувеличением сказать, что в этой книге мы имеем самую полную защиту федерального дела и самый эффективный удар по Рабовладельческой власти, который какой-либо писатель до сих пор зафиксировал; и мы сердечно согласны с энергичным рецензентом «Вестминстера», полагая, что работа более нужная вряд ли могла быть создана в настоящее время, «поскольку», как он добавляет, «она содержит более чем достаточно, чтобы дать новый поворот английским чувствам по этому вопросу, если бы те, кто направляет и управляет общественным мнением, когда-либо были склонны пересмотреть вопрос, в котором они так глубоко себя скомпрометировали».

«Рабовладельческая власть», правда, содержит мало такого, что так или иначе не было бы доведено до сознания хорошо информированного американского республиканца; однако именно в этом и заключается ее главное достоинство, поскольку не праздным красноречием и изящным письмом, а фактами и простой правдой мы можем быть лучше всего оправданы. Англичане грубо невежественны в отношении истинных причин этой борьбы или вовлеченных принципов — дело, которому мало стоит удивляться, когда мы обнаруживаем, что почти большинство профессиональных федеральных американцев под именем демократов радостно признают, что их враги-конфедераты совершенно правы, насколько это касается главной причины трудности. Для всех таких людей ясное изложение фактов, логически изложенных, не может быть ничем иным, как настоящим благословением; поскольку их любезность по отношению к Югу, когда она не основана на предательских и эгоистичных интересах, означает просто не что иное, как невежество — и притом такого рода, которое немногим менее чем преступно, пусть вина лежит на ком угодно.

Профессор Кэрнс благоразумно начинает с того, что показывает, что вначале в Англии верили, и не без весьма очевидной причины, что наша война «проистекала из узких и эгоистичных взглядов на секционные интересы», в которых Юг, выступающий за свободную торговлю, был прав, и что отмена рабства была лишь предлогом, с помощью которого Север пытался, без тени правды, привлечь иностранное сочувствие. И когда мы вспоминаем, как долго рабы возвращались федеральными офицерами своим владельцам и как настойчиво что-либо вроде отмены рабства или даже самой умеренной эмансипации искренне и практически отрицалось федеральной властью, неудивительно, как заявляет мистер Кэрнс, что Англия должна была рассматривать наше заявление о борьбе за дело свободного труда как мелкий обман. Даже когда мы пишем это, перед нами журнал, содержащий намек на офицера, который пытался вернуть в рабство контрабанду (беглого раба), принесшего ему информацию величайшей важности. И все же, несмотря на ужасающие факты против нас, наш писатель видел сквозь все это истину и заявил, что, что касается популярного британского оскорбления этой страны, «никогда объяснение политической катастрофы не выдвигалось в более дерзком вызове всем великим и кардинальным реалиям дела, с которым оно претендовало иметь дело».

Рабство — причина и ядро нашей национальной трудности. Сецессия и Южные права процветали в силе в точном соотношении с количеством рабов в штатах — нет, в тех самых округах, в которых рабы изобиловали. Рабство рано развило секционный класс политиков, преданных одной цели, которые чистой силой интенсивного, беспринципного применения с 1819 по 1860 год управляли нашими советами, придали позорный характер американской дипломатии и запятнали наш национальный характер. Их называют партией свободной торговли: почему же тогда они никогда не использовали свою власть для достижения этой цели, «или как так получается, что, подчинившись тарифам 1832, 1842 и 1846 годов, она прибегла к крайней мере сецессии, находясь под тарифом 1857 года — сравнительно закона о свободной торговле»? «С 1842 по 1860 год тенденция федерального законодательства была отчетливо направлена в сторону свободной торговли». «Если свободная торговля была их главной целью, почему южные сенаторы покинули свои посты именно в то время, когда их присутствие было наиболее необходимо для обеспечения их заветного принципа?» Или почему они не обратились к своему податливому и позорному инструменту Бьюкенену, чтобы наложить вето на законопроект? Потому что они хотели, чтобы он прошел — чтобы создать политический капитал против Севера в Англии; и они, соответственно, помогли его принятию, мистер Тумбс был в Сенате и фактически голосовал за него! Или если это был вопрос свободной торговли, почему западные штаты не приняли в нем участия?

Север, однако, не взялся за оружие, чтобы уничтожить рабство, но Право на сецессию, поскольку это был раздражающий point d'honneur (пункт чести), и, что более важно, реальная первая причина ущерба, которая поначалу представилась. У мистера Линкольна были причины знать, что вначале, даже на самом Юге, сецессия была лишь делом буйного меньшинства. «Уступить — значило бы записать себя перед миром как некомпетентного — нет, как предателя дела, которое он только что поклялся защищать». Короче говоря, нас неправильно поняли — болезненно неправильно — и не безразлично узнать, что наконец происходит реакция интеллекта в нашу пользу и что свет пробивается сквозь сбивающие с толку туманы, которые когда-то скрывали истину.

Обсуждая «экономическую основу рабства», профессор Кэрнс излагает истины с энергией, которая поистине восхитительна. С помощью Стирлинга, Олмстеда, Сьюэлла и других он опровергает старую ложь о том, что только негр может вынести южный климат — факт, лишь недавно ставший широко известным на Севере — что изотермические линии не следуют параллелям широты — и что это грубая ошибка — верить в неспособность черного человека к совершенствованию в качестве свободного человека. Он признает, что рабский труд имеет свои преимущества, будучи абсолютно контролируемым и возвращая весь плод своего труда владельцу. Поэтому он может быть объединен в широком масштабе, и его стоимость ничтожна. Но, с другой стороны, рабский труд дается неохотно и, следовательно, является убыточным средством, если только большая его часть не может быть сосредоточена под присмотром одного надсмотрщика. Он неквалифицирован, потому что раба нельзя обучить; и поэтому, однажды научившись чему-то одному, он должен оставаться при этом всю жизнь.

Результатом этого является то, что, поскольку раб, в отличие от свободного сельскохозяйственного рабочего, не может (за редким исключением) быть выгодно использован ни в чем, кроме сельского хозяйства, и, по сути, только в одной его отрасли, он вскоре истощает почву. Если бы все черные на Юге были способны трудиться на севообороте, они вскоре стали бы свободными. Рабство всегда само по себе вымирало в пшеничных и кукурузных регионах — потому что при выращивании зерновых труд более широко рассредоточен, чем при посадке хлопка или табака, и за работниками труднее присматривать. Отсюда постоянная иммиграция с истощенных на новые плантации и крик о новой земле; и отсюда признание самыми умными людьми Юга, что предотвратить расширение рабства — значит уничтожить его. Свободный труд процветает даже на бесплодных почвах — изобретательность стимулируется и наука развивается. Но рабский труд требует изобилия плодородной почвы и отрасли культуры, требующей комбинации и организации больших масс труда и его концентрации.

И все же, несмотря на эти факты, автор в лондонском «Saturday Review» сообщает английской публике, что быстрое ухудшение почвы при рабском труде — популярное заблуждение! Если бы джентльмен, который так бойко дает эту информацию, мог осмотреть, мы не говорим Вирджинию, но просто тот нижний округ Делавэра, который несколько придерживался старой южной рабской системы, в отличие от двух своих сестер, он мог бы отчетливо убедиться, является ли истощение почвы рабским трудом заблуждением. Опять же, если прибыль от рабства только для хозяина, может быть правдой, что тот же процесс, который обогащает его, обедняет страну в целом; и это действительно так по всему Югу. Свободный труд избегает рабского общества: несколько северян могут здесь и там жить на Юге, но, как правило, негр делает бедного белого еще более жалким, чем он сам. Правда, свободный белый труд на новых землях очень истощает — но со временем он снова берет их и восстанавливает: негр этого никогда не делает и никогда не сможет сделать.

Тенденции рабства делать белого человека наглым, высокомерным и олигархическим хорошо показаны профессором Кэрнсом, а вместе с ними и злые тенденции рабских обществ. Это делает плохих белых людей и невыносимых политических соседей. В древнем мире рабов постоянно обучали, освобождали и делали равными их хозяевам; но в конфедерации все делается для того, чтобы раздавить их все ниже и ниже; и в этих фактах кроется (perdu) будущее дальнейшее унижение каждого бедного белого на Юге, постоянное увеличение власти и капитала в руках немногих и уменьшение числа даже этих немногих.

Тот факт, что вирджинцы разводят рабов специально для продажи, хорошо разоблачен в этой книге. Наш автор достаточно добр, чтобы верить, что они никогда не растят ни одного негра с единственной целью продать его или ее; но мы, живущие ближе к «священной почве», знаем лучше. Не прошло и нескольких дней, как фермер в нашей нынешней непосредственной близости, на границе Южной Пенсильвании, был вынужден уволить прекрасного шестифутового негра-беглеца из Вирджинии, которого он нанял, из-за полной неспособности контрабанды выполнять простейшие фермерские задачи. «В чем причина, что ты не можешь работать?» — спросил изумленный фермер. «Ну, хозяин, по правде говоря, меня воспитывали не для работы, а для продажи. Если бы я работал слишком тяжело, это испортило бы мой вид для рынка». Профессор Кэрнс может принять печальные заверения не одного человека, который был достаточно часто посвящен в советы «врага» в былые времена (crede experto Ruperto — верь опытному Руперту), что рабы рождаются, рождаются, воспитываются и выращиваются для южного рынка — так же, как и любые свиньи — и притом выдающимися аристократическими и высококультурными отпрысками первых семей. Теперь, когда мы можем и смеем говорить правду, неплохо бы это сделать. Мы помним день, когда участие в атаке Шестисот было бы пустяком храбрости по сравнению с вышеуказанным правдивым заявлением — для любого, кто ценил социальное положение или, действительно, целую шкуру — на границе. Продавались ли их собственные дети, можно представить из анекдота, давно ходившего в Вирджинии, касающегося экс-губернатора Уайза, который в определенном судебном деле, где ему противостоял северный торговец, решил относительно определенного раба, что этот движимый товар, будучи мулатом, имеет большую ценность, чем «моланжон». «А что, во имя Бога, такое моланжон?» — спросил удивленный «северный человек». «Мулат, — ответил Уайз, — это ребенок женщины-служанки от молодого хозяина, а моланжон — это отпрыск полевого работника от янки-коробейника».

Мистер Кэрнс, мы не сомневаемся, часто слышал о мулатах — они составляют подавляющее большинство рабов в Вирджинии. Но слышал ли он когда-нибудь о «моланжах»?

Мистер Кэрнс справедливо отвергает распространенную теорию о том, что Юг сохранял главенствующее политическое влияние в Союзе благодаря превосходным способностям к политике. Он заявляет, что люди, чьи интересы и идеи сосредоточены в очень узком диапазоне, на одном объекте, имеют огромное преимущество перед своими интеллектуально более развитыми оппонентами, когда последние не следуют столь же целенаправленным курсом. Он мог бы добавить, что молодой южанин, если он не собирается стать врачом, почти неизменно посвящает простой провинциальной политике, а также искусству декламации и дебатов всю ту интеллектуальную энергию, которую северянин направляет на бизнес, искусство, торговлю, литературу и другие солидные полезные занятия. Если южанин обладает врожденным превосходным талантом к политике, почему же тогда, как и в случае с британскими или французскими государственными деятелями, он никогда не проявляет ни малейшего таланта к литературе? Это настолько общеизвестно, что даже ведущие писатели Юга, особенно в прессе, как правило, являются опустившимися северными литературными поденщиками или жалкими ирландскими и английскими беженцами. Мистер Кэрнс цитирует «De Bow's Review». Он был бы поражен, если бы смог изучить номер этого примечательного периодического издания, качеством английского языка, на котором пишут некоторые из самых выдающихся философов, патриотов и политиков конфедерации!

История власти рабовладельцев, как она представлена в Луизиане, Миссури и его Компромиссе, мексиканской войне, Канзасе, подъеме Республиканской партии, решении по делу Дреда Скотта, попытке Джона Брауна и сецессии, изложена в этой работе мастерски и с поразительным пониманием истины. Не менее энергична и проницательна глава, посвященная замыслам власти рабовладельцев, в которой будущая способность этой силы причинить безграничный вред изложена таким образом, что это станет откровением даже для широкого круга американских читателей-республиканцев. Если мы и расходимся с ним в его «Заключении», то лишь для того, чтобы оставаться последовательными в его же более ранней позиции. Мы не согласны с ним, когда он выступает за предоставление Югу права на отделение с Миссисипи в качестве западной границы. Зажатый с севера и запада, с портами, занятыми нами, Юг вскоре пришел бы в упадок. Но мы скорее верим, что Север, пройдя через суровое испытание в противостоянии аристократии и республиканизма, в конечном итоге победит, уничтожив рабство и предоставив белым беднякам Юга их права. Но мы не можем закончить, не выразив искренней надежды, что эта книга будет прочитана, и прочитана тщательно, каждым образованным американцем. В настоящее время в Англии стремительно формируется реакция в пользу дела Федерального союза, и мы предвидим, что этот выдающийся труд — лучшее из существующих резюме наших принципов и самый сокрушительный удар, который когда-либо получало рабство, — призван оказать неоценимую услугу великому делу. Пусть он распространяется сотнями тысяч! — а вы, дорогой читатель, внесите свой вклад, прочитав его и сделав его достоинства известными всем. В связи с этим мы рекомендуем уже упомянутый обзор в «Вестминстере». Приятно осознавать, что у нас есть друзья среди врагов. Будем надеяться, что когда наступят более светлые дни, наше правительство и наш народ не забудут тех, кто защищал нас в дни тьмы и скорби. Мы в большом долгу перед такими людьми, как профессор Кэрнс, и не должны медлить с его уплатой.

«Отверженные». № IV. «Сен-Дени». Виктор Гюго. Нью-Йорк: Карлтон.

Значительный шаг вперед по сравнению с предыдущей жалкой троицей, но все еще далекий от оправдания тех экстравагантных утверждений о его достоинствах, которыми была наводнена пресса. Мы видим в этом романе исторические картины, не лишенные точности, детали жизни, которые достаточно правдивы и, добавим, достаточно знакомы по тысячам фельетонов, но мы не находим ЦЕЛИ, соответствующей вызванным ожиданиям. Перед нами проходит всякое разнообразие жалких несчастных, без намека на какие-либо средства излечения их социальной болезни. «Есть молот для разрушения, но нет мастерка для созидания», если не считать пустой болтовни о пользе, которую можно извлечь из образования. Истина в том, что Виктор Гюго пишет, как и слишком многие его соотечественники, просто ради сенсации и эффекта. Недостаток этой серии в том, что, подобно «Джеку Шеппарду», она портит вкус и притупляет чувства — одним словом, она вульгаризирует, и является столь же неподобающим чтением для молодежи, с точки зрения воздействия, как и самое аморальное произведение из существующих. Вульгарность — это открытая дверь к пороку, и как бы мы ни философствовали, очерки о ворах и бродягах, гаврошах, проститутках и лжецах вульгарны и непригодны для чтения юными умами, если не для любых умов вообще.

«Жена Абеля Дрейка». Джон Сондерс. Нью-Йорк: Харпер и братья.

Читатель хорошо знает, что эта работа завоевала большую популярность — мы можем добавить, что она ее заслужила, будучи произведением с выраженной оригинальностью; произведением, персонажи и чувства которого выдержат даже неоднократное перечитывание: это лучшая характеристика, которую можно дать роману, и гораздо лучшая, чем та, которую мы готовы дать большинству тех, что нам встречаются. Справедливости ради, отмечая прогрессирующие способности автора, мы должны сказать, что она намного превосходит его более ранние произведения.

РЕДАКЦИОННЫЙ СТОЛИК.

В благородном Послании президента Линкольна есть два абзаца, которые должны быть заучены наизусть и постоянно вспоминаться каждым человеком:

«Граждане, мы не можем избежать истории. Нас, членов этого Конгресса и этой Администрации, будут помнить вопреки нашему желанию. Никакая личная значимость или незначительность не спасет ни одного из нас. Огненное испытание, через которое мы проходим, осветит наш путь к чести или бесчестию для грядущих поколений».

«Мы говорим: "Мы за Союз!" Мир не забудет, что мы это говорим. Мы знаем, как спасти этот Союз. Мир знает, что мы знаем, как его спасти. Мы — даже мы здесь — обладаем властью и несем ответственность!»

«Мы не можем избежать истории». И это верно не только для Конгресса и Администрации, но и для всех людей, которые в наши дни поднялись хоть на долю выше самой глубокой безвестности и полного ничтожества. Вы, читатель, и те, кого вы встречаете ежедневно, можете вообразить, что ваши дела, речи, писания, заслоненные более великими людьми и событиями дня, будут забыты. Это не так.

Прошлая эпоха была более антикварной, более склонной к собирательству, поиску и записи, чем предыдущая. Нынешняя же в сто раз более пытливая и летописная, чем прошлая, и эта тенденция усиливается с каждым годом. Как бы то ни было, едва ли найдется герой или предатель, даже времен Революции, который избежит славы или позора. Будет ли иначе с хорошими и плохими людьми Эмансипации? Нет ни одного среди них, кто избежит истории.

Нет ни одного вороватого подрядчика, ни одного «помогающего» чиновника, ни одного негодяя-спекулянта, ни одной пиявки, собирающей неправедные «комиссионные», кто не был бы тихо отмечен здесь и там, чтобы быть должным образом разоблаченным — кто-то скоро, кто-то спустя годы. Мы знаем, что были предприняты обширные исследования, чтобы подготовить и сохранить в черном по белому запись о мошенничестве этой войны, как в высоких, так и в низких кругах. Они не избегут истории.

Нет ни одного трусливого, нечестного, эгоистичного политика — кем бы он ни был — ни одного приспособленца и угодника времени, кто был бы забыт. Самая важная война всей истории — величайшая и наиболее четко очерченная борьба между Аристократией и Республиканством — не уйдет в забвение. Люди будут трудиться всю свою жизнь, чтобы возродить некоторые из наиболее важных моментов этой великой борьбы за свободу. Чтобы увековечить доброе, они должны показать противодействие плохого — тех, кто помогал врагу либо одобряя бесконечное рабство, либо препятствуя действиям Администрации, либо обращая с трудом заработанный доход Правительства, вырванный у страдающего народа, в свою собственную прибыль. Они не избегут истории.

Те, кто имел возможность помочь великому делу истины любым способом, умом или руками, и все же ничего не сделал — воистину, они не избегут истории.

Осторожные, проницательные ребята, которые громко кричат за правду — после того, как это стало безопасно и выгодно делать — те, кто бежит с гончими и держится с зайцами — они могут посмеиваться про себя в свое время и радоваться своей проницательности, но Время и БОГ просеивают все вещи, как бы малы они ни были — даже таких людей, как эти. Они не избегут истории.

И пусть кричат: «После нас хоть потоп», кто хочет. Вы будете жить снова в своих детях; наследие греха воздается с процентами вашему имени. Откуда вы знаете, что нет БОГА и будущего знания обо всем этом, что вы действуете так смело? Какое зло причинили вам ваши дети или ваше имя, чтобы вы наложили на них проклятие? Ибо если вы не протянете руку великому делу истины и в великой битве Господа за Свободу, будьте уверены, что вы сейчас формируете проклятие и пробуждаете анафему маранафа, которая уйдет в глубочайшие века и даже во многие земли, чтобы покрыть вас и ваших близких темной тенью позора навсегда. Вы не избежите истории.

Но не избегут и те, кто вел добрую борьбу за истину, за человека и свободу. Поистине, как гласит немецкая пословица: Zeit bricht Rosen und Zeit bringt Rosen — «Время ломает розы, но Время их и приносит». Грядет эпоха, которая будет отличать битвы за завоевания и пустую славу и честь королей от тех, что велись за святую свободу. В ту эпоху великие, добрые и мудрые, да! даже самые маленькие и слабые, кто выбрал дело Истины, будут цениться выше людей всех битв, которые когда-либо были прежде. Стой твердо, о солдат! будь непоколебим, о друг доброго дела! давайте доведем это дело до конца, что бы ни случилось. БОГ благословит вас! — и он благословит вас! Умрите на поле битвы или трудитесь смиренно дома — если ваше сердце и ваша рука были отданы доброму делу, вы не избежите истории.

«Судьба для вас свои ножницы вложит в ножны, Вы будете жить еще тысячу лет».

Было благородно предложено, и мы не сомневаемся, что это предложение будет столь же благородно реализовано, отправить корабль с продовольствием на помощь голодающим рабочим Англии. Если бы богатые классы Великобритании были щедры пропорционально тому же сословию людей в этой стране и пропорционально их собственным богатствам, было бы просто абсурдно с нашей стороны предлагать помощь их нищим. Но это не так; и глубоко прискорбно, что фабриканты, нажившие состояния на своих рабочих, в Великобритании являются теми, кто меньше всего склонен облегчать страдания своих бедных подопечных. И это мы утверждаем исключительно со слов британской прессы и на основании комментариев, сделанных ею по поводу недавней и жалко провалившейся попытки собрать средства с промышленных капиталистов, чтобы накормить бедняков, которые их обогатили. Для американца, привыкшего слышать о делах щедрости и гражданского духа, список денежных сумм, подписанных на такую цель против имен миллионеров, показался бы невероятно скудным и жалким.

Как бы то ни было, кто-то должен кормить бедных; и если Джон Булль не может себе этого позволить, Джонатан должен. Существует степень страдания, при которой англичанин или мятежник-конфедерат становится просто страдающим братом, и когда тот, кто не хочет поступать как добрый самаритянин, становится поистине изгоем для всего человечества. Поэтому пусть будут отправлены не один, а много кораблей с грузом для страждущих — давайте бросим наш хлеб по водам, буквально, а не только фигурально, и не будем обращать внимания или думать о его возвращении. Лондонская «Таймс», мы полагаем, будет оспаривать мотивы этой благотворительности — назовет ее лицемерной и притворщической — или, возможно, попытается доказать, что федералы не имели никакого отношения к этому доброму делу. Пусть неистовствует — дело в том, чтобы накормить голодающих мужчин, женщин и детей, а не в том, чтобы набрать политический капитал, или получить славу, или угодить партии — ибо этого мы, безусловно, не сделаем — а в том, чтобы творить добро и действовать великодушно, что дает чистую совесть и что как национальная черта является благороднейшей характеристикой республиканца.

Юг быстрее Севера осознал, что общественное мнение в Англии в определенных кругах быстро меняется в пользу дела Федерального союза, и именно по этой причине пресса в Сецессии в последнее время так недружелюбна по отношению к Великобритании, в то время как Семмс в своем пиратстве проявил так мало доброты к английским товарам. Возможно, Сецессия в конце концов обнаружит, что она могла бы сделать нечто менее невыгодное, чем быть в наступательном и оборонительном союзе с нами, и что она могла бы зайти дальше и оказаться в худшем положении, либо в одиночку, либо с иностранными друзьями, которые, в конце концов, являются лишь замаскированными врагами.

Но для Англии безумно и глупо надеяться извлечь выгоду из наших разногласий. Стали ли мы слабее или менее опасными от открытия, что мы способны создавать величайшие армии и самые непобедимые флоты в мире? Пока мы процветаем, мы предоставляем ей выход для всех ее нищих, воров, бродячих богемцев и отбросов всех сортов, не говоря уже об огромной массе действительно трудолюбивых бедняков, которые преуспевают здесь, но которые умерли бы с голоду дома. Когда каждый восьмой человек в Великобритании умирает нищим и хоронится за общественный счет, ее народу вряд ли целесообразно желать видеть нас разоренными. Если бы мы исключили ее бродяг и нищих законом об иностранцах из въезда в эту страну и в то же время закрыли наши рынки для ее товаров, какая польза была бы ей от всего хлопка в мире? Американская общественность понимает это совершенно — настолько совершенно, что первым шагом к вмешательству было бы эффективное отсечение виновной стороны, чтобы самостоятельно нести худшие последствия парализованной промышленности и бушующего голодающего населения.

Но мы надеемся, что ничего подобного не произойдет и что Англия поймет, что великая, процветающая и единая Америка, хотя она и покрывает все Западное полушарие, будет для нее более выгодна, чем разделенная, обедневшая страна, полная враждующих фракций. Это плохая, бесчеловечная и в высшей степени нехристианская политика — натравливать богатых и могущественных соседей друг на друга, радоваться их потерям и, наконец, надеяться увидеть их превращенными из процветающих граждан в голодных разбойников. Зависть от дьявола. И это тем более порочно, потому что мы знаем, и каждый из наших читателей знает вместе с нами, что в этой стране, на нашей памяти, никогда не существовало никакого желания видеть Англию обедневшей, пострадавшей или каким-либо образом «отброшенной назад» как страну. Это глубоко укоренившееся желание, открыто высказываемое ее ораторами и прессой, видеть наш растущий величие сдержанным, никогда серьезно не лелеялось ни одним истинным американцем — и можно было бы доказать, что оскорбительные выражения такого желания почти в каждом случае исходили от британских эмигрантов в этой стране, которые, как известно, являются самыми ярыми врагами своей родины.

Наконец, стоит отметить, что симпатия, выраженная американцами к России во время Крымской войны, в последнее время часто приводилась в Англии как причина для отказа в симпатии к федералам. Теперь совершенно неоспоримо, что, за некоторыми редкими исключениями, дружба к России в то время исходила в значительной степени от Демократической партии, и особенно с Юга. Это была ирландская антипатия к Англии на Севере и симпатия к крепостничеству на Юге, которые вызвали все это — вполне естественно, по совести говоря. Если кто-то сомневается в этом, пусть вспомнит книгу Роджера Прайора, одобряющую Россию как великую державу, предназначенную поглотить всю Европу — написанную в то время, когда Прайор был, вне всякого сомнения, первым и самым громким из ныне живущих выразителей южных чувств и принципов. Это самый простой и ясный факт, наиболее легко поддающийся доказательству — и все же сколько англичан, которые поверили бы в это?

Истина заключается в том, что вся критика Америки со стороны Англии представляет собой печальное зрелище предрассудков и зависти, ставших сентиментальными из-за грубого невежества — и хуже всего то, что Север сделали ответственным за прошлые злые дела Юга. Отрицание долгов, протекционизм, симпатия к России, флибустьерство и другие возражения — все это взвалено на голову федералов? Увидит ли когда-нибудь свет истина в Англии?

Можем ли мы осмелиться упомянуть нашим читателям, что «Среди сосен» — первоначально опубликованная на этих страницах — сейчас продается тридцатитысячным тиражом, с постоянно растущими заказами. И в связи с этим мы добавим, что «Американцы в Риме» — первоначально опубликованная в «Континентале» под названием «Макароны и холст» — вышла в книжном виде и может быть получена у Джорджа П. Патнэма. Эта работа, как мы полагаем, является одним из самых примечательных сборников очерков и наблюдений, когда-либо написанных об Италии; сочетая в себе огромное количество точных личных наблюдений за римским народом, как в городе, так и в сельской местности, с наблюдениями за жизнью американских художников там. Наблюдения повсюду остроумны, и те, кто за несколько лет посетил «Колыбель искусства», не могут не узнать, как были высмеяны без всякой пощады не один американский знаменитость. Шарлатанство в искусстве, как оно существует, хорошо показано в «Американцах в Риме»; автор имеет мало общего с теми любезными романтиками, которые прославляют каждого неграмотного живописца, хотя он никогда не упускает возможности воздать должное истинному гению. Мы верим, короче говоря, что эти очерки составляют очень своеобразную, пикантную и серьезную работу, столь же правдивую, сколь и забавную, и как таковую рекомендуем ее нашим читателям.

«Континентал

Мансли».

РЕДАКТОРЫ:

ДОСТОПОЧТЕННЫЙ РОБЕРТ Дж. УОКЕР, ЧАРЛЬЗ Г. ЛИЛАНД, ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ФРЕД. П. СТЕНТОН, ЭДМУНД КИРК.

Читатели «Континентала» знают о важном положении, которое он занял, о влиянии, которое он оказывает, и о блестящем составе политических и литературных талантов высшего порядка, которые его поддерживают. Ни одно издание подобного рода в этой стране не сочетало столь успешно энергию и свободу ежедневной газеты с более высоким литературным тоном первоклассного ежемесячника; и совершенно очевидно, что ни один журнал не предоставлял более широкого круга своим авторам и не сохранял себя столь полностью от узких влияний партии или фракции. В такие времена, как нынешние, такой журнал является либо силой в стране, либо ничем. То, что «Континентал» не является последним, в изобилии подтверждается тем, что он сделал — отражением его советов во многих важных общественных событиях, а также характером и силой тех, кто является его самыми верными сторонниками.

С приходом достопочтенного Роберта Дж. Уокера и достопочтенного Ф. П. Стентона в его редакционный корпус «Континентал» приобретает силу и политическую значимость, которые для тех, кто осведомлен о способностях и опыте этих джентльменов, должны поднять его на позицию, значительно превосходящую любую, ранее занимаемую любым изданием подобного рода в Америке. Сохраняя всю «смелость, энергию и способности», которые приписывали ему тысячи журналов, он сразу же значительно расширит круг своих действий и будет бесстрашно и откровенно обсуждать каждый принцип, вовлеченный в великие вопросы дня. Первые умы страны, включая людей, наиболее знакомых с ее дипломатией и наиболее выдающихся своими способностями, станут его авторами; и это не просто «льстивое обещание проспекта» — сказать, что этот «журнал для времени» будет использовать первый интеллект Америки под эгидой, которой никогда не пользовалось ни одно издание ранее в этой стране.

Чарльз Годфри Лиланд, выдающийся ученый и писатель, который до сих пор был единственным редактором журнала, помимо своих редакторских трудов, продолжит свои блестящие вклады на его страницы; а Эдмунд Кирк, автор «Среди сосен», будет писать для каждого выпуска, уже начав работу о южной жизни и обществе, которая окажется гораздо более широко описательной и во всех отношениях превосходящей первую.

В то время как «Континентал» будет выражать решительные мнения по великим вопросам дня, он не будет просто политическим журналом: большая часть его колонок будет оживлена, как и прежде, рассказами, поэзией и юмором. Одним словом, «Континентал» под руководством нового штата редакторов будет занимать позицию и представлять привлекательность, никогда ранее не встречавшуюся в журнале.

УСЛОВИЯ ДЛЯ КЛУБОВ.

Two copies for one year,Five dollars.
Three copies for one year,Seven dollars.
Six copies for one year,Thirteen dollars.
Eleven copies for one year,Twenty-four dollars.
Twenty copies for one year,Forty-four dollars.
PAID IN ADVANCE 

Почтовые расходы, тридцать шесть центов в год, оплачиваются подписчиком.

ОТДЕЛЬНЫЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ.

Три доллара в год, авансом. Почтовые расходы оплачиваются издателем.

JOHN F. TROW, 50 Greene St., N. Y.,

PUBLISHER FOR THE PROPRIETORS.

В качестве стимула для новых подписчиков издатель предлагает следующие щедрые премии:

Любой человек, приславший 3 доллара авансом, получит журнал с июля 1862 года по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе все новые сериалы мистера Кимбалла и мистера Кирка, которые одни стоят цены подписки. Или, если предпочтительнее, подписчик может взять журнал на 1863 год и экземпляр «Среди сосен» или «Подводных течений Уолл-стрит» Р. Б. Кимбалла в переплете из ткани, или «Солнечного света в мысли» Чарльза Годфри Лиланда (розничная цена 1,25 доллара). Книга будет отправлена с оплатой почтовых расходов.

Любой человек, приславший 4,50 доллара, получит журнал с момента его основания, января 1862 года, по январь 1864 года, тем самым обеспечив себе «Был ли он успешен?» мистера Кимбалла и «Среди сосен» и «Историю купца» мистера Кирка, а также почти 3000 страниц формата октаво лучшей литературы в мире. Премиальные подписчики оплачивают свои почтовые расходы самостоятельно.

РАВНЫЕ ЛЮБЫМ В МИРЕ!!!

МОЖНО ПРИОБРЕСТИ

ПО ЦЕНЕ ОТ 8 ДО 12 ДОЛЛАРОВ ЗА АКР,

Рядом с рынками, школами, железными дорогами, церквями и всеми благами цивилизации.

1,200,000 Acres, in Farms of 40, 80, 120, 160 Acres and upwards, in
ILLINOIS, the Garden State of America.

Компания Иллинойсской центральной железной дороги предлагает В ДОЛГОСРОЧНЫЙ КРЕДИТ красивые и плодородные ПРЕРИЙНЫЕ ЗЕМЛИ, лежащие вдоль всей линии их железной дороги. 700 МИЛЬ В ДЛИНУ, на самых выгодных условиях, позволяющих фермерам, фабрикантам, механикам и рабочим обеспечить себя и свои семьи достатком и ДОМОМ, который они могут назвать СВОИМ, как видно из следующих заявлений:

ИЛЛИНОЙС.

По площади примерно равен Англии, с населением 1 722 666 человек и почвой, способной прокормить 20 000 000. Ни один штат в долине Миссисипи не предлагает таких больших стимулов для поселенцев, как штат Иллинойс. Нет такой части мира, где все условия климата и почвы так восхитительно сочетаются для производства этих двух великих основных продуктов: кукурузы и пшеницы.

КЛИМАТ.

Нигде трудолюбивый фермер не может получить такие немедленные результаты от своего труда, как на этих глубоких, богатых, суглинистых почвах, обрабатываемых с такой легкостью. Климат от крайней южной части штата до железной дороги Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис, на расстоянии почти 200 миль, хорошо приспособлен для зимы.

ПШЕНИЦА, КУКУРУЗА, ХЛОПОК, ТАБАК.

Персики, груши, помидоры и все виды фруктов и овощей выращиваются в большом изобилии, откуда Чикаго и другие северные рынки снабжаются на четыре-шесть недель раньше, чем из их непосредственной близости. Между железной дорогой Терре-Хот, Олтон и Сент-Луис и реками Канкаки и Иллинойс (расстояние 115 миль по ветке и 136 миль по главной магистрали) лежит великая часть штата, где выращивают кукурузу и скот.

ОБЫЧНАЯ УРОЖАЙНОСТЬ

кукурузы составляет от 60 до 80 бушелей с акра. Крупный рогатый скот, лошади, мулы, овцы и свиньи выращиваются здесь с небольшими затратами и приносят большую прибыль. Считается, что ни один участок страны не представляет больших стимулов для молочного животноводства, чем прерии Иллинойса, отрасль фермерства, которой уделялось мало внимания и которая должна приносить верные прибыльные результаты. Между реками Канкаки и Иллинойс, а также Чикаго и Данлитом (расстояние 56 миль по ветке и 147 миль по главной магистрали) в большом изобилии производятся тимофеевка, яровая пшеница, кукуруза и т. д.

СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННАЯ ПРОДУКЦИЯ.

Сельскохозяйственная продукция Иллинойса больше, чем у любого другого штата. Урожай пшеницы 1861 года оценивался в 35 000 000 бушелей, в то время как урожай кукурузы составляет не менее 140 000 000 бушелей, помимо урожая овса, ячменя, ржи, гречихи, картофеля, батата, тыкв, кабачков, льна, конопли, гороха, клевера, капусты, свеклы, табака, сорго, винограда, персиков, яблок и т. д., которые увеличивают огромный совокупный объем производства в этом плодородном регионе. За прошлый год из штата Иллинойс было отправлено более четырех миллионов тонн продукции.

РАЗВЕДЕНИЕ СКОТА.

В центральном и южном Иллинойсе представлены необычайные преимущества для расширения разведения скота. Все виды крупного рогатого скота, лошадей, мулов, овец, свиней и т. д. лучших пород приносят хорошую прибыль; уже были сделаны большие состояния, и поле открыто для других, чтобы войти с самыми справедливыми перспективами подобных результатов. Молочное животноводство также представляет свои стимулы для многих.

КУЛЬТИВАЦИЯ ХЛОПКА.

Эксперименты по выращиванию хлопка очень многообещающие. Начиная с широты 39 град. 30 мин. (см. Маттун на ветке и Ассумпшн на главной линии), компания владеет тысячами акров, хорошо приспособленных для совершенствования этого волокна. Поселенец, имеющий семью маленьких детей, может обратить их юный труд в очень прибыльный счет при выращивании и совершенствовании этого растения.

ИЛЛИНОЙССКАЯ ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

Пересекает всю длину штата, от берегов Миссисипи и озера Мичиган до Огайо. Как следует из названия, железная дорога проходит через центр штата, и по обе стороны дороги на всей ее длине лежат земли, предлагаемые для продажи.

ГОРОДА, ПОСЕЛКИ, РЫНКИ, ДЕПО.

На железной дороге компании девяносто восемь депо, что дает примерно одно на каждые семь миль. Города, поселки и деревни расположены на удобных расстояниях по всему маршруту, где можно найти любой желаемый товар так же легко, как в старейших городах Союза, и где можно встретить покупателей на все виды сельскохозяйственной продукции.

ОБРАЗОВАНИЕ.

Механики и рабочие найдут систему бесплатных школ, поощряемую штатом и наделенную большим доходом для поддержки школ. Дети могут жить в поле зрения школы, колледжа, церкви и расти вместе с процветанием ведущего штата в Великой Западной Империи.

ЦЕНЫ И УСЛОВИЯ ОПЛАТЫ — В ДОЛГОСРОЧНЫЙ КРЕДИТ.

80 акров по 10 долларов за акр, с процентами 6% ежегодно на следующих условиях:

Cash payment $48 00
Paymentin one year48 00
Paymentin two years48 00
Paymentin three years48 00
Paymentin four years236 00
Paymentin five years224 00
Paymentin six years212 00
Paymentin seven years300 00

40 акров по 10,00 долларов за акр:

Cash payment $24 00
Paymentin one year24 00
Paymentin two years24 00
Paymentin three years24 00
Paymentin four years118 00
Paymentin five years112 00
Paymentin six years106 00
Paymentin seven years100 00

Адрес: Земельный комиссар, Иллинойсская центральная железная дорога, Чикаго, Иллинойс.

Номер 14 25 центов

«КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ЕЖЕМЕСЯЧНИК».

ПОСВЯЩЕН

Литературе и национальной политике.

ФЕВРАЛЬ, 1863.

НЬЮ-ЙОРК: ДЖОН Ф. ТРОУ, 50 ГРИН-СТРИТ (ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ). ГЕНРИ ДЕКСТЕР И СИНКЛЕР ТУСИ. ВАШИНГТОН, О.К.: ФРАНК ТЕЙЛОР

СОДЕРЖАНИЕ. — № XIV.

Our National Finances. Robert J. Walker,129
A Trip to Antietam. Charles W. Loring,145
American Destiny. John Stahl Patterson,160
The Birth of the Lily,169
Was He Successful? Richard B. Kimball,171
Nullification and Secession. Hon. Robert J. Walker,179
The Sioux War. John G. Nicolay, Private Secretary
to President Lincoln,195
"Dead!"204
A Merchant's Story. Edmund Kirke,206
The Consequences of the Rebellion. Hon. Frederic
P. Stanton,223
Sunshine in Thought,233
How they Jested in the Good Old Time. Charles G. Leland,237
Literary Notices,248
Editor's Table,250

Статья в этом номере «Континентала» о «Наших национальных финансах», написанная достопочтенным Робертом Дж. Уокером, заслуживает особого внимания в настоящее время.

Наш следующий выпуск будет содержать ценную статью о «Золоте».

Зарегистрировано в соответствии с Актом Конгресса в 1862 году Джеймсом Р. Гилмором в канцелярии клерка Окружного суда Соединенных Штатов по Южному округу Нью-Йорка.

УКАЗАТЕЛЬ К ТОМУ III.

A Chapter on Wonders. Perth Granton, 461

A Fancy Sketch, 482

A Heroine of To-Day, 543

A Merchant's Story. Edmund Kirke, 206, 289, 451, 528, 642

American Destiny. John Stahl Patterson, 79, 160

An Englishman in South Carolina, 110

A Trip to Antietam. Charles W. Loring, 145

A Winter in Camp. E. G. Hammond, 519

Cloud and Sunshine, 687

Consequences of the Rebellion. Hon. F. P. Stanton, 26, 223

Cost of a Trip to Europe, 730

«Мертвые», 204

Down in Tennessee, 469

Editor's Table, 126, 250, 379, 503, 747

Ethel. Mrs. Martha Walker Cook, 435

False Estimations, 274

Flag of our Union. Hon. R. J. Walker, 480

For and Against, 334

Gold. Hon. Robert A. Walker, 279

Great Heart, 629

Henrietta and Vulcan. Delia M. Colton, 421

How they Jested in the Good Old Time. Charles Godfrey Leland, 237

How the War affects Americans. Hon. F. P. Stanton, 411

How Mr. Lincoln became an Abolitionist. S. B. Gookins, 727

Huguenots of New Rochelle. Hon. G. P. Disosway, 1

Huguenots of Virginia, 348

'I;' or, Summer in the City, 40

In Memoriam. Richard Wolcott, 527

«Есть ли в этом что-нибудь?», 688

Last Words. Ingoldsby North, 282

Literary Notices, 122, 248, 374, 500, 630, 744

Maccaroni and Canvas. Henry P. Leland, 7

May Morning, 657

Mill on Liberty. Hon. F. P. Stanton, 674

Miriam's Testimony. M. A. Edwards, 589

Montgomery in Secession Time, 354

National Ode, 554

Nullification and Secession. Hon. Robert J. Walker, 179

Our National Finances. Hon. R. J. Walker, 129

Our Present Position, its Dangers and Duties, 488

Parting, 288

Pen, Pallet, and Piano, 117

Pictures from the North, 398

Poetry and Poetical Selections, 474

Promise. Edward S. Rend, jr., 78

Promoted, 420

Reason, Rhyme, and Rhythm. Mrs. Martha Walker Cook, 662, 698

Shylock vs. Antonio. Carlton Edwards, 539

Sunshine in Thought, 233

The Birth of the Lily, 169

The Blue Handkerchief, 279

The Buccaneers of America. Wm. L. Stone, 703

The Captain of '63 to his Men, 315

The Causes and Results of the War. Lieut. E. Phelps, U. S. A., 617

The Century of Inventions. C. G. Leland, 318

The Chained River. Charles G. Leland, 410

The Chech, 395

The Complaining Bore, 496

The Confederation and the Nation. E. Carey, 694

The Destiny of the African Race in the United States. Rev. J. M. Sturtevant, D. D., 600

The Great Prairie State. Mrs. C. M. Kirkland, 513

The Ivy. Charles Godfrey Leland, 47

The Lady and her Slave. Mrs. Martha W. Cook, 330

The Mishaps of Miss Hobbs. Wm. L. Williams, 54

The Navy of the United States, 659

The New Rasselas, 404

Физическое исследование гавани Нью-Йорка

and its Approaches. Henry Mitchell, 105

The Return. E. S. Rand, jr., 464

The Sioux War. John G. Nicolay, 195

The Skeptics of the Waverley Novels. Chas. G. Leland, 439

The Soldier's Burial, 373

The Surrender of Forts Jackson and St. Philip. F. H. Gerdes, 557

The Union. Hon. R. J. Walker, 68, 366, 465, 615

The Value of the Union. W. H. Muller, 571, 633

The Vision of the Monk Gabriel. Eleanor C. Donnelly, 316

The Wonders of Words, 385

Thought, 23

Three Modern Romances, 667

Touching the Soul. Lieut. Egbert Phelps, 734

Turkey. A. Comté, jr., 257

Virginia, 714

Visit to the National Academy of Design, 718

War Song—Earth's Last Battle. Mrs. M. W. Cook, 562

Was He Successful? Richard B. Kimball, 98, 171, 611, 719

Джон Ф. Троу, печатник.