«Континентальный ежемесячник»

Посвящено литературе и национальной политике.

ТОМ I. — МАРТ 1862 г. — № III.

Contents

Contents

Помощь Юга Севера.

НА ЗАПАД!

Является ли хлопчатник нашим королем?

Кампания генерала Паттерсона в Вирджинии.

Игра судьбы.

Джонатан Эдвардс и старое духовенство.

Окружение хлопчатника.

Один из моих предшественников.

Покойный лорд-канцлер Кэмпбелл.

Зов ребенка в вечерний час.

Хорошая жена: Норвежская сказка.

Часть I. — Ничто не потеряно из-за хорошего настроения

Часть II. — Гудбранд и его жена.

Часть III.

Часть IV. — Седобородый Петр.

Часть V.

Семьи гугенотов в Америке.

Маккарони и холст.

Введение.

Прибытие в Рим.

Короткая прогулка.

Современное искусство.

Поиски комнаты.

Маккароническое.

Америка в Риме.

Джон Лотроп Мотли.

Урок текущего часа.

Среди сосен.

Действующая армия, или Походы в Западной Вирджинии.

Заседание кабинета министров.

Литературные обзоры.

Полученные книги.

Редакционный столик.

«Найкербокер»

Проспект «Континентального ежемесячника»

Примечания

Помощь Юга Севера.

Пожалуй, самый сложный вопрос, стоящий в настоящее время перед американским народом — это тот, который столь часто и нагло задают южные газеты и столь невежественно повторяют в слабом подражании им английские газеты, вопрошая: что же в конце концов, в случае победы или даже множества побед, мы сможем сделать с взбунтовавшимися провинциями? Британская пресса, готовая во всем худшем истолковывать каждую надежду Униона, пророчит бесконечную партизанскую войну — возможность, которая, подобно перекрытию гавани Чарлстона с помощью флота из затопленных судов, разумеется, требует немедленного вмешательства всех производящих хлопок христианских наций. Даже среди наших соотечественников, надо признать, царит немалая нерешительность в отношении целей и средств обеспечения победы над страной, чьи контуры исчисляются тысячами, а не сотнями миль и чей общий масштаб, как слишком общепринято считать, образует череду регионов, где мрачные топи, байу, лагуны, густые леса и всевозможные труднопроходимые места бросают вызов любому, кроме местных жителей, и где в джунглях вечно зарождаются самые смертоносные лихорадки, которые на крыльях каждого летнего утра разносятся по всей земле плантаций. Правда же заключается в том, что простые факты и цифры, касающиеся этой страны, общественности неизвестны. Стоит только северянам узнать правду, играющую им на руку, как этому непониманию придет конец. До сих пор в ходе войны среди народа не было ни колебаний, ни нерешительности. «Сначала победите их» — таков был славный боевой клич миллионов самых свободных людей на земле. Но когда мы забиваем гвоздь, полезно знать, что в конце концов его удастся заклепать. И когда страна полностью осознает, с какой легкостью этот гвоздь Униона может быть заклепан, среди всех, кто ныне заинтересован в продвижении войны, появится, будем надеяться, значительно возродившийся дух.

Совершенно очевидно, что если все миллионы жителей Юга останутся до конца объединенными в деле сецессии, придется надеяться лишь на бесконечную партизанскую войну. Сообщения об энтузиазме и согласии, царящих в настоящее время в Восточной Вирджинии и других местах, контролируемых активными сторонниками сецессии, посеяли ужас в сердцах многих. Но сколь бы сплоченными они ни были, они должны быть кем-то большим, чем смертные, чтобы противостоять влиянию контрреволюции и крупных сил противника в сердце своей страны при поддержке могущественного врага извне. «Геркулес был сильным человеком, — гласит пословица, — но он не мог платить деньги, когда их у него не было»; и Юг может быть силен, но он едва ли не окажется полностью парализован, когда против него будут задействованы определенные силы. Давайте рассмотрим их и выясним, в чем заключается его слабость.

Первое — это вполне реальная возможность контрреволюции среди жителей горных районов, которые владеют лишь немногими рабами, сохранили преданную любовь к Униону и находятся, если не в открытой вражде, то во всяком случае далеко не в общественном согласии со своими аристократическими соседями с низин и плантаций. В отличие от «бедноты» (mean whites), живущей среди рабов и рабовладельцев и фактически более деградировавшей, чем чернокожие, эти горцы — люди сильного характера и здравого смысла, сочетающие трудолюбивый нрав Севера со свирепой гордостью Юга. И столь они многочисленны и столь обширен регион, который они населяют, что казалось бы чудом, если бы с их помощью и при поддержке других причин, о которых будет упомянуто, не удалось поднять контрреволюцию, которая сметет рабовладельческую олигархию с лица земли.

В брошюре под названием «Аллегания» (Alleghania), написанной Джеймсом В. Тейлором и изданной в Сент-Поле, штат Миннесота, Джеймсом Давенпортом, читатель найдет «географический и статистический очерк, демонстрирующий силу Униона и слабость рабства в горных районах Юга», который в нынешний кризис заслуживает самого внимательного изучения. Пусть читатель возьмет карту и проследит на ней темные, похожие на гусениц линии Аллеганий с Пенсильвании на юг. Лишь достигнув Северной Алабамы, он обнаружит ее конец. В этих горных районах, образующих «Швейцарию Юга», существует население, над которым рабство не имеет власти, являющееся свободным и любящим свободу, и которое несомненно станет сотрудничать с Унионом в деле восстановления его власти. Эта «Аллегания» охватывает тринадцать округов Северной Каролины, три округа Южной Каролины, двадцать округов Джорджии, пятнадцать округов Алабамы и двадцать шесть округов Теннесси.

Согласно Гумбольдту и другим авторам, писавшим о климатологии, возвышение на двести шестьдесят семь футов над уровнем моря эквивалентно по своему общему влиянию на растительность одному градусу широты к северу на уровне океана. Поэтому нас не удивляет сообщение Олмстеда о том, что «Аллегания» не слишком отличается по климату от Лонг-Айленда, Южного Нью-Джерси и Пенсильвании. «Обычные культуры здесь те же самые, причем наибольшее значение имеют кукуруза, рожь, овес и травы. Фрукты — культура более ненадежная из-за большей подверженности сильным заморозкам после набухания почек весной. В апреле выпадало несколько дюймов снега». 1

Часть Аллегании в Западной Вирджинии, которая по программе контрсецессии ее жителей должна была образовать штат «Канава», включала в свой общий состав населения, насчитывавший 284 796 человек, всего 10 820 рабов. Ее площадь на 4 211 квадратных миль больше, чем весь штат Мэриленд. Наряду с этим у нас есть «Средняя Вирджиния» в долине Шенандоа, простирающаяся к востоку от главного хребта Аллеганий до Голубого хребта. Этот регион также резко отличается по отношению к рабству от прибрежных округов. При 200 262 свободных гражданах согласно переписи 1850 года в нем насчитывалось лишь 44 742 раба, и есть основания полагать, что это население значительно уменьшилось в пользу свободы. Далее мы вновь видим горный район юго-западной Вирджинии, где в его десяти округах доля свободных граждан по отношению к рабам составляет почти десять к одному, или 76 892 против 8 693. Что касается внутренних ресурсов, прекрасных пейзажей и всего того, что способствует приятной жизни и производительному труду, эта часть Вирджинии далеко превосходит восточный дивизион и со временем привлечет основную массу иммиграции.

Читателю известно, что Восточная Кентукки, охватывающая округа вдоль западного подножия Камберлендских гор, «благородно откликнулась на дело Униона». «Они представляют население, которое с самого первого прорыва воспылало преданным рвением, отвергнув всякую солидарность с этой войной рабства против Униона». Пропорция рабов к свободным гражданам в этих округах по данным переписи 1850 года выглядит следующим образом: —

COUNTIESFREESLAVE

Letcher2,44062

Floyd5,503149

Harlan4,108123

Whitley7,222201

Knox6,238612

Perry2,972117

Clay4,734515

Breathitt3,603170

Morgan7,305187

Johnson3,84330

Lawrence6,142137

Carter5,000257

В контрасте с этой здоровой, умеренной Восточной Кентукки — «частью великого центрального района горных склонов и долин» — пусть читатель обратится к рассаднику сецессии в этом штате. Он обнаружит, что это крупнейший рабовладельческий район Кентукки. Стоит отметить, что сецессия зреет в регионах рабства, ибо хотя она народно отождествляется с рабством, среди ее лидеров — да и среди их предательских и трусливых симпатизантов здесь на Севере — немало тех, кто постоянно заявляет, что сецессия — это просто географическая необходимость, а рабство — лишь вторичная причина; что Юг в конце концов, мол, освободит рабов, а раса и широта суть главные фундаментальные причины национальных различий, образующие нас поищем «два народа». Насколько же полностью ложны и пубертатно-детски все эти утверждения, становится очевидным при рассмотрении горного региона, о котором сейчас идет речь.

Из всех этих частей «Аллегании» ни одна не представляет большей важности для Федерального Униона, чем Восточный Теннесси. Необычайно богатый полезными ископаемыми, со здоровым и приятным климатом и множеством плодородных почв, он является одной из лучших стран на земле, лежащей в умеренной зоне и развивающей самую экстраординарную физическую безупречность человеческого тела. Доля рабов к свободным гражданам здесь не выше, чем в других горных регионах Юга, а его площадь примерно равна территории Массачусетса, Коннектикута и Род-Айленда вместе взятых. Рассматривая это обстоятельство наряду с преданностью его жителей и изучая «Камберлендский проход» (Cumberland Gap) — великую естественную магистраль Аллеганского хребта, наблюдатель с удовольствием отмечает слова министра Чейза, который в недавней беседе с некоторыми восточными капиталистами от имени правительства и генерала Макклеллана отверг любые намерения отправлять армию на зимние квартиры, многозначительно заметив, что «взгляд на карту, пожалуй, поразит тех, кто никогда не задумывался о том, как коротка дистанция от Восточного Теннесси до гавани Порт-Ройал, и может подсказать возможность рассечения великого мятежа на две маленькие части».

В горном регионе Северной Каролины находится «предгорье Аллеганий» (the Piedmont of the Alleghanies). Его семнадцать округов охватывают большую площадь (11 700 квадратных миль), чем весь Вермонт. Его пейзажи необычайно красивы, его пики — самые высокие к востоку от Скалистых гор. Имеются все основания полагать, что в Северной Каролина большинство населения душой предано Униону. Следующий отрывок из «Аллегании» будет прочитан с интересом как иллюстрация этого утверждения:

В лагерях Униона в Восточном Теннесси находится множество добровольцев из Ватауги и других соседних округов по ту сторону границы. На единственных всенародных выборах, которые было дозволено провести по вопросу об Унионе и сецессии, большинство за Унион составило два к одному; и даже после грозы у Самтера голосование на конвенте Северной Каролины по предложению вынести постановление о сецессии на народное голосование собрало тридцать четыре голоса «за» и семьдесят три «против». Я уверен, что эти тридцать четыре имени, представляющие треть штата, были поданы делегатами от западных округов — округов Аллегании, от подножия и склонов Голубого хребта, из края кукурузы и скота, а не хлопчатника. Опять же, когда в законодательном собрании Северной Каролины было объявлено о взятии Хаттераса, из формулировок ролейских газет очевидно, что произошел неудержимый взрыв чувств в поддержку Униона — вплоть до шквала оваций, согласно одному из свидетельств. И подобное состояние чувств неудивительно, если вспомнить, что даже в Кентукки память о Генри Клее столь же дорога сердцам людей у домашнего очага. В этом отношении тихая, скромная «Северная» земля являлась поразительным контрастом по отношению к своим непосредственным соседям: Южной Каролине в одну сторону и Прибрежной Вирджинии в другую. В политическом плане, когда вымпелы Клея и Кэлхуна реяли на ветру, голоса и мнение Северной Каролины всегда отдавались за великого лидера из Кентукки. Давайте примем эти знамения для зимней кампании, которая начнется с триумфа Униона и Конституции на холмах Камберленда в Восточном Теннесси.

«В одной пятой части Джорджии, на площади в 12 000 квадратных миль, рабство существует лишь благодаря узурпации со стороны хлопковой аристократии низменных районов штата». Во всех них рабы, хотя и составляют большую долю, чем в остальной части Аллегании, находятся в подавляющем меньшинстве, как следует из следующей таблицы: —

COUNTIES
FREE
SLAVE

Madison,
3,763
 1,933

Hart,*

Franklin,
9,076
2,382

Jackson,
6,808
2,941

Banks,*

Hall,
7,370
1,336

Habersham,
7,675
1,218

Rabun,
2,338
110

Towns,*

Union,
6,955
278

Lumpkin,
7,995
939

Dawson,*

Forsyth,
7,812
1,027

Milton,*

Cherokee,
11,630
1,157

Pickens,*

Gilmer,
8,236
200

Faunin*

Murphy,*

Whitefield,*

Gordon,
5,156
828

Cass,
10,271
3,008

Floyd,
5,202
2,999

Chattoga,
5,131
1,680

Walker,
11,408
1,664

Catoosa,*

Dade,
2,532
148

* Округа, отмеченные звездочкой, организованы после переписи 1850 года, по которой приведены вышеуказанные данные.

Последней в списке идет Северо-Восточная Алабама, в которой мы находим следующие округа: —

COUNTIES
FREE
SLAVE

Cherokee,
12,170
 1,691

DeKalb,
7,730
506

Marshall,
7,952
868

Jackson,
11,754
2,292

Morgan,
6,636
3,437

Madison,
11,937
14,329

Limestone,
8,399
8,063

Lawrence,
8,342
6,858

«Как отмечается», — говорит мистер Тейлор,

Что три округа, упомянутые последними, обладают таким рабом-населением, которое в случае Мэдисона превосходит, а в Лаймоне и Лоуренсе почти равно числу свободных жителей. Они, казалось бы, представляют собой исключение из нашего прежнего обобщения и включены лишь потому, что существуют иные свидетельства того, что Афины в округе Лаймон и Хантсвилл в округе Морган до последней возможности служили штаб-квартирой сопротивления заговорщикам из Монтгомери. Именно голоса за Унион этих высокогорных округов, несмотря на количество рабов в некоторых из них, неизбежно были бы поданы в осуждение постановления о сецессии. Это хорошо знали Яси и его соратники, и именно чтобы избежать этого разоблачения своей слабости на компактной и густонаселенной территории штата, которая находилась в прямой связи с Восточным Теннесси, они отказались от испытания избирательной урной после завершения своего предательства по отношению к Униону.

По моим оценкам, округ, который можно было бы с легкостью поднять в поддержку лояльной организации правительства Алабамы со столицей в Хантсвилле, равен по площади Нью-Джерси, то есть 8 320 квадратным милям. При оккупации Аллеганий армией Униона и наличии такой оперативной базы, гражданской и военной, в Северной Алабаме контрреволюция в этом штате не составила бы труда для осуществления. 2

Таким образом, видно, что на самом Юге существует колоссальный фундамент для помощи Севера и слабости сецессии. Любовь этого региона к Униону и его местная ненависть к плантаторству с его высокомерием по отношению к свободному труду — вовсе не химера; и мы не выдаем желаемое за действительное, когда утверждаем, что победа Униона зажжет пламя контрреволюции, которая со временем при поддержке Севера раздавит гнусный мятеж. И полагаясь на этот факт, мы обретаем уверенность и ликование. Если Европа просто оставит нас в покое — если Англия воздержится от протягивания руки помощи той рабовладельческой цивилизации, к которой она внезапно развила столь странную и противоестественную любовь, мы еще можем в недалеком будущем стать великими, могущественными и гораздо более сплоченными, чем прежде.

Но в дополнение ко всем этим районам Аллегании у нас есть огромный резерв в Техасе — том самом Техасе, который ныне более чем наполовину обрабатывается свободным трудом и который вполне способен производить в шесть раз больше хлопчатника, чем сейчас выращивается на всем Юге. Вооруженная оккупация Техаса, обильный поток иммиграции туда, поощряемый весьма щедрыми земельными наделами для поселенцев, и скорейшее завершение строительства его железных дорог станут противовесом сецессии, который сам по себе стоит всего того, чего стоила война. Имея Техас в нашей власти, прочно удерживая Камберлендский проход, добившись дезорганизации рабства среди негро́в в Южной Каролине, создав свободные янки-колонии в штате Пальметто, взяв Новыи Орлеан — при блокаде извне и полном финансовом беспорядке внутри, чего еще мы можем желать в качестве основы для обеспечения полного восстановления власти? Здесь наше превосходство над Югом, обладающим не только военным флотом, но, что гораздо важнее, огромным торговым флотом, содержащим все элементы, необходимые для создания флота непревзойденной мощи, проявляется в самом ярком свете, давая нам повод для большой радости. Чтобы осуществить все это, требуется время. Пусть те, кто беспокоится, посмотрят на карту полушария — пусть они задумаются о том состоянии, до которого южное вероломство и воровство довели нас еще до начала войны, и тогда пусть умерят свои крики. Все это будет сделано; но программа грандиозна, и будущее самой славной страны на земле требует, чтобы это было сделано тщательно и чтобы не допускалось никаких рисков.

Но помимо всей помощи, ожидать которую приходится от контрреволюции на Юге, опирающейся на регион «Аллегании», существует еще одна, имеющая огромное значение, на которой настаивали в серии статей, опубликованных за прошедший год в нью-йоркском журнале «Найкербокер», и которую можно целесообразно переосмыслить в данном контексте. Если правительство Соединенных Штатов в результате одной или нескольких побед установит хотя бы временное господство над Югом, ему останется лишь задействовать собственные рычаги, чтобы вызвать мощную контрреволюцию даже в тех районах, которые чернее всего от рабства. Пусть оно, когда время покажется подходящим — а мы не призываем к излишней спешке и преждевременному вмешательству в текущие планы или программу тех, у кого во власти — просто провозгласит эмансипацию, предложив выплатить всем верным правительству людям компенсацию за их рабов по определенной ставке. Доля сторонников Униона, которые тогда выйдут из тени даже в Южной Каролине, несомненно окажется огромной. Можно возразить, что многие из них станут лишь временно заявлять о своих симпатиях к Униону. Но с другой стороны, те известные мятежники, у которых нет надежды продать своих рабов — разве что тем самым приверженцам Униона, — будут питать к последним мало любви, и две партии неизбежно сразу же себя проявят. Те, кто надеется на окончательное торжество принципа рабства, станут противиться продаже движимого имущества; те же, кто желает немедленно «реализовать» активы из-за временных затруднений, станут настаивать на этом; и немедленно разгорятся разногласия самой грозной силы — именно такие разногласия, каких южная пресса давно надеялась узреть между доуфейсами и патриотами Севера, или между его трудом и капиталом, или в форме любых иных пагубных распрей.

Следует иметь в виду, что цены на рабов в настоящее время на Юге сильно упали. Те, кто пожелал бы продать их, быстро приобрели бы новых в надежде на прибыль от перепродажи правительству. Те же, кто охотно выступил бы в роли посредников между теми, кто хотел продать, но не осмеливался делать это открыто, оказались бы весьма многочисленны. Между ними и лидерами ультрарабовладельческой партии вспыхнула бы ожесточенная вражда. Стоит контрреволюционной партии однажды закрепиться на Юге, как дни сецессии будут сочтенчены. В стране, где все так стремительно несется к крайностям, мы вскоре увидели бы войну, которую вели бы за нас со злобой, полностью равной той, что ныне проявляется по отношению к Севере.

Мы одобряем контрреволюцию вовсе не с приятными чувствами. Худшее в войне то, что она толкает нас на подобные соображения. Но что делать, когда на кону стоит наше существование как нации и когда нам противостоит безжалостный враг, который с радостью погубил бы нас безвозвратно? Нельзя останавливаться на полпути. Именно эти бесконечные колебания мешали предотвратить войну при слабоумном или предательском Бьюкенене; именно затянувшиеся сомнения и робость до сих пор внушают тысячам трусливых сердец неприязнь к тому, чтобы встретиться лицом к лицу с мрачной опасностью и предотвратить ее.

НА ЗАПАД!

Как розоватые утренние облака

Плывут на запад!

И жемчужно-белое дыхание полудня,

И туманы вокруг серебряной луны,

В молчаливых, лучезарных толпах

Плывут на запад!

Пылающий, огнеглазый солнце

В славе умирает на западе;

И птица с мечтательным хохолком,

И мягкой, любящей солнце грудкой,

Когда пульсирующий день завершился,

Медленно плывет на запад.

О, все прекрасное и милое

Плывет на запад.

Это неведомая земля, куда должны устремляться наши надежды,

И все прекрасное, медленно трепещущее;

Все наши радости жду нас там —

Далеко в туманном синем западе.

Является ли хлопчатник нашим королем?

Написано прядильщиком хлопчатника.

Ни одна ложь не отстаивалась южными плантаторами и их адвокатами столь упорно и не навязывалась столь успешно доверчивости Севера, как утверждение о том, что белые люди не могут выполнять полевые работы в хлопковых штатах, соединенное со столь же ложным заявлением о том, что освобожденный негр скатывается в варварство и перестает быть трудолюбивым работником.

Одна из главных слабостей дурного дела заключается в том, что хотя отдельному защитнику удается сделать его правдоподобным, множество защитников обязательно представят совершенно несовместимые аргументы. Беспристрастный человек, изучавший «Ревю Дебо» на протяжении ряда лет, пришел бы к выводам относительно экономики рабского труда и необходимости цветных рабочих в южных штатах, прямо противоположным тем, которые авторы стремились внедрить.

Постоянно утверждается, что белые люди не могут работать в тропиках, что мы можем смело признать; но вывод о том, что климат южных штатов является тропическим, мы имеем все основания отрицать: во-первых, на основании свидетельств всех южных авторов при описании ими собственного региона, когда они не рассуждают на тему рабства; и во-вторых, на основе изотермических линий Гумбольдта, согласно которым температура хлопковых штатов совпадает с температурой Португалии, юга Испании, Италии и Австралии. Разве мы находим австралийских эмигрантов, пишущих друзьям на родину с призывом не приезжать, поскольку они не смогут работать? Мы знаем, что это не так; и тем не менее средняя годовая температура в Австралии составляет 70° — что на пять-шесть градусов выше, чем в Техасе, а судя по имеющимся у нас лучшим сведениям, экстремальная жара там гораздо сильнее.

Изучите анализ переписи 1850 года, сделанный Дебо, и мы обнаружим, что он вынужден признать: одна девятая часть рабочей силы, возделывавшей тогда хлопчатник, состояла из белых людей. Если одна девятая часть была белой в 1850 году, когда цена на хлопок была намного ниже, а урожай намного меньше, чем в последние годы, сколько их теперь?

Одним из самых надежных свидетелей выращивания хлопчатника с помощью свободного труда является джентльмен-квакер из Филадельфии, который руководит хлопчатобумажной фабрикой, обеспечиваемой исключительно выращенным свободным трудом хлопком, причем товары продаются квакерам, которые не желают использовать продукцию рабского труда ни в каком виде. Этот джентльмен пишет: —

Из переписки с несколькими интеллигентными немцами в Техасе я узнал, что их эксперимент по выращиванию хлопчатника собственным трудом, без помощи рабов, увенчался полным успехом. Один плантатор предложил немедленно поставить мне сто сорок кип, выращенных таким образом. Ваша точка зрения о том, что хлопчатник может выращиваться белыми людьми так же, как и цветными, абсолютно верна. Очень большая его часть ежегодно выращивается именно так. Я получал особые сведения о том, что его выращивают таким образом в Техасе, Арканзасе, Теннесси, Миссисипи, Алабаме, Джорджии и Северной Каролине. В некоторых окрестностях тысячи кип выращиваются подобным образом в пределах двух или трех соседних округов.

Можно утверждать, что это происходит почти исключительно на возвышенностях и что на низинных землях это невозможно по причине их нездорового характера.

Будут приведены два утверждения, опровергающие это последнее заявление, после чего мы признаем его истинным и докажем, что оно не имеет никакого значения.

Хлопкоплантаторы, покидая холмистую местность, стремительно устремляются на «болота». Действительно, представление о болезненности Юга в целом быстро теряло позиции (т.е. среди белых на Юге), и такое благо, как здоровье, теперь ищут с такой же уверенностью на болотистых землях Язу и Миссисипи, как среди холмов и равнин Каролины и Вирджинии. — «Ресурсы Юга и Запада» Дебо.

Доктор Бартон из Нового Орлеана в докладе, зачитанном перед Академией наук, говорит:

Наиболее смертоносные на Юге болезни в основном относятся к числу предотвратимых. В другом месте я показал, что прямое солнечное излучение летом на Юге далеко не так велико, как на Севере. На самом деле климат здесь гораздо более терпимый круглый год благодаря нашим освежающим бризам, особенно в некоторых его более возвышенных частях или в пределах ста миль от побережья.

Доктор Бартон забыл, что белые люди не могут выполнять полевые работы на Юге.

Но допустим, белым лучше работать на возвышенностях — урожай там надежнее из-за меньшей подверженности заморозкам и затоплениям, а хорошая агротехника даст равный урожай. Интеллигентные северяне взялись за истощенные плантации на возвышенностях Северной Каролины и путем внесения умеренных количеств гуано, фосфата кальция и т. д. подняли урожай с двухсот до восьмисот фунтов чистого хлопчатника с аккра; и последние три года автор имеет обыкновение отбирать выращенный на гуано хлопчатобумажный товар Северной Каролины на нью-йоркском рынке, куда он доставлялся через Уилмингтон или Норфолк из-за его хорошего штапеля, красивого цвета и повышенной прочности.

В выращивании хлопчатника нет ничего такого, что требовало бы более тяжелого труда, чем кукуруза. На ранних стадиях своего роста он нежнее кукурузы и требует большего ухода, чего он не получает, поскольку мы видим, как южные авторы сокрушаются, что гусениц-совок и тлю обвиняют во многих грехах, вызванных небрежной обработкой почвы и повреждениями от неуклюжих негритянских мотыг. Почва очень легкая, и большую часть работы можно было бы выполнять плугом и культиватором. За исключением очень бедных почв, на восемь и даже десять квадратных футов оставляют только одно растение. По признанию самих техасских плантаторов в описаниях их страны, которые они писали для привлечения иммигрантов и продажи излишков земли, в самую жаркую часть лета работы остается очень мало: обработка происходит весной, а сбор урожая — осенью и зимой. Доктор Дж. С. Уилсон из Колумбуса, шт. Джорджия, рассуждая о болезнях негров, говорит, что нет предмета одежды столь нужного им и столь редко предоставляемого, как пальто. Если бы какой-нибудь прохвост-янки, отправляющийся на Юг заняться бизнесом по выращиванию хлопчатника, запасся большим количеством фланелевых рубашек, плотных фуфаек из гернси и шерстяных чулок для своих полевых работников, скольких из его соседей это заставило бы напомнить ему о знаменитой отправке лорда Тимоти Декстера в Вест-Индию и спросить, почему он не захватил с собой пару грелок; и тем не менее в отношении запаса плотной теплой одежды на его стороне были бы авторитеты всех южных врачей.

Изучите указания по выращиванию хлопчатника и посмотрите, сколько труда можно было бы сэкономить, если бы негров удавалось заставить использовать хорошие орудия; посадка семян и заделка их в почву требуют одной лошади или мула и четырех работников — одного для разравнивания почвы, одного для прокладки борозды, одного для посадки и одного для заделки. Все эти операции могут выполняться одним человеком с помощью сажальной машины. Но негру нельзя доверить такую машину, ибо как только вы начинаете обучать его причинам ее использования, вы начинаете обучать его пользе использования другого сложного механизма, о котором он раньше мало что знал, — его собственной головы и рук, и, хуже всего, его собственных ног, — всего того, что вы у него украли; и тогда он применит свои знания во вред, как однажды сказал мне старый беглец: «Я использовал собственные ноги для безопасности и ушел прочь».

Я знаю беглого раба, которого обучили кузнечному делу и который тайком овладел искусством письма; и печально он воспользовался своими навыками: он подделал пером свободные бумаги, а инструментами — священную печать штата Алабама, после чего подался на Север. В Теннесси у него кончились деньги, и он остановился поработать по специальности, был заподозрен, приведен перед судом, его бумаги были изучены и признаны подлинными, и он двинулся дальше в Канаду или еще куда-то. Конечно же, этот человек не умел о себе позаботиться!

Нет особых причин для того, чтобы раб сильно напрягался, и почему он этого не делает, нельзя выразить лучше, чем это сделал преподобный мистер Мактейир, сын крупного плантатора из Южной Каролины. «Люди, — говорит он, — владеющие немногими рабами и разделяющие с ними труды в поле или мастерской, весьма склонны обманывать себя изощренными рассуждениями: они говорят: „Я иду ряд в ряд с моими неграми и не возлагаю на них больше, чем беру на себя“. Но мастер, рассуждающий так, забывает или не ведает великой истины о том, что выносливость негров ниже его собственной, в то время как у последних отсутствуют те стимулы, которые воодушевляют и фактически укрепляют хозяина. Этот труд — для него, плоды этого избыточного усердия должны сделать богатым его. Чем лучше станет положение слуги от дополнительной кипы хлопчатника, выжатой из истощенного организма, кроме того, что на следующий год у него появится больше товарищей по полю и само поле увеличится?» Сказано чрезвычайно верно; но преподобный мистер Мактейир из Южной Каролины, должно быть, не знал о том, что белый человек просто не способен работать ряд в ряд на хлопчатнике!

Но южные плантаторы не лишены изобретательных машин. В премиальном эссе о выращивании хлопчатника, зачитанном перед Сельскохозяйственным обществом Джорджии, почтенный мистер Чемберс так описывает устройство, изобретенное им самим для заделки семян: «Я заделывал бы доской из какого-нибудь твердого дерева толщиной в дюйм или полтора, шириной около восьми дюймов, скошенной по нижнему краю для остроты, слегка выемчатой посередине, чтобы охватывать ряд с двух сторон, и прикрученной болтами к стойке обычного совкового плуга». Очень безопасно для использования неграми, поскольку не является сложным.

Однако в протестах интеллигентных южан, когда они время от времени прозревают перед лицом страшных результатов своего метода земледелия, можно найти их собственное осуждение.

Доктор Клауд из Алабамы, редактор «Коттон Плант» (Cotton Plant), сокрушаясь по поводу нехватки пастбищ в своем штате, пишет следующее: «Наш климат удивительно благоприятен для богатых и сочных пастбищ. Лесной краснокожий и белый пионер, пришедший сюда впереди нашего ковыряющего плуга, говорят нам, что они нашли дикий овес и местные травы, волнующиеся густым ковром высотой в человеческий рост и столь переплетенные с диким горохом, что по ним было трудно проехать верхом по всей этой стране. Каждый хлопкоплантатор слышал об этих прекрасных первобытных пастбищных угодьях, а многие их видели. Если страна или климат были прокляты нашим появлением здесь в качестве плантаторов, так это из-за той разорительной системы, которую мы внедрили и продолжаем практиковать».

Губернатор Уайз в речи, посвященной сельскому хозяйству Вирджинии, резюмирует все дело в эпиграмме: «Негры обдирают землю, а белые обдирают негров».

Предел производства хлопчатника заключается в способности плантационной рабочей силы собрать то количество, которое возделано полевыми работниками; однако вся имеющаяся в наличии рабочая сила недостаточна, и большие количества пропадают. Поскольку политика плантаторов заключается в выкупе мелких землевладельцев в своих окрестностях, у них нет дополнительной рабочей силы, к которой можно было бы прибегнуть. Олмстед говорит: «Я весьма сомневаюсь, добавляет ли спрос на сбор урожая в основных хлопковых районах Миссисипи пять процентов к их силам полевых работников. Я наблюдал преимущества системы свободного труда на примере Западного Техаса, где хлопковые поля поблизости от немецкой деревни Нью-Браунфелс были убраны гораздо тщательнее любых других, которые я видел до того, — фактически совершенно чисто. Мне указали на одну женщину, которая в первый же год, как увидела хлопковое поле, собрала за день больше хлопчатника, чем любой раб в округе».

«Замените французскую систему (систему мелких земельных наделов, или parcellement) на систему Миссисипи в деле выращивания хлопчатника, и кто сможет усомниться в том, что предложение хлопчатника со стороны Соединенных Штатов значительно возрастет?»

Доктор Клауд, самый умный автор по вопросам выращивания хлопчатника, которого мне удалось найти, настойчиво советует удобрять землю, практиковать севооборот и получать большие урожаи с меньшего числа акров. Но всеобщая практика носит прямо противоположный характер; процесс истощения продолжается из года в год; хлопчатник сажают из года в год; семена — которые северяне выращивали бы ради одного лишь масла и которые истощают землю в десять раз быстрее волокна — в основном расточаются; выражаясь словами южной газеты, «семена оставляют гнить вокруг здания гиночной машины, порождая скверные запахи и являясь постоянной причиной болезней». Землю эксплуатируют до тех пор, пока она буквально не окажется «обглоданной», а затем плантатор мигрирует в какой-нибудь новый регион, чтобы снова вытеснить бедняков-белых, монополизировать почву и оставить ее вновь зарастать «сосновыми борами».

Обратите внимание еще раз на предостерегающие слова доктора Клауда: «При климате и почве, исключительно приспособленных для производства хлопчатника, наша страна столь же благоприятна для производства всех необходимых зерновых и удивительно благоприятна для полноценного развития животноводства: прекрасных лошадей, хороших молочных коров, овец и свиней; а что касается фруктов всех разновидностей, не тропических, то она неизмеримо превосходит прочие. Почему же тогда мы находим столь многих богатых хлопкоплантаторов, чье богатство целиком состоит из их рабов и изношенных плантаций?»

Никакая сельскохозяйственная культура не была бы более прибыльной для мелкого фермера с умеренным числом членов семьи, способных помочь в сезон сбора урожая, чем хлопчатник.

На плодородных землях Техаса, дающих от одного до двух тюков хлопчатника с аккра, десять акров хлопчатника — это обычный надел на каждого работника, наряду с достаточным количеством земли под кукурузу и овощи для обеспечения пищей работника и его доли неработающих иждивенцев на плантации, коих насчитывается двое на одного работающего, не считая плантатора и надсмотрщика с их семьями. Теперь, исходя из нелепого предположения, что свободный человек, работающий по собственной воле, будет выполнять не больше работы, чем раб, каков был бы результат его труда? Во-первых, пропитание для его семьи; во-вторых, 10 акров хлопчатника из расчета 500 фунтов на акр — 5000 фунтов по 10 центов за фунт, то есть 500 долларов. Но результат оказался бы гораздо большим, ибо, как хорошо выразился один южанин, «максимум рабского труда был бы минимумом свободного труда»; и автор может привести подтверждения множества случаев, когда каждый полевой работник производил 13, 15 и даже 18 кип хлопчатника в год. При более плотном населении, которое последовало бы за освобождением рабов и распадом плантационной системы, в сезон сбора урожая появилась бы доступная рабочая сила, и один человек с помощниками в период сбора столь же легко обрабатывал бы 20–25 акров хлопчатника, сколь обрабатывал бы тридцать акров кукурузы — стандартный надел на каждого работника на кукурузных землях Техаса.

Сама стоимость рабского труда служит доказательством прибыли, которую он должен приносить. Автор ранее оценивал стоимость рабского труда в 20 долларов в месяц, и это утверждение подверглось сомнению, поскольку в нем не делалось поправки на прирост поголовния скота. Теперь хорошо известно, что там, где женщин заставляют трудиться в поле так, чтобы их труд окупался, прирост поголовья скота оказывается значительно меньшим, а дело разведения оставляется на усмотрение лучших семей Вирджинии и других местностей, где земля истощена (читатели простят прямое выражение — оно заставит их осознать весь ужас этого бизнеса). Рабы в хлопковых штатах с 1850 по 1860 год увеличились на 33,88 процента, во всех остальных рабовладельческих штатах — на 9,61 процента. Избыточный прирост в хлопковых штатах сверх среднего уровня составил 190 632 человека. Откуда они взялись? 3 При цене в 900 долларов за каждого этот избыток представляет собой капитал в 171 568 800 долларов. Каким образом была заработана эта сумма и кому она была выплачена?

Давайте рассмотрим расчет в 20 долларов в месяц и, хотя признается, что женщины — полевые работники не приносят много детей, возьмем средний прирост по стране, то есть 2,335 процента в год.

Стандарт стоимости для полевого работника высшей категории (A 1) составляет 100 долларов за каждый цент цены фунта хлопчатника; скажем, при цене в десять центов за фунт — 1000 долларов, а стандарт стоимости всех рабов на плантации равен половине стоимости полевого работника.

Предположим, плантация укомплектована 100 рабами — мужчинами, женщинами и детьми (piccaninnies),

at 8500 each,
$50,000

Interest at 8 per cent., a low rate for the South,
4,000

Customary allowance for life insurance or mortality,
1,000

Overseer's wages,
1,000

House and provisions,
500

Doctor's fees, hospital, and medicines,
500

Renewal and repairs of negro quarters,
500

Clothing and food, at $1 per week for each slave,
5,200

______

12,700

Кредит.

Increase to keep good the mortality,

2

Annual gain, 2-335/1000, say

3

Gain, 5, at $500
2,500

Net cost,
10,200

Обычная доля полевых работников составляет одну треть — допустим, их сорок из ста, тогда затраты на каждого составят 255 долларов в год, или 21,25 доллара в месяц.

Пусть каждый сделает собственную поправку на то неудобство, когда большая часть капитала штата оказывается заперта в орудии, которое работало бы больше и лучше, если бы его признали человеком, не представляющим никакого инвестированного капитала. Сколько производительной промышленности осталось бы в Новой Англии, если бы каждый рабочий или ремесленник обходился своему работодателю в 800–1500 долларов до того, как его удастся поставить к работе, и если бы каждый, кто брался трудиться за собственный счет и не был так куплен, клеймился бы позором, деградировал и именовался «жалким белым отрепьем»?

Вновь возникнет возражение, что теория хлопкоплантатора заключается в том, чтобы выращивать все продовольствие и производить всю одежду прямо на плантации. Возделывание хлопчатника наилучшим образом описывается южными авторами как процесс садоводства. Что же тогда подумают о рыночном садоводе на Севере, который держал бы большой дополнительный штат для целей прядения нитей на станке с шестью-десятью веретнами и ткачества на грубом ручном ткацком станке? Разве это не было бы защитой отечественной промышленности в ее самой нелепой крайности? Но именно такова плантационная система.

Правильность оценки затрат можно в некоторой степени проверить по расценкам, по которым сдают внаем трудоспособных рабов. В южных газетах можно найти множество таких списков; последний из обнаруженных автором находится в «Ревю Дебо» за 1860 год.

Список из четырнадцати рабов, включавший «кузнеца, его жену, восемь полевых работников, хромого негра, старика, старуху и молодую женщину», был сдан внаем на 1860 год в приходе Клэйборн, шт. Луизиана, в среднем по 289 долларов за каждого, причем наивысшая плата составила 430 долларов за кузнеца и 171 доллар за «старуху Джуду».

Южные штаты до сих пор сохраняли почти монополию на хлопковую торговлю цивилизованного мира, оперативно поставляя справедливое количество хлопчатника наилучшего качества и по ценам, которые бросали вызов конкуренции со стороны единственного региона, откуда ее можно было опасаться, а именно — Индии. Эта монополия сохранялась несмотря на неуклонно растущий спрос и более высокие цены последних лет.

Усовершенствования в машиностроении позволили производителям выплачивать полную заработную плату своим рабочим как в этой стране, так и в Англии, а также платить более высокие цены за свой хлопчатник, чем несколько лет назад, не повышая существенно стоимость своей продукции, поскольку больший объем ткани, получаемый от меньшего числа работников, и экономия отходов компенсируют более высокую цену хлопчатника; однако маловероятно, что затраты труда на хлопчатобумажные изделия в дальнейшем удастся существенно снизить. Затраты труда на плотные миткали и бязи, составляющие большую часть нашего экспорта, сейчас составляют всего полтора цента за ярд, а стоимость масла, крахмала и всех прочих материалов, кроме хлопка, — менее половины цента, что дает менее двух центов на производственные расходы; но при цене хлопка в десять центов для плантатора и двенадцать с половиной центов для прядильщика стоимость хлопчатника в ярде тех же изделий составляет пять центов.

При средней цене хлопка за последние несколько лет мы поставили очень небольшую часть товаров в Индию и Китай, конкурируя с их изделиями ручной работы из того же материала. С открытием новых рынков в Японии и Китае и строительством железных дорог в Индии мы сталкиваемся с постоянно сокращающимся предложением сырья по сравнению со спросом. Дайте нам хлопок по шесть-семь центов, по цене, которую свободный труд и мастерство вполне могли бы обеспечить, и обрабатывающая промышленность Новой Англии получила бы невиданное ранее развитие. Но когда мы требуем больше хлопка от рабства, его великий пророк Дебо отвечает нам, что, поскольку мы готовы платить высокую цену, мы не можем его получить; ибо он говорит: «Хотя земли можно иметь в неограниченных количествах, как только цена на хлопок поднимается до десяти центов, труд становится слишком дорогим, чтобы быстро увеличивать производство».

И вот чего добилась великая система рабского труда. Производство его главного сырьевого товара — хлопка — находится в руках менее чем 100 000 человек. В 1850 году во всех южных штатах было всего 170 000 человек, владевших более чем пятью рабами каждый, и им принадлежало 2 800 000 из 3 300 000.

Эти люди своей системой сделали труд унизительным, они выгнали своих соседей, не имевших рабов, сотнями тысяч искать дома и самоуважение на свободном просторе великого Запада; они низвели тех, кто остался, до состояния невежества, которое вряд ли встретишь в какой-либо другой стране, претендующей на звание цивилизованной, — до столь низкого уровня, что даже рабы смотрят свысока на «ничтожное белое отребье»; они подорвали самые основы чести и нравственности, так что «южное рыцарство» стало синонимом вероломства, воровства и бесчестия во всех их формах; они достигли такой глубины деградации, с которой могут сравниться лишь те северяне, которые теперь хотели бы помешать этой войне полностью уничтожить рабство; они буквально ободрали огромную площадь страны, оставив ее на время пустыней, и при площади в 368 312 320 акров в восьми хлопковых штатах они держат сейчас под культивацией хлопка менее 6 000 000 акров (площадь, едва превышающую маленький штат Массачусетс); на квадратную милю у них приходится менее двух рабов-работников; и их единственное возражение против возобновления африканской работорговли основано на том, что увеличение числа работников лишь снизит цену на хлопок, доставит плантаторам гораздо больше хлопот и принесет меньше прибыли, а также принесет пользу только их врагам в Новой и Старой Англии.

Разве производитель, потребитель, деловой человек, фермер, солдат, каждый свободный человек, каждый друг бедных белых Юга, которые еще не являются свободными людьми, не имеют права и интереса утверждать, что эта монополия 100 000 хлопковых плантаторов должна прекратиться, их имения должны быть конфискованы за измену и разделены между нашими солдатами в качестве возмещения за их жертвы во имя дела их страны? Прежде всего, однако, давайте заявим права на 100 000 000 акров, которые не являются собственностью какого-либо отдельного лица, но за которые воевали и которые были оплачены Соединенными Штатами, а затем отданы самому неблагодарному из всех мятежных штатов — Техасу, великому «хлопковому штату».

На этих плодородных землях и в этой наиболее прибыльной отрасли сельского хозяйства давайте найдем награду для наших солдата, возмещение за их жертвы и нашу собственную гарантию будущего порядка в государстве.

Поступая так, мы заглушим крики Юга о том, что наша война является захватнической (поскольку право правительства на общественные земли Техаса несомненно), и в то же время создадим мощный стимул для усердия наших солдат.

Я собрал несколько фактов и сведений о почве и климате Техаса из «Разведки Красной реки» капитана Марси, в которой его сопровождал капитан, ныне генерал Макклеллан, из «Техасского альманаха», крайне яростного прорабовладельческого издания, и из писем друга, верного техасца, который был изгнан из своего дома и находится сейчас на Севере.

Выступая за мемфисский и эль-пасоский маршрут Тихоокеанской железной дороги, капитан Марси пишет следующее:

Упомянутая дорога, сразу после выезда из Фултона, штат Арканзас, ведет к возвышенному хребту, разделяющему воды, впадающие в Красную реку, и воды Салфура и Тринити, и продолжает идти по нему, почти без отклонений от прямого курса на Эль-Пасо и Донью-Ана, до почти самой реки Бразос, на расстояние в триста двадцать миль, пролегая главным образом по северной части Техаса. Эта часть маршрута располагается в местности удивительной красоты и плодородия и обладает всеми необходимыми условиями для привлечения и поддержания плотного фермерского населения. Она пересекается прериями и лесами и щедро орошается многочисленными родниковыми ручьями, которые стекают по обе стороны вышеупомянутого хребта. Гребень хребта чрезвычайно ровный и гладкий и представляет собой в целом лучшую естественную или искусственную дорогу из всех, по которым мне доводилось путешествовать на такое же расстояние.

После этого хребта дорога пересекает Бразос вблизи весьма обширных залежей битуминозного угля, который легко горит чистым пламенем и обладает превосходным качеством.

От Бразоса дорога тянется вдоль небольших притоков этой реки и Колорадо на протяжении двухсот миль. Почва на этом участке представляет собой преимущественно красный глинистый суглинок, похожий на почву высокопродуктивных низин Красной реки.

Поскольку этот маршрут пролегает между тридцать второй и тридцать четвертой паралеллями широты, он никогда не будет заносите снегом. Вся поверхность страны покрыта густым слоем самой питательной травы, которая остается зеленой девять месяцев в году и позволяет скоту прокармливаться всю зиму без какого-либо другого фуража.

Линия этой дороги к востоку от Форт-Смита пересекалась бы с Миссисипи вблизи Мемфиса, штат Теннесси, и проходила бы через земли, прилегающие к реке Арканзас, плодородие которых не имеет себе равных.— «Разведка Красной реки» Марси.

Описанный маршрут пролегает через следующие округа, и особое внимание обращается на их различные продукты в 1858 году:

Acres

 County
White
Slave
Corn
Wheat
Cotton
Sug.
Misc'l
Total.

Bowie
2,077
2,321
10,392
1,421
8,240
23
3,232
23,308

Cass
6,112
4,816
28,474
5,552
20,168
36
4,368
58,508

Titus
6,025
1,891
18,987
2,272
9,872
92
6,227
36,450

Upshur
5,999
2,801
22,515
3,092
16,692
45
3,122
46,065

Wood
3,254
733
8,336
1,090
3,194
31
1,841
14,501

Van Zandt
2,548
242
6,504
837
1,213
8
596
8,160

Henderson
2,758
827
8,470
845
4,768
70
908
15,061

Navarro
2,885
1,579
10,531
2,785
4,678
127
2,609
20,730

Hill
1,858
508
5,161
3,189
181
201
761
9,493

Bosque
887
182
2,702
872
224
45
83
4,026

34,403
15,800
121,072
22,564
69,330
678
22,748
236,392

Если мы выделим обычную пропорцию полевых работников к общему числу рабов, а именно одну треть, мы получим силу в 5297 человек; если белые не работают в поле, каждый полевой работник должен возделывать 44 и 64/100 акра земли. Обычная норма составляет десять акров хлопка и пять акров кукурузы, или же, там, где основными культурами являются кукуруза и пшеница, от двадцати до двадцати пяти акров.

15 июля 1852 г. Мы тронулись в путь в два часа утра и, взяв северо-восточный курс к подножию горной цепи, прошли через мескитовые рощи, пересекаемые ручьями чистой воды, впадающими в южный приток Кэш-Крик, на одном из которых мы и распо лагаемся лагерем.

Мы находим почву хорошей повсюду вблизи гор, а страну — хорошо облесенной и обеспеченной водой. Трава, состоящая из нескольких разновидностей грамы, имеет превосходное качество и растет сочно и пышно. Климат здоровый, а почти постоянные прохладные и бодрящие бризы летних месяцев вместе с полным отсутствием чего-либо похожего на болота или стоячую воду устраняют все источники вредной малярии с сопутствующими ей золами осенних лихорадок.— «Разведка Красной реки» Марси, стр. 11.

Наш лагерь находится на ручке, последней занятой уичита до того, как они покинули горы. Почва по своему плодородию превосходит все, что мы видели раньше, а растительность на старых кукурузных полях настолько густая, что мне стоило большого труда проталкивать через нее коня. Она состояла из бурьяна высотой до двенадцати футов. Почва такого характера должна была дать огромный урожай кукурузы. Леса достаточно для любых нужд земледельца, и качество его превосходное.

Теперь мы достигли восточной оконечности горной цепи Уичита и завтра возьмем курс на Форт-Эсберкель.

Чем больше мы видели страну вокруг этих гор, тем больше она нам нравилась. Щедраая природа, кажется, расточила здесь свои милости щедрой рукой и создала все стимулы для того, чтобы цивилизованный человек занял ее. Многочисленные притоки Кэш-Крик, текущие из гранитных истоков и вьющиеся сетью по долинам, вместе с преимуществами хорошего леса, почвы и травы, чистым, упругим и восхитительным климатом с бодрящей атмосферой — все это вместе создает редкие соблазны для земледельца.— «Разведка Красной реки» Марси.

Этот участок страны находится на 34° северной широты и 99° западной долготы; широта та же, что у центральной части Южной Каролины и южной части Арканзаса.

Теперь мы приведем выдержки из «Техасского альманаха».

Южные ветры служат источником комфорта и подлинной роскоши для жителей Техаса в жаркую летнюю погоду. Чем ближе к морскому побережью, тем прохладнее и свежее течение; но вся площадь прерий и значительная часть лесистой местности ощущают его как приятный, целебный бриз, делающий нашу самую высокую температуру сносной.— Профессор Форши из Техасского военного института.

РЕКА ТРИНИТИ И ЕЕ ДОЛИНА.

Там, где я описал реку, климат приятный, здоровый и благоприятный для земледелия. Леса и заросли тростника смягчают холода нордров зимой, а южные бризы умереняют летнюю жару. Вопреки распространенному мнению, плантации, когда с них расчищен гниющий лес, оказываются на редкость здоровыми. На самом деле никаких причин для болезней нет. Река летом представляет собой лишь глубокий песчаный овраг с чистым и быстрым потоком воды на дне, а позади плантаций, вместо ботинок, лежат высокие холмистые заросли тростника.

Парадокс о том, что на Тринити хорошей земли больше, чем на Миссисипи, легко подтвердят те, кто знаком с этим вопросом.— «Техасский альманах», 1861 г.

 ОКРУГ ТРЕВИС, ТЕХАС.

Почва исключительно богатая, глубиной от двух до десяти футов, и при благоприятных сезонах она дает от шестидесяти до ста бушелей кукурузы и от полутора до двух тюков хлопка с акра. На одного работника обычно обрабатывается от двадцати пяти до тридцати акров кукурузы или от двенадцати до пятнадцати акров хлопка.

Наша страна в целом плодородна и хорошо обеспечена водой, имеет достаточно леса для удовлетворения своих нужд и нескончаемое количество камня для строительства; в ней простирается вечное пастбище мескитовой травы, на которой лошади и скот, никогда не пробовавшие кукурузы, остаются идеально круглыми всю зиму. Климат восхитительный, ночи приятные, прекрасный южный бриз летом непрерывно дует над нашими широкими прериями, а атмосфера настолько чиста и бодрит, что спать на открытом воздухе полезнее для здоровья, чем в помещении. В этой части страны есть нечто столь привлекательное, что те, кто живет здесь некоторое время, редко бывают довольны жизнью где-либо еще.

Наши граждане в целом умны, предприимчивы, трудолюбивы, религиозны, трезвы и, если оставить в стороне политику, честны.— «Техасский альманах».

ОКРУГ КОМАЛЬ.

ОТ АССЕЩОРА.

Преимущественно заселен немцами. В этом округе под культивацией находится 600 акров хлопка, 15 000 акров кукурузы, 500 акров пшеницы. Акр дает 500 фунтов чистого хлопка, 40 бушелей кукурузы, 20 бушелей пшеницы. От 3500 до 4000 белых жителей; 188 рабов; 396 ферм. Обработанные земли стоят 30 долларов, необработанные — 3 доллара за акр. Большая часть ферм обрабатывается силами белых работников; один белый работник возделывает тридцать акров кукурузы. Персики дают обильный урожай; яблоки и айва испробованы успешно. Дикий виноград, слива, вишня, шелковица и ежевика растут буйно. Здесь производят вино хорошего качества.

Нью-Браунфельс является окружным центром. В нем 2000 жителей, и он гордится тем, что имеет единственную бесплатную школу в штате, поддерживаемую за счет школьного фонда штата и за счет прямых налогов на имущество школьного округа. Работают четыре учителя, и насчитывается 250 учеников.

Письма моего техасского друга дают следующее описание климата Техаса:

Климат Техаса очень своеобразен. Это объясняется водным массивом к востоку от него, сухой и возвышенной равниной Ллано-Эстакадо и высокими горами, которые лежат к западу. Этим двум причинам обязаны влажность и прохладная температура, а порою и в определенных местах — чрезмерная сухость Техаса.

Гольфстрим на своем пути вдоль побережья Флориды и в Мексиканском заливе имеет под собой текущее на юг холодное течение, температура которого близка к точке замерзания. Большое экваториальное течение, которое бьет севернее мыса Сан-Роке и через Карибское море, внезапно сужается между мысом Сан-Антонио и мысом Каточе; здесь верхнее и более теплое течение, сгущаясь, опускается глубже и выводит на поверхность холодную воду из подпочвенного течения, иногда вызывая гудящий и очень своеобразный шум. Этим путем Гольфстрим разделяется: часть поворачивает на восток вокруг Кубы и между этим островом и Флоридой, а часть поворачивает на запад, севернее банкового мелководья Кампече, и ударяет в Падре-Айленд, остров на побережье Техаса, примерно в ста сорока милях... в месте удара этого течения имеются очень глубокие промеры, доходящие почти до самой суши. К югу от этого пункта на пляже находят красное дерево и другой тропический плавник, принесенный туда из тропиков; тогда как к северу от него плавник состоит из дуба, ясеня и тополя, принесенных с севера течением, идущим навстречу Гольфстриму, которое я опишу позже. От Падре-Айленда Гольфстрим устремляется на северо-восток к устью Миссисипи, затем огибает побережье Флориды и через ее рифы соединяется с другой ветвью. Внутри Гольфстрима вдоль побережья Техаса идет упомянутое противотечение, спускающееся вдоль побережья со скоростью от двух до трех миль в час и приносящее илистые отложения и грязь Миссисипи, Сабины и т.д. Я видел воду у острова Галвестон цвета шоколада после долгого нордра.

Выше центра Падре-Айленда побережье Техаса углубляется со скоростью примерно в сажень на милю, пока на глубине двадцати саженей не оказывается коралловый риф, и на восточной стороне этого рифа вода углубляется, словно у отвесной стены, до очень большой глубины. Этот риф знаменует собой границу Гольфстрима, а также границу ужасного торнадо. Торнадо Мексиканского залива никогда не пересекает этот барьер, никогда не обрушивается на сушу и не отмечался на памяти людей на побережье.

Он, по-видимому, ограничивается руслом теплой воды течения, и великий «Отец вод» расстилает свое противотечение вдоль побережья Техаса, как длинное струящееся одеяние, отгоняя шторм и ураган и тем самым еще лучше приспосабливая Техас для белого человека и труда белого человека.

Вместе с этой свободой от свирепых штормов летом приходит восхитительный южный ветер, который приносит здоровье и влагу большей части Техаса. Этот ветер меняет направление, откуда дует. От Сабины до Матагорды его курс идет с юго-востока на юго-юго-восток, все больше отклоняясь к югу по мере того, как побережье поворачивает на юг, пока у Рио-Гранде он не начинает дуть точно с юга, возможно, с небольшим отклонением на запад. Направление этого ветра объясняет три пояса Техаса: дождливый, с меньшим количеством осадков и зону великой засухи.

Этот ветер из юго-восточного угла из-за океана и залива (будучи продолжением юго-восточных пассатов), насыщенный влагой и восхитительной температуры, когда он встречает прохладный воздух из гор и конденсируется, приносит дожди в Восточный и Центральный Техас. Чем больше в нем южной составляющей, тем меньше влаги, вплоть до того, что крайне юго-восточная часть Техаса или страна близ устья Рио-Гранде представляет собой зону почти постоянной засухи. Таким образом, существует три пояса влажности: во-первых, от Сабины до устья Бразоса — его можно назвать поясом наибольших осадков, от Бразоса до Лаваки или Виктории — умеренных осадков, а от Лаваки до Рио-Гранде — сухим поясом. Но даже в сухом поясе влаги достаточно для прекрасных трав и для того, чтобы сделать этот край прекрасным для пастбищ, а потоки, берущие начало в мощных родниках, которые, вероятно, происходят из тающих снегов Скалистых гор, текущих под Ллано-Эстакадо и бьющих ключом в огромном количестве по линии почти север-юг, никогда не пересыхают даже в самые засушливые сезоны.

В зимние месяцы в Техасе дуют северные ветры, которые налетают очень внезапно и производят большие колебания температуры. Они неприятны, но полезны для здоровья и очищают атмосферу. Они не распространяются севернее Красной реки и не уходят далеко на запад, но усиливаются по мере продвижения на юг.

Ни одна страна в мире не может быть здоровее Техаса, а туберкулез и легочные заболевания никогда не зарождаются в зоне нордров.

Восточный Техас в целом хорошо облесен; в Среднем и Западном Техасе леса растут по берегам рек, а в прериях встречаются частые участки древесной растительности.

Большая часть страны покрыта питательной травой, обеспечивающей хорошие пастбища круглый год, способные прокормить бесконечное количество скота и овец, и почти вся почва пригодна для выращивания хлопка. В Техасе имеется более пяти тысяч квадратных миль битуминозного угля с пластами толщиной в пять футов и холмы чистого гипса высотой в семьсот футов. Все это покрыто щедрым небом и климатом, под которым белый человек может жить и работать без страха перед малярией или болезнями и где он может наслаждаться всеми благами тропиков без их сопутствующих недостатков.

Мы надеемся, что генерал Лейн и его силы вскоре освободят эту великолепную страну от проклятия рабства.

Производитель шерсти имеет такой же интерес, как и хлопкопрядильщик, в требовании, чтобы это было сделано, ибо пока эта несравненная для производства шерсти страна остается под проклятием рабства, мы ежегодно импортируем почти тридцать миллионов фунтов шерсти — около одной трети всего нашего потребления. Если бы Техас стал свободным, а иммиграция из-за рубежа, на долгое время сведенная почти к нулю, получила бы свободное поощрение, мы стали бы экспортерами шерсти, а не импортерами.

Но меня предупреждают, что я исчерпал отведенное мне пространство. Нелепое утверждение о том, что эмансипированный негр скатывается в варварство и не хочет работать, может быть встречено лишь вопросом: «Если он не хочет работать иначе как по принуждению, почему он работает сверхурочно после того, как его обязательный труд закончен?» Доказательства того, что он действительно работает таким образом, могут быть представлены ad infinitum на основе южных свидетельств; свидетельством тому то, что «Ревю Дебо» делает лишь немногие выдержки.

Пекулий южных слуг, даже на плантации, порой не мал. Мы приводим несколько выдержек, показывающих —

УРОЖАЙ НЕГРОВ. — Друг сообщил нам о состоявшейся во вторник продаже урожая хлопка, принадлежащего Элайдже Куку из округов Харрис, штат Джорджия, на сумму 1424,96 долл.— «Коламбус (Ga.) Сан», 29 декабря 1858 г.

Мистер Дж. С. Байингтон сообщает нам, что недавно совершил две покупки хлопка. Одной из них был урожай хлопка негров доктора Лукаса из наших мест, за который он заплатил 1800 долларов наличными, причем каждый доллар достается неграм.— «Монтгомери (Ala.) Мейл», 21 января 1859 г.

Говоря об урожаях негров, продажи которых наши современники фиксируют в различных размерах, — крупнейший из тех, о которых нам стало известно, был осуществлен в Мейконе для негров Аллена Макволкера. Он составил 1969,65 долл.— «Мейкон (Ga.) Телеграф», 3 февраля 1859 г.

На сахарных плантациях Луизианы изнурительная работа в сезон отжима сахара может поддерживаться только благодаря системе премий и наград, эквивалентной выплате жалованья. При этой системе негры сахарных плантаций являются одними из самых здоровых и довольных на Юге; в то время как та же работа, выполняемая на Кубе под воздействием жесточайшего принуждения, вызывает ежегодное сокращение численности рабов, и продукт этого острова поддерживается лишь за счет свежего притока рабов из Африки.

Приведя следующее южное свидетельство об интеллекте негра, я оставляю эту тему:

Без книжного обучения южный раб будет все больше и больше приобщаться к животворной цивилизации хозяина. Как бы то ни было, его тесные отношения с высшей расой и бессистемное обучение, получаемое в семье, поставили его по уровню интеллекта выше значительной части белых рабочих Европы.— «Жизнь на плантациях», преподобный доктор Мактейр.

Мы требуем эмансипации для белого человека; она может быть обеспечена только через свободу негра. Бесконечная справедливость Всевышнего требует и того, и другого.

Если мы не сумеем добиться этого сейчас, носить в будущем звание «американского гражданина» будет клеймом позора и бесчестия.

Кампания генерала Паттерсона в Вирджинии.

Редко случается, чтобы историю какой-либо серии событий можно было написать вскоре после того, как они произошли. Идея истории подразумевает правильность, беспристрастность и полноту; и крайне редко все эти требования удается выполнить в полной мере в течение короткого времени после того периода, за который требуется история. Историки наших дней пишут о прошлом; и еще не родился историк нашей нынешней гражданской войны, который превзошел бы полнотой и лаконичностью «Колумба» Ирвинга, «Фердинанда и Изабеллу» Прескотта или «Нидерландскую республику» Мотли. Нельзя также ожидать скорого решения «вопроса Фримонта», которое было бы полным и удовлетворительным, даже если речь идет всего о ста днях. Но с генералом Паттерсоном дело обстоит иначе. Правда, его лояльность оспаривается, и в этом вопросе может быть замешано множество сложных проблем; но вопрос об общем результате его трехмесячной кампании в Вирджинии допускает только один ответ: она была провалом. И это исключение из общего правила, что мы можем всего через несколько месяцев после окончания его кампании увидеть и понять точно, почему и как он потерпел неудачу.

В этой статье не предполагается обсуждать лояльность генерала Паттерсона или принимать чью-либо сторону — тех, кто требует для него лавров патриота, или тех, кто желал бы ему участи предателя. Мы полностью опустим этот вопрос, просто рассмотрев действия его последней кампании с точки зрения его способностей и эффективности, характера и последствий его политики и причин его неудачи. Мы предлагаем судить его так же и по тем же критериям, как если бы его лояльность никогда не подвергалась сомнению.

Ранним утром 12 июня 1861 года автор этих строк, доброволец с менее чем двухмесячным опытом лагерной жизни, прибыл со своим полком из далекого штата Барсуков в Чамберсберг, штат Пенсильвания, где он должен был присоединиться к дивизии Паттерсона федеральной армии. В течение следующих двух месяцев автор имел все возможности, доступные рядовому в строю, для наблюдения за ходом событий в том армейском соединении, суждения о целесообразности или необходимости различных маневров и формирования мнения о том, использует ли Паттерсон наилучшим образом находящиеся в его распоряжении военные средства. Эти возможности, правду сказать, были невелики; но общественное мнение Севера требовало от генерала определенных действий, и автор, хоть и будучи всего лишь рядовым, мог судить о том, были ли эти требования лояльного Севера разумными и мог ли Паттерсон выполнить то, что требовалось, если бы захотел. От него ожидали каких-то действий; неважно было, каким именно образом; но считалось необходимым, чтобы он так или иначе держал Джонстона в узде и не допускал его соединения с главными силами мятежников при Манассасе. И именно этого Паттерсон не сделал. Булл-Ран был проигран, и был достигнут как раз тот самый результат, предотвратить который от Паттерсона ожидали. Можно ли было его предотвратить?

В наши дни модно поднимать крик о некомпетентности, когда генерал не делает всего того, чего требует общественное мнение. Американцы прославились как народ, склонный к придиркам; и, конечно, состряпать одностороннее дело против генерала Паттерсона будет так же легко, как и против других наших генералов. Тем не менее мы предлагаем, рискуя выйти из моды, беспристрастно обсудить те несбывшиеся надежды американского народа наряду с реальными делами потерпевшего неудачу генерала. Мы считаем логически доказуемым, что Паттерсон мог и должен был предотвратить соединение Джонстона с Борегаром.

Палатки разбиты, дорожная пыль после тысячемильного путешествия смыта, «парни» 1-го Висконсинского полка вытянули свои усталые члены на душистом клевере Пенсильвании и, как американские солдаты повсюду, с жаром и теплотой обсуждали причины, ход и перспективы войны. Наше собственное положение было весьма интересным. Численность дивизии Паттерсона была известна неточно, но войска прибывали ежедневно, и предполагалось, что она насчитывает около двадцати тысяч человек. Как хорошо понималось, предполагалось угрожать Харперс-Ферри — сильной природной, военной и стратегической позиции, удерживаемой тогда мятежниками. В случае нападения на Ферри ожидалась ожесточенная борьба, и многие рисовали в воображении картины кровавых сцен и страшной бойни. Но автор, сомневаясь в предполагаемой силе мятежников в том пункте, открыто высказывал мнение, что никакого боя там не будет, а мятежники оставят эту позицию. И еще до того, как его полк покинул Чамберсберг, это предсказание оправдалось. Мятежники, испугавшись замаячившей перед ними перспективы появления сильной колонны федеральных войск, сожгли Оружейную и Арсенал и бежали. И здесь мы можем найти ключ ко всем маневрам мятежников — они были слабы и неспособны справиться с Паттерсоном, и они это знали. Ни при какой другой гипотезе мы не можем объяснить оставление ими столь сильного и столь важного пункта, как Харперс-Ферри.

До этого времени в армии, как и среди американского народа, было решенным делом, что Паттерсон должен занять Харперс-Ферри. Никакой другой ход действий даже не рассматривался. Еще 30 июня, когда различные бригады собирались вместе перед переправой через Потомак, очень многие были преисполнены оптимизма в отношении того, что Харперс-Ферри станет базой операций, и не расставались с этим мнением, пока не обнаружили себя в пути на Уильямспорт. Но сильная стратегическая позиция игнорировалась более месяца; и наконец, в тот самый день, когда Джонстон обрушил свои свежие легионы на кровавое поле Булл-Рана и заставил федералов отступить, Паттерсон спиной к врагу вступил в Харперс-Ферри со своими трехмесячными солдатами, срок службы которых истекал, по той самой дороге, по которой Джонстон покинул его в июне.

Это пренебрежение Паттерсона занятием сильнейшего пункта на своем театре военных действий ставит на него клеймо слабоумия в самом начале его кампании. Мятежники ожидали, что он займет этот пункт, поскольку даже во время его перехода через Потомак силы, оспаривавшие его продвижение в долину Вирджинии, были не так велики, как те, что удерживались в Чарлстоне для оспаривания его марша из Харперс-Ферри, если бы он вошел в долину там. Сам Паттерсон признал свою ошибку, отступив к Ферри в июле по той объявленной причине, что его трехмесячные парни скоро отправятся домой, и он должен находиться в таком положении, чтобы не искушать мятежников нападением, пока его колонна столь ослаблена и дезорганизована и до того, как он сможет получить подкрепление из трехлетних солдат. Почему эта необходимость и целесообразность удержания Харперс-Ферри в качестве базы операций хотя бы по этой причине не пришла в голову осторожному генералу раньше, как это произошло со многими людьми, обладающими меньшим военным опытом, чем он сам? Паттерсон в последний день таким образом признает свою ошибку. Это была первая крупная ошибка его кампании. Вторая была иного характера.

2 июля армия перешла Потомак у Уильямспорта вброд. Переправа началась на рассвете и заняла весь день. Незадолго до рассвета на вирджинском берегу реки произошла небольшая стычка: роты, переброшенные туда накануне вечером в качестве пикетов, были обстреляны отрядом «Пограничной стражи Беркли» и незамедлительно открыли ответный огонь. Но это лишь подстегнуло и без того живую энергию федеральных сил, которые вброд пересекли чистый Потомак по колено и зашагали по «священной земле» с готовностью, не охладившейся от холодного норд-веста, бушевавшего тем июльским утром. Та часть округа Беркли в Вирджинии, которая лежит напротив Уильямспорта, называется «Шеей», поскольку имеет подковообразную форму и почти со всех сторон окружена излучиной Потомака. Шоссе, ведущее из Уильямспорта в Мартинсберг и Винчестер, пересекает всю длину «Шеи»; и именно по этой дороге авангард дивизии, бригада Аберкромби, начал свой марш, ожидая ежесекундной стычки с мятежниками. Первый вид их пикетов после выезда из Уильямспорта открылся у Фэллинг-Уотерс — звучным наименованием, которым вирджинцы называют маленький и прелестный пруд при мельнице, теряющийся через плотину уединенной мукомольной мельницы в пределах полета камня от Потомака. Здесь была сильная естественная позиция и отличное место для ведения оборонительной войны, если бы мятежники были к этому расположены. Но они не вступали в бой до тех пор, пока не достигли пункта в миле к югу от Фэллинг-Уотерс и примерно в пяти милях от Уильямспорта, где их стрелки открыли огонь в 9:15 утра. Последовавшая стычка, впоследствии названная битвой при Фэллинг-Уотерс, велась со стороны федералов бригадой Аберкромби, состоявшей из 1-го Висконсинского и 11-го Пенсильванского полков, филадельфийской роты независимых рейнджеров Макмаллена, филадельфийского городского кавалерийского эскадрона и полевой батареи Перкинса из шести орудий. Эти силы быстро выбили превосходящие силы противника и преследовали их на протяжении двух миль, вплоть до деревушки Хэйнсвилл, где приказы генерала Паттерсона прекратить преследование позволили арьергарду мятежников ускользнуть из их рук. Бой и погоня длились всего два часа, и в полдень авангард расположился лагерем в Хэйнсвилле. Остаток дня ушел у армии на выбор мест и разбивку палаток; и к ночи генерал Паттерсон с двадцатью тысячами человек сумел пройти семь миль, разгромить бригаду мятежников полковника Джексона и занять Кэмп-Джексон, находящийся примерно в двух с половиной милях от мерилендского берега Потомака. Во вторник, 3 июля, неукротимый генерал продвинулся еще на пять с половиной миль до Мартинсберга, окружного центра округа Беркли, и занял город всеми своими силами без единого выстрела; арьергард мятежников покинул Мартинсберг и направился на юг, когда передовой отряд федералов вошел в него с севера.

Казалось бы, в такой момент искусный генерал воспользовался бы таким небольшим успехом и развил бы его — особенно когда он потратил на подготовку столько же времени, сколько Паттерсон, — чередой сокрушительных ударов, если бы нашлось что сокрушать. И учитывая те факты, что генерал Джонстон до сих пор почти не оказывал сопротивления продвижению юнионистов и что солдаты Паттерсона без исключения горели желанием и рвались вперед, политика выжидания кажется почти необъяснимой. Но Паттерсон пробыл в Мартинсберге около двух недель, запрашивал телеграфом подкрепления; и 15 июля, когда он начал свое движение вперед к Винчестеру, он внезапно обнаружил, что Джонстон настолько укрепил это место, что атаковать его было бы небезопасно! Возможно, он не мог получить точных сведений о силе мятежных войск и предполагал, что они превосходят его численностью. И все же было много признаков, которые способный генерал мог бы прочитать совершенно ясно. Было хорошо известно, что в передовых силах Джонстона не было по-настоящему хороших войск, кроме «Пограничной стражи Беркли», кавалерийской роты, состоявшей из граждан округа Беркли, которые благодаря своему полному и детальному знанию местности, искусству держаться в седле и усердию в деле мятежников были столь же грозными, хотя и не столь известными, как кавалерия Черного Конца из Фэрфакса и Принц-Уильям. Разгром мятежников в Хэйнсвилле или Фэллинг-Уотерс носил характер паники, о чем свидетельствовало обильное разбрасывание ранцев, одежды, фляг и провизии вдоль шоссе. Действительно, поведение вирджинского ополчения едва ли подтверждало громкие заявления о желании «сражаться и умереть, защищая священную землю Вирджинии от захватчика», как провозглашалось в письмах и газетах, найденных в их ранцах. И весь ход этих событий убедил рядовых солдат, если не командующего генерала, что высшей амбицией Джонстона в то время было выиграть время. Разве он не знал так же хорошо, как кто-либо другой, что сроки службы многих солдат Паттерсона почти истекли? И что может быть естественнее для него, чем держать последнего на расстоянии до тех пор, пока вывод очень многих его лучших войск не заставит его отступить? К тому же в рядах мятежников было немало истинных юнионистов, которые были бы рады возможности сбежать; это было хорошо известно. Кажется невозможным избежать выводов о том, что Паттерсон должен был согласиться с единодушным желанием своих рядовых и офицеров и развить свой успех в Хэйнсвилле, заняв Мартинсберг 2-го числа, продвинувшись к «Банкер-Хиллу» 3-го числа, рассеяв небольшой отряд мятежников, который, как было известно, находился там, и отпраздновав 4 июля маршем на Винчестер, атаковав и захватив этот пост, что, судя по всему, он мог легко сделать в то время. Это, конечно, предотвратило бы опасаемое соединение Джонстона с Борегаром. История войны в Старой Доминион тогда была бы написана иначе; Булл-Ран и последовавшая за ним паника не были бы пятном на нашей национальной чести, и... но разве кто-то не может дочитать остальное? Правда, Паттерсон не должен нести никакой вины за катастрофу при Булл-Ране, если он ничего не мог сделать, чтобы ее избежать; но мы показали, что он мог сделать то, что было необходимо, и что в то время существовали причины для принятия такого курса действий, о которых он должен был знать.

Армия покинула Мартинсберг и двинулась на юг, как мы видели, в понедельник, 15 июля. Вся дивизия за незначительными исключениями двинулась вперед и в тот же день продвинулась до «Банкер-Хилла», в десяти милях от Мартинсберга. Незначительные силы мятежников отступили по мере продвижения Паттерсона, и у «Банкер-Хилла» армия расположилась лагерем вокруг дымящихся головешек только что оставленных костров мятежников. Здесь находился небольшой поселок Милл-Крик; а неподалеку высокий хребет, называемый «Банкер-Хилл», образовал еще одну прекрасную естественную позицию для обороны; но мятежники не были расположены ее защищать. Паттерсон простоял здесь два дня, в двенадцати милях от оплота мятежников в Винчестере, причем пикеты двух армий наблюдали друг за другом днем и ночью. 17-го числа федеральная армия зашевелилась до рассвета, и началось продвижение на юг. Но прежде чем арьергард спустился с «Банкер-Хилла» на шоссе, был отдан приказ о контрмарше; и вся дивизия прошла двенадцать миль на восток, оставив Винчестер на своем фланге и заняв Чарлстаун в округе Джефферсон. Что могло порадовать Джонстона больше? Какое удивление, что он воспользовался возможностью, как только убедился, что это фланговое движение не направлено против него, оставить свои укрепления в Винчестере под охраной небольшого отряда и броситься на помощь Борегару? И не более ли чем примечательно, что Паттерсон, пробыв в Чарлстауне четыре дня, отступил к Харперс-Ферри в тот самый день, когда его противник осуществил свою военную хитрость и фактически повернул ход битвы при Булл-Ране?

Во всем этом нет ничего такого, что могло бы изменить мнение, сформированное ранее, а именно, что Паттерсон должен был двинуться на Винчестер в начале июля. Все маневры Джонстона, судя по всему, были рассчитаны лишь на то, чтобы обмануть Паттерсона и выиграть время. И столь искусна была его стратегия, что, когда начался его марш к Манассасу, Паттерсон, узнав либо об основном движении, либо о маневре в свою сторону, поднял армию среди ночи и держал ее в готовности к бою в ожидании немедленной атаки. Еще в середине июня, когда Паттерсон перебросил бригаду через Потомак у Уильямспорта с разведывательной целью, Джонстон услышал об этом движении и выдвинул небольшие силы для боя и задержки федералов, которые отступили, как только последние отошли, как выяснилось впоследствии из рассказов бежавших пленных и дезертиров. Действительно, вся кампания Паттерсона свидетельствует о гораздо более высоком полководческом мастерстве его противника.

Едва осторожный генерал по необходимости занял тот самый пункт, чью прочность и природные преимущества он ранее презирал, как срок его полномочий в качестве генерала дивизии истек, и правительство позволило ему удалиться на покой. Первым делом его преемника было отступить за Потомак и занять Мэриленд-Хайтс напротив Харперс-Ферри, не оставив ни единого фута мятежной земли для удержания нашей армией в качестве доказательства «чего-то», чего ожидали от почтенного командующего армией Шенандоа. Он потратил три месяца времени и десять миллионов долларов и лишь повторил дела того галльского монарха, чьи великие деяния увековечены в кратком двустишии:

«Король Франции с дважды десятью тысячами человек

Шел на холм, а затем... шел обратно».

Он сделал нечто большее. Он совершил еще одну серьезную ошибку, которая привлекла мало внимания общественности, но которая гибельно сказалась на деле Союза в Северной Вирджинии. Эта часть штата, как известно, содержала много преданных сторонников Союза. До вступления Паттерсона в Вирджинию они подвергались преследованиям и суровому обращению со стороны сепаратистов. Многие были завербованы войсками мятежников; «Пограничная стража Беркли» вытащила из постелей ночью немало мирных юнионистов, чтобы те служили в рядах армии Джонстона. Но многим другим удалось полностью скрыть свои истинные чувства и притвориться сочувствующими сецессии; в то время как еще большее число бежало из своих домов через Потомак и нашло убежище в лояльном Мэриленде, где они околачивались у федеральных лагерей, тщетно добиваясь скорейшего наступления, чтобы они могли пойти домой и позаботиться о своих семьях и урожае. Таким образом, округ Беркли оказался полностью скован по рукам и ногам, а режим террора — полностью установлен. И тем светлым утром 2 июля, когда федеральная армия маршировала по «священной земле», аккуратно скошенные поля зерновых с их опустевшими домами ясно говорили о владельцах-сепаратистах, которые могли оставаться дома и убирать свой хлеб, пока мятежники были сильны, но которые бежали при наступлении войск Союза и покинули свои дома; в то время как поля стоящего зерна с созревшими золотыми зернами, почти гниющими на стеблях, и унылые на вид дома, населенные лишь женщинами и детьми, столь же ясно говорили о бедных юнионистах, изгнанных из дома и от семьи «Пограничной стражей», столь храбро «защищавшей священную землю». С наступлением армии Союза вернулись сотни беженцев-юнионистов из Мэриленда; бедные, полуголодные люди выползали к обочине дороги из своих укрытий и говорили войскам Союза, что они впервые за несколько недель увидели дневной свет; а одинокие, но храбрые женщины вывешивали из своих лачуг флаги Союза, истинные «красный, белый и синий», которые их преданность месяцами скрывала. И по мере того как армия задерживалась в Мартинсберге и прибывали подкрепления, тайные юнионисты заявляли о своих истинных чувствах; флаг Союза развевался на многих домах; и прекрасные руки женщин Мартинсберга сшили прекрасные знамена, которые со словами красноречивой верности были вручены любимым полкам Союза и по сей день бережно хранятся в северных домах или лагерях Союза как памятники благодарности округа Беркли за его избавление от террора. И все же как было отплачено за то доверие, которое эти преданные люди оказали генералу Паттерсону? Меньше чем через три недели в Мартинсберге не осталось ни одного солдата Союза, а до первого августа они были полностью выведены из округов Беркли и Джефферсон. И бедные беженцы, вернувшиеся в свои дома с чистой совестью, и лоялисты, с такой же чистой совестью высказавшие свой истинный патриотизм и любовь к Союзу, были отданы на милость «Пограничной стражи Беркли» и таких храбрецов, как техасские рейнджеры, миссисипские бойцы с ножами Боуи и луизианские зуавы-тигры. Седобородые люди, такие как Пендлтон и Стротер, были вытащены из своих домов, чтобы неделями томиться в ричмондских тюрьмах, и старый режим террора восстановился с новой силой. Спросим ли мы этих бедных, обманутых юнионистов Северной Вирджинии, что они думают о генерале Паттерсоне и об успехе его кампании? Как мы можем оценить ущерб делу Союза, нанесенный только таким образом явно некомпетентным федеральным генералом?

Существовали и другие причины, помимо уже перечисленных, по которым Паттерсон должен был занять Харперс-Fерри в самом начале, и это были причины экономического характера, которые казались вполне разумными практически всем, кроме самого командующего генерала. Балтиморско-Огайская железная дорога является естественной и единственной хорошей артерией, идущей вдоль долины верхнего Потомака. Харперс-Ферри, признанно сильнейший и лучший военный пункт в Северной Вирджинии и лучше всего приспособленный для базы наступательных операций, находится на этой железной дороге и, разумеется, легко доступен из Балтиморо и Вашингтона. В июне прошлого года дорога была открыта от Балтимора до Поинт-оф-Рокс, между коим последним местом и Ферри имелось несколько легко устранимых мятежнических завалов. Если бы ген. Паттерсон занял Харперс-Ферри в июне, открыл железную дорогу до этого пункта и оттуда повел кампанию как храбрый генерала, достойный командовать храбрецами, заполнившими ряды его армии, правительство могло бы к настоящему времени сделать всю линию Балтиморско-Огайской железной дороги полезной в качестве средства перевозки войск и боеприпасов между Цинциннати и Балтимором — задачи, тогда как и теперь настоятельно подчеркиваемой, поскольку кратчайший путь между этими точками пролегает окольным путем через Гаррисберг и Питтсбург. Она могла бы принести большую пользу и дивизии Паттерсона для доставки припасов из Балтимора наиболее естественным и быстрым маршрутом. Но его планом было войти в Вирджинию у Уильямспорта, так что все припасы для его дивизии должны были следовать из Балтимора и Филадельфии в Гаррисберг, а оттуда по железной дороге в Хейгерстаун, где их грузили на армейские фургоны и перевозили таким образом к Потомаку, через него и на пятнадцать-двадцать миль вглубь Вирджинии, в федеральные лагеря, с огромными издержками и затратами. Ген. Паттерсон казался столь усердным либо в бездействии, либо в причинении всех возможных расходов.

Таковы доводы, которые обращаются к нашему разуму в связи с вопросом об успехе или неудаче Паттерсона и как объяснение последней. Как уже отмечалось, они приводятся не для того, чтобы показать, будто Паттерсон должен был обладать пророческим даром или какими-то экстраординарными способностями, а чтобы проиллюстрировать его неспособность понять то, что происходило прямо у него перед носом. Он виновен не в том, что не совершил невозможного, а в том, что не сделал того, чего требовал простой здравый смысл. Автор слышал в федеральных лагерях лишь одно объяснение пренебрежения Паттерсона к занятию Харперс-Ферри в июне, заключающееся в том, что мятежники, вероятно, спрятали в его окрестностях некие адские машины, которые в нужный момент уничтожили бы тысячи солдат Униона. Это было возведением масштабной военной политики на весьма шатком фундаменте. Если в действиях ген. Паттерсона крылся столь странный план военной стратегии или, по сути, какой-либо план вообще, перед нами предстает любопытное зрелище армейского генерала, игнорирующего здравый смысл и строящего план великой кампании исключительно на маловероятных предположениях. И нам кажется, что это может быть ключом к системе ведения войны данного генерала и самым простым и понятным объяснением его неудачи.

Здесь не считается нужным обсуждать другие пороки Паттерсона, такие как его снисходительное обращение со шпионами конфедератов, его неспособность конфисковывать имущество мятежников и проводимое им различие между собственностью мятежников и лоялистов путем выставления сильной охраны у первой и упущением равной заботы о второй. Подобные поступки лишь доказывают, что он либо излишне педантичен, но глуп, либо недостаточно педантичен, но прост; если только не считать его, как многие полагают, тайным сторонником сецессии. Но мы оставляем другим делать выводы о его преданности или неверности. Наша задача выполнена, если мы показали, что, будь он верен или фальшив, патриот или предатель, его трехмесячная кампания в Вирджинии доказывает его непригодность в качестве командующего, обнажая три крупных порока, каждый из которых наносил ущерб делу, коему он взялся помогать, все вместе привели к провалу его кампании, а два из трех напрямую способствовали нашей катастрофе при Булл-Ране и углубили это темное пятно на нашем национальном гербе. Его небрежение к занятию Харперс-Ферри в июне, его неспособность наступать на Джонстона, когда была возможность нанести ему урон, и его хладнокровное предание юнионистов Северной Вирджинии в лапы мятежных бандитов поставят имя Паттерсона в один ряд с именами Ли, Халла, Уиндер и Бьюкенена, которые, хотя и не были открытыми врагами своей страны, являлись ее фальшивыми и неэффективными друзьями.

Игра судьбы.

Всегда над этим земным шаром,

Сидят две невидимые для всех фигуры,

Играющие с жуткой серьезностью,

Через жизнь и смерть, в шахматную партию.

Перо гордыни и волчий взгляд,

С бородой Иуды, косой прищур;

Много пешек ты собрал,

Сквозь кружащиеся века позора и греха!

Прекрасен, как ангел, нежен и верен

Тот, кто меряется с тобой силой;

Часто он проигрывал в давние времена,

Но страшная игра продолжается вновь и вновь.

Но где же найти шахматные фигуры?—

Где часовой совершает свой опасный обход;

Где генерал сидит с планами и картами;

Где разведчик наброски свои торопливо строчит.

Где Кабинет взвешивает грозные шансы;

Где спит солдат под сиянием звезд;

Где винтовки звенят похоронным звоном,

И умирающий герой испускает дыхание.

Где мать и сестра молча сидят,

И за полночь шьют и вяжут,

И молятся за брата-солдата или сына,—

Божье благословение на все, что совершили четверо!

Где предатели замышляют в гнусных спорах

Воевать с Богом и бороться с судьбой;

Выкапывая западни, чтобы поймать в них рабов,—

Западни, которые послужат их собственными глубокими могилами.

Где епископ-генерал доказывает, что розга,

Что хлещет женщин, благословлена Богом.

Придет расплата до того, как опадут красные листья,

Что проглотит вашу гремучую змею вместе с чешуей.

Где жалкий северный ренегат

В южной газете ведет свое дело,

Кляня и пописывая, с хмурым или веселым лицом,

Что все янкийское низко и мерзко.

Где трусливый доуфейс рассуждает о войне,

Но боится, что мы заходим слишком далеко;—

Надеясь, что Север выиграет битву,

Но полагая, что Юг «частично прав».

Где дрожащий, задыхающийся беглый раб

Наспех бежит из счастливой земли;

И где господа офицеры

Ловят его и отправляют обратно домой!

Где маркитант ведет себя как отъявленный негодяй

И помогает подрядчику грабить лагерь;

Оба служат Югу в его грехе,

И все они помогают дьяволу победить.

Так игра продолжается изо дня в день,

Но за всеми стоит ОДИН, кто наблюдает за игрой;

Хорошо он знает, кто в конце концов должен победить,

И прекрасно он сочтется за каждое мошенничество.

Волчий темный игрок, постарайся изо всех сил!

Расплата ждет и тебя, как и всех остальных;

На восток или запад может устремиться твой взгляд,

Но дьявол всегда в конце концов спотыкается.

ДЖОНАТАН ЭДВАРДС И СТАРОЕ ДУХОВЕНСТВО.

В последние годы внимание многих мыслящих людей было сильно обращено к раннему духовенству Америки. Читают о соборе Святого Петра, что, несмотря на его огромные размеры над землей, он имеет равный объем кладки под землей. Об айсберге можно сказать даже больше, так как его погруженная часть значительно превосходит по своим размерам видимую поверхность. Можно задаться вопросом, какая часть американского величия скрыта в ее фундаменте. Каким же массивным должен быть скрытый краеугольный камень, на котором покоится структура национального характера. Новая Англия ныне обращает свое внимание на истории древних родов; генеалогия — не последняя черта в современной литературе, и таким образом эпоха словно признает, что подобные изыскания суть знак прогресса.

Я полагаю, что сила наших предков проистекала из их чистой и простой набожности; поистине, невозможно вернуться даже на век назад, не встретив этот элемент в четком проявлении. Старые проповедники Новой Англии обладали характером, особо приспособленным к суровым вызовам их времени. Они были железными людьми в железную эпоху. Сколь бы ни были грубы иные социальные черты, ранние поселенцы, прокладывая путь к фронтиру, нуждались в успокаивающем влиянии пастырской заботы, и первым учреждением, воздвигнутым в лесу, была кафедра проповедника, следующим — школа. Пастыри избирались пожизненно, и пастырь с паствой пребывали в общении, меняясь разве что с возрастом. В поисках поприща юноша, только что ступивший на профессиональный путь, «кандидатствовал» среди вакантных церквей и выслушивался со строгим вниманием старейшинами и советом дьяконов. Наиболее придирчивые вели записи для последующей критики, и вопрос обсуждался со всей важностью международного договора. Когда призыв принимался, жалованье обычно определялось в сто фунтов, и простая пасторация открывала двери гостеприимства. К ней почти неизменно прилагалась ферма, чье природное бесплодие требовало таких затрат труда, что поистине можно было сказать:

«Борозда не раз ломала упрямую почву».

Эти люди действительно в удивительной степени сочетали умственный и физический труд. Долгие зимы посвящались учебе, проповедям или собраниям, лето — плугу и жатве. Зафиксирован случай, когда весь годовой запас проповедей был написан между декабрем и апрелем. Но, несмотря на неизбежную рутину такой жизни, духовенство в целом славилось ученостью. Курс, преподаваемый в Гарварде, требовал усердных занятий, и даже на часовенных упражнениях Писание ежедневно читалось на языках оригинала. Эти труды и занятия запечатлены в самой причудливой из всех американских книг — «Великих делах» Мазера. Каковы бы ни были педантичность и тщеславие ее автора, он несомненно заслуживает места среди тех людей, чью хронику он вел. Поистине, Мазеры, отец и сын, явили собой плеяду редкой моральной и интеллектуальной силы. Первый из них, носящий благозвучное имя «Инкриз» (Приумножение), был столь же популярен и успешен в качестве президента Гарварда или пастыря кембриджской церкви, и сын едва скрывает сыновнюю гордость, прославляя добродетели «Кресенциуса Маддеруса». Он особо отмечает его как первого американского богослова, получившего почетный титул доктора богословия (D.D.). Вспоминаючи примитивные дни зарождающегося университета, поражаешься контрасту между нынешним многочисленным и величественным рядовым строем зданий, великолепной библиотекой и всей помпой современного комменсмента и скромной процессией грубо одетых юношей, ведомых Инкризом Мазером. Шагая из старого шаткого колледжа в античное собрание, что бы они сказали при виде Гор-Холла и его окрестностей? Но то были истоки величия, какими бы простыми они ни казались.

Страницы «Великих дел» заполнены портретами, созданными в мастерском стиле. Мазер был истинным «Порте Крэйоном» и умел выделить характерные черты несколькими удачными штрихами. Его картинная галерея подобна древней Вальхалле, полной полубогов. Среди их черт выделяются резкие контрасты. Вот благочестие, бедность и ученость рука об руку. Эти люди, как мы уже говорили, могли по первому требованию орудовать топором или упражняться в логике; с одинаковой легкостью могли собирать овощи или выкапывать корни древнееврейских слов. Несмотря на долгие дни труда, их умы сохраняли остроту, получая свежую огранку в непрекращающихся догматических спорах. Поистине, общественный аппетит к полемике был таков, что полемические баталии никогда не утихали. Наше представление об их характере подкрепляется сравнением с английским духовенством той же эпохи, которое обнажает позорные уродства последних — корыстолюбие, праздность и чревоугодие. О таковых Мильтон с уничтожающим презрением говорил в «Лициде», как о тех, кто

«ради брюха своего

Ползут, и проникают, и лезут в овчарню».

Если пуританского поэта обвинят в предвзятости, нам стоит лишь обратиться к страницам Маколея за подтверждением. Где на самом деле, если это верно, Филдинг раздобыл оригиналы для тюремного смотрителя в Ньюгейте или «пастора Траллибера» в «Джозефе Эндрюсе»?

Печальным и странным было то разочарование, что ожидало первых переселенцев в Массачусетском заливе. Но в этом таилось божественное милосердие: они пришли искать мира, но их ожидал меч. Я имею в виду знаменитый спор об Анне Уилрайт, который раздирал юное поселение Бостона более десяти лет. Волнение охчило всю колонию, порождая множество горьких и мстительных аргументов. Кафедра громогласно бичевала его в двухчасовых проповедях, после чего дьяконы со своих официальных мест временами пускались в пространные рассуждения перед аудиторией, чье терпение в этой теме было неисчерпаемо. По мере того как спор накалялся, он перешел в руки гражданских властей, и некоторые из его участников были брошены в тюрьму как еретики. Анна Уилрайт была женщиной огромной умственной силы и могла постоять за себя в дебатах со своими преподобными оппонентами. Сколь бы прискорбным ни казался этот спор, он обернулся благом, до чрезвычайности отточив общественный ум. Поистине, сами дети Бостона могли дать определение терминам завета благодати. Устав от распри, граничащей с преследованием, Анна Уилрайт искала новый дом в глуши и впоследствии была убита индейцами. Но сила умственной деятельности, которую она привела в движение, продолжала жить. Стоит отметить, что едва ли не единственной интеллектуальной особенностью, на которую ссылается Франклин, говоря о своем отце, является «склонность к полемике». Главными чертами характера Новой Англии в ту эпоху были мнение и вера. Именно они, смело и дерзко выраженные, вызвали опасения и ревность Карла Второго и спровоцировали лишение колониальных хартий.

Усердные и молитвенные привычки духовенства передавались из поколения в поколение, а их набожность была преисполнена трогательной нежности в их служении. Мы могли бы остановиться, будь у нас время, на Коттонах, Митчеллах и Шеппардах, но перед нами, почитаемый превыше всех остальных, предстает величественный образ Джона Эллиота, миссионера, облаченного в домотканые одежды, чье лицо сияет внутренним миром, а серебряные пряди ниспадают на плечи. Он был Нестором богословов, и о характере его трудов можно судить по его девизу: «Молитвы и труды с верой во Христа Иисуса способны совершить всё». Его усилия и успехи среди индейцев были поразительны, и ходили слухи, что он обладал даром пророчества. Но он был не единственным человеком той эпохи, кто обитал столь близко к границам духовного мира, что его попеременно посещали ангелы и дьяволы. Воистину, какие истории о сверхъестественном рассказывает Мазер, какое соседство святых и демонов! Разумеется, под этим был некий фундамент — разве сам Мазер не держал у себя в доме более года одержимую девушку, чей бес преследовал жилище и время от времени заставлял его звенеть, словно сумасшедший дом? Особенностью этой главы диаволизма было то, что во время чтения Священного Писания или отправления молитв спазмы становились ужасными, но когда вместо Библии подсовывали любую нечестивую книгу, наступало немедленное облегчение.

Эпоха была полна чудес, и Мазер посвящает целую книгу тому, что он называет Тауматургией. Многие из его утверждений являются дерзким посягательством на доверчивость читателя; но многое должно было казаться Мазеру в те времена невежества неоспоримыми феноменами таинственной природы. После того как колония избежала многих мелких опасностей, ее ожидало новое испытание страданием в виде веры в колдовство, вылившееся в ужасный эпизод салемского ведовства, который можно считать самым темным пятном той эпохи. Смертные одры и сцены прощания в таком обществе были заветными сюжетами домашней истории, и едва ли не каждая хижина могла похвастаться своей Эвтаназией. Ангелы-хранители не только парили над ложем, но и касались своих арф в мелодиях, чья музыка порой достигала человеческого слуха. Нежная и неопытная молодежь претендовала на долю в этих триумфах, и Натанаэль Матер, будучи всего лишь семнадцати от роду, умирает во всей зрелости святой старости.

Переходя к выжившим представителям первого переселения, мы находим их окруженными уважением и почитанием общины, а их могилы почитались достойными патриархальных почестей. После их ухода духовенство, кажется, утратило тонус и жар. Слияние церкви и государства втянуло их в мирские дела и тем самым ослабило их силы. Упадок был столь велик, что к исходу первого столетия формализм остудил церкви, и люди оплакивали свою холодность, в то время как старики проливали слезы при воспоминании о былых днях. Коттон Мазер пророчествовал о грядущем времени, когда церквям придется собираться из самих церквей в колонии. Крик святых гласил: «Возвратись, доколе, о Господи, и сжалься над равами Твоими». Некоторые из более оптимистично настроенных утверждали, что полночь лишь возвещает приближающийся рассвет. Два священника на Лонг-Айленде, Барбер и Дэвенпорт, получили божественное уверение в возвращении силы и замерли в тревожном ожидании. Наконец по небу заскользили яркие вспышки, и вместо метеорного ослепления, которого некоторые опасались, это предвещало более чистый луч солнца, в благодатной силе которого церкви предстояло радоваться более трети столетия. Появление Уайтфилда вызвало трепет по всей Новой Англии. Он приплыл из Чарлстона в Ньюпорт, где почтенный пастор Клапп, дрожащий от старости, приветствовал его так, словно он был ангелом Божьим. Сила Уайтфилда была сродни сверхъестественной, и именно в этом ключе Джон Фостер позднее нашел единственное объяснение его успеха. На кафедре его внешность и манеры превосходили мечты об апостольской благодати — юноша изящного телосложения, с голосом зачаровывающей мелодичности, ясными голубыми глазами, не знающей усталости выносливостью и воображением, охватывающим оба мира, — все это было сплавлено воедино пылкой ревностью о спасении душ. Таковы были двадцать пять лет Уайтфилда, и в этом качестве он был достоин той овации, которую устроили ему в Бостоне, когда губернатор и совет вышли в полном составе поприветствовать его. Евангелист переносил почести смиренно, и гостеприимство не смягчило чаши гнева, которые он изливал на неверных. Он обнаружил, как он выразился, в Новой Англии «тьму, которую можно было пощупать». В Кембридже он громогласно осудил мертвечину Гарварда и его факультета и электризовал всю землю ударом по ее славе. Слушатели то плакали, то дрожали от холода, а профессора во главе со старым доктором Холиоком (который впоследствии дожил до празднования своего сотого дня рождения) направили в адрес своего карателя защитно-нападающий памфлет; но губернатор Белчер поцеловал бесстрашного проповедника и велел ему «кричать во всю модь и не щадить, но указать народу на его грехи».

Второе столетие, как и первое, началось с яростных церковных смут. Странничества Уайтфилда, подобно пылающему кресту в «Деве озера», стали сигналом к восстанию. Воодушевленные его страстным красноречием, массы восстали против холодного формализма увядшего духовенства. Воздействие охватившего Новую Англию волнения, если рассматривать его исключительно как стимулятор интеллекта, невозможно переоценить, и сила, которую колониальный ум обрел таким образом, впоследствии изумила тупиц британского Парламента. Главный пульс ощущался в Коннектикуте, где странствующие проповедники нового толка вещали в амбарах и школьных зданиях. Среди этих подражателей Уайтфилда были люди высоких моральных качеств, такие как Теннент и Финли (впоследствии президент Нассау-Холла в Принстоне), тогда как другие были одержимы безумным энтузиазмом. Дэвенпорт, главный среди них, был «небесным юношей», чья полезность была разрушена фанатизмом. В его путешествиях его сопровождал тот, кого он называл своим оруженосцем, и их появление в каждой деревне знаменовалось громким гимном, распеваемым этой взволнованной парочкой. Самая манера, с которой проповедовал Дэвенпорт, была увековечена его почитателями; это был носовой акцент, производивший огромный эффект. Был принят закон против подобных бесчинств, и Дэвенпорт был брошен в хартфордскую тюрьму, где распевал гимны всю ночь напролет к величайшему восторгу своих друзей. По выходе на свободу он отправился в Лайм, где после проповеди был устроен костер из идолов, на который женщины пожертвовали свои украшения и дорогие платья, а мужчины — свои суетные книги. Это религиозное движение было омрачено многими бедами; однако его плоды, как мы уже говорили, проявились в той умственной силе, которая впоследствии вынесла на себе всю тяжесть Революции. Его бурные сцены отражены в таких отчетах, как: «Салли Спархок упала и была вынесена из собрания»; и это утверждение повторялось неоднократно. Царивший стиль проповедей можно представить, когда мы читаем о появлении Теннента на кафедре: длинные пряди волос ниспадают на спину, исхудалое тело облачено в грубую одежду, подпоясанную кожаным ремешком в подражание пророку Илии. Его речи были «ужасными и торжественными», и дома были переполнены, хотя холод стоял настолько лютый, что покрыл прочным льдом пролив Лонг-Айленд. Другие памятники этого великого пробуждения обнаруживаются в захватывающих проповедях Эдвардса, таких как «Грешники в руках разгневанного Бога», «Нечестивые люди полезны лишь своим уничтожением» и т.д. Долгие годы после этого великой идеей Новой Англии были благочестие и добрые нравы, и поскольку не было никаких газет, за исключением редких карликовых еженедельников, влияние кафедры не имело себе равных. Религия была привычной темой в каждом доме. В результате утверждается, что за всю Революцию в Массачусетсе был лишь один случай умышленного убийства, а Дуэйн сообщает нам, что до его дней в Нортгемптоне не было ни одного судебного процесса и ни единого убытка от пожара, ущерб от которого не разделялся бы жителями взаимно. Он также добавляет, что в любой назначенный воскресный день пять шестых общины обнаруживались в молитвенном доме. Священник в каждом городке содержался за счет налогов и, являясь в некотором роде должностным лицом, церемония рукоположения иногда праздновалась процессией и духовым оркестром.

Джонатана Эдвардса, великое светило Новой Англии, в то время можно было обнаружить в тихой деревушке на Коннектикуте, откуда его слава уже распространилась на метрополию. Как гордился Нортгемптон своим несравненным проповедником! Шестьдесят лет трудился здесь его дед Соломон Стоддард. Давайте на мгновение задержимся у тех сцен, которые, хоть и растаяли подобно сну, некогда были свидетелями радостей и печалей целой жизни. Вот на этой уединенной улице стоит потрепанная непогодой пасторация, украшенная парой молоденьких деревьев, посаженных его собственной рукой, на которые Нортгемптон указывает как на «вязы Эдвардса» и которые теперь бросают гигантские тени на лужайку. Это жилище, хотя и скудное на мебель, неизмеримо богато своими семейными сокровищами. Здесь жена лучезарной красоты, с кротким нравом, пламенным духом и «сильная в молитве». Она — непревзойденный ценитель проповедей, мудрая в вопросах человеческой природы, а будучи еще мудрее в благодати, долго будет оставаться образцом жены пастора. Здесь же находится и ее рой дочерей, вполне достойных такого родительства: Эстер, Сара, Мэри и Джеруша, все такие же прекрасные и наивные, как она сама. Здесь целый мир ежедневного интереса обнаруживается в занятиях и обязанностях новоанглийского дома. Но кто этот высокий и истощенный человек, чьи дни проходят в уединенном кабинете, отгородившись от обычного жизненного опыта подобно отшельнику? Подобно Моисею, он косноязычен, и его лицо можно было бы счесть почти суровым. Черты его лица повествуют о простодушии детского характера, но в то же время они одухотворены выражением силы, которая поначалу кажется отталкивающей. Эти большие черные глаза будто пронизывают насквозь и читают каждую мысль. Я упоминал об этой семье в предыдущей статье, 4 но теперь подробнее скажу о ее патриархальном главе. У этого человека всего два занятия — учеба и молитва. О внешнем мире он всегда оставался в блаженном неведении и даже о собственном приходе знает лишь то, что узнал от жены. У него нет «склонности» наносить визиты, и он не может позволить себе тратить время на пустые разговоры. Секрет этого в том, что он дышит атмосферой собственного творения; его душа подобна звезде и живет обособленно. Посмотрите на него сидящим за столом, набрасывающим случайные мысли на оборотах писем и клочках бумаги (поскольку бумага стоит очень дорого); он выстраивает некий грандиозный аргумент, чьи огромные пропорции со временем разовьются подобно обнажению колосса. Остерегайтесь, мистер Соломон Уильямс из Хатфилда, и вы, Чабб, Тиндал и Джон Тейлор из Норвича, ибо все вы найдете своего господина в этом уединенном пасторе. Тринадцать часов в день отдается учебе, и таково было среднее время на протяжении многих лет. И какая учеба — создавать реальность из тумана метафизики и соединять конкретное и абстрактное мостом, подобным тому, что Мильтон перебросил через пространство. Этот человек может часами преследовать «волеизъявления» с азартом охоты на серну. Вот его глаз свет прорезает, ибо он пронзил идею и удерживает ее во всей тонкости художественного мазка, пока препарирует ее до самых ответвлений. Все это он делает con amore, хотя его читателям понадобится путеводитель по лабиринту запутанных рассуждений.

Нельзя пройти по улицам Нортгемптона — столь широким, деревенским и живописным, — чтобы не оказаться осененным той памятью, которую можно выразить прекрасными строками Лонгфедро:

«Здесь в терпении и в печали, трудясь по-прежнему усердной рукой,

Подобно эмигранту, он блуждал в поисках лучшей земли».

Отрадно знать, что его память почитается в Нортгемптоне названием церкви, хотя не все могут понимать эту связь. Старый «молитвенный дом» (ибо пуританцы использовали слово «церковь» лишь в духовном смысле) стоял напротив места нынешнего громадного здания. Он был снесён в 1812 году. Здесь почти четверть века высокая фигура и бледное, исхудавшее от напряженных раздумий лицо появлялись каждое воскресенье перед людьми, среди которых его отшельнические привычки делали его почти чужаком. Здесь, опершись локтем левой руки о пюпитр, в которой рука держала крошечную книжечку из исписанных мелким почерком листов рукописи, он читал согбенной фигурой и тихим голосом те торжественные доводы и устрашающие призывы, что теперь волнуют нас с печатных страниц. Каждая из этих крошечных книжек была проповедью. Многие из них сохранились до сих пор, и у доктора Триона Эдвардса из Нью-Лондона есть сундук, наполненный этими реликвиями его великого предка. Они написаны столь мелким почерком, что их едва ли может разобрать кто-либо, кроме человека, практикующегося в их расшифровке — результат предельной бережливости того, кто при всей своей аккуратности был крупнейшим потребителем бумаги и чернил в Новой Англии. Сколь бы ни было торжественно поведение этого преподобного мужа, в истории сохранились различные розыгрыши за его счет. Говорят, что домашний пес был его неотлучным спутником и по воскресным дням вторгался даже на кафедру в поисках своего хозяина. По этой причине его тщательно привязывали во время «святого времени». Однако однажды какой-то шутник не только отпустил животное, но и водрузил ему на шею пару пастырских лент. Бедный пес, не ведая о своих священных регалиях, пробрался на кафедру, оставшись незамеченным своим рассеянным хозяином, пока кто-то не указал ему на пса, a la parson, восседающего позади него на скамье для проповедников.

Как оратор, Эдвардс обладал минимумом выразительности в манере произнесения, и в этой особенности он признавал свою полнейшую неудачу. Более того, когда его изгнали из Нортгемптона, он ответил на приглашение Эрскина переехать в Шотландию, что уверен в неприемлемости своего стиля. После его отставки горести бедности тяжко обрушились на него, и он писал тому же корреспонденту, что «он и его большая и беспомощная семья должны бытьброшены на произвол судьбы». Для него был организован сбор средств в Шотландии, отправленных в эту минуту нужды. Шотландские святые действительно испытывали глубокую симпатию к колониям, и именно их «пожертвования» поддерживали миссию Брейнерда — самую успешную в новейшие времена. Эдвардс оставался в Нортгемптоне более года после ухода с кафедры и был унижен зрелищем того, как народ собирался слушать проповеди, читаемые мирянами, предпочитая их его собственному служению. Какая это была горькая чаша: но Сара утешила его сердце, и благодать восторжествовала. Тем временем девушки занимались рукоделием, которое отправлялось в Бостон и продавалось в их пользу, и таким образом они были спасены от нужды. Впоследствии он был назначен миссионером к стокбриджским индейцам. Это был Орфей среди диких зверей, но без его успеха. Президент Уэйланд цитирует этот факт в поддержку явно ложной теории о том, что проповедник не должен подниматься намного выше литературного уровня своего народа; тогда как неуспех Эдвардса в значительной мере объяснялся неприятностями и противодействием, сопутствующими жизни на фронтире. При всех своих скорбях он, однако, испытывал одно великое удовлетворение. Его главный противник, Джозеф Эшли из Нортгемптона, сыгравший столь большую роль в его изгнании, пришел с глубоким раскаянием и испросил его прощения, которое было даровано с христианской нежностью. Угрызения совести Эшли продолжались и после смерти Эдвардса возросли в ужасе настолько, что ради обретения покоя он предал огласке явное признание своих грехов против «того выдающегося слуги Божия».

Эдвардс, подобно Мильтону, долго вынашивал труд, который «мир не пожелает забыть», но хотя он уже несколько лет собирал материалы, лишь после переезда в Стокбридж он полностью отдался грандиозной писательской задаче. Его привычки к отрешенности поразительным образом усилились во время этой работы, и знаменитая Сара ограждала его от вторжений и предугадывала его нужды. Она сознавала величие труда, за который он взялся, и стояла рядом с ним, подобно ангелу-хранителю, пока он сокрушал еретиков. У нее вошло в привычку после дневных трудов прокрадываться в кабинет, где, подобно Нуме и Эгерии, они вели безмятежные беседы. Это было для него единственным источником сведений о светской жизни, ибо во время редких прогулок он был похож на человека во сне. Весь этот человек был поглощен тем, что мог исполнить лишь он один; поистине, примирить свободу и необходимость — казалось, для этой задачи он был предопределен провидением. Но под этими аргументами, вырастающими горой над горой, таилось тихое чувство юмора, а reductio ad absurdum, к которому он время от времени прибегал, являло всю изощренность пуританского остроумия. Как он, должно быть, улыбался, да и просто смеялся посреди своих абстракций над тем 5 метафизическим животным, которое иллюстрирует нелепость его противников. Когда «Свобода воли» была завершена и автор выпустил ее на битву, он почувствовал, что дело его жизни сделано.

Как раз в это время делегация ждала его, чтобы попросить принять пост президента Нассау-Холла. Это было странное зрелище для той грубой деревушки Стокбридж — эти почтенные фигуры, завершающие свое долгое путешествие у ног бедного изгнанника-миссионера. Когда была объявлена их цель, он расплакался, сокрушенный чувством собственного недостоинства, а в последующем письме он подтверждает свою непригодность ссылкой на свои «дряблые ткани и слабые, густые жидкости». Но требование было настойчивым, и Нортгемптон с изумлением узнает о возвышении своего изгнанного пастора. В составе успешной делегации был один человек исключительного интереса. Это был Джон Брейнерд, сменивший своего брата Дэвида на посту миссионера и с которым Эдвардс встречался десять лет назад у постели умирающего брата. Дэвид стал бы, проживи они оба, мужем Джеруши — но теперь они спали бок о бок на кладбище Нортгемптона, и выживший брат явился вновь с этим приглашением. Перед ним было трудно устоять; и так, посреди опасностей и немощей, он был готов воскликнуть:

«Завтра — в свежие леса и на новые пастбища».

До следующей весны его ждала высшая слава; и в том же году пятеро членов его семьи, включая несравненную Сару, также были «приняты наверх». Печальным был тот год для Принстона и для церкви.

Мы высказали мнение, что активность новоанглийского ума проистекала из усвоения сильных доктрин; та самая активность породила теперь новый стиль проповеди, который можно назвать метафизической школой. Дни тауматургии прошли, и вместо обсуждения демонологии и искушений воцарился аппетит к утонченной догматике. Я сомневаюсь, что Британия и Германия со всеми их объединенными университетами могли сравниться в прошлом веке с новоанглийской кафедрой в ментальной изощренности или философской проницательности. Упоминание об Эдвардсе вызывает в памяти таких его последователей, как Смалли, Беллами, Эммонс и Хопкинс. Те, кто слушал проповеди подобных людей, не могли не стать мыслителями, и мысль сделала нашу страну таковой, какова она есть. Очень возможно, что то, что известно как «янки изобретательность», возникло из привычки к размышлению у внимательных слушателей проповедей. Человек, способный проследить тонкие теории кафедры, мог продумать сложнейшую машинерию. После Джонатана Эдвардса доктор Эммонс обладал самым философским умом той эпохи. Его логика столь сурова и неопровержима, что говорят, будто нью-хейвенские юристы часто оттачивали свои умы на проповедях Эммонса. Его схему превращения Бога в автора греха можно считать одной из ошибок великого ума. Современный романист поместил старого доктора Хопкинса среди персонажей романа. Но сколь ни велики были бы способности миссис Стоу, для эстетического и поэтического ума оказалось совершенно невозможным постичь ту связку высохших силлогизмов, которая когда-то занимала кафедру Ньюпорта. Хопкинс проповедями опустошил церковь в Грейт-Баррингтоне, а ньюпортская угасала медленной смертью. Только подумать об этой высокой, нескладной фигуре, голова которой покрыта белой жесткой полотняной шапочкой, появляющейся подобно призраку раз в неделю перед публикой. Мы не удивляемся вопросу ребенка: «Это что, Бог там стоит?» Концепция «безразличной аффекции» Хопкинса была грандиозным замыслом, но столь же неестественным, сколь и грандиозным: однако она свидетельствовала об удивительной смелости публичного учителя, выдвинувшего в качестве постулата утверждение, что готовность быть проклятым является условием спасения.

Даже при столь поверхностном беглом осмотре раннего духовенства нас поражает его стремление к возвышенному спектру доктрин. Они

«высоко рассуждали

О провидении, предведении, воле и судьбе,

О роке неизбежном, воле вольной, абсолютном предведении,

И не находили конца, заблудившись в лабиринтах.

О добре и зле они тогда много спорили,

О счастье и конечном несчастье,

Страсти и апатии, славе и позоре».

Высшей данью, которую Мильтон мог воздать падшим ангелам, была та умственная сила, что пережила всеобщее крушение. И никакой меньший полет не удовлетворил бы героев этого очерка. Их пожизненным стремлением было карабкаться все выше, неизменно восклицая

«— Воспоем же о великом».

Их заслуги в деле народного образования выше нашего понимания, и нам полезно помнить, что Гарвард, Йель, Уильямс, Юнион, Принстон, Амхерст, Ганновер и другие учебные заведения выросли из дерзкой филантропии людей столь бедных, что они часто вызывали жалость. Они видели, что знание — это сила, и этой силой они не только пожелали обладать сами, но и завещали ее грядущим поколениям.

Какими бы долгими ни были эти странствия, они оставались бы неполными без дани уважения влиянию жен и матерей, которые смягчали суровый облик первобытной жизни; но об этом можно упомянуть лишь как о теме, заслуживающей отдельного рассмотрения. Не следует забывать, что дети, воспитанные под таким влиянием, часто удостаивались высших постов чести и доверия; и хотя репутация шалунов у пасторских сыновей — расхожая шутка, тщательное исследование доказало наличие множества блестящих исключений из этого правила.

Писая эти страницы, мой ум часто блуждал по древним кладбищам, где пастырь и паства почивают бок о бок. Их можно найти в каждом новоанглийском городке, и они обладают чарами, о которых современное кладбище с его показными мраморами не имеет ни малейшего представления! Мы отворачиваемся от свежих могил, леденящих нас недавними скорребями, к тем массивным надгробиям, чьи тусклые надписи повествуют о поколениях, давно освобожденных от труда. Здесь можно найти простые памятники тех, кто все еще ходит по земле и ведет ее вперед, и здесь сердце может переполниться, как говорит Байрон,

«Безмолвным поклонением великим мужам старики!

Мертвым, но увенчанным владыкам, что все еще правят

Нашими душами из урн».

Подрубаем хлопок.

«Обложите их со всех сторон!» — кричит страна;

Видите, как летают иголки-шпаги!

Ничего не упускайте и ничего не оставляйте,

Обшивайте их от подола до рукава.

Мало заботит царапина или боль

Тех, кто трудится над пошивом южной рубахи;

Мало они будут тревожиться, выкрикивая во весь голос,

Если южная рубаха окажется южным саваном.

Ура острым и тонким иглам!

Хлопок спасают, обшивая его кругом».

Один из моих предшественников.

Никакие книги не обладают для меня столь же неотразимым очарованием, как рассказы старых путешественников. Дайте мне дождливый день, обстоятельство, делающее невозможным выполнение более серьезной задачи, и том Хаклюйта или Перча, или даже приятного сборника Пинкертона, и я испытываю состояние блаженства, оставляющее Грея с его новым романом далеко позади. Ибо так я не только вновь созерцаю знакомые пейзажи земли — никогда не забывая ландшафт, который видел хоть раз, — но и становлюсь живым участником приключений тех, кто странствовал по тем же тропам сотни лет назад. Я посещаю Константинополь, пока порфирородные императоры все еще восседают на престоле Востока; я взираю на варварский двор Московии до того, как имя России становится известным в мире; я завожу знакомство с Чингисханом в Каракоруме и с Аурангзебом в Дели; я вторгаюсь в Японию с Кемпфером, проникаю в Арктические моря с Баренцем или созерцаю сады Исфахана в компании прославленного сэра Джона Шардена.

Этот вкус не был причиной, но стал результатом моего собственного опыта. Мой далекий, неведомый арабский предок говорит в одном из своих стихотворений: «Беги из своего дома и пускайся в путь, если ты стремишься к великим делам. Пять преимуществ ты приобретешь от путешествий по меньшей мере. Ты получишь удовольствие и пользу; ты расширишь свои горизонты, облагородишь себя и приобретешь друзей. Лучше быть мертвым, чем, подобно насекомому, оставаться прикованным вечно к одному и тому же клочку земли». В средние века, и особенно среди представителей просвещенной сарацинской расы, инстинкт путешествий был преимущественно инстинктивным стремлением к образованию. Не было иной школы знаний столь же полной и практичной; в условиях нехватки книг и отсутствия иного общения между концами земли, кроме торгового, я полагаю, что этот инстинкт, перепрыгнув через несколько столетий, проявился в моем случае в своей первозданной форме; ибо лишь после того, как я повидал значительную часть земного шара, я познакомился с рассказами моих предшественников и признал свое родство с ними. С призраком купца Марко Поло или тех пронырливых парней, Бернье и Тавернье, я не ожидаю большого удовольствия на том свете; но — если они не слишком далеко — я тотчас пожму руку старому монаху Рубруку, рыцарю Арнольду фон дер Харффу и изъездившему весь мир сыну Атласа Ибн Батуте.

Эти старые рассказы обладают для меня особым очарованием, которого я не нахожу в трудах современных туристов. В них есть искренняя простота и отсутствие жеманства, которые я ни за что не променял бы ни на какие стилистические изыски. Авторы не нуждаются в оправдательных или пояснительных предисловиях; они садятся за работу, движимые чувством священного долга. В те времена, когда большая часть мира была известна лишь смутно, человек, достигший Индии, Китая или Островов Моря и вернувшийся, чтобы описать свои приключения, подходил к рассказу как к делу совести и справедливо полагал, что внес свой вклад в сокровищницу человеческих знаний. Мир сказок тогда еще не сузился до столь узких пределов, как в настоящее время; чужеземные страны были полны чудес, а наука еще не прояснила природные явления. Старые путешественники обладали всем удивлением и всей доверчивостью детей. Все шло в их сети, и их труды представляют собой удивительные сплавы личных приключений, исторических эпизодов, торговой статистики и размышлений о законах, нравах и религиях различных народов, переплетенные со множеством изумительных историй, а также с самыми забавными догадками и спекуляциями. Их искренность очевидна на каждой странице. Как восхитителен тот отзыв честного старого Берналя Диаса, когда он, описывая битву при Тласкале, сообщает, что многие из испанских солдат верили, будто святой Иаков и святой Фома лично сражались против языков, и добавляет в простоте своего сердца: «Грешник я, не было дано моим глазам узреть ни того, ни другого из этих святых мужей». Монтанус в своих путешествиях по Московии рассказывает об удивительном растении на границах Тартарии, которое по внешнему виду напоминало тыквенную лозу, за исключением того, что вместо тыкв оно производило покрытых шерстью ягнят. Он называет это «преутешительной историей», но заботится о том, чтобы оговориться: он никогда не видел своими глазами ягнят, растущих на лозах, а лишь их шерсть, из которой туземцы изготовляли одежды.

Другая характеристика старых книг о путешествиях заключается в том, что они бессознательно автобиографичны. Честный пилиграмм в своем стремлении дать верное описание новых земель вовсе не осознает, что все это время описывает и самого себя. Его предрассудки, симпатии, разочарования и чаяния открываются нам со всей прозрачностью, и через него мы приобщаемся к живому характеру его эпохи. Мы следуем за ним шаг за шагом в его медленном и утомительном путешествии, наслаждаясь его усталостью и опасностями с тем большим удовольствием, поскольку заранее знаем, что в конце концов он благополучно добрался домой. Одна из самых популярных современных книг о путешествиях — «Эотен» — представляет собой поэму, которая передает самую атмосферу и аромат Востока, но не более того; и автор предстает перед нашим взором столь смутно и призрачно, что многие читатели сомневались в том, основана ли эта работа на реальном опыте. С другой стороны, те старые рассказы, идеальным образцом которых является «Робинзон Крузо», несут на каждой странице неизгладимые следы почвы. Вы ощущаете не только живую личность путешественника, но и могли бы отличить его камзол и чулки среди тысячи. Он не парит с воздушной грацией с одного холма на другой, выискивая для вас то или иное изысканное зрелище по мере того, как скользит над землей, — он бредет по дороге, тяжело и в испачканной грязью обуви, и видит обыденное гораздо чаще, чем возвышенное.

Во всем, что касается человека, старому путешественнику действительно дозволялся куда более прямой язык. В те дни не было привередливых читателей, а потому в некоторых отношениях он излишне откровенен для современного вкуса. Но часто случается так, что именно те особенности или обычаи чужеземных народов, которые представляют наибольшую ценность для антрополога, относятся к тем сокровенным тайнам человеческой природы, о которых в наш рафинированный век упоминать запрещено. По крайней мере, отсутствие стеснения — возможность полной откровенности, даже если у автора и не было бы повода воспользоваться этой привилегией — придают повествованию редкую прелесть и пикантность. С другой стороны, в современных трудах, которые я проверял на основе собственных познаний в предмете, меня поразило количество утаенной правды в той же мере, что и количество правды высказанной. Мэнсфилд Паркинс и капитан Бертон, я не сомневаюсь, подтвердят мои слова. Почему же до сих пор ни один африканский исследователь, например, не отважился объявить о том факте — столь интересном и важном, — что если бы путешественника в центральных регионах этого континента сопровождала его жена, шансы на его успех значительно возросли бы? В кажущемся безбрачии исследователей варварские народы усматривают просто отсутствие или извращение мужского инстинкта, что немедленно вызывает у них недоверие.

Позвольте мне возобновить чтение тома, который я отложил ради этих размышлений, и пока восточная буря бушует в осеннем лесу, швыряя в мое окно смешанную массу дождя и листьев, попросить читателя заглянуть мне через плечо и последовать со мной некоторое время в паломничество Абу Абдаллаха Мохаммеда, более известного под именем Ибн Батуты, — «да будет доволен им Аллах и да посрамит он тех, кто питает к нему отвращение!», если применить к нему его собственное моление в пользу другого.

Ибн Батута, уроженец Танжера в Марокко, бесспорно, занимает первое место среди путешественников Средневековья, если принять во внимание расстояния, которые он преодолел, удаленные пункты, до которых он добрался, или количество лет, поглощенных его странствиями. От Пекина до Тимбукту, от Волги до Ганга, от Бухары до Занзибара он курсировал туда и обратно, знакомясь, за исключением христианской Европы, с большей частью известного мира. Во многих направлениях он касался приграничья тьмы, за которым земля обрывалась в хаотические глубины, которые не мог исследовать ни один смертный. Вернувшись домой после бесчисленных опасностей, он сел за то, чтобы поведать историю своих приключений. Многие из его записок были утеряны в пути, и он был вынужден полагаться главным образом на свою память; но поскольку это способность, которой все истинные путешественники не только должны обладать, но и развивать ее постоянными упражнениями, его повествование поразительно ясно, полно и правдиво.

Родившись 24 февраля 1304 года, он отправился на двадцать втором году жизни в паломничество в Мекку, проходя по пути через государства Варбери и Египет. Оказавшись в открытом плавании по жизни, он лишь двадцать четыре года спустя снова увидел свой родной город. Он исследовал различные провинции Аравии; посетил Сирию, Персию и Армению; некоторое время жил в Южной России (Кипчаке), принадлежавшей тогда принцам из рода Чингисхана; сушей путешествовал в Константинополь, где был представлен императору; повторил свое паломничество в Мекку и достиг Занзибара. Затем, возвращаясь назад, он проложил свой путь в Бухару и через Афганистан к Инду; в течение двух лет исполнял обязанности кади, или судьи, в Дели; был назначен султаном Мохаммедом, сыном Тоглук-хана, послом к императору Китая, но, разминувшись с китайским судном, был вынужден пробыть полтора года среди Мальдивских островов. Ничуть не смущенный задержкой, он снова отправился в путь через Цейлон и Индийский архипелаг и в конце концов преуспел в достижении Пекина. Похоже, он вернулся в Танжер в 1349 году и вскоре после этого поселился в Гранаде под защитой халифа Юсефа. Однако его жажда исследований еще не улеглась, и через два года он был готов предпринять второе путешествие, еще более трудное и опасное. Покинув Фес с караваном в 1351 году, он пересек Сахару и провел три года в Центральной Африке, посетив великие города Мелли и Тимбукту. Таким образом, он первым представил миру достоверный отчет об этих регионах. Его описания почти во всем совпадают с теми, что дают путешественники наших дней.

Ибн Батута вернулся в Марокко в 1354 году и оставался там до своей смерти в 1378 году. В год после своего прибытия он продиктовал историю своих странствий Ибн Джозаю, молодому марокканскому поэту, который, подвергшись несправедливому обращению со стороны Юсефа в Гранаде, бежал в Фес, где был назначен секретарем султана Абау Инау Фариса. Последний, судя по всему, повелел написать этот труд, и несомненно также по его приказанию Ибн Джозай стал писцом нашего путешественника. «Ему было рекомендовано, — гласит введение, — проявить великую заботу о правильности и элегантности стиля, сделать его ясным и понятным, дабы читатель мог лучше насладиться редкими приключениями и извлечь величайшую пользу из жемчужины после того, как она будет извлечена из своей раковины!» Следователем, Ибн Джозаю мы обязаны обилием поэтических цитат, вкрапленных по всему тексту работы, — украшений, которые свисают, порой с любопытным эффектом, с простого и прямолинейного рассказа, что ведет нам Ибн Батута. Делая обычную скидку на восточное преувеличение и неизбежную путаницу в столь перегруженной памяти, мы без колебаний признаем этот труд заслуживающим всяческого доверия. Буркхардт, Зеетцен и Карл Риттер выразили свою полную уверенность в достоверности повествования.

Этот интересный труд был известен европейским ученым до совсем недавнего времени лишь во фрагментарном состоянии, часто обезображенном ошибками переписчиков. Однако со времени французского завоевания Алжира были обнаружены две или три полные копии, одна из которых, находящаяся ныне в Императорской библиотеке в Париже, несет автограф Ибн Джозая. Публикации Азиатского общества доставляют нам это повествование тщательно сверенным и, по всей вероятности, лишь незначительно отличающимся от оригинального текста. Давайте теперь пробежим его, давая читателю вольный перевод по ходу дела. Введение, которое явно принадлежит изящной руке переписчика, настолько характерно, что мы должны привести несколько строк. Начиная с заглавия, оно открывается следующим образом:

ПОДНОШЕНИЕ НАБЛЮДАТЕЛЯМ,

ПОВЕСТВУЮЩЕЕ О

ДИВОВИНАХ, ПРЕДЛАГАЕМЫХ ГОРОДАМИ И

ИНЫХ ЧУДЕСАХ, ВСТРЕЧЕННЫХ В

ПУТЕШЕСТВИИ.

«Во имя Бога, Милостивого, Милосердного: вот что говорит шейх, судья, человек ученый, правдивый, благородный, благочестивый, преисполненный милосердия, гость Божий, исполнивший долг посещения святых мест во славу религии, который в ходе своих странствий возложил упование на Владыку всех творений — Абу Абдаллах Мохаммед, сын Абдаллаха, сын Ибрахима Аллевати Алханджи, известный под именем Ибн Батуты: да будет милостив к нему Бог и да будет Он доволен им по великой благости и щедрости Своей! Аминь.

«Хвала Богу, который покорил землю тем, кто служить Ему, дабы шествовали они по просторным дорогам, — который поселил ее на земле и определил там три превращения их судьбы: сотворение, возвращение в землю и воскрешение из ее недр. Он распростер ее Своей силой, и она стала ложем для Его слуг. Он утвердил ее посредством недоступных гор значительной высоты и вознес над ней вершину небес без единой опоры. Он сделал звезды видимыми как путеводитель посреди мрака суши и моря; Он сделал луну светильником, а солнце — факелом. С небес ниспослал Он воды, оживившие почву, когда она иссохла. Он взрастил все разнообразие плодов и сотворил многообразные регионы, наделив их всевозможными растениями. Он заставил течь два моря: одно — с водами пресными и освежающими, другое — соленые и горькие. Он завершил Свои благодеяния по отношению к творениям, подчинив им верблюдов и покорив им корабли, подобные горам, служащие им средством передвижения вместо поверхности пустыни или хребта моря».

Вознеся подобным же образом хвалу Мохаммеду, сподвижникам Пророка и всем прочим, кто имеет к нему хоть какое-то отношение, он приветствует султана Марокко панегириком столь ослепительным, столь недосягаемым по великолепию своих утверждений, что мы должны процитировать его как эталон, по которому могут измеряться все подобные сочинения, будучи уверенными, что он сохранит свое превосходство на все времена.

«Именно его правление (Абу Инау Фариса) исцелило Религию от ее недуга, заставило меч Несправедливости вернуться в ножны, откуда он был извлечен, исправило фортуну, когда она испортилась, и возвратило торговлю на рынки Науки, некогда преданные застою. Он явил правила благочестия явными, когда они уже были готовы исчезнуть; он укротил пределы земли, когда они были встревожены; он возродил традицию благодеяний после его смерти; он предал смерти тиранические обычаи; он умерил пламя раздора в тот самый момент, когда оно разгорелось сильнее всего; он сокрушил повеления тирании, когда они осуществляли абсолютную власть; он возвысил здания справедливости на столпах страха пред Богом и удостоверился самыми вескими свидетельствами в том, что обладает упованием на Вечного. Его правление обладает славой, венец которой возложен на чело Ориона, и сиянием, покрывающим Млечный Путь краями своего одеяния; благодеянием, даровавшим новую юность веку; справедливостью, заключающей праведников в свой просторный шатер; щедростью, подобной туче, что поит разом и опавшие с деревьев листья, и самые деревья; мужеством, которое даже тогда, когда тучи проливают потоки дождей, заставляет струиться поток крови; терпением, которое никогда не устает надеяться; благоразумием, не позволяющим его врагам приближаться к его пастбищам; решимостью, обращающей их войска в бегство до того, как начнется сражение; мягкостью, что с радостью исторгает прощение с древа преступления; добротой, завоевывающей ему все сердца; наукой, чей блеск проясняет самые темные трудности; поведением, согласным с его искренностью, и деяниями, согласными с его замыслами!»

Давайте переведем дух и передохнем минуту. О Абу Инау Фарис! Мы завидуем благословенному народу, что собрался под твоим крылом; мы оплакиваем наш выродившийся век, в коем подобного тебе нигде не сыскать. Неудивительно, что Ибн Батута заявляет, будто навсегда откладывает свой посох пилигрима, — что, пересечь Восток, он усаживается под полной луной Окцидента, предпочитая ее всем прочим краям, «как золотоносный песок предпочитают дорожной пыли». Мы тоже, обретя такого правителя, отложили бы свой посох и принесли присягу на верность.

Путешественник приводит дату своего отбытия из дома: 14 июня 1325 года. «Я был один, — говорит он, — без спутника, с которым мог бы жить накоротке, без каравана, частью которого мог бы стать; но меня гнал вперед дух, твердый в своем решении, и в груди моей жило желание посетить Святые Места. Поэтому я решил отделиться от друзей обоих полов и покинул родной дом, как птицы покидают свое гнездо. Мои отец и мать были еще живы. Я с горечью смирился с тем, чтобы расстаться с ними, и это было общим источником печали. Мне шел тогда двадцать второй год».

Благополучно добравшись до города Тлемсена, он обнаружил двух послов тунисского короля, собиравшихся в обратный путь, и примкнул к их свите. По прибытии в Бужи он заболел тяжелой лихорадкой, и ему посоветовали остаться. «Нет, — изрек решительный юноша, — если Бог желает, чтобы я умер, позвольте мне умереть на дороге в Мекку», — и устремился дальше через Константину и Бону в таком состоянии слабости, что был вынужден размотать свой тюрбан и привязать себя к седлу, дабы не свалиться с лошади. Так он достиг Туниса в состоянии крайнего истощения и уныния. «Никто не приветствовал меня, — говорит он, — ибо я не знал там ни единого человека. Меня охватило такое чувство печали, что я не мог сдержать рыданий, и слезы мои лились ручьями. Один из паломников, заметив мое состояние, подошел ко мне, приветствуя и утешая. Он не переставал подбадривать меня беседой, пока я не вступил в город».

Вскоре он, судя по всему, оправился как от недуга, так и от хандры; ибо, достигнув города Сфакса, он женился на дочери одного из синдиков тунисской корпорации. Этот шаг кажется нам странной подготовкой к долгому и опасному путешествию, но таково было предварительное действие, которое тотчас пришло бы на ум добропорядочному мусульманину. Фактически это равнялось в те дни — да и поныне равняется в некоторых частях Востока — заявлению о своей респектабельности. Впрочем, Ибн Батута не преуспел в этом брачном приключении. Два месяца спустя он наивно сообщает нам: «Между моим тестером и мной возникли такие разногласия, что я был вынужден расстаться с женой. После этого я женился на дочери чиновника из Феса. Бракосочетание свершилось в замке Занах, и я отпраздновал его пиром, ради которого задержал караван на целый день».

После этого заявления он хранит молчание о своих семейных узах. Возможно, число его супружеских перемен было слишком велико для описи; возможно, у него не родилось сына, который упрочил бы его славу среди людей; возможно, с возрастающим благочестием он отрекся от прекрасного пола. Последнее предположение вероятнее всего, поскольку оно согласуется с репутацией мудрости и чистоты, которую он приобретал постепенно.

Наконец, в апреле 1326 года наш путешественник прибыл в Александрию — первый чужой город, поразивший его своими размерами и великолепием. «Александрия, — говорит он, — это драгоценный камень, чей блеск очевиден, — дева, блистающая своими украшениями. Она озаряет Окцидент своим великолепием: она сочетает самые разные красоты благодаря своему положению посредине между Восходом и Заходом». В то время знаменитый Фарос все еще стоял, и следующее его описание, хоть и не очень ясное, заинтересует читателя: «Это квадратное здание, возвышающееся в воздухе. Его ворота подняты над поверхностью земли, и напротив находится здание равной высоты, служащее для поддержания досок, по коим надо пройти, чтобы добраться до ворот Фароса. Когда эти доски убирают, перебраться нечем. Внутри входа находится пространство, где располагается страж здания. Внутреннее пространство Фароса содержит множество покоев. Каждая из его четырех сторон равна ста сорока шагам в длину. Здание расположено на высоком холме в одном фарсахе от города и на мысе, который море окружает с трех сторон. Посему добраться до Фароса с суши можно только покинув город. Я направился к Фаросу во второй раз по возвращении на Запад в 1349 году и обнаружил, что он полностью разрушен, так что войти в него или даже добраться до ворот было невозможно».

Начиная с Александрии, Ибн Батута тщательно рассказывает в каждом посещаемом им городе о выдающихся шейхах или имамах, приводя характерные анекдоты об их святой или чудесной жизни. Ценность и интерес этих очерков примиряют нас с краткостью его описаний. Он сообщает, например, что кади (судья) Александрии, бывший также мастером красноречия, «покрывал голову тюрбаном, превосходившим по объему все тюрбаны, какие тогда можно было увидеть. Я никогда не видел столь объемистого ни на Востоке, ни на Западе. Однажды он сидел в мечети перед кафедрой, и его тюрбан заполнял почти все пространство». В селении Фуа в дельте Нила по пути в Каир с ним произошло первое чудесное приключение. «Ночью, — говорит он, — когда я спал на крыше жилища шейха Абу Абдаллаха, я увидел себя во сне несомым на крыле великой птицы, летевшей в направлении Мекки, затем — Йемена; потом она перенесла меня на Восток, после чего проследовала на Юг; затем она снова полетела далеко на Восток, опустилась на темную и туманную страну и оставила меня там. Я был поражен этим видением и сказал себе: "Если шейх сможет истолковать мой сон, он поистине так же светел, как о нем говорят". Когда я явился утром для участия в утренней молитве, он поручил мне возглавить ее в качестве имама. Затем он позвал меня к себе и объяснил мой сон; в самом деле, когда я рассказал его ему, он сказал: "Ты совершишь паломничество в Мекку, ты посетишь гробницу Пророка, ты пройдешь через Йемен, Ирак, страну тюрок и Индию; ты останешься надолго в этой последней стране, где увидишь моего брата Дилихада, который вызволит тебя из напасти, в которую ты попадешь". Сказав это, он снабдил меня деньгами и небольшими сухарями в дорогу. Я простился и ушел. С тех пор как я покинул его, я не встречал в своих странствиях ничего, кроме доброго отношения, и его благословения всегда приходили мне на помощь».

Оставляя в стороне визит путешественника в Дамиетту и другие города дельты, заслушаемся его восторженным описанием Каира в пору его величайшего процветания: «Наконец я достиг города Каира, метрополии страны и древней резиденции фараона-Истязателя; госпожи богатых и обширных областей, достигающих пределов возможного в изобилии своего населения и превозносящейся своей красотой и великолепием. Это место сбора путешественников, станция слабых и сильных. Ты найдешь там все, что пожелаешь: мудрецов и невежд, тружеников и праздных, кротких и гневливых, людей низкого происхождения или высокого роду, знаменитых и безвестных. Число его жителей столь велико, что их потоки напоминают волнение взволнованного моря, и городу едва хватает размеров вместить их, несмотря на его простор и вместимость. Будучи основан давным-давно, он обладает вечно возобновляющейся юностью; звезда его гороскопа неизменно пребывает в счастливом доме. Именно говоря о Каире, Васр эд-Дин писал:

«Он воистину раи; сады его всегда цветут,

Орошаемые щедро воды Нила полноводных тут,

Что всколыхнуты ветрами средь прибрежной полосы,

Словно доспех Давида-пророка чешуей синеют у красы;

В водную стихию нагую страшно погружаться здесь,

И корабли, подобно небесным сферам, плывут вверху и здесь».

Описание пирамид Ибн Батутой весьма любопытно, и мы можем объяснить это лишь тем предположением, что он видел их издалека (вероятно, из цитадели Каира), полагаясь в подробностях на чужие слова. Утверждая, что они были построены древним Гермесом, которого он считает тождественным с Енохом, в качестве хранилища допотопных искусств и наук, он говорит: «Пирамиды построены из твердого, хорошо отесанного камня. Они имеют весьма значительную высоту и круглую форму, широкие у основания и сужающиеся к вершине на манер конусов. У них нет дверей, и остается неизвестным то, каким образом они были возведены».

В своем путешествии вверх по Нилу Ибн Батута неизменно рассказывает о каждом мусульманском святом или богослове, с которым встречается, но лишь в одном или двух случаях упоминает древности, которые в ту эпоху должны были быть еще более заметными, чем ныне. Он даже минует Фиванскую равнину без малейшего упоминания о великом храме в Карнаке. Разочарованный своим планом перебраться через Красное море в Джидду, он вернулся в Каир и сразу же направился в Сирию. Здесь первым интересным местом, которое он посетил, был Хеврон, где он совершил молитвы у гробниц патриархов. Мы узнаем, что в те дни существовали археологические труды, ибо он цитирует работу под названием «Светильник сердец на предмет подлинности гробниц Авраама, Исаака и Иакова». К сожалению, приведенные свидетельства не показались бы нам убедительными, поскольку они целиком покоятся на следующем заявлении, сделанном Мохаммедом некоему Абу Хорайре: «Когда ангел Гавриил взял меня в ночное путешествие в Иерусалим, мы пролетели над могилой Авраама, и он сказал мне: "Спустись и соверши молитву в два поклона, ибо здесь находится усыпальница твоего отца Авраама!" Затем мы пересекли Вифлеем, и он также произнес: "Спустись, соверши молитву в два поклона, ибо здесь родился твой брат Иисус!"»

Об Иерусалиме, который он именует «благородным, святым — да прославит его Бог!», он говорит: «Среди святилищ на окраинах долины, известной под именем Геенна, к востоку от города и на возвышенном холме (Елеонской горе), можно видеть здание, которое, как говорят, стоит на месте, откуда Иисус вознесся на небеса. Посреди той же долины есть церковь, где христиане возносят молитвы: они утверждают, что в ней находится гробница Марии. Имеется также другая церковь, почитаемая в равной мере, куда христиане совершают паломничество. Причина сего, впрочем, — ложь, ибо они воображают, будто там находится могила Иисуса. Каждый, кто отправляется туда как паломник, обязан платить определенную дань мусульманам и подвергаться разного рода унижениям, которые христиане переносят весьма неохотно. Там они видят место, где стояла колыбель Иисуса, и приходят молить о его заступничестве».

У меня нет места, чтобы следовать за нашим путешественником по всем городам сирийского побережья на север до Алеппо, но я не могу не преподнести один цветок из гирлянды поэтических цитат, которые Ибн Батута (или, вернее, его писец Ибн Джозай) навешивает на цитадель этой последней столицы. Я полагаю, что город тогда занимал то же положение, что и ныне, — на равнине, окружающей скалистый акрополь, который представляет собой столь яркую и живописную черту, что оправдывает энтузиазм восточных бардов. Джемаль эд-Дин Али, однако, превосходит всех их в блеске своих образов. Выслушайте его:

«Столь гордо парит этот замок, столь высоко стоит его вершина,

Огромный и вознесенный далеко над землями низинными,

Ему недостает поистине самой малости до небесной сферы,

Чтобы башни его задели ее вращение вокруг атмосферы.

И те, кто внутри обитает, Млечный Путь должны искать;

Иной цистерны ближе нет, чтоб жажду им утолять:

Там кони их бродят стадами и звезды пролетающие жнут,

Как прочие звери — цветы, что в траве пушистой цветут!»

После этого полета, думаю, я могу позволить себе опустить череду цитат о Дамаске, который воспет с не меньшей экстравагантностью. Ибн Батута дает весьма тщательное описание большой мечети, включая ее священнослужителей и ученых. Во время его пребывания чума свирепствовала с такой силой, что число смертей порой достигало двух тысяч в день. Он приводит одно обстоятельство, показывающее, что даже религиозная нетерпимость исчезала в времена бедствий. «Все жители города — мужчины, женщины, стар и млад — приняли участие в шествии к мечети Эль-Акдам в двух милях к югу от Дамаска. Евреи вышли со своим Пятикнижием, а христиане — со своим Евангелием, за ними следовали их женщины и дети. Все плакали, молили и искали помощи у Бога через Его Слово и Его пророков. Они направились в мечеть, где оставались, молясь и взывая к Богу, до трех часов пополудни. Затем они возвратились в город, совершили пятничную молитву, и Господь утешил их».

1 сентября 1326 года он покинул Дамаск с большим караваном паломников в Мекку. Он перечисляет все станции на маршруте, и его путеводитель почти полностью совпадает с тем, которым караван пользуется поныне. Много места уделено описанию религиозных обрядов, которым он следовал; и, что удивительно, если бы потребовалось какое-либо подтверждение его верности как рассказчика, оно предоставляется трудом капитана Бертона. Рассказ о священных городах Медине и Мекке во всех важных деталях совпадает с рассказами современного путешественника. Таким образом, честность Ибн Батуты, как и Марко Поло, устанавливается по прошествии пятисот лет.

Говоря о кресле Мохаммеда, которое хранится в мечети Медины, он приводит следующее прекрасное предание: «Рассказывают, что посол Божий сначала проповедовал у ствола пальмового дерева в мечети и что после того, как он соорудил кресло и перенес его туда, ствол пальмы застонал так, как стонет верблюдица по своему детенышу. Тогда Мохаммед сошел к дереву и обнял его, после чего оно умолкло. Пророк сказал: "Если бы я не обнял его, оно продолжало бы стонать до дня воскресения"».

Добросовестно исполнив все обряды, предписанные паломнику в Мекку, Ибн Батута покинул этот город и вернулся в Медину. Затем он пересек Аравийский полуостров в северо-восточном направлении до города Мешед-Али близ Евфрата и оттуда спустился по этой реке в Басру. Здесь он приводит два забавных анекдота, которые отражают его проницательность и твердость, с которой он отстаивал свои религиозные взгляды. «Жители Басры, — говорит он, — одарены щедрым характером. Они просто общаются с чужеземцами, воздавая им должное так, что пребывание среди них никому не кажется утомительным. Свои воскресные молитвы они совершают в мечети Повелителя правоверных Али. Однажды я присутствовал на молитве в этой мечети; и когда проповедник встал и начал читать проповедь, он сделал множество очевидных ошибок. Я удивился этому и сказал об этом судье Ходжат-эд-дину, который ответил: "В этом городе не осталось ни одного человека, который обладал бы хоть каким-то знанием грамматики". Это урок для всякого, кто размышляет над сим, и восхвалим же Бога, который изменяет все и обращает вспять лик вещей! И в самом деле, этот город Басра, чьи жители некогда стяжали первенство в грамматике, откуда она берет свое начало и где получила свое развитие, — этот город, подаривший миру мастера этой благородной науки, чье старшинство никто не оспаривает, — не имеет теперь ни единого проповедника, который произносил бы воскресную проповедь по правилам грамматики!»

«В мечети семь минаретов, один из которых, по убеждению жителей, сотрясается всякий раз, когда призывается имя Али, сына Абу Талиба. Я поднялся на террасу (крышу) этой мечети в сопровождении одного из басрийцев. Там я увидел на одном из углов кусок дерева, прибитый к минарету и напоминающий рукоять мастерка каменщика. Тот, кто был со мной, ухватился за нее со словами: "Клянусь головой повелителя правоверных Али, трясись!" С этими словами он потряс рукоять, и минарет задрожал. В свою очередь я положил руку на нее и сказал этому человеку: "А я говорю: клянусь головой Абу Бакра, преемника Посланника Божия, трясись!" С этими словами я потряс рукоять, и минарет задрожал, как и прежде. Народ был весьма изумлен». Переписчик Ибн Джозай вставляет здесь следующее замечание: «Я видел в городе в долине Альмансура в Испании — да защитит ее Бог! — башню, которая сотрясается без упоминания имени какого-либо халифа или кого бы то ни было еще».

В городе Идедж в Ираке, бывшем тогда столицей одного из многих монгольских султанов, правивших в то время в Южной Персии, Ибн Батута дает еще одно доказательство своей смелости. Нанеся визит султану Афрасиабу, который славился своими пьяными и распутными привычками, путешественник застал его сидящим на диване с двумя закрытыми сосудами — одним золотым и одним серебряным — перед ним. Был принесен зеленый ковер и разостлан рядом с ним, на который путешественнику было предложено сесть, после чего султан задал ему множество вопросов о его странствиях. «Однако мне показалось, — говорит Ибн Батута, — что он был сильно пьян, ибо ранее меня предупредили о его привычке предаваться вину. Наконец он сказал мне по-арабски, которым владел изящно: "Говори!" Я сказал ему: "Если бы ты выслушал меня, я сказал бы тебе: ты один из сыновей султана Ахмеда, славившегося своим благочестием и набожностью; нет повода для упрека в твоем образе жизни, за исключением того..." — и я указал пальцем на оба сосуда. Эти слова покрыли его стыдом, и он умолк. Я хотел удалиться, но он приказал мне оставаться на месте и сказал: "Встретить такого, как ты, — знак Божьей милости!" Впоследствии, видя, что его покачивает из стороны в сторону и он хочет спать, я покинул его. Я оставил свои сандалии у двери и не смог их отыскать. Факир Фадхил поискал их в зале и наконец принес мне. Его доброта смутила меня, и я принес извинения. Тогда он поцеловал мои сандалии, возложил их себе на голову в знак уважения и сказал мне: "Да благословит тебя Бог! То, что ты сказал нашему султану, никто другой не осмелился бы сказать. Надеюсь, это произведет на него впечатление!"»

Продолжая свой путь в Исфахан и Шираз, он, как водится, приводит добросовестные отчеты о мечетях, священниках и святых людях, но ни малейшего намека на свой способ передвижения или характер страны, через которую он проезжал. Эта часть его труда содержит, однако, множество интересных исторических фрагментов, касающихся правления монгольских султанов Персии и разногласий между двумя мусульманскими сектами. После некоторого пребывания в Ширазе он вернулся через Ирак в знаменитый город Куфу, а оттуда в Багдад, который был тогда резиденцией простого монгольского принца. Здесь он подробно описывает мечети, колледжи, мавзолеи и бани, в то время как Ибн Джозай пользуется случаем ввести свои любимые цитаты из поэтов. Читатель, думается нам, найдет следующее более живописным, чем несколько формальные описания Ибн Батуты:

«Просторен Багдад для того, кто богат и с монетой в горсти,

Но бедным здесь вечные муки и горести выпал крести:

По улицам праздно бродяги блуждают по воле судьбы,

Как в доме безбожника — книга священной духовной мольбы».

«О вздох по Багдаду, по Ираку вздох! Пред ним меркнет свет!

Прекрасные павлины и роскошь распущенных ими планет:

Идут у Тигра, и взгляды, что брошены ими на нас,

Сильней ожерелий из jewels, как луны средь волн во сто раз!»

Наш путешественник был также предтечей Лэйярда. Посещая Мосул, он пишет: «Близ этого места видят холм Ионы, да пребудет над ним благословение!, и в миле от него — носящий его имя источник. Говорят, что он повелел людям очиститься там; что после этого они поднялись на вышеупомянутый холм; что он молился, и они тоже, так что Бог отвел кару от их голов. По соседству находится великое руинированное место, и люди утверждают, что это остатки города, известного под именем Ниневии, города Ионы. Видны следы стены, окружавшей его, а также расположение его ворот. На холме стоит большое здание и монастырь, содержащий многочисленные кельи, покои, места для омовения и фонтаны, и все это закрыто едиными воротами. Посреди монастыря видна келья с шелковой занавеской и дверью, инкрустированной золотом и драгоценными камнями. Это, как говорят, то самое место, где обитал Иона; и добавляют, что хор присоединенной к монастырю мечети покрывает келью, в которой он молился Богу».

Вернувшись в Багдад, Ибн Батута во второй раз пересек Аравийскую пустыню и поселился в Мекке на три года. Его отчет о плавании вдоль восточного берега Африки на юг до Килвы краток и неинтересен; но на обратном пути он посетил Оман, об этой провинции он дает первый достоверный отчет. От Остров жемчуга в Персидском заливе он снова направил свой путь через Аравию к Мекке, откуда пересек Красное море к нубийскому побережью и спустился по Нилу в Каир. Я опущу его последующие путешествия через Сирию и Малую Азию, хотя они содержат много забавных и живописных происшествий, и обращусь вместо этого к его приключениям в Кипчаке (Южной России), который управлялся тогда султаном, происходившим в прямой линии от Чингисхана. Сел на корабль в Синопе, он пересек Черное море до Каффы в Крыму, бывшей в то время генуэзским городом. Здесь произошло удивительное обстоятельство:

«Мы остановились в мечети мусульман. После того как мы отдыхали там около часа, мы внезапно услышали звуки колоколов, разносившиеся со всех сторон. Я никогда раньше не слышал такого звука; я был крайне напуган и приказал моим спутникам подняться на минарет, читать Коран, прославлять Бога и возглашать призыв к молитве, что они и сделали. Теперь мы заметили приблизившегося к нам человека: он был вооружен и носил кирасу. Он поприветствовал нас, и мы попросили его сообщить нам, кто он. Он дал нам понять, что является кади местных мусульман, и добавил: "Когда я услышал чтение Корана и призыв к молитве, я затрепетал за вашу безопасность и потому пришел искать вас". Затем он удалился; тем не менее мы не встретили ничего, кроме хорошего отношения».

Из Каффы Ибн Батута путешествовал в повозке в Азов, близ которого нашел лагерь султана Мохаммеда Узбек-хана, чьему двору дает весьма подробное описание. Он также уделяет значительное место описанию того, как они соблюдают пост Рамадан. Любимой женой султана была дочь греческого императора, которая во время визита путешественника готовилась отправиться в Константинополь, чтобы ее ожидаемый ребенок родился во дворце ее отцов. «Я просил султана, — говорит Ибн Батута, — разрешить мне путешествовать в обществе принцессы, дабы я мог узреть великий Константинополь. Сначала он отказался из опасения за мою безопасность, но я уговаривал его, говоря: "Я не войду в Константинополь иначе как под твоей защитой и твоим покровительством, и потому я никого не убоюсь". Тогда он дал мне разрешение на отъезд, преподнеся в дар полторы тысячи дукатов, почетное одеяние и множество лошадей».

Путешествие в Константинополь совершалось целиком сушей и заняло более двух месяцев. Довольно трудно определить точный маршрут, пройденный караваном, за исключением того, что он должен был огибать берег Черного моря; ибо я нахожу упоминание трех больших каналов, которые должны относиться к трем рукавам Дуная. На границе греческой империи их встретили братья принцессы с конной стражей. Хронология Ибн Батуты немного запутана, и мы можем лишь догадываться, что правящим императором в то время был Андроник II Палеолог. Описание въезда в Константинополь и аудиенции у императора относятся к числу самых любопытных и интересных пассажей в труде.

«Мы расположились лагерем на расстоянии десяти миль от Константинополя, и на следующее утро население города высыпало наружу — мужчины, женщины и дети, пешком и верхом, в своих красивейших костюмах и великолепнейших одеждах. С самого рассвета звучали цимбалы, горны и трубы; солдаты сели на коней, и император с женой, матерью принцессы, вельможами империи и придворными вышли из города. Над головой императора находился балдахин, несомый определенным количеством всадников и пехотинцев, держащих в руках длинные шесты, увенчанные наверху подобием кожаного мяча, которым они поддерживали балдахин. В центре его находился помост, поддерживаемый на шестах всадниками. Когда император продвинулся вперед, войска смешались, и шум стал великим. Я не смог проникнуть в середину толпы и остался возле багажа принцессы и ее спутников, опасаясь за свою безопасность. Мне рассказывали, что, когда принцесса приблизилась к родителям, она сошла с коня и поцеловала землю перед ними; затем она поцеловала их обувь, и ее главные офицеры сделали то же самое. Наш въезд в великий Константинополь состоялся около полудня или чуть позже. Между тем жители заставили звонить колокола в такой мере, что небеса содрогались от смешанного грохота их шума».

Когда мы подошли к внешним вортам дворца, мы обнаружили там около сотни людей в сопровождении их вождя, располагавшегося на возвышении. Я слышал, как они говорили: «Сарацины, сарацины» — так они называют мусульман, — и они не пустили нас внутрь. Спутники принцессы сказали им: «Эти люди принадлежат к нашей свита»; но те ответили: «Они не войдут сюда без разрешения». Поэтому мы ждали у ворот, и один из офицеров послал кого-то доложить ей об этом инциденте. Она была тогда со своим отцом, с которым говорила о нас. Император приказал нас впустить и выделил нам дом неподалеку от дворца принцессы. Кроме того, он написал в нашу пользу распоряжение, запрещающее кому бы то ни было чинить нам препятствия, куда бы мы ни направились в пределах города, и это было провозглашено на рынках. Мы оставались три дня в нашей резиденции, куда нам припасы присылали, а именно: муку, хлеб, овец, птицу, масло, рыбу и фрукты, а также деньги и ковры.

На четвертый день после нашего прибытия в Константинополь принцесса прислала ко мне евнуха Сунбула, индийца, который взял меня за руку и привел во дворец. Мы прошли четверо ворот, у каждых из которых находились скамьи с вооруженными людьми, а капитан занимал приподнятую платформу, покрытую коврами. Когда мы достигли пятых ворот, евнух Сунбул оставил меня и вошел внутрь; затем он вернулся в сопровождении четырех греческих евнухов. Последние обыскали меня из опасения, как бы при мне не оказалось ножа. Главный евнух сказал мне: «Таков их обычай; мы не можем обойтись без тщательного досмотра каждого, кто приближается к императору, будь то знатная особа или простой человек, чужестранец или местный житель». Это также обычай в Индии.

После того как я подвергся этому досмотру, страж ворот поднялся, взял меня за руку и отворил дверь. Четыре человека окружили меня, двое из которых взяли меня за рукава, а двое других держали сзади. Они провели меня в большой парадный зал, стены которого были выложены мозаикой; на них были представлены фигуры произведений природы, будь то животного или минерального царства. Посреди зала протекал ручей, оба берега которого были обсажены деревьями; справа и слева стояли люди, но никто не произносил ни звука. В центре приемного зала стояли еще три человека, которым мои четыре проводника передали меня, и те взяли меня за одежды, как это сделали первые. Когда другой человек подал им знак, они двинулись вместе со мной вперед. Один из них, еврей, сказал мне по-арабиски: «Не бойся; у них принято так поступать с чужестранцами. Я переводчик и родом из Сирии». Я спросил его, какое приветствие мне следует совершить, и он ответил: «Скажи: «Да пребудет с вами благословение!»

Наконец я прибыл на главный помост, где увидел императора, восседающего на троне, перед которым находилась его жена, мать принцессы. Последняя вместе со своими братьями располагалась у подножия трона. Справа от суверена находилось шесть человек, четверо слева и столько же позади него; все они были вооружены. Прежде чем позволить мне поприветствовать его или приблизиться к нему, он сделал мне знак сесть на минуту, чтобы прийти в себя от страха. Я так и сделал, после чего приблизился и поприветствовал его. Он жестом пригласил меня сесть, но я не подчинился. Затем он стал расспрашивать меня об Иерусалиме, благословенной скале (Иакова), гробе Господнем и колыбели Иисуса, Вифлееме и Хевроне, Дамаске и Каире, Ираке и Малой Азии. Я отвечал на все его вопросы, причем переводчиком между нами выступал еврей. Мои слова понравились ему, и он сказал своим детям: «Обращайтесь с этим человеком учтиво и защитите его!» Затем он велел облачить меня в почетный халат и выделил мне коня в седле и узде, а также зонт из числа тех, что носили над его собственной головой, — что служило знаком покровительства. Я попросил его назначить кого-нибудь, кто ездил бы со мной каждый день по городу, дабы я мог созерцать его редкости и чудеса и рассказывать о них в своей стране. Он исполнил мое желание. Один из обычаев этого народа заключается в том, что лицо, получающее почетный халат от императора и садящееся на коня из его конюшен, должно быть проведено по площадям города под звуки труб, кларнетов и кимвалов, чтобы население могло лицезреть его. Чаще всего это проделывают с теми турками, которые прибывают из владений узбекского султана, дабы они не подвергались никаким притеснениям. Меня провели по рынкам точно таким же образом.

Но осенняя ночь сгущается, и мы должны закрыть этот том. Мы не можем сегодня следовать за отважным старым путешественником сквозь все превратности его долгого паломничества. Он позволяет нам разглядеть многое, о чем не рассказывает напрямую, и приятно узнать из его страниц, что хотя пять веков назад общество было менее упорядоченным, безопасным и внешне благопристойным, личное великодушие и благородство проявлялись ярче, а доброе начало в человеческом роде, как и ныне, перевешивало зло. Ибн Батута должен рассказать нам еще одну историю, прежде чем мы попрощаемся с ним, — историю, которая должна согреть сердце каждого, кто способен оценить редчайшую из добродетелей: терпимость. Отец греческого императора был еще жив, отрекшись от короны в пользу своего сына Андроника и став монахом. Мусульманский путешественник описывает свою встречу со старым христианским монархом следующим образом:

«Однажды я находился в обществе грека, назначенного сопровождать меня в поездке по городу, как вдруг мы встретили старого императора, шедшего пешком, в одеждах из власяницы и войлочной шапке на голове. У него была длинная белая борода и благородное лицо, на котором лежали следы благочестивых подвигов, коим была посвящена его жизнь. Перед ним и позади него шла толпа монахов. В руке он держал посох, а на шее носил четки. Когда грек увидел его, он спешился и сказал мне: «Слезь с коня; это отец императора». Поприветствовав его, грек осведомился, кто я такой, после чего остановился и подозвал меня к себе. Я приблизился; он взял меня за руку и сказал греку, знавшему арабский язык: «Скажи этому сарацину (то есть мусульманину), что я жму руку, которая входила в Иерусалим, и ногу, ступавшую по Святой Скале, Гробу Господню и в Вифлееме». Сказав это, он приложил мою руку к своим ногам, а затем провел ею по собственному лицу. Я был поражен уважением, которое эти люди проявляют к человеку иной веры, посетившему святые места. Затем старый император взял меня за руку, и я пошел рядом с ним. Он расспрашивал меня об Иерусалиме и живущих там христианах. В его компании я вошел на освященную землю, принадлежащую церкви. Когда он приблизился к главным воротам, толпа священников и монахов вышла приветствовать его, ибо теперь он был одним из их вождей. Увидев их, он выпустил мою руку, и я сказал ему: «Я хочу войти в церковь с тобой». Он передал переводчику: «Сообщи ему, что каждый входящий безусловно обязан повергнуться ниц перед главным распятием. Это вещь, предписанная отцами, и ее нельзя нарушать». Тогда я оставил его, он вошел один, и я больше никогда его не видел».

Покойный лорд-канцлер Кэмпбелл.

Стоит отметить, что английские государственные деятели нынешнего столетия происходили по большей части из двух совершенно различных слоев общества. Они либо были отпрысками знатных и могущественных семейств, либо поднимались вопреки обстоятельствам из скромных семей благодаря единственной рекомендации в виде личных достоинств. Из великого среднего класса — класса, который несомненно является наиболее респектабельным в британском обществе и в настоящее время представляет собой правящую силу в государстве — лишь немногие за последнее время достигли большой известности. То, что титулованные и состоятельные особы добиваются власти и влияния в правительстве, которое особенно подвержено подобному влиянию, не удивительно. Любой сын знатного английского рода, обладающий амбициями и средними умственными способностями, может с относительной легкостью достичь видного положения в государстве. Ярким примером служит лорд Рассел, который, обладая незначительным гением, без ораторской силы и имея едва ли более чем средние способности государственного деятеля, стал лидером преобладающей партии благодаря проницательности, упорству и честолюбию, подкрепленным мощным влиянием знатного рода Бедфордов. И то, что выдающиеся умы, рожденные в нищете, сбрасывают с себя гнет скромного происхождения и поднимаются до уровня знатнейших, не столь неестественно или невероятно, чтобы история каждой нации не предоставляла нам обильных примеров подобных людей; в то время как средний класс, который не стимулируется призывами нужды и не продвигается вперед наследственными интересами, естественным образом сохраняет довольную собой посредственность славы и чести.

Если кто-либо из наших читателей посещал Палату лордов в течение последних двух лет, то их внимание несомненно привлекал тот почтенный государственный деятель, который на протяжении этого периода с исключительным достоинством и изяществом занимал пост председателя этого органа и чья недавняя кончина была отмечена с таким глубоким сожалением в британских журналах. Наведя справки, они, вне всякого сомнения, узнали, что это был лорд-канцлер Кэмпбелл. Он прошел путь от ничтожнейшей черной работы до вершин юридической профессии. Благодаря плодовитым искусствам упорства и трудолюбия он преодолел каждую ступень лестницы продвижения по службе, пока теперь, в свои преклонные годы, накопив почести и уважение, он не достиг вершины, заняв второе место после Кентерберийского архиепископа, храня великую печать и председательствуя в палате пэров королевства.

Он был одним из тех редких примеров непобедимого упорства, которые преодолели предрассудки богатства и власти и которым было даровано положение, вызывающее зависть у достойнейших потомков самых прославленных дворян. В Америке, где общественные отличия доступны каждому, трудно представить себе те ограничения, которые окружают скромного соискателя в Старом Свете. Но несмотря на подобные препятствия, примеры таких людей, как Элдон, Стоуэлл, Труро, Сент-Леонардс, Эшбертон, Каннинг и Кэмпбелл, демонстрируют отрадный факт: наследственная власть или богатство не способны затмить величие истинного гения; величие отбросит в сторону меньшие привилегии мирских обстоятельств, родись оно хоть во дворце, хоть в хижине; и управлять деятельностью превосходного ума с помощью суеты титулов и наживы нельзя точно так же, как подчинить истину заблуждению, а вечность — времени. Блестящая процессия пэров и набобов, шествовавших по стопам великой Елизаветы, предана забвению под величественными сводами старых соборов, в то время как нищий актер Уильям Шекспир украсил своим именем каждую библиотеку и царствует в каждом сочувствующем сердце как совершенный мастер природы и возвышенной мысли. Имена блестящего двора, приветствовавшего Георга Третьего на троне Плантагенетов, больше не слетают с уст людей, тогда как в каждом доме гордятся «Расселасом», а цивилизованный мир почитает память прославленного «Рамблера».

Джон Кэмпбелл родился в 1781 году и был сыном безвестного шотландского священника. Отец прочил его в духовное звание, вследствие чего он был отправлен в Сент-Эндрюсский университет, где встретил великого доктора Чалмерса, бывшего тогда таким же студентом, как и он сам. Но молодой Кэмпбелл проникся отвращением к избранной для него профессии и вскоре обратил свое внимание на юриспруденцию. Вскоре после окончания учебы он отправился в Лондон, где с огромным усердием занимался науками, между тем обеспечивая свои нужды работой в качестве театрального критика «Морнинг кроникл». Сидя там, в укромном уголке партера или верхней галереи, мы можем представить себе канцлера в зародыше, записывающего мелкие достоинства и промахи актеров, чтобы потакать вкусам легкомысленной публики на следующий день; в то время как внизу, в декорированных ложах и кругах, прохлаждалась суетная толпа увенчанных коронами тупиц и придворных красавиц, ныне давно забытых, тогда как его чествуют как благодетеля законов его страны. Он был принят в адвокатуру Обществом Линкольнс-Инн, и тогда началась его долгая жизнь, полная упорного труда, неутомимого интереса к долгу и упрямой настойчивости. Он рано примкнул к либеральным доктринам Фокса и Грея; и поскольку тори монополизировали власть еще в течение многих лет, его политические взгляды стали непреодолимым препятствием для его профессионального продвижения. Тем не менее он оставался на протяжении всей своей жизни искренним и последовательным сторонником своих ранних убеждений. Из-за предрассудков, которые лорд-канцлер Элдон питался к вигам, он не получал шелковой мантии королевского адвоката до тех пор, пока почтенный якобитец в 1827 году не уступил место более учтивому и либеральному Линдхерсту.

Он вошел в Палату общин в 1830 году и вскоре был признан одним из ведущих членов британской адвокатуры. Период его дебюта в общественной жизни имеет особое значение в партийной истории Англии. Долгое господство государственных деятелей питтовской и ливерпульской школы наконец рухнуло. Потические догмы, которые противились католической веротерпимости, которые поддерживали континентальные державы в их преследовании французского императора, которые отрицали право соседнего народа выбирать собственных правителей, которые держали в заключении первейший гений столетия, которые выступали против отмены Акта о присяге и поддерживали самого разнузданного и упрямого монарха новейшего времени, уступили место более просвещенным взглядам таких государственных деятелей, как Рассел и Лансдаун, Брум и Грей. К этому благоприятному изменению привели несколько причин. Георг Четвертый, чье пристрастие к тори уступало лишь его враждебности к вигам, уступил место либеральному и просвещенному государю, славившемуся своей ревностной преданностью народному благосостоянию. С другой стороны, влияние Каннинга в деле смягчения максим теоретиков-тори было весьма заметно среди джентльменов. Наконец, быстрый рост всеобщего просвещения, события в истории наций и более справедливые представления об истинных отношениях государя и народа подготовили общественное сознание к масштабным реформам конституции. Граф Грей, государственный деятель, выдающийся не только своим красноречием и проницательностью, но и достоинствами частной жизни, занял пост премьер-министра в 1830 году, став первым вигом, занимавшим эту должность после кабинета «всех талантов» в 1806 году.

Именно в такой момент Кэмпбелл вошел в Палату общин. Радужные мечты его юности воплощались в реальность; и он был рад видеть, что его заветные принципы полностью приняты страной, и осознавать себя участником величия великой реформы.

В 1832 году, когда он состоял членом Палаты всего два года, а королевским адвокатом — пять лет, и в тот самый год, когда реформа Рассела и Грея получила королевский автограф, он был возведен в достоинство генерального солиситора. Ни один из длинной череды его славных предшественников не принес в исполнение этого высокого доверия больших познаний и проницательности, чем те, что проявил лорд Кэмпбелл, удостоенный в то же время назначения рыцарского звания. В 1834 году, прослужив солиситором с заметным одобрением со стороны правительства, он был повышен до должности генерального атторнея.

Теперь он вновь вошел в парламент в качестве представителя столицы своей родной Шотландии и стал лидером в дебатах и ведении государственных дел. Он оставался генеральным атторнеем при консервативном кабинете министров сэра Роберта Пиля и в последующем вигском правительстве лорда Мельбурна. В 1841 году он недолгое время занимал пост лорда-канцлера Ирландии, будучи одновременно возведенным в ранг пэра Англии с титулом Джона, первого лорда Кэмпбелла. Он ушел в отставку, когда сэр Роберт Пиль вернулся к власти осенью 1841 года, и обратил свои помыслы к мягким и изящным занятиям литературой. Первым плодом его пера стали «Жизнеописания лордов-канцлеров» с древнейших времен до окончания канцлерства лорда Элдона в 1827 году. По живости стиля, четкости и точности изложения фактов, а также простому и в то же время элегантному слогу это произведение превосходит любую книгу нынешнего столетия. Выдающиеся критики расценивают его как шедевр биографического жанра и оно по праву может стоять в одном ряду с лучшими книгами подобного рода на английском языке. Вероятно, оно сослужило такую же службу для увековечения имени автора, если не большую, как и многочисленные глубокие и справедливые решения, оставленные им в архивах Суда королевской скамьи и Канцлерского суда.

Вскоре за ней последовали «Жизнеописания главных судей Англии», которые лишь укрепили репутацию предыдущего труда; и мы горячо рекомендуем обе эти книги к прочтению всем, кто интересуется — будь то профессионально или в силу литературного вкуса — этой отраслью словесности, как глубоко увлекательное и вместе с тем поучительное чтиво.

В 1846 году лорд Джон Рассел сформировал правительство, и лорд Кэмпбелл был отозван от занятий, столь милых его сердцу, чтобы занять место в кабинете министров в качестве канцлера герцогства Ланкастерского. Занимая эту должность, он часто и с успехом выступал в дебатах в Палате лордов, где ревностно защищал правительственный курс. В 1850 году лорд главный судья Денман ушел в отставку с поста председателя Суда королевской скамьи, преисполненный лет и почетной славы, и лорд Кэмпбелл был немедленно назначен его преемником. На этом возвышенном посту он был огражден от изнурительной неопределенности политической жизни и на протяжении девяти лет вершил правосудие быстро, искусно и справедливо.

Именно на посту главного судьи он прославился тем великим светом, который пролил на многие важные и запутанные правовые вопросы; и его слава зиждется главным образом на глубоком мастерстве, с которым он исполнял обязанности этого доверенного поста. В 1859 году, когда лорд Палмерстон сменил кратковременное правительство лорда Дерби, лорд Кэмпбелл наконец поднялся на вершину своей профессиональной карьеры. Он стал четвертым шотландцем, занявшим пост лорда-канцлера за истекшее столетие, и является достойным собратом таких людей, как Лафборо, Эрскин и Брум. Долгие годы неустанного труда увенчались славным успехом; и этот великий человек скончался посреди долга, благосостояния, почестей и власти, пользуясь прерогативами высшей судебной должности, летом прошлого года.

Рассматриваем ли мы его как юриста, государственного деятеля, писателя или человека, его облик предстает в самом привлекательном свете. Глубокий без педантизма, тонкий без коварства, ревностный без фанатизма и гуманный без женоподобия, он прожил филантропическую, чистую и последовательную жизнь. Высшей похвалой для него служит то, что он жил и умер на службе своей родины; что сквозь все превратности его главной заботой оставалось общественное благо; что его главная слава покоится на любви и почитании, которые он пробудил в соотечественниках; и что немногие англичане нынешнего века оставили после себя столь прочные памятники общественной мудрости и личного примера.

О музыка гражданских вод, для имени такого,

Для имени такого чрез веков долгий ряд,

Для имени такого

Храни широкий путь славы, покой храня,

И вечно звенящие аллеи песен.

Детский призыв в вечерний час.

Яркая и прекрасная,

Золотые волосы,

Неподвижные белые руки и лицо;

Ни одна мольба

Не трогает тебя;

Ни дикая погоня ветра,

Что зовет тебя, как вчера,

Вслед за мной, впустую.

Ну же — проснись, Герда!

Выходи играть в переулок!

Смотри! Ветер

Сзади

Играет твоими прядями,

С земельных

Пустынных песков

И омытых морем скал

Приходит и сжимает твои руки,

Вслед за мной, впустую.

Ну же — проснись, Герда!

Выходи играть в переулок!

Закрыты твои глаза,

Мягко мудрые,

Видишь ли ты сны меж тем?

Падает мой поцелуй

Впустую,

Не вызывая улыбки!

Милый рот, неужто это притворство?

Тогда не притворяйся дольше.

Ну же — проснись, Герда!

Выходи играть в переулок!

Лоб смелый,

Белый и холодный;

Запечатаны твои губы и все остальное;

Мне становится

Наполовину страшно

В этом одиноком зале.

Ночь быстро наступает сквозь лесную чащу!

Боюсь, все это напрасно,

Уже слишком поздно, Герда,

Слишком поздно играть в переулке!

Добрая жена: Норвежская сказка.

Часть I. — Ничто не потеряно от хорошего настроения

Больше месяца я ролся в памяти в поисках какой-нибудь истории или рассказа, которые можно было бы предложить нашим читателям, но с весьма скромным успехом. Я передумал обо всех хороших вещах, какие когда-либо слышал, и тщетно ворошил и перетряхивал свои книги — я не мог найти ничего подходящего ни для детей, ни для родителей. Поэтому я уже собирался с великим сожалением отказаться от этого предприятия, как вдруг, будучи не в силах уснуть несколько ночей назад, я взял в руки, по своему обыкновению в таких случаях, старый том Монтеня — неизлучного спутника моих бдений, сожителя моей подушки и единственного моралиста, чьи размышления можно читать с удовольствием по ту сторону сорокалетнего рубежа.

Я раскрыл «Опыты» невнимательно, ибо каждая страница их драгоценна и полна тем для размышлений. Поступив так, я набрел на главу под названием «О трех хороших женщинах», которая начинается следующим образом: «Их не сыщешь по дюжине, как всякому известно, и особенно в обязанностях супружеской жизни, ибо это рынок, полный столь тернистых обстоятельств, что женской воле непросто оставаться целой и невредимой в нем сколько-нибудь долгое время».

«Монтень — дерзкий малый!» — воскликнул я, с хлопком захлопнув книгу. «Как? Этот въедливый читатель древности, этот тонкий аналитик человеческого сердца сумел отыскать всего трех хороших женщин, всего трех преданных жен во всех греческих и римских анналах! Это неуместная шутка. Добродетель — особая принадлежность женщины. Каждая замужняя женщина добра или считается таковой. К тому же я припоминаю, что наши старые юристы всегда заставляют закон предполагать наличие этой добродетельности с самого начала».

Размышляя таким образом, я забрел в свою библиотеку и взял там прекрасный старый том в красном сафьяне под названием «Сон Верже» — книгу, полную мудрости и логики, написанную каким-то почтенным клириком во времена Карла Пятого, короля Франции. Я отыскал страницу, поразившую мое воображение, но — увы! как странно меняется человеческая память с течением лет — вместо того, чтобы обнаружить в этой серьезной старой книге справедливую панегирику женской доброте, я к своему величайшему удивлению нашел лишь яростную сатиру, сдобренную цитатами, заимствованными у святого Августина, римских законов и древних канонов, с премудрым заключением, вполне достойным введения:

«Впрочем, я не утверждаю, будто хороших женщин совсем не существует, но эта порода редка; и потому старый закон гласит, что не следует создавать никаких законов относительно хороших женщин, ибо законы должны издаваться касательно вещей обычного свойства, как написано в Auth. sinc prohib., и т. д., quia vero, и L. Nam ad ca., Dig. De Legibus».

Эти юридические эпиграммы, эти прохладные шуточки в серьезной книге потрясли меня сильнее, чем даже жестокие выпады гасконского философа. «Хорошие женщины, — думал я про себя, — встречаются везде. В истории? Нет; история пишется людьми, которые любят и восхищаются лишь героями, то есть теми, кто грабит, подчиняет или убивает их. В теологии? Нет; она еще не простила дочерям Евы прегрешение, погубившее нас, — грех, от которого они сохранили по меньшей мере малую долю. В судебных архивах, стало быть? И снова нет; ведь законы пишут мужчины. Женщина в их глазах — не более чем несовершеннолетняя, юридически неспособная управлять собой. Бог один ведает, какова здесь, как и во всем остальном, разница между фактом и законом. Находятся ли эти хорошие женщины в пьесах, романах или повестях? И вновь нет; ибо те представляют собой лишь бесконечное повествование о женском коварстве. Где же тогда искать хороших женщин? — В царстве сказки и вымысла, в королевстве фантазии — во владении идеала.

Это единственные регионы, в которых заслуги занимают подобающее им место или воздается должное притязаниям добродетели. Что такое нежность Бавкиды или долгая верность Пенелопы? Лишь вымысел. А покорность кроткой Гризельды — что это такое? Старинная сказка былых времен. Чтобы отыскать ту самую хорошую женщину, которую мы ищем, именно в эту слоновую дверь мы должны постучать.

Руководствуясь этим убеждением, я перечитал все старые предания, призвал на помощь те своеобразные народные знания, которые воплощены в их легендах и выражены столь живо, мило и простодушно. Я расспрашивал сказителей всех стран: индийских, персидских, арабских, турецких, китайских, итальянских, испанских, французских, немецких, английских, голландских, шведских, норвежских, датских, русских, литовских и даже седых дорожных рассказчиков далёкого Тибета. Я погрузился в этот океан фантазии с безрассудством искусного ныряльщика, но — должен ли я в этом признаться? — менее удачливый, чем даже Монтень со своей историей, я сумел вытащить назад лишь одну женщину, которую могу назвать поистине хорошей, да и ее мне пришлось выкопать из-под льдов и снегов Севера, к тому же в дикой стране и среди народа, не столь утонченного и изысканного, будь Париж в Норвегии. От Кадиса до Стокгольма, от Лондона до Каира и Дели, от Парижа до Тегерана и Самарканда, если верить сказкам, полным-полно хитроумных девиц и коварных матерей; но добрая женщина! — где же она прячется и почему нам никогда ничего о ней не рассказывают? Вот пробел, на который я особо обращаю внимание ученых мужей. Заметив его сам, я чувствую себя еще более ободренным, чтобы поведать историю единственной хорошей женщины и жены, которую я откопал. Это простое повествование, не вполне согласующееся с повседневным опытом, и, пожалуй, найдутся нежные натуры, которые сочтут его нелепым. Неважно — у него есть одно достоинство, которое никто не может оспорить: оно не в обычном стиле приключений или повествования. Новинка нынче в моде, и ценность вещам придают не их внутренние достоинства, а их странность.

Вот перед вами моя история, любезный читатель, в точности такой, какой г-на Асбьёрнсен и Му представляют ее в своем любопытном сборнике норвежских сказок и легенд.

Часть II. — Гудбранд и его жена.

Жил-был некогда человек по имени Гудбранд, обитавший в уединенном хуторке на отдаленном горном склоне. Из-за этого обстоятельства соседи прозвали его Гудбрандом с Холма.

Надо вам сказать, что у Гудбранда была превосходная жена, как это порой случается с мужчинами. Но самое удивительное было в том, что Гудбранд знал цену такому сокровищу; и потому они жили в полном согласии, наслаждаясь собственным счастьем и нимало не заботясь ни о богатстве, ни о беге времени. Что бы ни делал Гудбранд, его жена уже предвидела и желала именно этого; так что хозяин не мог дотронуться, изменить или сдвинуть что-либо в доме без того, чтобы она не подошла поблагодарить его за то, что он угадал и опередил ее желания.

К тому же им было легко вести хозяйство, поскольку ферма принадлежала им, в выдвижном ящике шкафа лежало сто полновесных крон, а в стойле стояли две отличные коровы. Ни в чем не испытывая недостатка, они могли спокойно коротать старость без страха перед нищетой или тяжелым трудом, не заискивая перед дружбой и состраданием кого-либо из ближних.

Однажды вечером, беседуя о своих мелких хлопотах и планах, жена Гудбранда говорит мужу:

«Муж мой, мне пришла в голову новая мысль: ты должен отвезти одну из наших коров в город и продать ее. Другую мы оставим, и ее вполне хватит, чтобы обеспечивать нас всем молоком и маслом, какие мы только можем потребить. Зачем нам трудиться ради чужих людей? У нас есть деньги в ящике, и нет детей, о которых нужно заботиться. Так не лучше ли поберечь наши руки, раз уж они начинают стареть? Ты всегда найдешь себе занятие по дому — найдется немало утвари и вещей для починки, а я буду сидеть рядом с тобой чаще прежнего с прялкой и спицами для вязания».

Гудбранд подумал, что жена его, как обычно, права, и поскольку следующее утро выдалось прекрасным, он отправился ни свет ни заря в город с той коровой, которую хотел продать. Но день был не базарный, и он не нашлось покупателя, готового избавить его от животного.

«Ну что ж! — сказал Гудбранд. — Во всяком случае, я могу отвести Зорьку обратно туда, откуда привел; у меня там вдосталь сена и подстилки для бедной скотины, да и возвращаться не дальше, чем идти сюда». С этими словами он преспокойно зашагал обратно по дороге к своему дому.

Пройдя несколько часов и уже начиная чувствовать легкую усталость, он встретил человека, который вел в город коня за уздечку. Конь был в отличной форме, полностью оседланный и готовый к седоку. «Путь далек, а ночь быстро приближается, — подумал Гудбранд. — Я едва тащу за собой корову, а завтра придется проделывать этот же путь заново. Вот животное, которое подошло бы мне куда больше, и я вернулся бы домой с ним, гордый как лорд. Кто будет рад видеть своего мужа, возвращающегося с триумфом, словно римский полководец? Да жена Гудбранда!»

Озаренный этой счастливой мыслью, Гудбранд остановил торговца и обменял корову на коня.

Оказавшись в седле, наш герой почувствовал некоторое раскаяние, ибо был стар и тяжелен, в то время как конь был молодым, резвым и норовистым, так что менее чем через полчаса наш мнимый кавалер вновь оказался на ногах, тщетно пытаясь увлечь за собой за уздечку создание, которое задирало голову при каждом дуновении ветра и брыкалось на каждый камень, лежавший на пути.

«Дрянная сделка у меня вышла», — подумал Гудбранд, как раз в этот момент заметив крестьянина, который вел борова — такого прекрасного и тучного, что его брюхо касалось земли.

«Гвоздь, который приносит пользу, лучше алмаза, который блестит и ни на что не годится, как часто говорит моя жена», — рассудил Гудбранд и тут же променял своего коня на борова.

Мысль была, безусловно, блестящей, но наш добрый человек сосчитал без хозяина. Господин Боров устал и не желал сдвинуться ни на дюйм. Гудбранд уговаривал его, ласкал, ругал, но все было напрасно; он тянул его за пятачок, толкал сзади, охаживал палкой по обоим толстым бокам, однако все труды шли прахом, и господин хряк оставался лежать посреди пыльной дороги словно выброшенный на берег кит. Бедный фермер уже предался было отчаянию, как вдруг вовремя подвернулся деревенский паренек, ведший козу, чье вымя, полное молока, прыгало, бегало и резвилось так очаровательно, что любо-дорого было смотреть.

«О! Вот это как раз то, что мне нужно!» — воскликнул Гудбранд. «Я куда охотнее возьму это веселое, резвое создание, чем эту громадную тупую скотину». И без малейших колебаний он обменял борова на козу.

Еще полчаса все шло отлично. Молодая козочка с ее длинными рогами сильно забавляла Гудбранда, который смеялся над ее проделками до боли в боках. На самом деле коза еще и подталкивала его вперед; но когда человеку перевалило за сорок, он быстро устает карабкаться по скалам; и потому фермер, случайно встретив пастуха, пасшего свое стадо, обменял козу на овечку. «Я получу от этого животного ровно столько же молока, — размышлял он, — сколько и от прежнего, и по крайней мере она будет вести себя смирно и не станет докучать ни мне, ни моей жене».

Гудбранд был прав в одном: нет существа кротче овцы. У этой не было никаких фокусов; она не брыкалась и не бодалась головой, а стояла совершенно неподвижно и беспрестанно блеяла. Обнаружив, что ее разлучили со стадом, она захотела вернуться к нему, и чем сильнее Гудбранд дергал за поводок, тем жалобнее она блеяла.

«Дьявол побери глупую скотину!» — завопил Гудбранд. — «Она такая же упрямая и плаксивая, как жена моего соседа. Кто избавит меня от этой вопящей, ревущей твари? Должен отделаться от нее любой ценой».

«Если хочешь, давай поменяемся, сосед, — сказал проходящий мимо крестьянин с жирным гусем под мышкой. — На-ка лучше эту отличную птицу; она стоит двух тех уродливых овец, которые все равно сорвут глотку меньше чем через час».

«По рукам!» — сказал Гудбранд. — «Живой гусь во всяком случае лучше дохлой овцы», — и он взял в обмен гуся.

Однако справиться с новой покупкой оказалось непросто. Гусь оказался прескверным спутником; поскольку он больше не касался земли, он дрался клювом, лапами и крыльями, так что Гудбранд быстро устал бороться, пытаясь удержать его.

«Тьфу! — проворчал он. — Гусь — мерзкая, норовистая тварь, и моя жена никогда бы не стала держать такого в доме». С этими мыслями у первого же попавшегося хутора он обменял гуся на красивого петуха с богатым оперением и великолепными шпорами.

На сей раз он остался полностью доволен. Правда, петух время от времени кукарекал голосом, пожалуй, слишком хриплым для утонченного слуха; но поскольку его когти были связаны веревкой, а сам он висел вниз головой, в конце концов он сдался и смирился со своей участью. Единственным неприятным обстоятельством оставалось то, что день стремительно клонился к закату. Гудбранд, вышедший в путь до рассвета, теперь обнаружил, что остался голодным на закате солнца, без гроша в кармане. Ему предстояло пройти еще долгий путь, и добрый человек чувствовал, что ноги подкашиваются, а желудок требует подкрепления. Требовалось принять решительные меры; и у первой же придорожной таверны Гудбранд продал петуха за шиллинг, а поскольку у него был зверский аппетит, он истратил на ужин последнюю медяшку.

«В конце концов, — рассуждал он при этом, — какая мне польза от петуха, если бы пришлось умереть с голоду»?

Однако приближаясь к родному жилищу, Гудбранд начал серьезно размышлять над странным оборотом, который приняли его дела, и перед тем как войти в дом, остановился у порога Петера Седобородого, как звали одного из его соседей в окрестных местах.

«Ну, сосед, — сказал Петер, — как ты съездил в город?»

«О, так себе, — ответил Гудбранд. — Не могу сказать, чтобы мне очень повезло, но и жаловаться особенно не на что», — и он принялся рассказывать все, что произошло.

«Сосед, знатную же кашу ты заварил! — сказал Петер Седобородый. — Сладко же тебе придется, когда вернешься домой. Храни тебя небо от твоей хозяйки! Я бы не шкуре твоей не пожелал оказаться и за десять крон».

«Э, нет! — возразил Гудбранд с Холма. — Все могло обернуться для меня еще хуже; но теперь я спокоен на этот счет, ибо жена моя столь умна, что права я или нет, что бы я ни совершил, дурно или хорошо, она не скажет ни единого слова против».

«Слышу твои речи и восхищаюсь ими, сосед, — ответил Петер, — но при всем уважении к тебе я в это не верю».

«Поспорим на заклад? — сказал Гудбранд. — У меня в ящике дома лежит сто крон, и я готов поставить двадцать из них против стольких же твоих».

«Идёт, сию же минуту!» — ответил Петер. Ударив по рукам в знак согласия, оба приятеля вошли в дом Гудбранда. Петер остался стоять у дверей, чтобы послушать, что скажут друг другу муж и жена.

«Добрый вечер, жена!» — сказал Гудбранд. «Добрый вечер, муж мой, — ответила добрая женщина. — Вернулся наконец, слава Богу! Как съездил, что делал весь день?»

«Ни хорошо, ни плохо, — ответил Гудбранд. — Когда я добрался до города, я не смог найти никого, кто купил бы нашу корову, и потому сменял ее на коня».

«На коня! — сказала жена. — Прекрасная мысль, благодарю тебя от всего сердца. Значит, мы сможем ездить в церковь в повозке, как многие другие люди, которые смотрят на нас свысока, хотя ничуть не лучше нас. Если мы режемся держать коня и можем его прокормить, мы имеем на это право, полагаю, поскольку ни у кого ничего не просим. Где конь? Его нужно поставить в стойло».

«Я не привел его до самого дома, — ответил Гудбранд, — ибо по дороге передумал и обменял коня на борова».

«Послушай-ка, — сказала жена, — поступил бы я точно так же на твоем месте! Спасибо тебе сотен раз! Теперь, когда соседи придут навестить меня, у меня найдется, как у всех людей, кусочек ветчины, чтобы угостить их. К чему нам был конь? Окружающие сказали бы: «Гляди-ка на этих зазнаек! Они считают ниже своего достоинства ходить в церковь пешком». Давай-ка поместим борова в загон!»

«Я не привел его с собой, — сказал Гудбранд, — ибо по дороге обменял его на козу».

«Браво! — сказала добрая жена. — Какой ты рассудительный человек! Если подумать, что бы я делала с боровом? Соседи стали бы показывать на нас пальцем и говорить: «Посмотрите на этих людей — все, что зарабатывают, тут же проедают!» А с козой у меня будет молоко и сыр, не говоря уже о козлятах. Ну-ка, давай отведем ее в стойло».

«Я не привел с собой и козу, — произнес Гудбранд, — я снова сменял ее на овцу».

«Вот это на тебя похоже! — воскликнула жена с явным удовлетворением. — Ты сделал это ради меня. Разве я молода настолько, чтобы носиться по холмам и долам вслед за козой? Вовсе нет. Зато овца даст мне и шерсть, и молоко, так что давай-ка устроим ее в хлеву без промедления».

«Я не привел домой и овцу, — пролепетал Гудбранд вновь, — а выменял ее на гуся».

— Что? Гусь! О, спасибо, тысячу раз спасибо, от всего сердца — ведь, в конце концов, как бы я управилась с овцой? У меня нет ни щетки, ни гребня, а прядение — тяжелая работа в лучшем случае. К тому же, когда напрядешь, надо еще кроить, примерять и шить. Гораздо проще покупать одежду готовую, как мы всегда и делали. Но гусь — да еще, без сомнения, жирный — ну, это именно то, что мне нужно! Мне нужен пух для нашего одеяла, да и слюнки у меня уже давно текут по жареному гусю. Положи птицу в птичник!

— Эх! Я принес не гуся, а взял вместо него петуха.

— Ах ты умница! — сказала жена. — Ты мудрее, чем поступила бы я. Петух! Великолепно! — ведь петух лучше любых восьмичасовых часов. Петух будет кукарекать каждое утро в четыре часа и подсказывать нам, когда пора молиться Богу и браться за работу. Что бы мы стали делать с гусем? Я не умею его готовить, а что касается одеяла, слава богу, нет недостатка в мхе, который куда мягче пуха. Так что давай посадим петуха во птичий двор!

— Я и петуха не принес, — пробормотал Гудбранд, — потому что к закату солнца я сильно проголодался и мне пришлось продать петуха за шиллинг, чтобы купить что-нибудь поесть. Если бы не это, я бы умер с голоду.

— Слава Богу, что тебе пришла в голову такая счастливая мысль, — ответила жена. — Всё, что ты делаешь, Гудбранд, мне по сердцу. Зачем нам петух? Мы сами себе хозяева, я полагаю; никто не указывает нам, что делать, и мы можем валяться в постели сколько душе угодно. Вот ты передо мной, мой дорогой муж, цел и невредим. Я совершенно счастлична и не нуждаюсь ни в чем, кроме твоего присутствия, чтобы чувствовать себя на седьмом небе.

После этого Гудбранд отворил дверь и сказал: — Ну что, сосед Питер, что ты на это скажешь? Ступай теперь и принеси мне свои двадцать крон! С этими словами Гудбранд обнял и поцеловал жену с таким пылом и сердечностью, словно они только что поженились во цвете лет.

Часть III.

Но на событиях, описанных в предыдущей главе, история не заканчивается. У любой медали есть обратная сторона, и даже дневной свет не был бы столь прелестен, если бы за ним не следовала ночь. Какими бы добрыми и совершенными ни были женщины в целом, находятся среди них и такие, которые вовсе не разделяют кроткого нрава лучшей половины Гудбранда. Стоит ли говорить, что вина обычно лежит на муже? Разве стал бы он испытывать трудности, если бы просто уступал во всем? Уступал? — воскликнут некоторые свирепые усачи. Да-да, уступал, не то выслушайте кару, которая вас ожидает.

Часть IV. — Седобородый Питер.

Седобородый Питер вовсе не походил на Гудбранда. Он был своенравным, властным, вспыльчивым и обладал не большим терпением, чем собака, у которой отнимают кость, или кошка, которую пытаются задушить. Он был бы невыносим, если бы небеса по милосердию своему не даровали ему жену, стоившую его самого. Она была упрямой, сварливой, недовольной и угрюмой — вечно готовой молчать, пока муж хранил молчание, и столь же готовой вопить во всю мочь, стоило ему только открыть рот.

Какое это было великое счастье для Питера — иметь такую супругу! Разве узнал бы он без нее когда-нибудь, что терпение — это не достоинство глупцов?

Однажды в пору сенокоса, вернувшись домой после пятнадцатичасового тяжелого труда в худшем, чем обычно, расположении духа и проклиная всех женщин за их праздность из-за того, что его суп еще не был готов, он услышал, как жена воскликнула:

— Господи боже мой! Питер, как ловко ты разглагольствуешь. Не хочешь ли поменяться местами? Завтра косить буду я вместо тебя, а ты оставайся дома и веди хозяйство. Тогда мы увидим, кому достанется более трудная работа и кто лучше с ней справится.

— По рукам! — прогремел Питер. — Тебе представится шанс раз и навсегда узнать, каково приходится бедному мужу. Это испытание преподаст тебе урок уважения — то, в чем ты отчаянно нуждаешься.

И вот на следующее утро, на рассвете, жена отправилась в поле с граблями на плече и серпом на боку, радуясь яркому солнцу и распевая птичкой.

Ну а кто же почувствовал себя не без удивления и некоторой глупости, обнаружив себя запертым дома? Наш друг Седобородый Питер. И все же он не собирался признавать себя побежденным и принялся сбивать масло так, будто отроду не занимался ничем другим.

Не мудрено перегреться, берясь за новое ремесло, и Питер, вскоре почувствовав сильную жажду, спустился в погреб, чтобы набрать из бочонка кружку пива. Он как раз выбил чопик и вставлял кран, как услышал наверху зловещий хруст и хрюканье. Это свинья громила кухню.

— О Боже! Мое масло пропало! — заорал Седобородый Питер и стремглав бросился вверх по ступеням с краном в руке. Что за зрелище предстало перед ним! Маслобойка опрокинута, сливки разлиты по всему полу, а огромная свинья вовсю валяется в этом густом и лакомом потоке.

Даже мудрый человек потерял бы всякое терпение; что до Питера, он набросился на животное, которое попыталось спастись с пронзительным визгом; но день выдался злосчастным для воровки, ибо хозяин поймал ее в дверях и наградил столь метким и мощным ударом крана по голове, что свинья замертво рухнула на месте.

Выдернув свое новое орудие, теперь уже покрытое кровью, Питер вспомнил, что не закрыл шпунтовое отверстие в бочонке и что всё это время его пиво вытекает даром. Он снова бросился в погреб. К счастью, пиво перестало течь, но объяснялось это лишь тем, что в бочонке не осталось ни капли.

Теперь ему приходилось начинать утреннюю работу заново и сбивать еще масла, если он рассчитывал пообедать в этот день. Питер отправился в молочную и нашел там достаточно сливок, чтобы восполнить только что утраченное. Он снова принимается за дело, сбивая и сбивая масло с еще большим усердием, чем прежде. Но посреди работы он вспоминает — правда, несколько запоздало, но лучше поздно, чем никогда, — что корова все еще стоит в стойле и что у нее нет ни еды, ни воды, хотя солнце уже поднялось высоко над горизонтом. Он тут же бежит к стойлу. Но опыт научил его уму-разуму: «Там у меня на полу ползает малютка; если я брошу маслобойку, этот жадный проказник опрокинет ее, и легко может случиться нечто худшее!» С этими словами он взваливает маслобойку на спину и спешит к колодцу, чтобы набрать воды для коровы. Колодец был глубоким, а ведра опускались недостаточно низко. Тогда Питер изо всех сил в спешке наваливается на веревку — и сливки из маслобойки летят через его голову и плечи прямо в колодец!

— Проклятье! — проскрежетал сквозь зубы Питер. — Ясно, что никакого масла сегодня у меня не будет. Пойдем займемся коровой; выводить ее пастись уже поздно, но на крыше дома есть отличный некошеный запас сена, так что она ничего не потеряет, оставшись дома. Вывести корову из хлева и водрузить на крышу дома не составило большого труда, поскольку жилище стояло в лощине на склоне холма, так что соломенная крыша находилась почти на одном уровне с землей. Доска послужила мостиком, и вот корова с удобством водворена на свое возвышенное пабище! Питер, разумеется, не мог оставаться на крыше сторожить животное; ему нужно было сварить полуденную кашицу и отнести ее косцам. Но он был благоразумным человеком и не хотел подвергать корову риску переломать ноги; поэтому он привязал к ее шее веревочку, а эту веревочку аккуратно спустил вниз через дымоход деревенской хижины прямо на кухню. Проделав это, он спустился сам и, войдя на кухню, привязал другой конец веревки к собственной ноге.

— Таким образом, — рассудил он, — я гарантирую, что корова будет вести себя смирно и с ней не приключится никакой беды.

Затем он наполнил чайник, бросил туда добрый шмат сала, необходимые овощи и приправы, водрузил его на сложенную поленницу, высек искру кресалом и стал поджигать лучину, усердно раздувая пламя, как вдруг — трах-бабах! — корова сорвалась, скользнув по крыше и увлекая за собой нашего бедняка с поднятой в воздух ногой и головой вниз прямо в трубу. Что бы с ним стало, никто не мог бы сказать, если бы толстая железная перекладина не преградила его полет вверх. И вот теперь они висят в воздухе оба: корова снаружи, а Питер внутри, и оба испускают самые жуткие крики отчаяния.

На счастье, жена оказалась столь же нетерпеливой, как и ее муж, и, прождав ровно три секунды, чтобы проверить, принесет ли ей Питер кашу в назначенное время, она помчалась к дому так, будто он горел. Увидев корову, раскачивающуюся между небом и землей, она выхватила серп и перерезала веревку, приведя в неописуемый восторг бедное животное, которое вновь обрело твердую почву под ногами — на единственном полу, какой ей нравился. Не менее счастливой случайностью это оказалось и для Питера, который не привык любоваться небом вверх тормашками. Он шмякнулся прямо в котел, вверх головой. Однако было предначертано, чтобы в тот день у него всё закончилось благополучно: огонь погас, вода остыла, а котел стоял боком, так что он отделался всего лишь поцарапанным лбом, ободранным носом да двумя содранными щеками, и, слава богу, не сломал ничего, кроме кастрюли.

Когда его лучшая половина вошла на кухню, она застала хозяина-седока с весьма глуповатым и окровавленным видом.

— Ну и ну! — произнесла она, уперев руки в бока: — И кто тут у нас лучший хозяин, позвольте спросить? Я косила и жала, и вот я такая же здоровая, как вчера, а ты, ты, мистер повар, мистер домосед, мистер нянька, где масло, где свинья, где корова и где наш обед? Если наш малыш еще жив, то уж точно не благодаря тебе. Бедняжка! — что бы с ним стало без доброй и заботливой мамочки?

Тут госпожа Питер начинает шмыгать носом и всхлипывать. В самом деле, ей это необходимо, ибо разве не является чувствительность триумфальным полем женщины, а слезы — триумфом чувствительности?

Питер снес бурю молча и поступил правильно, ибо смирение — добродетель великих душ!

Часть V.

Вот вам моя история в точности так, как ее рассказывают зимними вечерами, чтобы внедрить идеи мудрости в умы молодых норвежцев. Им предстоит выбрать между женой Гудбранда и женой Седобородого Питера на свой страх и риск.

— Выбор тут легкий, — говорит одна моя милая знакомая дама, которая недавно стала бабушкой. — Подражать следует жене Гудбранда не только из-за ее рассудительности, но и из-за ее достоинств. Вы, мужчины, гораздо забавнее, чем сами думаете: когда на карту поставлено ваше собственное самолюбие, вы любите правду и справедливость примерно так же, как летучие мыши любят яркий свет. Величайшее наслаждение, испытываемое этими господами, заключается в том, чтобы прощать нас, когда виноваты они сами, и великодушно соглашаться закрывать глаза на наши ошибки, когда неправы исключительно они. Самое мудрое, что мы можем сделать, — это позволить им говорить и притворяться, будто мы им верим. Именно так можно приручить этих гордых, великолепных созданий, и, настойчиво проводя этот план в жизнь, можно водить их за нос, словно итальянских волов.

— Но тетушка, — говорит прелестная юная особа рядом с нами, — нельзя же молчать абсолютно всегда. Не уступать, когда ты не права, — это право.

— А когда ты права, моя дорогая племянница, уступать — это царственное удовольствие. Какая женщина когда-либо отказывалась от этой возвышенной привилегии? Все мы отчасти похожи на ту любезную даму, которая, исчерпав все прочие аргументы, сокрушила мужа величественным взглядом, произнеся:

— «Сударь, я даю вам честное слово, что я права».

— Что он мог ответить? Разве можно спорить с правдивостью собственной жены? И для чего тогда нужна сила, как не для того, чтобы уступать слабости? Бедный муж повесил голову и не произнес больше ни слова. Но молчать — еще не значит признать поражение, а молчание — это не мир!

— Мадам, — говорит молодая замужняя женщина, — мне кажется, никакого выбора не остается; когда женщина любит своего мужа, все дается легко; для нее в радость думать и поступать так же, как он.

— Да, дитя мое, в этом и заключается секрет комедии. Все это знают, но никто им не пользуется. Пока хотя бы последнее сияние медового месяца озаряет спальню молодой пары, все идет само собой. Пока муж спешит предупредить каждое желание, у нас хватает достоинств и ума позволить ему это делать. Но в дальнейшем сцена меняется. Как же тогда удержать нашу власть? Юность и красота увядают, а очарования остроумия и интеллекта оказывается недостаточно. Чтобы оставаться хозяйками в своих домах, мы должны практиковать наибожественнейшую из всех добродетелей — кротость: слепую, немую, глухую кротость манер, которая прощает всё ради самого прощения.

Много любить — любить беззаветно, чтобы в ответ тебя хоть капельку любили, — в этом вся мораль истории о Гудбранде.

Гугенотские семьи в Америке.

II.

Отважный адмирал Колиньи первым задумал план основания колонии в Америке ради безопасности своих преследуемых братьев-гугенотов во Франции. Такое предприятие было предпринято еще в 1555 году на двух судах, на борту которых находились ремесленники, рабочие, дворяне и несколько служителей реформатской веры. Они вошли в великую реку, которую португальцы уже назвали Рио-Жанейро, и построили форт, назвав его «Колиньи». Здесь они искали новую страну, где могли бы свободно поклоняться Богу. Однако непредвиденные трудности обескуражили этих смелых французов, и благочестивая экспедиция потерпела неудачу: одни рассеялись в разных направлениях, а другие с большим трудом вернулись к берегам Франции. Вторая попытка также оказалась безуспешной. В 1562 году Колиньи получил разрешение от Карла IX основать протестантскую колонию во Флориде. Два корабля вышли из Дьепа с эмигрантами и, достигнув американских берегов, вошли в широкую глубокую реку под названием Порт-Ройал, каковое имя она носит до сих пор и которая по стечению обстоятельств является местом, недавно захваченным войсками Соединенных Штатов. Форт Шарль в честь правящего короля Франции был построен неподалеку, в благодатном крае цветов, фруктов и певчих птиц. Сама страна называлась Каролиной. Доведенные до самых жестоких крайностей голода и смерти, оставшиеся колонисты вернулись в Европу.

Все еще не убоявшись этих двух бедственных попыток, лидер гугенотов Колиньи снарядил к нашим берегам третью экспедицию из трех судов, предприняв еще одну попытку близ устья реки Сент-Джонс (Форт Каролина). На троне тогда восседал Филипп II, который не желал мириться с ересью гугенотов или кальвинизмом в своих американских провинциях. Во Флориду были направлены священники, солдаты и иезуиты, где новые поселенцы, «французы и лютеране», были преданы кровавой расправе. Таков был печальный исход самых ранних попыток основать гугенотское или протестантское поселение в Северной Америке. И почти за сто лет до того, как ее заняли англичане, Каролина, можно сказать, на мгновение была оккупирована отрядом христианских колонистов, но из-за безжалостного духа религиозных преследований вновь пала под владычество нецивилизованных дикарей. Мы ссылаемся на эти первые усилия как на имеющие отношение к общей исторической связи нашего предмета, хотя они и не являются абсолютно необходимыми для его исследования.

В начале семнадцатого века Англия от своего собственного лица подхватила благородные планы Колиньи. Имея двенадцать колоний в Америке, после отмены Нантского эдикта эта нация решила предложить здесь мирные дома преследуемым гугенотам из Франции. Эту милость она уже распространила на них в Англии и Ирландии; теперь ее манящие американские колонии были распахнуты для той же благородной цели. Еще до этой безумной и гибельной меры Людовика XIV — Отмены эдикта — и особенно после падения храброи Ла-Рошели многочисленные протестантские беженцы, в основном из западных провинций Франции, уже эмигрировали ради безопасности в Британскую Америку. В 1662 году французское правительство сделало преступлением для судовладельцев Ла-Рошели перевозку эмигрантов в любую страну или зависимую территорию Великобритании. Штраф за такое правонарушение составлял десять ливров в пользу короля, девятьсот — на благотворительные цели, триста — для дворцовой часовни, сто — для заключенных и пятьсот — нищенствующим монахам. Один капитан корабля, Брюне, был обвинен в том, что способствовал побегу тридцати шести молодых людей, и приговорен вернуть их в течение года либо предоставить юридическое свидетельство об их смерти под угрозой штрафа в тысячу ливров с показательным наказанием. Предполагается, что эти молодые добровольные гугенотские изгнанники эмигрировали в Массачусетс в силу того обстоятельства, что в том же году, когда это странное дело рассматривалось во Франции, Жан Тутон, французский врач, обратился к властям этой колонии с просьбой о привилегии поселиться там. Эта просьба была немедленно удовлетворена; и с того периода в Бостоне появились поселения, созданные гугенотами, что привлекало новых эмигрантов.

В 1679 году в этот город прибыл Эли Неан, глава знатного семейства из княжества Субиз в Сентонже. Этот беженец, отправившийся впоследствии на собственном торговом судне на Ямайку, был захвачен капером, увезен обратно во Франции, заключен на галеры и обрел свободу лишь благодаря заступничеству лорда Портленда.

Одним из первых дел бостонских гугенотов было приглашение священника с жалованием в сорок фунтов стерлингов в год с последующим его увеличением. Окруженные со всех сторон дикарями, они возвели форт, следы которого, как говорят, видны до сих пор и ныне поросли розами, кустами смородины и другим кустарником. Миссис Сигурни, сама являющаяся потомком гугенотов, во время визита в это достопамятное место написала прекрасные строки:

Зеленая лоза, что в свежем объятье

Оплетаешь тот серый утес, я слышу, что ты вместе с ними

Устояла перед океанским валом.

Скажи, испила ли ты тогда

Росу Лангедока? Иль медленно распустила

Младой росток в преданной почве

Улыбающегося Руссильона? Трепетала ли ты

Перед свирепыми шагами тех, кто шел на смертный бой

У прекрасной Ла-Рошели?

Неужто у тебя нет для меня ни единой истории?

Их форт не уберег французских поселенцев от кровожадных набегов диких врагов. Здесь от их рук погибли А.В. Джонсон и его трое детей; его жена была сестрой мистера Эндрю Сигурни, одного из первых гугенотов. После этого смертоносного нападения французские протестанты покинули свое лесное пристанище и в 1696 году перебрались в Бостон, где надолго сохранились следы их трудолюбия и сельскохозяйственного вкуса; и поныне многие груши носят французские имена, а этот край славится превосходством и разнообразием этого восхитительного фрукта. Гугеноты воздвигли в Бостоне церковь в 1686 году, а десять лет спустя приняли в качестве пастора бежавшего из Франции министра по имени Диалье. Также упоминается преподобный м-р Лори в качестве одного из их пасторов. Но из официальных документов мы больше узнаем о преподобном Даниэле Буде, мастере искусств. Он был уроженцем Франции, родился в 1652 году и изучал теологию в Женеве. После отмены эдикта он бежал в Англию, получив духовный сан из рук лорда-епископа Лондона. Летом 1686 года он сопровождал эмигрантов-гугенотов в Массачусетс; и Коттон Матер отзывается о нем как о верном служителе «французской общины в Нью-Оксфорде, в округах Нипмог (индейских)». Это был Нью-Оксфорд близ Бостона. Он трудился восемь лет, «распространяя христианскую веру» как среди французов, так и среди индейцев. Он жалуется, подобно нам в наши дни, на «развитие продажи рома среди дикарей без всякого порядка и меры» (6 июля 1691 г.). Мы узнаем о нем больше в Нью-Рошелле, куда он переехал, вероятно, в 1695 году и мог проповедовать как английским, так и французским эмигрантам. Вскоре после отмены Нантского эдикта Джозеф Дадли вместе с другими собственниками переселил в Массачусетс тридцать французских протестантских семей, разместив их на самой восточной части «оксфордского участка».

Массачусетс, населенный отчасти суровыми протестантскими диссидентами, естественно, благоволил к этим новым жертвам, преследуемым церковью, которая была им еще более ненавистна, чем церковь Англии. Их симпатии были глубоко затронуты прибытием французских изгнанников. Нуждающимся щедро помогали: города Массачусетса устраивали сборы для этой цели, а также выделяли им обширные участки земли под обработку. В 1686 году оксфордская колония получила таким образом благородный грант в 11 000 акров; и другие провинции последовали этому либеральному примеру. Каждый путешественник по Новой Англии видел «Фэнюил-холл», который называют «Колыбелью свободы» и где проходило так много собраний на общее благо. Это благородное здание было передано в дар Бостону для патриотических целей сыном гугенота.

Значительная часть наших сведений о гугенотах Нью-Йорка почерпнута из документальных бумаг в Олбани. Некоторые семьи еще до отмены эдикта, аж в 1625 году, достигли места, где ныне стоит этот великий мегаполис, бывшего тогда голландским поселением. Первым ребенком европейских родителей, родившимся в Новом Амстердаме, была дочь Джорджа Янсена де Рапелье из семьи гугенотов, бежавших в Голландию после Варфоломеевской ночи и оттуда отплывших в Америку. Ее звали Сара. Ее отец был валлоном из приграничья Франции и Бельгии и, поселившись на Лонг-Айленде у Ваал-богта, или Валлонской бухты, стал родоначальником этого поселения. В 1639 году его брат Антоние Янсен де Рапелье получил надел в сто «моургенов», или около двухсот акров земли, напротив Кони-Айленда и положил начало поселению Грейвзенд. Здесь по сей день встречаются многочисленные и уважаемые потомки этого валлона. Янсен де Рапелье, как его называли, был человеком гигантской силы и роста и считался мавром по рождению. Этот слух, вероятно, возник из-за его прозвища Де Сале, под которым был выдан его патент; но это заблуждение: он был уроженцем-валлоном, и этот суффикс к его имени, мы не сомневаемся, происходил от реки Заале во Франции, а не от Сале или Феза, старого пиратского города в Марокко. Множество лет спустя после голландской династии его ферма в Грейвзенде продолжала именоваться бурной Энтони Янсена. Третий брат из этого семейства, Уильям Янсен де Рапелье, был среди первых поселенцев Лонг-Айленда и основателей Бруклина. Как ни странно, потомки Антоние отбросили фамилию Рапелье и сохранили имя Янсен, или Джонсон, как их чаще называют. Напротив, семья Джорджа отказалась от имени Янсен и теперь известна как Рапелье или Рапелье.

Большинство гугенотов, отправившихся в Ольстер, штат Нью-Йорк, сначала искали избавления от преследований среди немцев и оттуда отплыли в Америку. Поднявшись по Гудзону, эти эмигранты высадились в Уилтонике, ныне Кингстон, и были приветствуемы голландцами, которые подготовили почву в этой глуши для наслаждения гражданской и религиозной свободой. Здесь находилась реформатская голландская церковь, и Германус Блом, ее пастор, уполномоченный Амстердамским классисом проповедовать «как на воде, так и на суше, и во всей округе, но главным образом в Эсопусе». Этот край, выбранный французскими протестантами для их будущей земли, напоминал их собственную восхитительную родную Францию великими природными красотами. К востоку и западу текли воды благородного, вечно катящего свои волны Гудзона, в то время как на севере Шамангункские горы, самые высокие из наших фишкиллских монархов, выглядели словно столпы, на которых покоилась небесная арка. Никакие потоки не могут очаровать глаз сильнее тех, что обогащают этот край: Розендейл далеко изнутри материка, Уолкилл с его бурными маленькими водопадами, «пенящийся, мчащийся, подобный боевому коню» ручей Эсопус-Крик с бурлящим, романтичным Огертсисом, рожденным на склоне горы. И голландские, и французские эмигранты последовали за этими прекрасными реками на юг и заложили там свои первые поселения. На этих тихих и уединенных берегах покоится их прах. Благословенны их память, добродетели и благочестие! В тех краях тысячи их потомков ныне наслаждаются богатым и славным достоянием, доставшимся в результате их трудолюбия и бережливости.

В 1663 году дикари напали на Кингстон и истребили часть его жителей, убив двадцать четыре человека и захватив сорок пять пленных. Доминике Бломин спасся и оставил описание этого трагического события. «Там лежали, — пишет он, — сожженные и зарезанные тела вместе с ранеными от пуль и топоров. Последние предсмертные муки, стоны и плач было ужасно слышать... Дома превратились в груды камней, так что я мог бы сказать вместе с Михеем: „Мы опустошены“, и вместе с Иеремией: „Жалкий вопль может исторгнуться в его беде“. Вместе с Павлом я говорю: „Братья, молитесь за нас“. Каждый вечер в течение целого месяца я возносил молитвы с общиной на четырех углах нашего форта под голубым небом... Множество язычников было убито, и целых двадцать два человека из наших людей были освобождены из их рук нашими силами. Господь наш Бог снова благословит наше оружие и дарует, что лисицы, пытавшиеся опустошить виноградник Господний, будут уничтожены».

Среди пленных оказались Екатерина Лефевр, жена Луи Дюбуа, с тремя их детьми. Они были гугенотами; дружественный индеец подсказал, где их можно отыскать. Преследователям велено было следовать вдоль Рондаута, Уолкилла, а затем третьего ручья, и маленький отважный отряд с мешками, винтовками и собаками предпринял опасное путешествие. Ближе к вечеру Дюбуа, шедший впереди отряда, обнаружил индейцев в нескольких футах от себя, и один из них собирался натянуть лук, но, упустив тетиву от страха или неожиданности, гугенот бросился вперед и убил его мечом, но без всякого шума. Тогда отряд решил отложить нападение до наступления темноты; к этому часу дикари готовили к закланию одну из своих несчастных пленниц, коей оказалась не кто иной, как пропавшая жена самого Дюбуа. Ее уже водрузили на погребальный костер, и в этот трудный момент она пела псалом мучеников, мотивы которого часто ободряли благочестивых гугенотов в дни пыток и кровавых испытаний. Священные звуки растрогали индейцев, и они жестами велели продолжать их, что она счастливо и делала до приближения своих спасителей. «Собаки белого человека! собаки белого человека!» — был первый крик, встревоживший жестоких врагов. Они мгновенно бежали, прихватив с собой пленников. Когда Дюбуа окликнул жену по имени, она вскоре воссоединилась со своими тревожившимися друзьями вместе с остальными пленными. В момент их освобождения узники готовились к кровавой жертве дикарской жестокости и пели прекрасный псалом «Вавилонские пленники». Небеса услышали эти звуки, и пришло спасение. Во время этой страшной экспедиции ольстерские гугеноты впервые открыли богатые низменности Пальца.

Именно этот участок они выбрали для своих домов примерно в восьмидесяти пяти милях от Нью-Йорка, вдоль западных берегов Гудзона, простираясь на шесть-десять миль вглубь материка. Он назывался Нью-Пальц, и его патент был получен от губернатора Андреаса; двенадцать их братьев были религиозно избраны эмигрантами в качестве Патентообладателей и известны под названием «Дузин», или двенадцать патентообладателей, и они считались патриархами в этой маленькой христианской общине. Список первоначальных покупателей сохранился и выглядел следующим образом: Луи Дюбуа, Христиан Диан, впоследствии Вальтер Дейо, Авраам Асбрук, ныне пишется Хасбрук, Андрос Лефевр, часто Лефебр и Лефебор, Джон Брук, как говорят, измененный на Хасбрук, Питер Диан, или Дейо, Луи Бевье, Энтони Каспелл, Авраам Дюбуа, Гуго Фрер, Исаак Дюбуа, Симон Лефевр.

Копия этого соглашения с индейцами существует до сих пор, и антиквар может отыскать ее среди государственных архивов в Олбани. Это любопытный документ с подписями обеих сторон, причем подписи патентообладателей выполнены в антикварной французской манере, с иероглифическими знаками индейцев. Несколько индейских товаров — котлы, топоры, бусы, бруски свинца, порох, бочонки вина, одеяла, иголки, шилья и «чистая трубка» — были теми ничтожными предметами, что отдали около двух веков назад за эти земли, ныне прославившиеся своим богатством и стоящие миллионы долларов. Договор был взаимно исполнен, согласно записям, из которых мы цитируем, 20 мая 1677 года.

Патентообладатели немедленно вступили во владение своей новоприобретенной собственностью, причем их первыми повозками были три фургона, которые в наши дни показались бы редкими диковинками. Колеса у них были очень низкие, формой напоминавшие старомодные прялки, с короткими спицами, широким ободом и без какого-либо железа. Переселенцы провели в пути из Кингстона в Нью-Пальц три дня, при расстоянии всего лишь в шестнадцать миль. Место их первого лагеря до сих пор известно под названием «Три Кор», или три повозки, в честь этих самых ранних средств передвижения. Впрочем, вскоре они выбрали более возвышенное место на берегах прекрасного Уолкилла, где ныне стоит деревня. Бревенчатые дома возводились недалеко друг от друга для взаимной защиты, а впоследствии — каменные постройки с бойницами, некоторые из которых сохранились до сих пор.

Макароны и холст.

Введение.

Рим — колыбель искусства, чем и объясняется то, что оно там почивает.

Однако природа нигде не бодрствует так истово, как в этом городе и вокруг него: посему мистер Джеймс Кейпер, художник-анималист, решил отдохнуть там в течение нескольких месяцев.

Следующие зарисовки правдиво описывают его римскую жизнь.

Прибытие в Рим.

Это было осенней ночью, когда дорожная карета, в которой сидел Джеймс Кейпер, прибыла в Рим; и проезжая по прекрасной улице Корсо, он увидел движущуюся ему навстречу двухконную открытую коляску, заполненную римскими девушками из рабочей среды (миненти). Облаченные в свои живописные костюмы, с непокрытыми головами, с черными волосами, вплетенными цветами, они стояли, размахивая факелами и вовсю распевая одну из тех песен, в которых вы сможете пройти лишь несколько футов, метрах в счете, не встретив amore. А затем еще одна и еще одна карета со вспыхивающими факелами и сверкающими глазами девушек. Это был один из выездов миненти; они побывали на Монте-Тестаччо, выпили всего вина, за какое смогли заплатить; и, с благоразумием, коего наш друг Кейпер не мог вдоволь надивиться, он заметил, что женщины ехали в отдельных от мужчин экипажах. Это был праздник Святого Криспина, и все сапожники, или художники по коже, как они сами себя называют, вовсю гуляли.

— Восемь дней на изготовление пары туфель? — как-то раз спросил он сапожника. — Si, Signore, за это время выпадает три праздника. Аргумент неоспоримый.

Пока экипажи проезжали мимо, Кейпер решил понаблюдать за празднествами.

На следующий день наш художник записал свое имя в реестре своего банкира и с ужасом увидел его искаженным в «Джеймс Скрейпер» в списке прибывших, опубликованном в Giornale di Roma. Некоторое время после приезда в Риме ему было больно получать карточки, циркуляры, уведомления, письма, рекламные объявления и т. д. от разных торговцев, адресованные исключительно на вышеуказанное имя. В отмщение он предает их здесь публичной огласке. Одна фирма возвещает:

«Мануфактура остатков отделки (Remain Seltings), мозаик, камео, медалей, эразофинов и т. д.» (Эразофины — это римский вариант английского слова crucifixes — распятия.) А на красиво отпечатанном листке бумаги красуется объявление о том, что они изготавливают «римский жемчуг всех цветов (Couloueurs)» — вот вам и цвета!

Один портной под заголовком «Ici un parle Français» печатает: «Купец и портной. Сукно (одежда?) Готовое платье, римская галантерея; шарфы и т. д.»

Другой, «Производитель римских изделий», надеется быть «почтен нашим заказом (американским?) и льстит себе надеждой, что мы найдем вещи по нашему вкусу». Всё, кроме английского, понимаете ли — он нам не совсем по вкусу. Другое объявление, от дамы, гласит:

НА ПРОДАЖУ! (A VENTRE!)

Галерея, составленная из 300 старых мастеров и римской школы живописцев по дереву, меди, крыше и т. д.

Ventre вместо Vendre — это еще полбеды, но «галерея разложившихся старых мастеров и римской школы живописцев по дереву и на крыше» в ту пору, когда имелось в виду сказать «Галерея, составленная из 300 старых мастеров...» Впрочем, оставим это без перевода; оно уже decomposée.

Короткая прогулка.

Многоуважаемый мистер Кейпер, с презрением отвергнув услуги всех профессиональных проводников или «комиссионеров», на следующее утро после приезда неторопливо вышел из отеля и, с картой в руках, направился к башне на Капитолийском холме. Петляя по нескольким узким, грязным улочкам, он наконец прошел по той, где в одном месте громождалась такая куча мусора и кочерыжек от брокколи, что он поднял глаза, дабы увидеть, докуда она доходит на стене дворца; и прочел там черными буквами:

Immondezzaio;

в буквальном переводе — Место для грязи. На противоположной стене, являвшейся частью церкви, он увидел множество черных плакатов с крупными белыми черепами и скрещенными костями, и пока он их рассматривал, мимо него прошел простоволосый, бородатый, дородный монах-францисканец. Мимолетным взглядом Кейпер отметил, что тот выглядит добродушно, а потому, окликнув его, спросил, зачем там расклеены черепа и кости.

— Кто ж его знает? — ответил монах. — Я сегодня утром прибыл из Кампаньи; я впервые в жизни нахожусь в этом великолепном городе.

— Не могли бы вы подсказать, что означает вон то слово наверху? — произнес Кейпер, указывая на immondezzaio.

— Синьор, я не умею читать.

— Быть может, это название улицы, а может, и города?

— Должно быть, так, — ответил священник, — если только это не вывеска лотерейной конторы или предупреждение насчет богохульства на мостовой. Это единственные вывески, что у нас есть в провинции, не считая казенных лавок по продаже соли и сигар... — Он достал табакерку из кармана своего рукава и с поклоном предложил щепотку м-ру Кейперу. Приняв ее, они обменялись глубокими прощальными поклонами.

— Вот это мужик! — заметил путешественник.

Добравшись до входной двери башни Капитолийского холма, Джеймс Кейпер пошарил в одном кармане в поисках серебряной монеты, а в другом — коробки спичек, и обнаружив там и то и другое, позвонил в колокольчик, а затем поднялся на вершину башни. Зажгнув zigarro scelto, или папскую сигару, он оперся локтями о парапет и долго и пристально всматривался в город на семи холмах.

— И это, — размышлял вслух он, — Рим. Немало дней меня продержали в школе без обеда за то, что я не мог как следует разобрать тебя по частям речи, Roma — Рим — имя существительное первого склонения, женского рода, что четверть века назад доставляло мне наказание, теперь я держу тебя буквально под нодой и (щелкнув сигарой) бросаю пепел тебе на голову.

— Моя миссия в этом великом городе — вовсе не миссия торговца картинами или студента-искусствоведа. Я прибыл исследовать условия еды, питья и сна Вечного города — его вино куда больше, чем его уксус, его прелестных девушек куда больше, чем его галереи, его кафе куда больше, чем его церкви. Отсюда я вижу, что у меня есть прекрасное поле для деятельности. Вон там, карабкаясь по обрушившимся руинам Дворца цезарей, бредет осел. Найдется ли возможность лучше разглядеть во всем этом мораль и закрутить хвост? Из этих павших камней Память — славный старый архитектор — возводит удивительно прекрасное сооружение; населяет его призраками в белых и пурпурных одеждах, сияющими драгоценными камнями; или вооруженными железом, сверкающими вспышками света отполированной стали — героями и рабами, победителями и побежденными; моя кровь течет больше не в медленном, дерганом ритме механизма девятнадцатого века, а свободно, полно и всецело. Ура, я завелся! темные, жидкие глаза; черные струящиеся пряди; странные, приятные ароматы окружают меня. Чувствуется порыв, словно от сильного южного ветра сквозь мириады развевающихся стягов, и я уносимый вперед проношусь сквозь триумфальные арки, мимо колоннад храмов, под стенами сияющих дворцов прямо в Колизей...

— Прошу вас, не подскажете ли — если вон та куча чертовски старого хлама — ну вы знаете, вон там — это Форум — ибо я его не вижу в Мюррее — хотя я уверен — что очень внимательно смотрел — а Мюррей ведь — у него все записано — что путешественник...

— Коммивояжер? — прервал мистер Кейпер, говоря медленно и холодно глядя в глаза наглого коммивояжера... — Руины, которые вы здесь видите, — это остатки Форума. Доброе утро.

Современное искусство.

— Лукреция Борджа у гробницы дона Джованни! Видите ли, — сказал художник, — я выбрал отличное название для своей картины... и это огромный плюс. Лет сорок или пятьдесят назад кто-нибудь из тех расплывчатых старых живописцев заставил бы Венеру поклоняться святыне Бахуса.

— Пожалуй, вы считаете, что ей больше подошло бы поклоняться Джове? — спросил Капер.

— Нет, сэр!.. Я решительно против классического искусства: это же отрава. Я попытался заняться им, когда только приехал в Рим. Хотите верьте, хотите нет, но я не продал ни одной картины. Подумать только, та самая картина (указывая на «Борджиа») написана на холсте, на котором я начинал «Покорение Адониса».

— Хм! Значит, сюжеты из эпохи Средневековья пользуются наибольшим спросом?

— Еще бы. Что-нибудь с яркими красками, витражами, доспехами и все в таком духе идет на ура. Единственная беда — ультрамарин стоит дорого, хотя у Довиццелли он хорош и расходуется экономно. На прошлой неделе я продал картину одному жителю Огайо за двести долларов, и сущая правда, что в ней было синей краски на двадцать скуди (долларов). Но проклятые итальянцы портят здесь всю торговлю. Послушайте, тот парень, что пишет гвидовых «Сперанц» вон там, в Сан-Пьетро-ин-Винколи, хитрющий прямо как янки. Он обнаружил, что американцы из Род-Айленда охотно покупают «Сперанцу», потому что «Надежда» — это девиз их штата, и штампует копии пачками. У него есть трафарет лица и три-четверо подручных, которые пишут за него: один выписывает черты лица, другой — руку, а третий наносит фон. Поверьте, сэр, эти картины можно продавать по пять скуди, и на них еще останется прибыль. Но чего они стоят? Жакие мазни, не стоящие того, чтобы занимать место в доме. Вы не думаете о покупке картин?

Капер мягко улыбнулся... — Когда я только приехал в Рим, у меня не было таких мыслей, но как долго я буду придерживаться этого мнения, сомнительно. Искушения (поглядывая на «Борджиа») весьма велики...

— Рим, — прервал художник, — это колыбель искусства.

Поиски комнаты.

Капер по приезде в Рим остановился в отеле «Европа» на площади Испании. Там он две недели жил как милорд. Он завел много знакомств среди проживавшей там колонии американских художников, которые приняли его очень радужно. Некоторые из них, отличавшиеся корыстолюбием и решившие, что он приехал покупать картины — поскольку они не знали его профессию, — были чрезмерно любезны, но от их услуг он отказался. Когда же Капер наконец переехал на частную квартиру на улице Бабуино и открыл студию, надежда на время распрощалась со всеми этими дельцами; они стонали и признавались, что пытались, но не смогли ничего продать.

Среди знакомых Капера был французский художник по имени Рокджан. Родившись во Франции, он провел восемь или десять лет в Соединенных Штатах, научился очень хорошо говорить по-английски и жил в Риме, «чтобы усовершенствовать себя как художника». Когда Капер встретил его впервые, он находился там уже два года. За все это время он ни разу не зашел в Ватикан и, услышав, что в «Страшном суде» Микеланджело обнаружили изъян, ждал устранения неполадок, прежде чем высказать по этому поводу свое мнение. С другой стороны, он изо всех сил изучал римский плеб, простой народ. Он знал, как они спят, едят, пьют, любят, как экономят по мелочам, как одеваются и, главное, как они ругаются друг с другом. Когда Капер упомянул ему, что хочет съехать из отеля, снять студию и частную квартиру, Рокджан встрепенулся, превратившись из старой совы в гордого орла. Поспешно взяв Капера под руку, он помчал его из одного конца Рима в другой, то поднимаясь, то опускаясь по лестницам, пока наконец, заметив, что Рокджан неизменно представляет его толстым, румяным, жизнерадостным хозяйкам (падроне) со словами: «Синьора, синьор — англичанин и очень богат», — тот не начал подозревать, что здесь что-то не так. Но Рокджан заверил его, что все в порядке: как в Париже поиском комнат занимается мадам, так в Риме это делает падрона, а слова «он англичанин и очень богат» являются синонимами и всегда идут рука об руку. «Если бы я сказал им, что вы американец, вышло бы ничуть не хуже — даже лучше, за одним исключением: с вас драли бы вдвое больше три шкуры. Выражение „и очень богат“, добавляемое к имени англичанина, — это лишь изысканный комплимент, поскольку большинство теперешних путешествующих англичан вовсе не отличаются щедростью в расходах или большим богатством. Водя вас по всем этим симпатичным женщинам, я, безусловно, доставил вам удовольствие и в то же время удовлетворил свое небольшое невинное любопытство, но зато какой прекрасный шанс! А теперь мы навестим графиню ——, ибо у нее сдаются весьма привлекательные апартаменты, после чего мы всерьез займемся поисками комнат с более прозаичным видом».

Графиня —— оказалась очень миловидной женщиной, поэтому Капер был очарован апартаментами и сказал ей, что подумает.

— Правильно, — заметил Рокджан после того, как они ушли; — лучше подумать над ними, чем в них, — поскольку чудовищная тяга в трубе за короткое время заставила бы вас передумать.

— Каким образом?

— У меня есть знакомый немец, который снимает там комнату. Он говорит, что вязанки дров хватает как раз на то, чтобы согреть одну его сторону; пока он поворачивается, чтобы согреть другую, дров уже нет. Он живет там уже три года, размышляя над этим; графиня время от времени сочувствует ему по поводу тяги в той трубе.

— Хм! Давайте отправимся к прозаичному: лучше обнаженный меч, чем сквозняк.

Они нашли прозаичную хозяйку с аккуратными комнатами на виа Бабуино и, стоговавшись с ней на двенадцать скуди в месяц, завершили свои труды.

Макаронное.

Когда Капер только приехал в Рим, недалеко от фонтана Треви находилась закусочная под названием «Габиони». Она располагалась под землей и представляла собой, по сути, ансамбль подвалов, которые, по общему мнению, являлись частью катакомб. В одном из таких подвалов, напоминавших своими сводчатыми потолками туннель, где потолок был настолько низким, что можно было коснуться рукой вершины круглого свода, каждый день во второй половине дня осенью и зимой с пяти до шести часов собирались по молчаливому согласию человек восемь или десять художников. Стол, за которым они сидели, вмещал не больше, да они большего и не желали. Их обслуживали два официанта: Джованни отвечал за еду, Санти — за вино и сигары. Длинноствольные римские лампы из полированной латуни, чаша которых для масла и фитилей напоминала соединенные носы четырех кораблей, озаряли своим светом белую скатерть и белые стены, делая это старинное место уютным. Белое и красное вино в тонких стеклянных флягах весело блестело, а еда была хорошо приготовленной и здоровой. Сюда в начале зимы приходили торговцы «сладкими оливками», как они их называли, и за два-три цента (байокки) можно было купить целую тарелку. Эти оливки были зелеными, и поскольку их вымачивали в известковой воде, они теряли горький вкус и приобретали миндальный аромат.

Но главным блюдом в «Габиони» были макароны: четырехцентовая порция отлично утоляла острый голод в сочетании с большой одноцентовой булкой хлеба. Здесь подавали макароны в виде белых трубочек и темных лент (феттучча), и их готовили с соусом (ал суго), с сыром по-неаполитански, по-римски и по-милански, а также самыми разными другими способами. Зимой подавали стейки из дикого кабана, и стоили они недорого. Телятину в Риме не продавали до тех пор, пока теленок не доживал до двухлетней телки, так что это была уже не телятина, а нежная говядина, вполне съедобная. Хороши были жаренные в масле и кляре сардины. Дичь водилась в изобилии и стоила весьма умеренно, за исключением оленины, которая была редкостью. Средняя стоимость сытного обеда составляла от тридцати до сорока байокки, и Рокджан говорил: «Я могу жить как принц — как принц Б——, который время от времени обедает здесь, — за половину этой суммы».

В первый день, когда Капер обедал в «Габиони», его изрядно утомили: драка собак под столом, кошки, прыгающие на стол, несчастная маркиза (это факт), просившая у него милостыню, и красивая девушка из Трастевере, сиявшая, словно лакированный ботинок, в золотых серьгах, броши, ожерелье и с коралловыми бусами, сидевшая за другим столом с французским солдатом — все эти маленькие пикантные детали, над которыми путешественник учится улыбаться и с которыми мирится. Но обед был хорош, сотрапезники — приятны в общении, и, допив с Рокджаном лишнюю фольетту (пинту) вина стоимостью в восемь центов, он решил дать этому месту еще один шанс. Он продолжал давать ему шансы до тех пор, пока старый «Габиони» не закрылся, а на смену ему пришло заведение «Четыре нации» (Quattre Nazione) в Переулочном тупике (viccolo Gallmaccio), который, как всякому известно, находится рядом с Улицей двух убийц (Via Due Macelli).

— Теперь, когда мы пообедали, — произнес Рокджан, — мы покурим, а затем отправимся в кафе «Греко» выпить чашечку черного кофе.

Америка в Риме.

Возможно, это и полезно — сбить с нас спесь, но только не с помощью штопора невежества: процедура уж слишком болезненная. Капер, гордившийся своей страной и веривший, что она находится в авангарде наций, судя по всему, должен был узнать во время пребывания в Риме и Папской области, что Америка географически совершенно неизвестна.

Он утешал себя тем фактом, что география там не преподается в «элементарных школах», а никаких других для простого народа там и не существует.

Следующий перевод объявления с вакансией школьного учителя, скопированный со стен дворца, где оно было вывешено, показывает весь объем знаний, преподаваемых в обычных школах:

Обязанности учителя состоят в том, чтобы обучать чтению, письму, первым четырем правилам арифметики; соблюдать обязанности, предписанные законом «Quod divina sapientia»; и подчиняться двухгодичному комитету наравне с другими жалованьистыми служащими департамента; в качестве вознаграждения за это он будет пользоваться (godrá) годовым жалованьем в размере 60 долларов, выплачиваемых ежемесячно.

(Подписано)

ИЛЬ ГОНФАЛОЬЕРЕ —— ——.

Но чего еще ожидать, если один из правителей этой земли заявил Каперу, будто он точно знает, что «попкорн растет в Америке на берегах Нила после того, как спадает вода, — ведь в Америке никогда не идет дождь»?

Это был красивый мужчина, адвокат принца Дориа, который однажды, путешествуя с Капером в ветюре, спросил его, почему он не отправился в Америку по суше, раз уж всем известно, что она находится на юге Англии; и мягко поправил своего спутника, который сказал Каперу, будто читал и находит странным, что все американцы живут в ямах в земле, заявив тому, что если подобные дома по душе синьорам американцам, то они имеют полное право в них жить.

Хозяин гостиницы в городке примерно в тридцати милях от Рима поинтересовался у Капера, не заглянет ли он как-нибудь утром по возвращении в Нью-Йорк навестить его кузена — в Перу!

Этот же трактирщик однажды схватился за нож, когда вместе с Капером отправился посмотреть празднование дня святого в соседний город. Причиной ссоры стало следующее: хозяина гостиницы спросили, кто такой Капер, и он ответил, что тот американец. Собеседник заявил, будто американцы всегда носят в волосах длинные перья, а он никаких перьев на голове Капера не видит. Трактирщик, решивший стоять за Капера горой, поклялся всеми святыми, что они находятся у него под шляпой. Тот не поверил. Из ножен выскочило «железо» с тем самым резким хрустом, который издает клинок, когда зазубренная спинка ножа цепляется за пружину, но Капер прыгнул между ними, и они отложили взаимное заклание — до следующего дня святого.

Проходя однажды утром по Корсо, Капер с радостью увидел на рекламных афишах, вывешенных на площади Колонна, что здесь проходит Всемирная панорама, включающая виды Америки. «Вот и возможность, — подумал он, — для римлян получить хоть какие-то знания о земле, в отношении которой они пребывают в полном неведении. Виды несомненно сделают для них то, чего не разрешают запретные географии, — дадут им немного образования под медленную музыку».

В сопровождении Рокджана он отправился вечерком посмотреть на нее и обнаружил ее установленной на колесах в дорожном фургоне, припаркованном сбоку от площади Колонна.

— На днях Хоукс осматривал ее, — сказал Рокджан, — и отзывается о ней как о вполне стоящем зрелище. Гид Всемирной панорамы точь-в-точь напоминает вечного жида, разве что с поправкой на мелочь в карманах; а картины, сами по себе довольно комичные, если учесть, что они задумывались как серьезные изображения представленных мест, становятся еще смешнее благодаря пояснениям распорядителя.

Купив билеты у дородной, броской билетчицы в потрясающем шелковом плаще, массивных браслетах и умопомрачительной шляпке, они скромно вошли в комнату длиной футов двадцать и шириной в шесть-восемь, озаренную мягким светом примерно тридцати лун. Первое, что бросилось им в глаза, — несколько французских солдат, несших караульную службу по осмотру помещений и сложивших свои ружья в углу. Их возгласы восторга или огорчения, их критические замечания по поводу панорамного искусства, короче говоря, были исполнены юмора и едкого веселья. Но «экспозитор» уже поджидал их; откуда он появился, они не заметили, так как шаги его были легки, как бархат — очевидно, на ногах у него были галоши с резиновой подошвой; его молочно-белые волосы, разделенные посредине лба, спускались на спину на пару футов, в то время как молочно-белая борода, свисавшая спереди на такую же длину, придавала ему сходство с почтенным козлом. Он был альбиносом, и его глаза непрерывно моргали, точно у белой совы посреди бела дня. Голос его был слегка дрожащим и мягким, как у кошки в молочной.

— Джен-тель-мены, сделайте мне удо-воль-ствие заглянуть в это первое отверстие. Это пре-крас-ная зем-ля Слад-кой-лян-дии. Вид с вер-ши-ны Риг-ги Куль-ма. Рас-свет в да-ле-ком вос-то-ке. На нем одея-ло, сэр; ибо на вер-ши-нах гор прохлад-но в час рассве-та. [Мадам, ошеломля-ю-щее из-вер-же-ние Ве-зу-ви-я на-хо-дит-ся че-рез два отвер-сти-я от уг-ла.]

— Джен-тель-мены, сделайте мне удо-воль-ствие поглядеть на второе отверстие. Это пре-крас-ная Флорен-ция у бе-ре-гов струя-ще-го-ся Ар-но. Имен-но здесь...

— Оставьте все это, — прервал Капер; — покажите нам Америку. Он сунул ему в руку пару паул, и почтенный старец мгновенно перескочил через четыре луны.

— Джен-тель-мены, сделайте мне удо-воль-ствие поглядеть на это отверстие. Это пре-крас-ный го-род Нуо-ва-Йорк в Ай-ме-ри-ке с процве-та-ю-щи-ми го-ро-да-ми Брук-лин, Нуо-ва-Джер-си и Лонг-Ай-ленд. Вну-ши-тель-ное стро-е-ние круг-лой фор-мы — это Боль-шой Со-вет-ский Дом, со-дер-жа-щий за-л сове-ща-ний аме-ри-кан-ских на-ций... [Вы го-вори-те, что это Бат-те-ри? Мо-жет быть, и Бат-те-ри.] Что это за до-рога в Брук-ли-не? Это же пря-мая же-лез-ная до-рога на Нуо-ва-Ор-лин. Что за ба-дья для стир-ки? Это не бадья для стир-ки — это па-ро-ход. Пар по-лу-ча-ют из уг-ля, ко-то-рый нахо-дят в зем-ле. Раз-ве это ай-ме-ри-кан-ский орел? Это не он; это сле-пень, ко-то-рый про-ник за стек-ло. Раз-ве это ди-ка-ри в Нуо-ва-Джер-си? (Нью-Джерси.) Это де-ре-вья.

— Проходите же, славные джен-тель-мены, к сле-ду-ю-ще-му отвер-сти-ю. Это пре-крас-ный го-род Фила-дель-фи-я. До-ма здесь по-стро-е-ны из де-ре-ва. Две реч-ки, что омы-ва-ют го-род — это Ла-вар (Делавэр?) и Хад-сон. Я не зна-ю, что такое «тыквен-ная повозка», но экипаж, кото-рый вы ви-дите перед со-бой — это по-жар-ная ма-ши-на, по-то-му что весь город по-стро-ен из де-ре-ва. Высо-кий шпиль при-над-ле-жит хра-му кай-ке-ров (квакеров) Сан-Кри-сто.

Тогда Рокджан дал почтенному старцу паул, попросив его подробнее остановиться на этих видах, поскольку он француз, ищущий познаний в географии.

— Сиятельства, я прило-жу все ста-ра-ни-я. Гран-диоз-ный ко-рабль, сто-я-щий в реч-ке Ла-вар (Делавэр), пол-ен им-миг-ран-тов. Синьо-ра, спускаю-ща-я-ся с бор-та ко-рабля, нахо-ди-тся в страш-ней-шем поло-же-нии, ис-ти-нно. [Воз-мож-но, ху-дож-ник на-хо-дил-ся в лод-ке и опи-сывал сце-ну та-кой, ка-кой он ее ви-дел.] Слон, ко-то-рого вы ви-дите шага-ю-щим по у-лице, — ро-ди-нец это-го тро-пи-че-ско-го кра-я, а кака-ту кишмя ки-шат в ок-ру-жаю-щем воз-ду-хе. Мавры, ко-то-рых вы ви-дите вдоль при-ча-лов — это корен-ные жи-тели это-й зем-ли. Это кай-ке-ры (квакеры?) на му-лах в ши-ро-копо-лых шля-пах на голо-вах; пал-ки в их ру-ках нуж-ны, что-бы бить мавров, жи-ву-щих на их са-хар-ных план-та-ци-ях... Му-зыка? вы спро-си-ли, мадам? У нас нет му-зыки в этом за-веде-нии. Нобе.

— Сиятельства, сле-ду-ю-щее от-вер-стие. Это пре-крас-ный го-род Бал-ти-морь. Вы созер-цаете на пе-ред-нем пла-не боль-шой празд-ник аме-ри-кан-ских кре-стьян; они видят, как их бла-город-ный граф от-прав-ля-ет-ся на о-хо-ту с кре-пост-ным на бе-лом кон-ском спин-не (на коне?). Неболь-шая шут-ка с ко-рова-ми — это игри-вая фан-та-зи-я за-бав-ни-ка-ху-дож-ни-ка, со-тво-рив-шего па-но-ра-му. Я не несу от-вет-ствен-но-сти за та-кого ро-да при-чу-ды. Реч-ка на зад-нем пла-не — это Синьо-ра-пип-пи...

— Что-что? — переспросил Капер, сотрясаясь от смеха.

— Одинджен-тель-мен на днях ска-зал мне, что толь-ко кре-стья-не в Ай-ме-ри-ке го-ворят «миссис» или «мис-трисс», и что реч-ка, сле-до-ва-тель-но, назы-ва-ет-ся не Миссис-пип-пи, а, как я имел честь до-ло-жить, реч-ка Синьо-ра-пип-пи. Сле-ду-ю-ще-е от-вер-сти-е, Сиятель-ства! — Это пре-крас-ный го-род Васк-мен-тон (Вашингтон), так-же на реч-ке Синьо-ра-пип-пи. Бе-лые ша-ры на де-ре-вьях — это хлоп-чат-ник. То не бе-лые ша-ры на зем-ле, то ко-раб-ли; ко-раб-ли, у ко-то-рых шерсть рас-тет по бо-кам (ов-цы?). То не бе-лые ба-ра-ки: это Па-лац-цо ди Васк-мен-тон, где жи-вет зна-ме-ни-тый ге-не-рал, быв-ший ко-ро-лем аме-ри-кан-ских на-ций. Что де-ла-ет тот мавр с бе-лой да-мой на ру-ках? Это не-гри-тян-ский кре-стья-нин ве-дет свою гос-по-жу про-гу-лять-ся — та-ковы обы-чаи в тех кра-ях... Та не-гри-тян-ка, или жен-щи-на-мавр с деть-ми, то-же про-гули-ва-ет-ся, а бе-лая жен-щи-на, завя-зы-ва-ю-щая чул-ки, — это выдум-ка ху-дож-ника. Он 큰 большой ма-стер до юмо-ра.

— Сиятельства, по-след-нее от-вер-сти-е Аме-ри-ка-ин-ское. Это сто-у-пен-дос-ная реч-ка Синьо-ра-пип-пи во всей ее ве-ли-ко-леп-ной кра-се. Что де-ла-ет тот кака-ту там? Он со-вер-ша-ет муху. Вы не ви-дите му-ху? Я имею в ви-ду по-лет. Что за бюст вдрен-без-ги? Это па-ро-ход, кото-рый вез слиш-ком мно-го па-ра, а пар, кото-рый де-ла-ют из уг-ля, взры-ва-ет-ся, как по-рох, ес-ли подне-сти к не-му огни. Это страш-ное и ужас-ное зре-ли-ще. Дру-гой па-ро-ход не взры-ва-ет-ся, он плы-вет. Что де-ла-ет тот че-ловек за ко-лесной руб-кой с кар-та-ми, по-ка дру-гой сиг-наль-щик пи-на-ет его под фал-ды, я не знаю. Это тож-де-ствен-но с шут-ка-ми ху-дож-ника.

— Сиятельства, по-след-нее от-вер-стие. Это пре-крас-ное раз-руше-ние — нет, не раз-ру-ше-ние, а из-вер-же-ние Ве-зу-ви-я. Вы мо-же-те ви-деть это возвы-шен-ное зре-ли-ще, не-пре-ры-вае-мое мои-ми объ-яс-не-ни-я-ми. Я бла-года-рю вас за ва-ше вни-ма-ние уш-но-е и де-неж-но-е. Адио, до тех пор, пока я не удо-сто-юсь удо-воль-стия уви-деть вас еще раз.

— Вот что я тебе скажу, Рокджан, — произнес Капер, выходя из панорамы, — Америке выпало ПИТЬ ГОРКУЮ в папских владениях.

Джон Лотроп Мотли.

Величественная всем тем, что было в юной земле энергичного и царственного для ее украшения, богатая трофеями побед, купленных далеко не одними лишь боевыми топорами и мечами, исполненная гордости, которая обрела свое справедливое и неотъемлемое величие благодаря неукротимым векам прогресса и культуры, История — муза, которой пелось меньше всего песен, но чья поступь звучала как возвышеннейший голос музыки, — трепетала на краю Темных веков и бросилась в своих доспехах в разверзшуюся перед ней бездну невежества. Чистейшая поэзия, благороднейшее искусство, глубоко символичная религия, смелая и грандиозная свобода придали всемирным историям тех ранних дней разнообразную и безупречную мелодичность, текучую, но четкую форму, священную истовость и божественную правду. Богатое и суггестивное во всех отношениях мировоззрение делало великих мужей Греции и Рима живыми, бдительными и проницательными, прежде чем роскошь и угнетение низвергли их в пучину руин и невежества; и наконец Амбиция, блистательная, но разрушительная, став мировым художником, смешала полуночные оттенки упадка и страданий с багрянцем триумфа и свободы и бросила на картины Истории тяжелые, зыбкие тени в стиле Рембрандта, которые придают их очарованию жуткую силу.

На смену этим некогда блистательным и многообещающим эпохам пришла ночь — долгая, безнадежная, губительная. Ее часы отсчитывались распрями, ее мрак сгущался преступлениями. Солнце зашло над могущественной империей, царствовавшей на семи холмах, славной своими завоеваниями, опьяненной властью; когда же день забрезжил над тысячным годом от Рождества Христова, лишь ее рухнувшие арки и поросшие мхом стены свидетельствовали о той правде Истории, что пережила всеобщее разрушение.

И вот настала эпоха рыцарей и паладинов, крестовых походов и талисманов. Грубая, мощная жизнь, развивавшаяся на Севере, изобилующая силой, еще не столь зрелой, чтобы ее можно было направить на мудрые и практические цели цивилизованной жизни, выплеснулась в полувоенный, полурелигиозный энтузиазм, который охватил все слои общества, но был «мощней в могуществе своем». Світловолосые саксы со свирепыми голубыми глазами, из которых глядило непреклонное упорство, темноебровые норманны и сыны прекрасной Бретани соколиным полетом ринулись со своих гнездовий среди скал и у морей Северной Европы на неистовых сарацинов и написали своей кровью доблестные поэмы на священной земле. После долгих лет борьбы герои вернулись: их струящиеся локоны поседели от прожитых лет и страданий, а светлые саксонские лица загорелись под палящим солнцем далекого Востока. Пройдя через лишения и заточение, они шли домой на северные берега под веселые песни, среди всеобщего ликования и приветствий. Их некогда сияющие доспехи потускнели и покрылись ржавчиной от их собственной крови, но они несли на своих «плетенках-пьедесталах» свет более утонченной культуры, более тонкого знания, чем когда-либо прежде знавали эти высокие широты.

Из этого союза варварской силы Севера и тонкой, бесконечно гибкой чувственности Юга, классического слияния Силы и Страсти, родилось Рыцарство. Вырвавшись на свет и к власти — величественное создание, сверкающее в рыцарских доспехах, благородное своими рыцарскими обетами, — оно предстало во всем своем великолепии на мрачном фоне прошлых веков как неизбежное и законное порождение времен и обстоятельств, давших ему жизнь. Придворного крещения добивались с жаром, его предписаниям следовали неукоснительно. Земли ощетинились копьями доблестных сынов, и донкихотские походы стали обычным явлением эпохи. Но не только мечом и копером решались галантные состязания; перчатка, брошенная к ногам гордого врага, не всегда была железной. El gai saber, веселая наука, проводила свои августейшие суды, где принцессы выходили на арену и побеждали доблестных трубадуров согласным звоном своих сладких размеров. Медленно, но с непреодолимой силой на великолепных руинах старого мира поднимался новый социальный мир. Его принципы были справедливы, хотя одеяния их казались причудливыми. Он начался с того почти суеверного почитания женщины, которое заимствовало свою религию у тевтонов, а романтику — у миннезингеров и труверов; завершится же он честностью и свободой мира, созревшего для того, чтобы наслаждаться ими.

Таким образом, пока королевства Европы поднимались до высоты, на которой угнетение, пытки и войны казались их единственной целью и смыслом, в доселе неприметном углу великого театра современной жизни развивался неведомый элемент, которому со временем предстояло потрясти величайшие нации своей мощью, воспламенить всю Европу ревностью и алчностью и диктовать империям сами условия их существования. И этим элементом был ТРУД. Богатые низменности «двурукого» Рейна кишели кипучей жизнью, которая по-королевски требовала дани с моря и исторгала из алчных волн сокровище, делаемое бесценным ее трудолюбием. Каждый человек становился принцем по собственному божественному праву, и каждое занятие имело своих владык и свою ученость, свои «мистерии» и свои социальные права. Моряки, купцы и ремесленники Нидерландов сделали свою страну богатейшей в Европе. Они бороздили моря и познавали ценность земли; и пока они питали великого деспота Средневековья, свет интеллекта, рожденный энергией и взлелеянный активностью, изливал свои благотворные лучи с центрального острова Рейна и изгонял из горных убежищ сов и летучих мышей тирании и суеверий. Эти владыки земли начали с того, что сражались меж собой за местные привилегии, в своей непрекращающейся борьбе ступая на самый порог церкви. Заключая прочные союзы, они держали на расстоянии феодальных сеньоров и налагали на церковную власть узду правосудия — пусть скудного и печально бесплодного, но все же предвещающего лучший день. В алебастровом сосуде деспотизма — хрупком, но столь же древнем, как сама амбиция, — пламя свободы долго горело тускло: теперь его языки змеиными движениями лизали ограду, столь долго почитавшуюся священной, и угрожали, окрашивая воздух январским потоком света, разнести их храм вдреvи. Теория божественного права королей была лишь очередной «удачей Эденхолла». Ее тонкий стебель трепетал теперь в грубой хватки кощунственных и дородных нидерландцев, которые недолго раздумывали, прежде чем повергнуть его вместе со старыми суевериями оземь, потряся этим толчком цивилизованный мир до самого основания. Но из руин должно было вырасти более величественное здание, окна которого, подобно окнам из старинной легенды, были обагрены кровью его архитектора.

Историк, который пожелал бы достойно изобразить такую эпоху, такой народ, такие принципы, должен быть художником, причем таким, в котором творческая способность не затмевает моральных обязательств. Он обязан привносить в этот труд республиканскую симпатию, руководствоваться республиканским правосудием и обладать характером столь же благородным, сколь благородна описываемая им борьба. И такого художника, такого историка, такого человека мы обретаем в лице ДЖОН ЛОТРОПА МОТЛИ.

Почести Гарварда, заслуженные рано и благородно, даровали юноше в семнадцать лет привилегии и достоинство зрелости. Ему было суждено стать ученым, выдающимся даже среди редко и богато образованных умов его собственной Новой Англии благодаря своим универсальным познаниям, ясности интеллекта, проворной энергии и неукротимому упорству. Вдохновленный этими дарованиями и достижениями, он вполне естественно, почти неизбежно должен был выступить на литературной сцене в роли романиста. Активный юношеский интеллект был гибким и сильным, но еще не изведал своей силы. Перед ним лежали обширные поля романтики, чарующие своими королевскими геральдическими лилиями, богатые вкладами каждой эпохи — одни причудливые и вызывающие смех, другие напыщенные и преувеличенные, третьи волнующие душу и грандиозные. Побуждаемый, возможно, не столько жаждой славы, сколько стремлением утолить неукротимые порывы энергичной натуры и упокоить те светлые тени смутно узнанных начинаний, что манили его вперед, он последовал по первому попавшемуся пути и стал автором романов. Его первая работа, «Надежда Мортона, или Мемуары провинциала», была опубликована в 1839 году, а впоследствии появились «Мерри-Маунт, роман из истории Массачусетса». Любопытно прослеживать в этих первых полетах гения, который впоследствии нашел свое истинное призвание, тенденцию к масштабности позднейших трудов Мотли, инстинктивную и явно неосознанную страсть к описательности, восхитительно сдержанное, но все же мощное нетерпение по отношению к легким путам, игрушечным регламентам царства Фикции и истовость, которая впоследствии расцвела в мире Факта и Истории. Сами несовершенства романиста превратились в очарование историка. Его студенческие годы в Германии, его последующий сюжет в бурные времена Революции, сколь бы ярко они ни были нарисованы, сколь ни были бы одушевлены штрихами той живописной силы, что запечатлена на каждой странице исторических трудов их автора, все же лишены доказательства того бесспорного, но ненавязчивого осознания гения, которое превращает выразительные предложения «Истории нидерландской революции» и «Соединенных Нидерландов» в блоки из адаманта, отполированные трением друг о друга до алмазного блеска и отражающие лишь благороднейшие чувства, самые глубокие принципы. Кости были брошены во второй раз, и Мотли одержал победу. Одобрения прессы было недостаточно для человека, чувствовавшего, что он еще не ударил по главной струне своего предназначения. Считаться последователем Купера — не таков был подобающий венец для интеллекта, которому стройные памятники древней литературы открыли ключ к их иероглифическим лабиринтам знаний, пронзавшему с молниеносной быстротой оболочку событий и обладавшему скрытыми принципами жизни в их теплых сердцах. Поэтому он вернулся в Европу, оставив после себя репутацию, которой в недалеком будущем суждено было вырасти из нового, более благородного фундамента в прочное и величественное здание.

Для ума, подобного разуму Мотли, историческая отрасль представляла самые привлекательные черты. Здесь не могло быть и речи о каких-либо заигрываниях с призрачной и соблазнительной алхимией Фикции. Истина формировала каждый период жизни мира. Презираемая истина подставляла подножки нациям в их стремительной гонке за властью и неправедным могуществом. Торжествующая истина улыбалась их неуклонному росту к величию и чести. Писать историю означало писать поэзию, искусство, философию, религию, саму жизнь. Перо, набрасывавшее зарождение, развитие и судьбу наций, было поистине резцом скульптора, чьей темой являлось человечество.

И какой же труд мог быть более подходящим для американского автора, чем летопись нации, боровшейся против угнетения феодальных институтов, которые душили любое развитие — будь то к знаниям или к гражданскому величию; сбрасывавшей путы религиозной нетерпимости; бросавшей вызов сильнейшей нации христианского мира, впитавшей воздух фанатизма в своей долгой борьбе с маврами; и ведшей истощающую войну почти вековой продолжительности против страшных преград, лишь бы завоевать независимое существование? Мы бережно хранили как редкие реликвии мехленские кружева наших бабушек, владели любимыми сервизами турнеского фарфора, с любопытным и восторженным терпением ожидали свои доли цветочных луковиц из Гарлема, ежедневно ходили по брюссельским коврам и почитали себя богачами, обладая фрагментом ее гобелена или намюрским ружьем; мы чтили огромный мануфактурный интерес Нидерландов, их торговое процветание и благородное предпринимательство — но на этом всякая мысль о них обрывалась. Шиллер не научил нас тому, что предки шахтеров Монса, ремесленников Брюсселя, моряков Антверпена, профессоров Лейдена были героями, достойными стоять рядом с Леонидом и Боццарисом; Страда не смог пробудить в нас энтузиазм при мысле об их долгой, благородной битве за жизнь. Гроций, правда, обрисовал для нас с фламандской тщательностью деталей их нравы и обычаи, но забыл окружить скелет нации теми страстями, что одушевляли каждый этап ее развития. Именно Мотли предстояло с живыми симпатиями американского сердца пробудить наши привязанности и заслужить наше уважение к столь несчастному и столь отважному народу. Ему было суждено научить нас тому, что Вильгельм Оранский был ничуть не меньшим мучеником за правду, чем Гус или Латимер.

Это был не заурядный ученый, столь достойно завершивший сию задачу. Было недостаточно того, что интеллектуальная честность нашего историка не подвергалась сомнению, его суждения были зрелыми, а знания — обширными и всеобъемлющими. За годы подготовки он стал подлинным космополитом; все мелкие предрассудки страны и крови были смыты наступающим величием разума, который день ото дня становился все более истинно и полно хозяином самого себя. Тысячи мелких тонкостей обширного и тесного общения с ведущими и придворными умами эпохи позволили ему успешнее справиться с духом изощренной интриги, лисьей проницательности, волчьей хищности, жестокого отсутствия дипломатической чести и безграничной, страшной нетерпимости, которые столь удивительным образом отличали историческую эпоху по выбору Мотли. Он явился со всем рвением истинного любителя свободы, будучи сам республиканцем — каковыми самые образованные сыны земли являлись во все времена по своим мыслям, привычкам и настроениям, — чтобы проследить для будущего и для нас летопись народа, который был готов терпеть господина, но восстал против тирана; который с редким, но недооцененным и излишне щепетильным чувством чести стремился удерживать ярмо, ношенное их предками, требуя от своего правителя лишь уважения и почтения, подобающих верным слугам его короны, которые уже не были покорными рабами монархии, но в силу укоренившейся привычки к подчинению еще не вполне созрели для независимости республики. Сколь благородно он исполнил свою миссию, красноречиво свидетельствуют сердечные аплодисменты двух наций.

В широком, охватывающем видении Мотли история предстает в своем истинном свете как наука, требующая содействия прочих наук для надлежащего и гармоничного развития всех своих частей. Она опирается не столько на правильность авторитетов летописца и глубину его изысканий в чисто сфере событий и взаимоотношений наций, сколько на его всеобщее знакомство с общей литературой и сестринскими искусствами политики и философии. Именно коварному и изящному Болингброку довелось снизить благородное искусство Фукидида с высот возвышенности и величия до гостиного уровня бесед в особняке Рамбуйе, ввести в самые серьезные политические трактаты, касающиеся, возможно, благосостояния общества, незаметный, но тщательно разработанный и весьма эффективный тон легкомыслия, который вскоре обернулся пагубными последствиями для их цели. Именно он навязал летописям церкви и государства пресный, но внушительный церемониал светского тона; облачил свои пустые, но напыщенные периоды в королевскую горностаевую мантию, дабы обеспечить им почтение введенной в заблуждение толпы; лишил Добродетель ее древних прерогатив и потчевал ее крошками со своего стола. Его отточенная дикция, несомненный талант и прекрасные познания самым печальным образом замаскировали его подлинную скудость чувств и на какое-то время, по крайней мере, отвели течение народных настроений от истинного, прекрасного и надежного в ранней литературе и искусстве, равно как и в истории. С каким успехом его порочные и несовершенные теории были привиты к литературе его нации, убедительно доказывает ученый и проницательный Шлоссер в своей «Истории восемнадцатого века». Этот зрелый ученый и глубокий мыслитель говорит: «Все то, над чем Болингброк смеется как над скучным и бесталанным, все то, над чем он потешается как над бесполезным и безвкусным, все то, что благодаря его трудам и трудам его единомышленников в течение восьмидесяти лет исчезало из древней истории, вновь возвращается в наши дни. Столь недолговечен триумф фальши». Как нельзя кстати мы можем переиначить строки Горация:

«Nullæ placere diu, nec vivere historiæ possunt

Quæ scribuntur aquæ potoribus».

Неблагодарным был тот источник, откуда Болингброк черпал даже свои леденящие душу глотки вдохновения. Поистине столь же великолепный, как великий Бруннен злосчастных абдеритов у Виланда, с его мраморным морским божеством в окружении величественной свиты нимф, тритонов и дельфинов, из струй которых вода капала лишь как слезы, потому что, по словам автора со строгим простодушием, «едва ли хватило бы смочить губы хоть одной нимфы». Поистине багряное вино вдохновения так же необходимо историку, как и поэту; и если смеющийся Вакх, подносящий кубок к жадным устам студента, облачен не в классические одежды сенаторского зала или струящиеся одеяния профессора, то на нем по крайней мере красуется пестрая оленья шкура, а в руке...

«Тирс он держит — копье, увенчанное плющом».

Разве не показывает нам нежный Еврипид бога, «чьи рогатые главы перевиты венком из драконов»? И эти два священных рога указывают назад, на грозные мистерии возвышенной Огдоады:

«Великие Кабиры зари земной первородной».

Они чертят линиями, никогда не отступающими от правды, историю первобытного мира, ранних дней Ноя и его ковчега. Они напоминают нам старую историю о жизни и страданиях, о потопе и спасении; на их серповидных остриях висит вечный принцип действенности жертвоприношения. Они плывут вместе с лунным ковчегом Астарты Милитты по гиацинтовым морям ночных облаков, и их высокое значение, затуманенное и утраченное в великом потоке Времени, вновь восстает в веках, лишенное ранней пышности символов и мистерий. Мистические рога появляются над челом царственной Сапфо у Грильпарцера, на чьих волосах...

«Покоилась диадема, подобно бледной луне

На челе ночи, серебряным гребнем»;

и облаченная в белые одежды Мадонна с детским лицом, обращенным вверх, и глубокими, нежными глазами, устремленными ввысь, все же опирается своей стройной, сандаленой стопой на рогатую луну, плывущую под ней в туманных облаках.

Пропуск, о снисхождении к которому мы просим; сон, и все же не совсем сон, ибо каждый из этих древних типов заключает в себе живую истину и разворачивается в историю — возможно, спутанную и несовершенную, но суггестивную и надежную — о расах и религиях, которые иначе канули бы в забвение. И ревностный студент современности, или историк прошлого, никогда не сможет пренебречь этими тусклыми древними сокровищами, но должен почерпнуть из них свежую веру в собственное человечество и в вечные законы Бога, которые столь же неизменны, сколь бессмертен Он сам.

Искусство истории развивается вместе с искусством поэзии; и то, и другое, да и вся литература в целом, эстетически соответствуют нравам, обычаям, теологии и политике нации, породившей их. Строгое величие Фукидида, неизменная мягкость Ксенофонта и жизнерадостное изящество Геродота напоминают — своим точным пониманием гармонии, благородным и ровным течений мыслей, а также свободой от наносных украшений преувеличенной риторики или сентиментальной морали — золотой век Греции. Нам кажется, будто мы стоим внутри Парфенона, любуемся Книдской Венерой, толкаемся среди веселой толпы на Олимпийских играх. Это действительно был золотой век, когда все прекрасное в природе благоговейно и усердно взлелеивалось, а все благородное и естественное в искусстве — великолепно поощрялось; век, в котором утонченность и благородство не были случайностью, но становились необходимостью; когда политика достигла высокого уровня искусства, а ораторское мастерство обрело красоту и силу, к которым до сих пор не стремились ни один Питт, Каннинг или Брум; век, когда одаренная Аспасия держала свой блистательный двор, а Алкивиад и Сократ почитали за честь сидеть у ног уроженки Милета; когда Перикл, который «вполне заслуживал высокого титула Олимпийца», жил и правил: золотой век, когда Сократ мыслил и учил, неся в своем сердце тот виновный день, когда Сократ умер.

Не менее верными портретами формировавших их влияний являются истории Ливия, Саллюстия и Тацита. Они писали на языке, который был возведен в степень электрических облаков теплым и блистательным многословием Цицерона и сведен к гранитной прочности холодной и изысканной простотой Теренция. Дружелюбная напыщенность, фальстафовское бахвальство Лукана и блестящее воображение Овидия — все это накладывает неизгладимый отпечаток на живой колорит Ливия, несколько напускную суровость Саллюстия и изящную мораль Тацита. Знамя монархии реверансом развевается на каждой странице этих авторов. Они несут на себе даже отпечаток архитектуры, чье великолепие и прочность не искупали пренебрежения к старым эллинским линиям и правилам. Они относятся к Фукидиду и Геродоту так же, как колонна римского ионического ордера с ее угловато закрученными волютами и произвольной перпендикулярностью очертаний относится к своей изящной греческой прародительнице с ее примитивными и выразительными волютами и слегка выпуклым профилем ствола. В более близкие к нам времена архаичная, причудливая фраза Фруассра или Монстреле напоминает рыцаря в полном вооружении, утыканного причудливыми прекрасными эмблемами, золотыми драконами, инкрустированными на миланских кирасах, золотыми лозами на широких венецианских клинках, обезьянками на рукоятках рифленых, прочных стилетов или иллюминированными полями старых метрических романсов. Страницы Страды омрачены бурными страстями воюющей эпохи, пересеченными зловещим светом мавританских трагедий; под его напускной гордыней и фанатизмом стонет «ay de mi Alhama». Торквемады обращают каждую фразу в тусклую и инквизиторски безобидную прозу, однако то и дело промелькнет след Лопе де Веги, слово, напоминающее нам Кальдерона, в то время как еще чаще эвфуизм Гонгоры пронизывает сознание писателя и струится банальностями из его охраняемого пера.

По мере того как мы приближаемся к нашему собственному дню, история наделяется новым достоинством; ее знамена, словно водоросли, колышутся на бурных волнах политической жизни, словно стремясь выхватить из какого-нибудь обломка потерпевших крушение трактатов или проходящего торгового судна правительства драгоценную жемчужину, чтобы осветить ею свои глубокие изыскания. Она с нервным напряжением охватывает тенденции литературы; ее пронзительный взгляд впитывает черты народной веры и выискивает истоки народных заблуждений. Вполне отвечая требованиям взыскательной эпохи, Мотли создал труд, чьим наименьшим достоинством является его равное соответствие новым правилам своего искусства. Он в высшей степени обладает тем первым качеством, на котором настаивает для историка старый аббат де Мабли в своей книге «Способ писать историю» (Manière d’ecrire l’histoire). Он признает естественные права человека — те права, которые остаются неизменными в каждую эпоху и столь же сильны в своих требованиях в шестнадцатом веке, как и в девятнадцатом. Его хорошо сбалансированный ум признает и уважает обязанности человека как гражданина и магистрата, а также взаимные права наций. Никакое великолепие, никакая власть, никакой предрассудок не смогли совратить его с этих высоких принципов, равно как и тевная и явная симпатия к своему предмету не вводит его в заблуждение даже ради мимолетной экстравагантности чрезмерной похвалы. Если он постигает величие национального характера, которое он почти бросает перед нами на холст, он столь же глубоко ценит и его слабости. Труд Страды — это яд, который поражает самые корни общества и иссушает все свежие молодые побеги его бурной весны. Труд Мотли — это мощное противоядие, которое возвращает жизненные соки хрупким волокнам, разглаживает сморщенные листья и вновь облачает их в свежую зелень надежды и обещаний. Страда — раб победителя; Мотли — поборник побежденных. Страда склоняет достоинство Правосудия перед раскрашенным скипетром Деспотизма; Мотли возвышает честное звание человека над волей вероломного монарха. Страда золотит фальшивым золотом софистики сами цепи, терзающие его душу; Мотли оттачивает на чистом кристалле своей ненавязчивой логики двуручный меч власти и прорубает себе путь сквозь армию протоколов и пактов к крепости Свободы.

Мы полагаем, что теория об упадке характеров современности по сравнению с античностью уже изжила себя. «Под тогй, как и под современным платьем, — говорит Гизо, — в сенате, как и в наших советах, люди были такими же, какими остаются и поныне»; и узкий взгляд на прогресс человечества демонстрирует старый иезуит, утверждающий, будто мужественное и суровое обращение, необходимое для Фукидида и Ливия, не требуется историкам нашего слабого и вырождающегося дня. Даже граф Гобино, столь искусно и, для его последователей, убедительно доказывающий несостоятельность заветнейшей надежды каждого ученого филантропа и патриота, даже в своем самом яростном противодействии доктрине человеческого прогресса не намекает на существование принципа, подталкивающего к систематическому и неизбежному упадку индивидуальной силы из века в век. Далеко не требуя от историка меньшего, нынешняя эпоха нуждается в еще более твердой руке. Наша эра знает своих Александров и Цезарей, своих Ганнибалов и Гекторов; и если эти люди древности предстают перед нами в недосягянной ауре величия, то лишь потому, что свет, льющийся с нашей далекой точки зрения, окружает их более глубокими тенями и ярче выделяет на заднике их ушедших эпох. Это простой триумф светотени (chiaro-scuro) и отнюдь не доказательство истинности нелепой теории.

Довольно скорбно видеть мертвые нации, некогда бывшие молодыми и славными, шествующими вперед сквозь чистилище, подобно бесчисленным обезглавленным Бертраннам де Борнам, несущим за волосы

«Отрезанный член, подобно фонарю,

Свисающий в руке».

Что до нас самих, мы не боимся освещать собственный дух подобным образом через любую Мальбольже очищения. И эта смелая вера воодушевляет Мотли; она наполняет весь его труд твердостью, внушающей полное доверие читателей. Свободный от всякого пубертатного суеверия, он полностью владеет своим предметом. Он осуществляет над ним некое подобие магистратуры, которая распространяется даже на его собственные вспыхивающие импульсы. Никогда не останавливаясь для демонстрации своей моральной учености, он избегает утомительного многословия Роллена; ловко лавируя между зыбучими песками политических диссертаций, он уходит от догматичного эссеизма Гвиччардини. Не позволяя легко очаровать себя мелочам, плавающим подобно пресной пене на волнах истории — мелким домашним деталям, кёнигсмаркским интригам королевских дворов, винам и цветам банкетного стола, кружевам и драгоценностям при дворе, — он оставляет далеко позади занимательного Давилу, который, как замечает саркастичный Шлоссер, «писал мемуары на французский лад для высшего света», и тем не менее которого своенравный и авантюрный Болингброк не колеблется объявить «во многих отношениях равным Ливию!» И все же ни один штрих, необходимый для сохранения единства труда, не упущен. Сам Тацит не украшал свои истории более властной моралью. Йоты и титлы «Великих привилегий» (Groot Privilegie), условия знаменитого «Гентского умиротворения», торжественное значение «Акта об отречении» (Act of Adjuration) и политические амбиции церкви нарисованы с такой же верностью, как осада Лейдена или «испанская ярость» в Антверпене.

Юм, в узости так называемого философского равнодушия к призывам домашней жизни и деталям национальной теологии и искусства, дает нам лишь беглый комментарий к простым хронологическим событиям, оживленный прикосновением его острого интеллекта и изящной риторики до обманчивой бодрости и украшенный ядовитыми цветами пасслена поддельной философии. Мы можем с большим правом искать некоторую аналогию между Гиббоном и Мотли, даже если эти поиски обнаружат столь радикальные различия, что сравнение покажется невозможным. Торжественной, размеренной и блистательной риторике Гиббона противостоит живое, стремительное и блестящее течение мысли Мотли. Ни один из них не склоняется к идеалу; у обоих преобладает реальное. Политика правительства не призывается ни одним из них к пристрастному судилищу сентиментальности, а сложная схема какого-нибудь Макиавелли не подвергается несовершенному анализу упрямого воображения. Но Гиббон, хотя и пишет на народном языке, утратил всю честную национальность, которая должна придавать искренность его труду; его блестящая антитеза принадлежит к орнаментальной школе французской литературы того времени; и сколь бы ни завораживали нас пышность и величественная поступь его фраз, мы скорее ослеплены его красноречием, чем убеждены его аргументами. Он живописен, богат; но это живописность и богатство поистине ошеломляющей римской архитектуры эпохи Возрождения — наполовину византийской, на три восьмых готической, а остальное греческое. Но Мотли, со всей его разнообразной эрудицией и связями, остается совершенно и благородно англосаксом. Его короткие, афористичные фразы звучат подобно щелчку ружей перед атакой и вырастают в длину и величию по мере развития темы. Ему свойственна простота не невежества, а гения. Он не потакает нашей алчной фантазии, он величественно взывает к нашим благороднейшим порывам. В Мотли повсеместно виден дух тончайшего гуманизма; он не грешит вольтеровскими сатирическими уколами в адрес чистоты, ни капризными вольтеровскими выпадами против веры, которую не разделяет. Все мужественно, лаконично, откровенно, нескрываемо. Будучи сам честным человеком, он, в отличие от Гиббона, не выказывает недоверия к человечеству и не ставит под сомнение с сарказмом саму искренность мученика на костре.

Среди американцев Мотли — это то же самое, что Ботта для историков Южной Европы. Те же великие принципы движут обоими писателями; та же тенденция к философскому обобщению очевидна в структуре их трудов, то же непреклонное преследование фиксированной и видимой цели, та же восторженная любовь к свободе. Но у Ботты преобладает поэтический элемент, который у Мотли носит лишь второстепенный характер. Он держит нервное перо истинного итальянца — более того, истинного итальянского патриота. Весь доселе подавленный огонь его нации пылает на его страницах в негодовании, столь же естественном, сколь и великолепном. Его строки вибрируют от страсти, его слова трепещут от благородной боли. Сама его скорбь нетерпелива, сурова и горда; она рассекает наши сердца, как боевой топор, а не встречает их, словно летние ливни. Его сарказм столь же тонок и эффективен, но куда более поразителен; он с шипением вырывается из какого-нибудь ледяного комментария и разит монарха, которого венчает. Его плодотворное воображение не ослабевает от соприкосновения с деталями государственного управления. То же перо, которое выписывает с несравненным изяществом сладости голодающей Генуи, задерживаясь возле увитых цветами корзин с конфетами, продаваемых на публичных площадях умирающим от голода мужчинам и женщинам, обрисовывает в столь же энергичном и уместном стиле сложную детальную политику государства. Он раскрывает свой предмет с мастерством поэта-эпика; его общее впечатление возвышенно, а мелкие детали расставлены с редким, небрежным мастерством. Если временами вспышка энтузиазма, негодования или ужаса уводит его в сторону от ровного повествования, то этот суровый остров, выброшенный на волны его фантазии, быстро обрастает удивительной пышностью его гения. Если он порой склоняется к тому, чтобы развлечься, порезвиться среди своих звучных итальянских прилагательных при описании коронации в Милане или оперы Валлетты, то это является частью его замысла, придавая картине богатые и пышные тона, которые за счет резкого контраста выявляют более сложную прорисовку мрака на мраке позади них.

Что-то от этого мы замечаем и у Мотли; но в нем нет ни склонности Ботты к изречениям, горьким от сарказма, который ранит прежде всего своего создателя — вроде того: «Верить, что абстрактный принцип восторжествует над тугими кошельками — безумие сумасшедшего». Не находим мы у Мотли и той порой присущей Ботте емкой лаконичности — маленьких поэм, заключенных в короткую фразу: «Наполеон искупил Францию, но он создал Италию». Но итальянец не может быть беспристрастным. Он справедлив, но это случайность его политического положения, а не дань уважения историка своему искусству. Он пишет об эпохе, от несправедливости которой пострадал, о стране, чьи несчастья разделил, о людях, братом которых является. И здесь Мотли уступает среди историков разве что Фукидиду. У грека беспристрастие было почти божественным, ибо он писал в самом дыму сражения, писал так, словно его сочащееся кровью копье оставляло следы на скалах, обагренных кровью его соотечественников. У Мотли беспристрастие есть продукт сугубо благородной натуры, которая стремится посредством своего искусства не только восхитить современность, но и наставить будущее, основывая свои доктрины добра и зла на принципах, управляющих всей природой. Нрав Фукидида возвышен и ровен; хотя он никогда не бывает задушевным, он всегда спокоен и доступен; будучи часто возвышенным, он никогда не бывает жалостливым; слишком грандиозный, чтобы быть саркастичным, он вместе с тем слишком горд, чтобы быть эгоистичным.

Мотли, если и лишен великого и восхитительного элемента возвышенности, который восхваляет Лонгин, компенсирует это живостью и разнообразием своего стиля, меняющегося в зависимости от его настроения и предмета. Он со всей силой своей зрелости погружается в дух описываемых сцен. Он обрисовывает характер, и его штрихи смелы, быстры, решительны; он прослеживает перипетии политической интриги, и его движение медленно, непрерывно, осмотрительно, оставаясь при этом твердым, уверенным и успешным. Он способен управлять финансами вместе с Эсковедо, в то время как его широкий, пронзительный ум без тени страха постигает с первого взгляда коварную политику Александра с «fel Gesicht». Ни один современный историк не создал столь всеобъемлющих зарисовок характеров. Ни одна черта не ускользает от его бдительности; он уделяет каждой способности должное внимание. Портреты Альвы, Наварры, Фарнезе, Оранского, Дона Хуана Австрийского представляют собой колоссальные статуи, которые словно объединяют в себе все возможные черты и особенности человеческой природы. Он поистине скорее скульптор, чем живописец. Его фигуры объемны, совершенны, пульсируют жизнью, а их жесткие и яркие контуры, резко выступающие на фоне деспотизма и преследований, внушают куда больше трепета, чем любая живописность в духе Рубенса, способная их оживить. Он трактует дипломатию как дипломат, разматывает моток протоколов и договоров и скрепляет гибким шнуром богатые снопы своих глубоких изысканий. Его размышления наводят на раздумья, но кратки, а детали никогда не утомляют.

Он любит также подмечать соответствие природы событиям — будь то дождь, падающий на обитый черным эшафот, или смех веселого солнца, смешанный с криками великой победы. И в этом он расходится, как и во всем остальном, с Маколеем. Англичанин мало думает о природе; как он сам говорит о Данте: «Он оставляет другим землю, океан и небо; его дело — человек». Поистине, отсутствие истинной и универсальной симпатии — единственный грандиозный изъян Маколея. Нет столь высокого положения, которое не оказалось бы затенено гигантской фигурой его яростной партийности, и нет столь незначительного характера, который не возвысился бы до подобия величия одной лишь силой его политических пристрастий. Его эрудиция была блестящей, гений — властным, красота стиля — непревзойденной; но он извратил свои знания ради служения определенным общественным целям и слишком часто пускал в ход свое великолепное могущество для защиты недостойного дела. Очарованные его ослепительной риторикой,леко увлекаемые ее бурным и стремительным течением к самым блестящим выводам, мы забываем об узости этого потока. Кругозор его зрения действительно был широк, но у него имелись пределы, причем заданные не временем или необходимостью, а непреклонной волей его собственных предрассудков. Сколь массивными были его достоинства, столь же тяжкими оказались и его заблуждения. Он осмелился взяться за великие умозрительные темы бытия с умом, который не был ни глубоким, ни наводящим на размышления. Он плавал с удивительной легкостью атлета сквозь валы и поперек течений и противотечений изящной литературы, политики, теологии, однако был лишен способности водолаза добывать их затонувшие, но бесценные сокровища. Он был богат накопленной интеллектуальной добычей веков, но способность к исчерпывающему обобщению была ему чужда. Его восприятие отличалось силой и остротой, и никто не умел столь безупречно исчерпать тему, если ее требования относились к области реального и осязаемого, а не идеального и духовного порядка. Он был превосходным логиком, но поверхностным философом; мастером стиля, но забывавшим о тех великих религиозных истинах, естественным продолжением и плодом которых являлись события его грандиозной истории. Но ничто не может превзойти силу его риторики, которая не подчиняется никаким законам и при этом никого не оскорбляет — разве что своеволие его догматизма, не делающего никому уступок и не просящего никаких даров.

Менее бурный, менее витиеватый, возможно, менее ученый, чем Маколей, с частыми, хотя и мелкими огрехами стиля, Мотли далеко превосходит его в подлинном практическом проникновении в самую суть дел. Во всей видимой жизни — будь то нация, отдельный человек, церковь или бессловесная природа — существует единство, которое ускользало от Маколея и впечатляет Мотли. Один попытался бы управлять вселенной с помощью произвольных правил политической клики; другой применяет ко всему непогрешимый критерий универсальной философии. Оба писателя полностью сливаются со своим предметом; но если Маколей был пленником мощного и порой справедливого предрассудка, то Мотли является выразителем живого принципа. Повсюду Маколей оставался вигом и англичанином; повсюду Мотли выступает республиканцем и космополитом.

Мотли действительно уступает своему английскому современнику во многих ярких деталях, ценность которых каждый читатель определит для себя сам; однако его случайные и редкие неточности в выражении и некрасивости языка лежат на поверхности и могут быть устранены росчерком пера без ущерба для общего впечатления от его труда. Наряду со многими очарованиями он обладает неизменной сердечностью, которая в сочетании с его выдающимися драматическими способностями полностью завораживает нас. Он также изобилует изящными поэтическими штрихами, позволяющими заглянуть в ум, воспитанный до высочайшей степени литературной утонченности. Его «ряды шепчущих лип и тополей» подобны золотым арабескам, блуждающим по полям старых романсеро. Его описания сияют свежим и вечно меняющимся восторгом наблюдательного путешественника, которому кажется, что он впервые видит перед собой города, переносимые им несколькими энергичными и простыми штрихами на страницы фолиантов. Его картины обладают обаянием естественности и простоты, которая действует сильнее самого витиеватого многословия. Так, говоря о живописном маленьком городке Намюр, он пишет: «Расположенный у слияния Самбры с Маасом и перебросивший через каждую реку мост прочной, но изящной конструкции, он лежал на лоне плодороднейшей долины. Широкая равнина в форме полумесяца, окаймленная бурным Маасом и замкнутая пологими холмами, возделанными до самых вершин, или крутыми известковыми обрывами, увенчанными зеленью, была разделена многочисленными живыми изгородями и усеяна повсюду хлебными полями, виноградниками и цветочными садами. Множество глаз с восхищением смотрело на эту хорошо известную и прекраснейшую долину, и немало потоков крови смешалось с этими сверкающими водами со времени той давно погребенной и кровопролитнейшей эпохи, которая составляет нашу тему; и все же долина остается столь же безмятежной, а поток течет так же ярко, как прежде. И поныне, как в те ушедшие, но незабвенные времена, примостился маленький городок в углу двух рек; по-прежнему прямо над его головой словно висит в воздухе массивная и грозная крепость, подобная гигантскому шлему из литературного вымысла, готовая раздавить затаившийся внизу карликовый город». Как это похоже на стихотворение Уланда «Переправа» (Ueberfahrt):—

«Ueber diesen Strohm, vor Jahren,

Bin ich einmal schon gefahren,

Hier die Burg, im Abendschimmer,

Drüben rauscht das Wehr, wie immer.»

Мы можем процитировать его описание большой площади Брюсселя — места двойной казни Монморанси, Горна и доблестного и злосчастного «графа д’Эгмонта» — не только как пример его величественного и выдержанного стиля, но также как свидетельство его восприимчивости к тем мелким тонкостям ассоциаций и мест, которые выдают талантливого художника. «Большая площадь Брюсселя всегда имела поразительный и театральный вид. Ее архитектурные эффекты, в некоторой степени намекающие на продажный союз восточного и испорченного греческого искусства, свершенный в средневековую полночь, поражали воображение многих поколений. Великолепная ратуша с ее дерзким шпилем и сложным фасадом украшала одну сторону площади; прямо напротив находился изящный, но бессвязный фасад Бродхёйса, ставшего теперь последним земным пристанищем двух выдающихся жертв; в то время как вокруг этих главных зданий громоздились причудливые дворцы гильдий Лучников, Моряков и других цехов с их фестончатыми стенами и шаткими фронтонами, щедро изукрашенными эмблемами, статуями и диковинными украшениями. Площадь неоднократно становилась ареной и блистательных турниров, и кровавых казней. Доблестные рыцари соперничали в ее пределах, в то время как сияющие глаза источали чары со всех этих живописных балконов и декорированных окон. Мученики за религиозную и политическую свободу претерпели на этом же месте агонию, способную заставить каждый камень ее мостовой взбунтоваться или смягчиться от жалости. Здесь сам Эгмонт в более счастливые дни часто уносил приз за ловкость или доблесть, будучи кумиром каждого взора; и отсюда, почти в расцвете жизни, отмеченной многими блестящими деяниями, ему предстояло отправиться от руки тирании на свой великий отчет перед Всевышним».

Встречаются в этих хрониках и проблески здорового сарказма, впрочем, не столь частые, чтобы затуманить течение повествования, но достаточные для того, чтобы свидетельствовать о силе и энергии автора. Никогда не нападая на искреннюю веру какого бы то ни было человека, его сатира направлена против лицемерия, а не заблуждений — как, например, в словах о почтенном тиране, владыке Непобедимой армады, когда тот получил от дрожащего секретаря заверения в крушении надежд Испании: «Итак, король, по мере того как удача ускользала от него, укутался в свою добродетель, а его советники, подражая своему суверену, облачились в те же одежды»; плащ, по правде говоря, скудный, но, вне всякого сомнения, вполне достаточный для обитателей той тропической атмосферы фанатизма, в которой Испания живет на протяжении веков.

О том, из какого сурового материала сотканы мечты Мотли о религиозной свободе, мы узнаем из его сжатых комментариев к провозглашению Генеральными штатами принципов свободы совести. «Такие слова сияют сквозь царящий мрак религиозной атмосферы той эпохи подобно знакам света. Они служат маяками на пути восхождения человечества. Никогда ранее организованное сообщество не воздавало столь смелой и мудрой дани гению Реформации. Отдельные люди, шедшие впереди своего века, формулировали подобные истины, и их голоса казались затихающими, но наконец небольшое, борющееся, полуразвитое государство провозгласило права совести для всего человечества».

Таким образом, перед нами больше не утомительный сборник событий, нанизанных на нить хронологии, а практическая история важнейшей эпохи Нового времени. Ничья рука прежде столь верно не указывала на ее главную движущую силу и столь искусно не примиряла ее кажущиеся противоречия. Эта структура грандиозна; она является выражением славной веры. В осуществлении столь масштабного замысла Мотли заслужил нашу глубочайшую благодарность и пробудил наши самые искренние симпатии. Не только ученым, эрудитам и людям из высшего общества адресованы эти тома; их возвышенная мысль нашла отклик в сердце народа, и дети с пылающими лицами склоняются над высокой романтикой борьбы, стоявшей жизни тысячам людей, распознавая, быть может, смутно смысл того великого перехода от мрака нетерпимости к свету свободы, который стоил того потопа крови, которым был куплен.

И здесь мы расстаемся с Мотли-историком лишь для того, чтобы пожать руку Мотли-патриоту. В нынешней грандиознейшей борьбе народа против прогресса, в этой жестокой схватке труда с лордами, в этих последних судорогах угасающего гиганта феодальной аристократии, чье чудовищное зарождение уходит корнями в глубь Средневековья, Мотли проявил себя истинным поборником доктрин, отстаиваемых в его трудах. Его платформа осталась прежней, но как же изменился театр его действий! Его письмо в лондонскую газету «Таймс» (Times) о «Причинах американской гражданской войны» представляет собой мастерское изложение фактов, чья обнаженная сила не затушевана никакими бесполезными проявлениями риторики. Его тон спокоен, достоин, уверен; его утверждения убедительно аргументированы, а логика неоспорима. Всяческая хвала человеку, который из тишины своих изысканий в королевских архивах и кропотливой расшифровки пыльных рукописей обратился к своей стране в час ее нужды и защитил ее там, где защита должна была стать излишней, но, к сожалению, оказалась малоэффективной. И он по-прежнему благородно трудится во имя дорогого старого знамени, и, будучи тесно связан (lié) с первыми литераторами и политиками Европы, оценить его влияние непросто. Его сугубо литературные привычки исключают любые подозрения в его не бескорыстности и способствуют тому, чтобы снискать ему симпатии ведущих умов эпохи. Будем надеяться на время, когда, с возобновленной верой в свои могучие теории и непрекращающейся любовью к родине, он вернется к уединению, уже принесшему столь благородные плоды, и пополнит плеяду американских классиков столь же достойными творениями. Между тем — vive qui vince!

Урок часа.

Ты, что годами наблюдал за ходом природы,

Когда сменяющиеся сезоны совершали свой круг,

И посреди игры всех меняющихся черт

Обретал для себя новые источники радости;

Кто, когда темные тучи сгущаются над горой

И угрожают разрушением улыбающейся равнине,

Способен пронзить тень и предвидеть цветение

Бутонов, ставших ярче после дождя;

Для кого, когда ледяные пальцы страшной зимы

Остудили до молчания веселый журчащий ручей,

Сохраняется воспоминание о его летней музыке,

Или в будущем мерцают апрельские фиалки;

Для кого темнота шепчет о рассвете,

А ночь печали возвещает о грядущем дне;

И даже смерть — лишь сумеречное утро

Той славы, что никогда не увянет;—

Преподай нам свой урок. Даруй же нам

Доверчивую веру, которую являют апрельские цветы;

Взглядом кроткого упования обращаясь к небесам,

Доверяя Богу грядущий день.

Наша ночь темна, и нас окружают великие опасности,

Но, твердые в истине и праве, чего нам бояться?

Заставала ли нас когда-либо опасность подлыми трусами?

Тот, кто поддерживал нас до сих пор, направит нас и здесь.

О бесчисленные легионы, где каждый человек считает

Себя оплотом дела правого,

В пламенном горниле войны, где наш Бог кует

Каждую душу для Своих целей в битве Свободы,

Идите вперед к победе подавляющим числом,

Распевая пеаны благородных свободных;

Наша Свобода только что пробудилась ото сна,

Чтобы исполнить великую судьбу мира.

О могучая нация! вся твоя ранняя слава

Покажется ничем по сравнению с той великой славой,

Что в грядущие века снизойдет на тебя,

Ибо твоей является бессмертная корона Свободы.

Не обращай внимания на вечно роящуюся ревность —

На мелочную зависть, что окружает тебя со всех сторон;

Твое дело — исполнить великую тоску мира,

Обрести ту свободу, которую не обрел никто другой.

Что с того, что через бушующую, широкую Атлантику

Несется презрительная угроза? Тебе до нее нет дела —

Это лишь ревнивый, дикий и безумный бред

Тех, кто хотели бы быть свободными, но никогда не смогут;

Кто, будучи рабами эгоистичных страстей и дерзких амбиций,

Воздевают свои окованные цепями руки к яркому свету небес,

И разглагольствуют о свободе, кичатся своим высоким положением,

И стараются обратить Истину и Право в угоду выгоде.

Нам нужно больше веры! Что с того, что средства слабы?

С Верховным Богом победа должна быть нашей!

Из несовершенства Он творит совершенство;

Из слабых средств создает сокрушительные силы.

Как это будет? Знание сие нам не дано;

Каждый — к своему долгу на поле Права;

Верно то, что Всемогущий правит землей и небесами,

Его десница совершит это в несокрушимом могуществе.

Среди сосен.

«Дев вы думаете, Масса Дейви нарушит свое слово, сэр?» — произнесла старая негритянка, выпрямляя свою согбенную спину и говоря тоном, в котором негодование смешивалось с ущемленным достоинством; — «может, джентльмены на Севере так и делают — они никогда не поступают так здесь».

«Простите меня, матушка; я знаю, что ваш хозяин — человек чести, но он очень взволнован и сильно сердится на Скипа».

«Ничего страшного, сэр; Масса Дейви никогда не совершал подлых поступков с тех пор, как родился».

«Масса К—— очень уважает полковника, матушка; но он полагает, что тот сейчас вроде как не в себе; оттого ему и страшно», — извиняющимся тоном произнес Скип.

«Ну и что, что он не в себе? Ты в безопасности здесь», — возразила старуха, опуская свои старые члены на стул и покачиваясь с тем же видом, какой иногда принимают почтенные белые дамы.

«Не пригласите ли вы Массу К—— присесть на стул?» — сказал Скип; — «он был очень добр ко мне».

Тогда негритянка предложила мне сесть; однако прошло несколько минут, прежде чем я сумел расположить ее к себе настолько, чтобы растопить ледяную важность ее манеры. Тем временем я оглядел комнату.

Хотя снаружи хижина выглядела так же, как и другие на плантации, внутри она отличалась грубоватой, гротескной элегантностью, далеко превосходившей любую негритянскую хижину из всех, что мне доводилось видеть. Бревна были замазаны глиной, а единственное окно, хоть и лишенное стекла и украшенное неизбежной дощатой ставней, было завешено зеленой шерстяной занавеской, защищавшей от ветра и дождя. Потертый, но аккуратный и вычищенный ковер частично покрывал пол, а на низкой кровати красовалось лоскутное покрывало. У стены напротив двери стоял античный комод с латунными ручками, а старомодный стол, покрытый выцветшей суконной скатертью, занимал центр комнаты. В углу возле очага стоял диковинный буфет, сделанный из узких полок желтой сосны, соединенных в пазы и гребни и смазанных маслом так, чтобы проявился красивый рисунок дерева. На нем стояли несколько разбитых и треснувших стаканов и набор разнородной посуды. Кресло-качалка, в котором старая негритянка проводила большую часть времени, было красного дерева, набитое и обитое ситцем, а кресло с подлокотниками, которое занимал я, хотя и старое и во многих местах заштопанное, явно знавало лучшие времена.

Хозяйка этого заведения подержанной мебели была облачена в груду поношенных нарядов, чьи яркие цвета резко контрастировали с ее иссиня-черной кожей и согбенной, дряхлой фигурой. Ее платье, очень короткое, было сшито из ярко-красной и желтой шерстяной ткани, а огромный тюрбан, украшавший ее голову и скрывавший все, кроме нескольких пучков ее курчавых, с проседью волос, очевидно, был пожертвованием из семейных запасов изношенных наволочек. Она была очень стара — за семьдесят, — и настолько хуста, что, не будь она наделена речью и способностью двигаться, ее можно было бы принять за пучок китового уса, облеченный в человеческий облик и покрытый слоем гуттаперчи. Было очевидно, что она являлась ценной домашней служанкой, чьи немногие оставшиеся годы смягчались и ублажались доброй и снисходительной заботой благодарного хозяина.

Я быстро заметил, что Скип пользуется расположением старой негритянки, а проявленное им подчеркнутое уважение ко мне мигом развеяло гнев, вызванный моими сомнениями в «Массе Дейви», и одновременно открыло ее сердце и рот. Она была ужасно болтлива; ее язык, стоило ему только завестись, застрочил так, словно приводился в движение механизмом и обладал секретом вечного двигателя; однако она представляла собой интереснейший объект для изучения. Искренняя привязанность, которую она проявляла к своему хозяину и его семье, открыла мне новый взгляд на практическую работу «своего особенного института» и убедила меня, что даже рабство в некоторых своих проявлениях не так черно, как его малюют.

Усевшись, я сказал Скипу: «Что побудило тебя поднять руку на полковника? Ты же знаешь, это смертная казнь, если он применит закон».

«Я знаю это, масса; я знаю это; но я должен был сделать это. Этот Мойе — чистый дьявол, но здешний народ непременно ополчился бы на полковника, если бы он убил его. Они не любят полковника; они говорят, что он задавака-сечеш».

«Значит, полковник когда-то оказал тебе услугу?»

«Нет, нет, сэр; не то чтобы; хоть я и знаю его давно — с тех пор, как старый хозяин привез меня из Гаваны, — но не в этом дело».

«Тогда почему ты это сделал?»

Чернокожий на секунду замялся, бросил взгляд на старую негритянку и произнес:

«Видите ли, масса, когда я впервые приехал в Чарлстон, бедным маленьким существом, без единого друга во всем мире, эта старая матушка заменила мне мать. Она нянчила полковника; он для нее как собственный ребенок, и я знал, что ее убтет горе, если он попадет в беду».

Я заметил судорожные подергивания в уголках рта старухи, когда она поднялась с места, обвила Скипа руками и прерывающимся от срывов на плач голосом выдавила:

«Ты — мой ребенок; я люблю тебя сильнее, чем Массу Дейви, сильнее, чем весь белый свет».

Эта сцена, не будь они чернокожими, стоила бы кисти художника.

«Вы были няней полковника, матушка», — произнес я, когда она вновь обрела самообладание. — «Вы всегда жили с ним?»

«Да, сэр, всегда; я нянчила его, а потом и детей — всех до единого».

«Всех детей? Я думал, у полковника только один ребенок — мисс Клара».

«Ну, нет, масса, только мальчики».

«Какие мальчики? Я никогда не слышал, чтобы у него были сыновья».

«Никогда не слыхали о молодом Массе Дейви и Массе Томми? Разве вы не видели Массу Томми, сэр?»

«Томми! Мне говорили, что он сын госпожи П——».

«Так и есть; у Массы Дейви она была задолго до того, как появилась хозяйка».

Правда озарила меня; но неужели такое возможно? Неужели я в Южной Каролине или в Юте?

«Кто такая госпожа П——?» — спросил я.

Старуха на мгновение замялась, словно сомневаясь, не сказала ли лишнего, но Скип спокойно ответил:

«Она то же самое, что и матушка — рабыня полковника!»

«Его рабыня! Этого не может быть; она же белая!»

«Нет, масса; она черная, и она рабыня полковника!»

Чтобы не утомлять читателя длинным повторением негритянского англоязычного диалекта, я вкратце перескажу то, что почерпнул из часовой беседы с обоими чернокожими.

Госпожа П—— была дочерью экс-губернатора —— из Вирджинии от женщины-квартеронки. Она родилась рабыней, но была признана отцом как его ребенок и воспитывалась в его семье вместе с его законными детьми. Когда ей исполнилось десять лет, ее отец умер, и поскольку его имение оказалось несостоятельным по долгам, земли и негры пошли с молотка. Его дочь, никогда не получавшая вольной, была внесена в опись и продана вместе с остальным имуществом. Полковник, которому тогда только исполнилось двадцать один год и который был богатым молодым человеком, купил ее и отвез в дом своей матери в Чарлстоне. Для нее наняли гувернантку, а год или два спустя ее вывезли на Севере для получения образования. Там ее часто навещал полковник; а когда ей исполнилось пятнадцать, ее положение стало таковым, что она была вынуждена вернуться домой. Он отвез ее на плантацию, где вскоре после этого родился ее старший сын Дэвид, причем «тетя Люси» выполняла роль повитухи. Когда ребенку исполнилось два года, оставив его на попечение старой негритянки, она сопровождала полковника в Европу, где они пробыли год. Впоследствии она провела еще год в северной семинарии; а затем, вернувшись на плантацию, была официально утверждена в качестве ее хозяйки и с тех пор вела все домашние дела. Она была добра к неграми, которые сильно привязались к ней, и значительная часть богатства полковника была обязана ее прекрасному управлению имением.

Шесть лет спустя после рождения «молодого Массы Дейви» полковник женился на своей нынешней супруге, причем та дамочка прекрасно знала о его незаконной связи с госпожей П—— и дала согласие на то, чтобы «поденщица» оставалась на плантации в качестве ее хозяйки. Законная жена большую часть года живала в Чарлстоне, а когда бывала в родовом имении, мало интересовалась домашними делами. Во время одного из ее визитов на плантацию двенадцать лет назад родилась ее дочь, мисс Клара, и в течение недели, под той же крышей, госпожа П—— подарила полковнику сына — мальчика Томаса, о котором я упоминал. Поскольку мать была рабыней, дети при рождении также являлись таковыми, однако отец даровал им вольную. Один из них получал образование в Германии; и предполагалось, что оба проведут свою жизнь в той стране, поскольку пятно в их крови служило непреодолимым препятствием для приобретения ими какого-либо социального положения на Юге.

Завершая свой рассказ, старуха произнесла: «Масса Дейви очень добр к госпоже, сэр, но он любит эту даму; и ничего поделать не может, потому что она добрая, как ангелы». 11

Я взглянул на часы — было почти десять, и я поднялся, чтобы уйти. При этом старая негритянка сказала:

«Не уходите, масса, пока не испробуете винца тетушки; вы хороший друг со Скипом, и я знаю, что вы не слишком горды, чтобы выпить с черными людьми, хоть вы и с Севера».

Желая узнать, каким вином балуется плантационный раб, я принял приглашение. Она подошла к буфету и достала хрустальный графин и три граненых стакана со сколами, которые поставила на стол. Наполнив бокалы до краев, она протянула один Скипу, другой мне, а с третьим в руке снова села. Пожелав ей долгих счастливых лет, а Скипу — счастливого пути домой, я осушил свой бокал. Это был скпернон, чистый виноградный сок!

— Тетушка, — сказал я, — это вино лучшее из всех, что мне доводилось пробовать.

— О да, мадам (барин), это самая настоящая вещь. Я сама вырастила виноград.

— Вы сами его вырастили?

— Да, сэр, а массеня Дэви делает вино. Он делает его каждый год для старой няньки.

— Полковник очень добр. Вы выращиваете что-нибудь еще?

— Да, у меня есть листовая капуста и картошка, немного кукурузы и вообще почти все.

— Но кто же работает за вас? Вы ведь точно не можете этого делать?

— О, хозяйка присматривает за этим, сэр; она очень добра к старой тетушке.

— Попрощавшись за руку с обоими невольниками, я покинул хижину, окончательно убедившись в том, что все счастье этого мира обитает вовсе не за оштукатуренными стенами.

Дверь особняка была заперта на засов и заложена наглухо; но, постучав в поисках входа, я вскоре услышал голос полковника, спрашивающий: «Кто там?» Дав удовлетворительный ответ, я был впущен. Пояснив, что он полагал, будто я уже уединился в своей комнате, он повел меня в библиотеку.

Эта комната была обставлена гораздо изысканнее, чем гостиные. Три ее стены были заставлены книгами, а на центральном столе в беспорядочной смеси валялись бумаги, брошюры и рукописи. В кресле у камина сидела и читала госпожа П——. Манера полковника была столь невозмутимой, словно ничто не нарушало привычный распорядок плантации; никаких следов недавнего страшного волнения не было заметно; более того, если бы я сам не стал свидетелем недавней трагедии, я счел бы невероятным, что он каких-нибудь два часа назад был участником сцены, стоившей человеческой жизни.

— Где вас носила нечистая сила, мой дорогой друг? — спросил он, когда мы сели.

— В хижине старухи Люси, со Скипом, — ответил я.

— Вот как. Я полагал, что чернокожий уже ушел.

— Нет, он не уходит до утра.

— Я же говорила тебе, что он не уйдет, Дэвид, — произнесла госпожа П——; — послушай, пошли за ним — сделай милость, помирись с ним перед уходом.

— Нет, Элис, так не пойдет. Я не держу на него зла, но так нельзя. Об этом через час будет знать вся плантация.

— Ничего страшного; наши люди станут относиться к тебе только лучше.

— Нет, нет. Я не могу этого сделать. Я не желаю ему зла, но поступить так не могу.

— Он рассказал мне, почему вмешался в ваш спор с Мойе, — заметил я.

— И почему же?

— Он говорит, что старая Люси много лет назад заменила ему мать; что она очень привязана к вам, и ее убьет, если с вами случится какое-то несчастье; и что ваши соседи не желают вам добра и применили бы закон, если бы вы убили Мойе.

— Это правда, Дэвид; тебе пришлось бы отвечать за это.

— Ерунда! Какое влияние эта мразь из Северного округа может иметь против меня?

— Возможно, никакого. Но это ничего не меняет; Сципион поступил правильно, и ты должен сказать ему, что прощаешь его.

— Полковник позвонил в небольшой колокольчик, и вскоре появилась негритянка. — Сью, — сказал он, — сходи к тетушке Люси и попроси Скипа прийти сюда. Проведи его через парадную дверь и, смотри, чтобы никто не знал о его приходе.

Женщина вскоре вернулась со Скипом. В манерах негра при входе в комнату не было ни малейшего следа страха или смущения. Отвесив почтительный поклон, он пожелал нам «доброго вечера».

— Добрый вечер, Скип, — произнес полковник, вставая и пожимая руку чернокожему; — давай будем друзьями. Мадам говорит, что я должен простить тебя, и я прощаю.

— Тетушка Люси говорит, что госпожа — ангел, сэр, и это правда, это правда, сэр, — с немалым чувством ответил негр.

Госпожа тоже встала, взяла Скипа за руку и произнесла: «Я не только прощаю тебя, Сципион, но и благодарю за то, что ты сделал. Я никогда этого не забуду».

— Вы слишком добры, сударыня, вы слишком добры, говоря так, — ответил чернокожий, у которого на глазах выступили слезы; — но я не имел в виду ничего дурного, я не хотел проявить неуважения к полковнику.

— Я знаю, что не имел, Скип; но больше мы об этом не говорим; прощай, — сказал полковник.

Пожав руку каждому из нас, чернокожий покинул комнату.

Тот, кто не знает, что благородный дворянин с Юга считает чернокожего столь же далеко стоящим ниже себя, как и лошадь, на которой он ездит, или собака, которую он бьет, не способен осознать потрясающую жертву гордости, на которую пошел полковник, добиваясь примирения со Скипом. Это было равносильно отсечению собственной правой руки. Это обстоятельство продемонстрировало мощное влияние, которое имела над ним женщина-окторонка. Странно, что она, его рабыня, изгнанная из общества своим происхождением и жизнью, вне сомнений, презираемая всем миром — за исключением его самого и нескольких невежественных чернокожих, — способна вот так управлять гордым, своенравным, страстным человеком, причем управлять им исключительно во благо.

Когда чернокожий ушел, я сказал полковнику: «Старая Люси меня очень заинтересовала. Еще пара таких примеров жизнерадостной и довольной старости могла бы заставить меня лучше думать о рабстве».

— Такие случаи не редкость, сэр. Они демонстрируют отеческий характер нашего «института». Мы вынуждены заботиться о наших слугах в старости.

— Но пользуются ли остальные ваши пожилые рабы такими же удобствами, как тетушка Люси?

— Нет; они в этом не нуждаются. Она привыкла жить в моем доме и питаться лучше, чем работники на плантации; поэтому она требует и лучшего обращения.

— Разве содержание этого класса — не тяжелое бремя для вас?

— Да, бремя тяжелое. Разумеется, нам приходится вычитать это из труда способных к работе работников.

— Какова обычная доля больных и немощных на вашей плантации?

— Если считать и женщин детородного возраста, полагаю, около двадцати процентов.

— И во сколько вам обходится содержание каждого работника?

— Ну, мне это обходится — включая детей и всех остальных — примерно в семьдесят пять долларов в год. В некоторых местах это стоит дешевле. Мне приходится покупать всю провизию.

— Какая доля ваших рабов способна к физическому труду?

— Примерно шестьдесят процентов. Всего у меня — старых и малых, мужчин, женщин и детей — двести семьдесят человек. Из этого числа у меня сейчас наберется ровно сто пятьдесят четыре полноценных работника. Вы же понимаете, что мы их классифицируем: кто-то выполняет только половинную норму, кто-то три четверти. Работающих мужчин и женщин у меня больше ста пятидесяти четырех, но выполняют они объем работы ровно этого числа.

— Что приносит труд полноценного работника?

— При нынешней цене на скипидар мои подсчеты дают около двухсот долларов в год.

— То есть ваш урожай приносит вам около тридцати одной тысячи долларов, а содержание ваших негров обходится вам в двадцать тысяч.

— Да.

— Если дело обстоит так, мой друг, позвольте мне посоветовать вам продать плантацию, освободить своих ниггеров и отправиться на Север.

— С чего бы это, дорогой мой? — смеясь, спросил полковник.

— Потому что на этой операции вы бы заработали денег.

— Я никогда не был силен в арифметике; изложите-ка все в цифрах, — ответил он, продолжая смеяться, в то время как госпожа П——, отложив книгу, слушала очень внимательно.

— Ну хорошо, у вас есть двести семьдесят негров, которых вы оцениваете — скажем, вместе с вашими мулами, винокурнями и движимым имуществом — в двести тысяч долларов; и двадцать тысяч акров земли стоимостью примерно по три с половиной доллара за акр; итого — двести семьдесят тысяч долларов. Сто пятьдесят четыре трудоспособных работника приносят вам ежегодную прибыль в одиннадцать тысяч долларов, что — не говоря уже о затратах на содержание вашего живого скота, износе мулов и техники и ежегодной гибели ваших рабов от болезней — составляет всего четыре процента на ваш капитал. Теперь представьте: если вложить одну лишь стоимость вашей земли, скажем, семьдесят тысяч долларов, в надежные ценные бумаги на Севере, вы могли бы получать восемь процентов — пять тысяч шестьсот долларов — и жить в свое удовольствие; и это, судя по всему, если у вас много беглых или много умирает на руках, ровно столько, сколько вы реально чистыми имеете сейчас. К тому же, если бы вы вложили семьдесят тысяч долларов практически в любой легальный бизнес на Севере и прибавили к этому, как вы делаете сейчас, свое время и труд, вы получали бы гораздо больше, чем имеете в настоящее время со всего своего капитала.

— Никогда не смотрел на это под таким углом. Но я привел вам свою прибыль такой, какова она сейчас; в иные годы я делаю больше; шесть лет назад я заработал двадцать пять тысяч долларов.

— Да; а через шесть лет вы можете не заработать ничего.

— Это верно. Но жизнь на Севере обошлась бы мне дороже.

— Вот тут вы ошибаетесь. Что вы платите, например, за кукурузу, свинину и сено?

— Ну, кукурузу мне приходится доставлять морем из Вашингтона (Северная Каролина), и здесь она обходится мне дорого — примерно в десять бит (доллар двадцать пять центов), по-моему.

— А в Нью-Йорке вы могли бы купить ее сейчас по шестьдесят-семьдесят центов. Во сколько вам обходится сено?

— Тридцать пять долларов. Я плачу за него двадцать в Нью-Йорке — остальное составляет фрахт и гужевая перевозка.

— Ваша свинина, надо полагать, обходится вам доллара в два или три за фрахт и перевозку.

— Да; примерно так.

— Тогда на этих статьях расходов вы могли бы сэкономить почти сто процентов; а ведь это основные продукты, которые вы потребляете.

— Да; этого не отрицаю. Но верно и другое: содержание одного моего ниггера обходится дешевле, чем содержание одного вашего рабочего.

— Возможно. Но это лишь доказывает, что наши рабочие питаются лучше ваших рабов.

— Не уверен. Зато я уверен, что наши рабы куда больше довольны своей судьбой, чем рядовые рабочие на Севере.

— Это ничего не доказывает. У ваших чернокожих нет надежды, нет шансов подняться; и они подчиняются — хотя, судя по всему, вовсе не с радостью — железной необходимости. Северный рабочий, будучи весьма бедным, может быть недоволен; но недовольство подталкивает его к усилиям и ведет к улучшению его положения. Говорю вам, мой друг — рабство является дорогостоящей роскошью. Вы, южные набобы, непременно хотите иметь ее — и вам приходится за это платить.

— Ну что ж, мы не жалуемся. Но если серьезно, мой дорогой друг, я чувствую, что удерживая своих ниггеров, я исполняю предначертание Всевышнего. Я считаю, что он создал черного служить белому.

— Я считаю, — ответил я, — что все, что Он предначертывает, работает безупречно. Ваш институт явно к таковым не относится. Он обрекает производителя, который в любом обществе является поистине ценным гражданином, на крайнюю нищету, в то же время позволяя тем, кто ничего не делает, «одеваться в виссон и фарфор и роскошествовать каждый день».

— Он делает нечто худшее, сэр, — с воодушевлением произнесла госпожа П——; — он превращает в скотов и унижает и хозяина, и раба; он разлучает мужа и жену, родителя и ребенка; он приносит добродетельных женщин в жертву похоти жестоких мужчин; и он лишает миллионы людей знаний об их долге и предназначении. Добрый и справедливый Бог не мог этого предначертать; и этому должен прийти конец.

Если бы в комнату ударила молния, я не был бы так потрясен, как от столь резкого заявления, прозвучавшего в доме плантатора, в его собственном присутствии и из уст его рабыни. Полковник, однако, не выразил ни удивления, ни неодобрения. Для него это очевидно не было внове.

— Редко доводится, мадам, — заметил я, — слышать такие настроения от южной дамы, взращенной среди рабов.

— Прежде чем она успела ответить, полковник смеясь произнес:

— Помилуйте, мистер К——, мадам у нас — заправская аболиционистка, на все пятьдесят процентов хуже Гаррисона или Уэнделла Филлипса. Очутись она на Севере, она бы надела панталоны и отправилась агитировать по всем Свободным Штатам; не так ли, Элис?

— Не сомневаюсь в этом, — улыбнувшись, отозвалась дама. — Но боюсь, меня ждал бы сомнительный успех. Я уже десять лет пытаюсь обратить тебя, и мистер К—— может воочию наблюдать результат.

Уже позднело; и с головой, полной работающих ниггеров и белых рабынь, я отправился в свою комнату.

Следующий день был воскресеньем. Стоял конец декабря, однако воздух был столь мягким, а солнце — таким теплым, как в нашем северном октябре. За завтраком было решено, что мы все вместе посетим богослужение в «молитвенном доме» — методистской церкви, расположенной милях в восьми отсюда; но поскольку до начала религиозных служб оставалось еще несколько часов, после завтрака я отправился прогуляться с полковником, чтобы осмотреть конюшни плантации. «Массеня Томми» сопровождал нас без приглашения; и в обращении с ним полковника я заметил столько же свободы и фамильярности, сколько он проявил бы по отношению к признанному сыну. Манеры и разговор юноши свидетельствовали о том, что его образованию и воспитанию уделялось огромное внимание, и давали понять, что мать, чье влияние формировало его характер, какой бы ни сделала ее жизнь фальшивая система общества, обладала лучшими чертами своего пола.

Конюшни — комплекс одноэтажных каркасных зданий примерно в ста родах от дома — были прекрасно освещены, вентилировались и содержали все «современные удобства». Они были построены лучше, теплее, просторнее и во всех отношениях удобнее, чем лачуги, занимаемые человеческим скотом плантации. Я и замел это полковнику, добавив, что посторонний человек мог бы сделать вывод, будто он ценит своих лошадей больше, чем рабов.

— Пожалуй, это так, — отвечая, рассмеялся он. — Две мои лошади здесь стоят дороже любых восьми моих рабов, — одновременно привлекая мое внимание к двум великолепным чистокровным скакунам, один из которых показал результат «2,32» на Чарлстонском ипподроме. Хозяйство южного джентльмена не считается полным, пока в нем нет одного-двух этих бесполезных придатков. У меня состоялся спор с хозяином об их ценности по сравнению с паровым двигателем, в ходе которого я заставил его признать, что железный конь все же лучше, поскольку выполняет больше работы, меньше ест, обладает большей скоростью и не подвержен наколнам или запалу; но он завершил беседу словами: «В конце концов, я стою за чистокровных. У вас, янки, есть лишь один критерий ценности — польза».

Прогулка по негритянским кварталам, последовавшая за нашим визитом в конюшни, дала мне некоторое дополнительное представление о плантационной жизни. Многие работники все еще отсутствовали в погоне за Мойе, но оставшихся вполне хватало, чтобы стало очевидно: воскресенье — самый счастливый день в календаре чернокожих. Группы людей всех возрастов и цветов кожи собирались перед несколькими хижинами: одни пели, другие танцевали, а третьи тихо беседовали друг с другом, но все наслаждались жизнью так же от души, как стайка молодых животных, выпущенных на пастбище. Они почтительно приветствовали полковника и меня, но у каждого находилось свободное, доброжелательное словцо для «массеня Томми», который, казалось, был их всеобщим любимцем. Юноша благосклонно принимал их приветствия, но сохранял непринужденное, несознаваемое достоинство манер, которое недвусмысленно показывало: он не подозревает, что сам тоже принадлежит к их презираемой, униженной расе.

Полковник на ходу обрисовывал мне характеры и особенности практически каждого встречного. Титулы некоторых из них забавили меня чрезвычайно. На каждом шагу мы сталкивались с личностями, чьи имена стали нарицательными в каждой цивилизованной стране. Юлий Цезарь, слегка плотнее, чем тогда, когда он переплыл Тибр, и несколько загорелый от долгого пребывания под южным солнцем, сидел на поленнице дров, спокойно покуривая трубку; в то время как неподалеку от него Вашингтон, лишенный мундира и одетый в скромный костюм красновато-серого цвета, с посеребренными временем редкими прядями волос и иссохшим лицом глубокого старика, завороженно глядел на группу танцующих перед хижиной старой Люси.

В этой группе около тридцати мужчин и женщин заставляли дрожать землю и гудеть леса своим безудержным весельем. Марк Антоний отбивал ритм на косточках, Нерон пиликал на скрипке так, словно Рим горел, а Ганнибал терзал банджо, будто от его струн зависела судьба Карфагена. Наполеон, столь же молодой и тощий, как и тогда, когда он поднимался на Лодийский мост, с порохом сражений на лице, перебирал ногами даже быстрее, чем при отступлении из России; а Джон Уэсли работал ногами так, что было ясно: они не принадлежат к методистской церкви. Но центральными фигурами в группе были Катон и Виктория. У дамы было лицо грозовой тучи и фигура, которая при побелке пошла бы дороже «Греческой рабыни». Она была создана на пружинах и «парила в танце», словно перышко при сильном ветре. Рот Катона походил на пасть аллигатора, но стоило ему открыться, оттуда лились звуки, которые выманили бы звонкую монету даже в нынешнее время всеобщего прекращения выплат. При нашем приближении он запел песню, но при нашем появлении умолк, после чего полковник, швырнув в них пригоршню монет, крикнул: «Продолжайте, ребята; дайте джентльмену музыки, а ты, Вик, покажи ножки как подобает красотке».

Завязалась общая давка, в которой чувство приличия «Вик» не позволило ей участвовать, и в результате ей ничего не досталось. Видя это, я бросил ей серебряную монету, и она ее поймала. Широко ухмыляясь в знак благодарности, она завопила: «А ну очищайте дорогу, ниггеры; заводите музыку. Я собираюсь показать джентльмену брейк-даун».

И она показала; да еще какой брейк-даун! Мы, «белые люди», хоть для полковника или Томми это и не было внове, едва не лопались от смеха.

Через несколько минут почти каждый негр на плантации, привлеченный присутствием полковника и моим, обступил исполнителей; а пронзительный голос у меня под боком выкрикнул: «Послушайте-ка сюда, ленивые ниггеры, негодные ни на что, разве вы не можете принести стул для массеня Дэви и странного джентльмена?»

— Это ты, тетушка? — произнес полковник. — Как поживаешь?

— Вроде бодрячком, массеня Дэви; вроде бодрячком; а как вы?

— Ничего, тетушка; ничего. Присядь. — И полковник помог ей устроиться на одном из стульев, которые нам принесли, с такой нежностью, с какой отнесся бы к пожилой белой даме.

Прерванные на мгновение «упражнения» возобновились, и старуха негритянка включилась в них так же от души, как и самые молодые из присутствующих. За танцем последовала песня в исполнении Катона, а затем около двадцати чернокожих «джентльменов и дам» пустились в пляс парами — напоминая нечто среднее между хороводом и брейк-дауном, — который, по словам полковника, и послужил источником для знаменитой песни и танца «белого ниггера» Люси Лонг. За этим последовали другие номера, и все вместе это представляло собой картину, которую невозможно описать. Подобного буйного веселья, столь полного и совершенного наслаждения я никогда прежде не видел в человеческих существах, черных или белых. Маленькие ниггеры лет четырех-пяти бросались в круг и отплясывали брейк-дауны с такой лихостью, что я боялся, как бы их короткие ножки не оторвались; в то время как все чернокожие подпевали песням так, что ветви старых сосен над головой раскачивались, словно они тоже прониклись духом музыки. В разгар веселья полковник сказал мне восторженным тоном:

— Ну что, мой друг, что вы думаете о рабстве теперь?

— Примерно то же, что думал вчера. Я не вижу ничего, что заставило бы меня изменить свои взгляды.

— Как же, разве эти люди не счастливы? Разве это не совершенное наслаждение?

— Да; ровно такое же наслаждение, какое испытывают поросята тетушки; вы не слышите, как они подпевают музыке? Держу пари, они-то счастливее этой двоицы.

— Нет, вы не правы. Здесь получают развитие высшие способности чернокожих.

— Не знаю, не знаю, — ответил я. — Неподалеку отсюда, в пределах слышимости их голосов, лежат мертвыми двое их товарищей — жертвы бесчеловечности рабства, — а они тем не менее делают воскресенье «отвратительным» своим диким весельем, даже не зная, не постигнет ли завтра участь Сэма и их самих.

Несмотря на его искреннюю любезность и высокие манеры, при этом моем замечании по лицу полковника пробежала тень недовольства. Поднимаясь, чтобы уйти, он произнес с некоторым нетерпением: «Ах, я вижу, в чем дело; настроения этого проклятого Гаррисона заразили даже вас. Как могут Север и Юг держаться вместе, когда даже умеренные люди вроде вас и меня так далеки друг от друга?»

— Зато вы, — добродушно возразил я, — человек неумеренный. Вы с Гаррисоном одного поля ягоды, оба экстремисты. Вы оседлали одного конька, он — другого; вот и вся разница.

— Мне было бы жаль, — ответил он, обретая прежнее добродушие, — считать себя похожим на Гаррисона. Я считаю его худшим негодяем из всех, кого еще не повесили.

— Нет; я думаю, он мыслит благонамеренно. Но вы оба фанатики, оба из одного теста; мы же, консерваторы, подобно раствору, будем удерживать вас вместе и при этом держать друг от друга на расстоянии.

— Уж я-то точно не собираюсь давать себя удерживать. Если я не смогу выбраться из этого проклятого Униона иным способом, я эмигрирую на Кубу.

Я рассмеялся, и в этот момент, подняв глаза, заметил Джима, который стоял с обнаженной головой, ожидая возможности поговорить с полковником, но не смея прерывать разговор белых.

— Привет, Джим, — сказал я, — ты вернулся?

— Да, сэр, — ответил Джим, расплывшись в улыбке с уша до ушей, как будто ему предстояло сообщить нечто приятное.

— Где Мойе? — спросил полковник.

— Поймал, массеня; я повесил на него замкИ.

— Поймал, — повторили с полдюжины чернокожих, стоявших достаточно близко, чтобы расслышать; — Старика Мойе поймали, — пронеслось по толпе, пока музыка не смолкла и из двух сотен черных глоток не вырвался такой крик, от которого задрожали старые деревья.

— А теперь задай ему плетей, массеня Дэви, — закричала старая нянька. — Водай ему то, что он отдал бедняге Сэму; но смотри, держись в рамках закона.

— Не бойся, тетушка, — сказал полковник; — я устрою ему...

О том, как полковник сдержал слово, будет рассказано в следующем номере.

Активная служба, или Походная жизнь в Западной Вирджинии.

Я побывал на войне; я видел вооруженных сторонников сецессии, и я видел, как они бежали; но, что более важно, я видел действительную службу. Она была действительной, тут не поспоришь.

В апреле прошлого года моей стране понадобились мои услуги; я поиграл в солдатики и счел своим долгом откликнуться на призыв Президента. Я откликнулся. Я обнажил голову, поднял правую руку и торжественно поклялся подчиняться Президенту Соединенных Штатов в течение трех месяцев. Трехмесячный срок истек, и я снова свободный американский гражданин, и впервые в жизни я знаю, что такое быть свободным.

АКТИВНАЯ СЛУЖБА! Так это называют военные. Мне доводилось часто читать об этом; я слышал, как об этом говорят люди; но теперь я увидел это воочию. Я каждый день встречаю людей, которые поздравляют меня с благополучным возвращением и говорят: «Надо полагать, вы отправитесь туда снова?» Возможно, и отправлюсь.

Стоял прекрасный день, когда наша рота покидала родные места, и какая же толпа народа собралась проводить нас! Какое махание знаменами и платками; какие крики и приветствия; какое бесконечное количество рукопожатий; сколько было высказано «счастливого пути», «прощайте» и «берегите себя» — все это пришлось преодолеть, наша рота прошла сквозь строй, и никто не пострадал.

Идти на войну — вовсе не детская забава, как многим кажется. Единожды приняв присягу рядового, ты становишься орудием, простой вещью, исполняющей чужие приказы. Я говорю это вовсе не для того, чтобы отбить охоту к призыву — отнюдь нет. Я просто говорю правду. «Предупрежден — значит вооружен». Если на земле и существует тяжелая жизнь, так это жизнь рядового солдата; он может быть храбрейшим человеком в армии, он может совершить бесчисленное множество дерзких подвигов, но он редко удостаивается осязаемой награды. Он выполняет всю боевую работу, он выполняет всю черную работу, его грабит маркитант, он живет на свинине и сухарях, но ему не достается никаких лавров победы. Как говорит Биглоу:

«Лейтенанты — низший чин, помогающий собирать медяки».

Я служил в артиллерийской роте. Я записался туда потому, что кто-то сказал мне, будто я умею ездить верхом. Как бы мне хотелось ухватить этого «кого-то» за горло. Сама мысль о том, чтобы человеку скакать верхом по горам Западной Вирджинии! Я не стану называть это смешным, ибо для этого нет подходящего слова.

Я пропущу неинтересную часть кампании — сидение в лагере, поскольку в наши дни каждый имеет достаточно возможностей составить представление о лагерной жизни, находясь в городах, и перенесу читателя прямо на «действительную службу», показав тяготы и испытания, а также веселье (ибо у солдат действительно бывают свои хорошие моменты) походной жизни.

29-го дня мая 1861 года мы прибыли в Паркерсберг, шт. Вирджиния. Это был мой первый визит в Старый Доминион. В детстве в школе нас учили воспринимать Вирджинию как некую Землю Обетованную, «текущую молоком и медом», и родительницу всего великого и благородного в Соединенных Штатах, если не во всем мире. Мы «направлялись на Юг».

Мы высадились там в конце теплого весеннего дня; солнце как раз заходило на западе, когда пароход пришвартовался к пристани. Мы выпрыгнули на берег и впервые в жизни вдохнули «священную атмосферу» так называемой Южной Конфедерации. Вокруг царила суета и неразбериха; но мы быстро разгрузили наше снаряжение, то есть пушки, передки и лошадей, и чуть позже наступления темноты выступили в поход. Пройдя несколько миль за пределы города, мы в полночь остановились, разбили палатки, выставили часовых, и все те, кому посчастливилось не получить наряд на дежурство, мгновенно крепко заснули.

В Графтоне, в ста милях к востоку от Паркерсберга, нам сказали, что там находится отряд повстанцев численностью около двух тысяч человек. Такова была цель нашего визита в Западную Вирджинию — отбросить этих людей к востоку от гор, откуда большинство из них и пришло, и защитить честь нашего флага в той части Вирджинии, которая ныне носит название Канава.

На рассвете 30-го числа мы маршем направились к депо северо-западного ответвления Балтиморско-Огайской железной дороги и, проработав тяжелую половину дня над погрузкой наших пушек, лошадей и повозок, уселись в вагонах для скота и были готовы к отправке. Пока мы с грохотом неслись по железной дороге, пейзаж первые несколько миль был прекрасен, и мы начали думать, что Старая Вирджиния — поистине цветок Униона. Но вскоре «в духе наших мечтаний произошла перемена».

Миновав небольшую хижину под названием Петролеум — по многочисленным нефтяным скважинам поблизости, — мы столкнулись с первой действительно тяжелой работой за все время нашей солдатской жизни. Здесь мятежники сожгли один из железнодорожных мостов, и всему личному составу пришлось встать в строй и устранять повреждения. Никогда еще люди не работали с большим воодушевлением. Худые юноши, которые, если бы им месяцем раньше сказали, что 30-го дня мая 1861 года они будут укладывать рельсы и рубить лес для Дяди Сэма за одиннадцать долларов в месяц, пожалели бы своего информатора как безумца, трудились здесь с таким рвением, которое показало, на что способен человек, если он только берется за дело. Двое суток и одну ночь мы трудились без перерыва, и когда вечером вторых суток мы благополучно перешли через «солдатский мост», воздух огласил такой рев, какого я никогда прежде не слыхал.

В нескольких милях за сожженным мостом пейзаж начал меняться. В свете ясных звезд вместо прекрасных ручьев и отличных ферм мы увидели холмы и горы, покрытые практически непроходимым подлеском, и нависающие над нашими головами огромные скалы, готовые сорваться вниз по чьей-то невидимой воле и раздавить нашу горстку людей. Мы продолжали движение со скоростью черепахи, пока примерно в десять часов вечера наша радость вновь не сменилась горечью, ибо здесь псы Джеффа Дэвиса тоже проделали свою работу и сожгли еще один мост. Мы переждали до утра и затем, после изрядной порции крепкой ругани, вновь превратились в «замарашек-механиков» и до захода солнца благополучно перебрались на «другую сторону Иордана».

Здесь началось наше первое знакомство с гостеприимством сынов, или, вернее, дочерей Вирджинии.

Рядом с мостом стоял небольшой фермерский дом, в ближайшем пастбище паслись многочисленные коровы, и все вокруг указывало на очаг уюта и изобилия. Я подумал, что это, должно быть, дом какого-нибудь представителя знатнейших семей Вирджинии, и я возьму ведро — вернее, походный котелок — и отправлюсь в путь, чтобы купить пару кварт молока. Направившись к дому, я постучал в дверь, и из окна мгновенно высунулись шесть женских голов. Вскоре одна из них, пожилая женщина, открыла дверь и поинтересовалась, что мне нужно.

— У вас найдется немного молока на продажу? — спросил я.

— Полагаю, найдется, — ответил женщина.

— Я хотел бы взять пару кварт, — сказал я, протягивая ей котелок. Я присел на порог и задумался, что эти шесть женщин делают в столь уединенном месте. Судя по всему, они жили одни, поскольку вокруг не было видно ни единого мужчины. Стол был накрыт к обеду: шесть чашек, шесть тарелок, шесть ложек и ни одной лишней. Я уже собирался спросить о хозяине дома, как старуха вернулась с моим котелком молока.

— Сколько с меня? — спросил я, глубоко запустив руку в карман и извлекая одну из немногих монет, которыми мне довелось обладать.

— Всего четыре бита, — произнесла пожилая особа.

Я подумал, что молоко в последнее время сильно подорожало, но заплатил деньги и ушел.

Судя по последующим наблюдениям, я заключил, что эти шесть женщин были «соломенными вдовами», чьи мужья завербовались в армию мятежников и оставили их позади грабить войска Униона, продавая кукурузный хлеб и молоко по цене в десять раз выше их стоимости.

Я присел на бревно и поздравил себя с перспективой хорошего обеда. С помощью камня мне удалось раскрошить «два лоскута» сухарей в чашку с молоком, и тогда с аппетитом, какого у меня никогда не было в Америке, я принялся за дело. Я сделал один глоток, как вдруг... молоко оказалось кислым! Швырнув чашку вместе сдержимым в сторону гостеприимного особняка, я вернулся к своему обычному рациону из соленой свинины.

Оставив виргинских девиц грабить следующий полк федералов, который попадется на пути, мы вскоре снова двинулись в путь и в субботу, 1 июня, прибыли в Кларксберг. Здесь мы узнали, что мятежники покинули Графтон и ушли в Филиппи, милях в двадцати вглубь страны. Мы оставались в Кларксберге до воскресного утра, когда, снова устроившись «в три слоя» на платформах и товарных вагонах, доехали до Вебстера. Здесь мы покинули железную дорогу и двинулись за повстанцами пешком.

У Вебстера громкое название, и там мы тешили себя надеждой раздобыть хоть какие-то блага цивилизации. Но мы вновь были обречены на разочарование. Два магазина, с дюжину лачуг и сецессионный шест — вот и весь этот могучий город. Паркерсберг — «вполне приличное местечко»; о Кларксберге «особо сказать нечего»; единственная достопримечательность там — дом сенатора Карлайла; но Вебстер — пожалуй, худшее место из всех, что я когда-либо видел. К сожалению, повторю слова великого человека, чье имя он носит: «Он все еще жив».

Заметив на вершине небольшого холма лачугу с вывеской над дверью «Обеды в любое время», я побрел к ней по извилистым коровьим тропам и проулкам, пока наконец, уставший, с разодранными и кровоточащими от хватания за корни и кусты руками, чтобы не упасть, я не добрался до вершины холма. В дверях лачуги стояла молодая женщина, и я спросил ее, могу ли я получить обед.

— Да, — ответила она. — Заходите и берите стул. Она пододвинула ко мне трехногий табурет, и я сел.

Ей было около восемнадцати лет, и у нее было очень миловидное лицо — хотя оно и было густо покрыто слоем священной земли, — мелодичный голос и маленькая ручка. Ее глаза искрились, как светлячки июньской ночью, а волосы спадали волнистыми локонами на то, что могло бы стать «алебастровым лбом», если бы не упомянутый избыток грязи. Это была единственная симпатичная женщина, которую я встретил в Западной Вирджинии.

Я сел за стол и из надломленной чашки сделал несколько глотков сносного кофе. Что касается съестного, то это была все та же старая история — кукурузный хлеб и кленовый сироп, жареная свинина и лук. Я пробыл там минут пятнадцать и узнал от хозяйки, что до войны Вебстер был «вполне приличной деревней», но мужское население по большей части вступило в армию мятежников, стоявшую тогда в Филиппи. Она, в отличие от большинства встреченных мной в Вирджинии женщин, выразила сочувствие делу Униона. Настолько странно было обнаружить сторонницу Униона в той части страны, что я даже поинтересовался, имеет ли Вебстер честь быть ее родиной.

— О нет, — ответила она; — я родилась в Огайо.

Это разрешило всю загадку. Я охотно заплатил «четыре бита» за свой обед; и поскольку собиралась гроза, со всей поспешностью вернулся к железной дороге, где мы готовились к маршу на Филиппи, до которого было тринадцать виргинских, или около двадцати американских, миль.

— В ружьё, рота Q! — крикнул каптенармус. — Номера первый, второй, третий и четвертый — делайте то-то и то-то; пятый, шестой, седьмой и восьмой — делайте это, то и другое! И мы принялись за дело; и никогда в жизни я не выполнял более тяжелой полуденной работы, чем в воскресенье, 2 июня 1861 года. День выдался теплым, духота стояла невероятная, а утренняя поездка в вагонах оказалась пыльной и утомительной; и когда около сумерек начался сильный ливень и вымочил нас до нитки, мы действительно представляли собой жалкое зрелище.

Хотя мы находились на службе уже шесть недель, форму нам выдали только тем утром. Брюки, когда я их надел, оказались длиннее примерно дюймов на шесть, и рукава мундира — то же самое. После марша под дождем всю ночь мои штаны доходили едва до колен; за двенадцать часов они сели на два фута. Многие мужчины выбросили свою дешевую казенную форму после первого же дня ношения, так как она была абсолютно непригодна к использованию. Она рвалась так же легко, как бумага, и совершенно не защищала от непогоды. Кто-то — я не берусь утверждать кто — неплохо наварился, поставив ее правительству. Несомненно, ее поставлял какой-то лояльный и репоспектабельный гражданин, который ни за что не стал бы сознательно обкрадывать свою страну и на пенни! Запрошлый год мы собрали богатый урожай подобных патриотов. Дай бог им здоровья!

В одиннадцать часов ночи 2 июня мы выступили на Филиппи. Дождь начал накрапывать около семи часов вечера, и мы все вымокли до нитки. Ночь выдалась очень темной, а дорога, хотя ее и называли «шоссе», была одной из худших воображимых; она вилась петляя...

«Петляла вправо, петляла влево,

Оставляя наблюдателей в сомнении:

То ли эта убогая грязная колея

Идет на Юг или возвращается назад», —

и казалось, что она ведет во всех направлениях, кроме правильного. Это была дорога, какую можно встретить только в Вирджинии. Грязь доходила чуть ли не до ступиц колес повозок; лошади тянули из последних сил, возчики одновременно пускали в ход кнуты и трехэтажный мат; дул ветер, а дождь лил как из ведра. Не раз во время этого ужасного марша нам приходилось протягивать руку помощи, чтобы вытащить лошадей из какой-нибудь «трясины отчаяния». Мы двигались через горы и леса со скоростью примерно две мили в час. Многие выбивались из сил и падали у обочины дороги; и когда наконец забрезчил рассвет, более жалобного зрелища земля еще не видела. Люди выглядели изнуренными и бледными, лошади едва держались на ногах, и мы находились в каком угодно, но только не в хорошем состоянии для вторжения в страну неприятеля.

С наступлением рассвета мы были в двух милях от Филиппи. Полковник (ныне генерал) Ландер шел в авангарде и обнаружил, что неприятель готов к отступлению. Их обоз был погружен, и если бы мы не преодолели последние две мили бегом («в ускоренном темпе»), он опасался, что мы опоздаем и не выполним задачу экспедиции. Поэтому был отдан приказ: «Ускоренным маршем!», и изнуренные лошади, и почти безжизненные люди бросились вперед, подгоняемые перспективой схлестнуться с негодяями, которые доставили нам столько хлопот.

Мы прошли около полутора миль, когда на повороте дороги из бревенчатой хижины выбежала старуха и громким, властным голосом воскликнула:

«Стой, артиллерия, не то я пристрелю каждого из вас!»

Не подчинившись приказу, она сделала по нам три выстрела, ни один из которых не достиг цели. В то же время трое мужчин выбежали с заднего двора дома по направлению к лагерю мятежников у подножия холма, вовсю горланя, чтобы предупредить о нашем приближении. Отряд наших ребят бросился за ними в погоню и вскоре настиг их на кукурузном поле; те же отрицали, что выходили из дома, и утверждали, будто вышли сажать кукурузу! Правдоподобная история, если учесть, что едва рассвело, а дождь лил как из ведра. Тем не менее до полудня они принесли присягу и были отпущены на свободу!

Мы пронеслись мимо бревенчатого дома «ускоренным маршем», и быстрее, чем можно это рассказать, артиллерия заняла позиции в небольшом леске на вершине холма, возвышающегося над городом. Тотчас последовал приказ: «К бою с фронта!», и первым знаком для мятежников о нашем приближении стал грохот картечи среди их палаток. Они высыпали оттуда роем, как пчелы из расковырянного улья. Представители знати метались из стороны в сторону и едва ли понимали, куда бежать. «Храбрые солдатики» в одних исподниках вскочили на своих кляч без седла и умчались «за холмы, в дальние дали» в сторону Беверли, на ходу паля наугад. Прежде чем пехота добралась до города, большинство из них благополучно спаслось бегством, оставив позади, однако, почти весь свой обоз, огромное количество лошадей, повозок, палаток и около восьми сотен единиц оружия, а также прекрасно приготовленный завтрак, к встрече с которым — как они и не подозревали — они готовились для «наймитов Линкольна».

Мы захватили около пятидесяти пленных, среди них — человека, ранившего полковника (ныне генерала) Келли. Их задержали до следующего дня, когда была приведена к присяге и отпустили на все четыре стороны воссоединяться с товарищами по оружию. Примерно четыре недели спустя нам выпало удовольствие снова захватить нескольких из этих молодчиков; некоторых из них, по правде говоря, брали в плен раза три или четыре, и каждый раз они приносили присягу, обретая свободу, и каждый раз, верные своей натуре — и Джеффу Дэвису, — немедленно снова брались за оружие против правительства.

Филиппи со стороны любого из соседних холмов, или, скорее, гор, производит довольно живописное впечатление. До войны это было местечко с населением около тысячи человек. Оно может похвастаться хорошим зданием суда, банком и двумя отелями и было едва ли не самым цивилизованным на вид городом из всех, что мы тогда повидали в Вирджинии. Но, увы! Какая перемена произошла с его некогда счастливым народом. Когда мы вошли туда, в нем не осталось и дюжины жителей. Нам говорили, что Филиппи был штаб-квартирой мятежа в Западной Вирджинии. Здесь издавалась Barbour County Jeffersonian — яростная сецессионистская газета, которой ныне больше нет, ибо печатный станок был разрушен, а литеры выброшены в колодец. Редактор присоединился к армии мятежников за несколько дней до нашего прибытия и был одним из самых громких критиков нашего правительства. Он хвастался, что прольет последнюю каплю своей крови (очень заботясь при этом о том, чтобы не пролить первую), прежде чем отступить хоть на дюйм перед аболиционистами. Позднее мы узнали от некоторых из его людей, что он был одним из первых, кто вскочил на коня и бежал в горы; последнее, что о нем видели — он несся с молниеносной скоростью в сторону Ричмонда, и по всей вероятности, il court encore — он бежит до сих пор.

Мы овладели городом и большей частью неприятельского багажа и снаряжения; тем не менее наш командир остался недоволен, как и солдаты. Мы намеревались полностью окружить неприятеля и пресечь любую возможную для него лазейку к отступлению. Атака должна была начаться в пять часов утра; однако одна из колонн, та, что маршировала из Графтона, опоздала примерно на двадцать минут, а когда наконец появилась, то вошла в город не по той дороге, будучи сбита с толку проводником. В результате неприятель отступил по дороге на Беверли, где встретил слабое сопротивление или вовсе не встретил такового. Наши люди были слишком утомлены, чтобы преследовать быстро улепетывающих предателей, и большинство из них благополучно спаслось.

После волнений, связанных с атакой, солдаты попадали там, где стояли: на улицах, в полях или в лесу — и проспали до полудня, а дождь все продолжал лить как из ведра. Но что это значило для людей, изнуренных маршем? Никогда я не спал лучше, чем лежа на свежевспаханном кукурузном поле, с грязь выше щиколоток, когда дождь хлестал меня по лицу, а укрыться было нечем, кроме как собственной шинелью.

Трах! Бах! Бам! — и я вскочил со своего грязевого ложа, думая, что бой начался сызнова. Несколько ошарашенный, я стер «священную землю» с глаз и огляделся. Стоял полдень; дождь прекратился, и по непрекращающемуся треску ружейной стрельбы я решил, что вовсю бушует битва. Но вместо того чтобы сражаться с «сечеш», я вскоре обнаружил, что индианские парни чинят страшный разгром среди пернатого поголовья местной знати. Палили они слишком уж беспорядочно на мой вкус, и я поспешил убраться в более безопасное место. Совершив поспешное отступление к холму, где стояла моя рота, я обнаружил большую толпу, сгрудившуюся вокруг захваченных повозок и рывшуюся в трофеях. И какая же это была гремучая смесь! Старые ружья, сабли, тесаки-боуи, пистолеты, изготовленные в Ричмонде в 1808 году, старые мундиры, выглядевшие так, будто принадлежали какому-то бродячему актеру, и любовные письма, которые храбрая знать получала от прекрасных дев, выражавших единое желание: чтобы их «милые» принесли домой скальп Старого Эйба. Эти письма доставили немало забавных минут нашим парням, хотя разобрать многие из них было трудно, и появись они в печати, Артемусу Уорду пришлось бы потесниться на своих «лавврах».

Трах! бах! бам! — они продолжали палить до наступления темноты. Излишне говорить, что в тот вечер на ужин у нас были цыплята; и я не удивился бы, если бы поголовье цыплят в Филиппи и его окрестностях оказалось весьма скудным на ближайшие несколько лет.

Весь день по лагерю ходили дикие слухи о том, что «сечеш» получили подкрепление, насчитывают десять тысяч штыков и с сорока орудиями собираются напасть на нас этой ночью. Одни говорили, что ими командует безумец губернатор Уайз, другие — что Борегар, а некоторые с пеной у рта утверждали, что мятежными силами предводительствует сам Джефф Дэвис. Во всяком случае, считалось почти решенным вопросом, что нас атакуют с минуты на минуту. Наши люди спали с оружием в руках, но ни один сечеш так и не появился.

Я, как водится, заступал в караул в ту ночь и, чувствуя всю тяжесть ложащейся на мои плечи ответственности, был вооружен «вдвойне». Известный профессор, член той же роты, что и я, стоял в первую смену; я — во вторую. Я заступил на посту в десять часов вечера, и профессор любезно одолжил мне свой револьвер, а вдобавок вскоре вернулся с запасным мушкетом, сецессионистской саблей и одним из трофейных пистолетов. Нагруженный таким образом мечами, пистолетами и мушкетами и охраняя шестифунтовку, я чувствовал себя относительно в безопасности. Пройдясь туда и обратно по своему посту несколько раз, я обнаружил, что оба мушкета начинают казаться тяжеловаты, а две сабли доставляют некоторое неудобство, болтаясь вокруг ног; и сообразив, что двух револьверов и пистолета «сечеш» мне вполне хватит с избытком, я сбросил с себя лишнее снаряжение и провел оставшуюся часть своей «двухчасовой вахты», заучивая наизусть «свои последние предсмертные слова» на случай, если сечеш положат конец моему существованию.

Нашего полковника звали Барнетт; паролем на эту ночь было «Буэна-Виста». Около одиннадцати часов я заметил приближающегося человека. «Стой! — воскликнул я. — Кто идет?»

«Друг», — был ответ.

«Проходи, друг, и назови пароль».

Человек направился ко мне и шепнул на ухо: «Сестра Барнетта!», пытаясь при этом проскользнуть мимо. Приставив штык вплотную к его груди, я приказал ему «стоять!» и позвал разводящего. Голландец — а это был именно он — умолял и просил, но все без толку; я заявил, что он пытается «прорваться через караул» и должен отправиться на гауптвахту.

«Сестра Барнетта! Сестра Барнетта! Сестра Барнетта!» — вопил голландец. «Ничего я не знаю про сестру Барнетта, — отрезал я. — Прекрати орать, а то перебудишь весь лагерь».

Как раз в этот момент подошел начальник караула. Я изложил ему суть дела, и нарушителя препроводили на гауптвахту. На следующее утро его освободили, а при наведении справок в штабе выяснилось, что пароль он знал, но перепутал «Буэна-Виста» с «Сестрой Барнетта». Мы все от души над этим посмеялись, и с тех пор «Сестра Барнетта» стала паролем для всех, кто пытался «прорваться через караул».

Мы простояли в Филиппи почти шесть недель. Каждые день-два поднималась тревога, бил барабанщик тревожный бой, и люди выстраивались в боевой порядок. Излишне говорить, что все тревоги были ложными. В любом лагере всегда полно слухов, и наш не был исключением. Но после первой недели мы перестали обращать внимание на многочисленные дикие толки, циркулировавшие вокруг. Хотя губернатор Уайз заявлял, что пообедает в Филиппи или в —— четвертого июля; несмотря на то, что губернатор Летчер выпустил прокламацию, предостерегающую нас покинуть штат в течение двадцати часов, иначе он повесит каждого из нас; хотя в прокламации, датированной Стаунтоном, штат Вирджиния, от 7 июня 1861 года, жителям Западной Вирджинии заявлялось, что их горстка «добровольцев (?)» была выбита из Филиппи безжалостным северным врагом во главе с предателями и тори, и что Джефф Дэвис и Джон Летчер направили им на помощь силы кавалерии, артиллерии и стрелков; и хотя прокламация завершалась словами «Завтра за нами последует АРМИЯ!», мы чувствовали себя в Филиппи относительно в безопасности. Мы были полны решимости: если упомянутая армия все же объявится, ее ждет самый радушный прием.

Каждые день-два разведывательные партии выходили за пределы лагеря и захватывали нескольких заблудших «партизан» (бушвокеров), которых приводили к присяге и отпускали. Дни и недели шли, но армия Дэвиса, Борегара и Ко. так и не появилась. Тем не менее они сосредоточились и укрепились в Лорел-Хилл, примерно в тринадцати милях к востоку от Филиппи.

Время от времени мы получали подкрепления, пока численность наших сил не достигла примерно сорока пяти ста человек, после чего генерал Макклеллан решил выбить неприятеля из Лорел-Хилл и Рич-Маунтин. Насколько успешно он справился, поведает история.

В ночь на 6 июля мы выступили из Филиппи на Лорел-Хилл, тронувшись в путь в полночь. Дорога была довольно пересеченной, но много лучше, чем мы рассчитывали ее застать. Когда мы находились примерно в пяти милях от неприятельских лагерей, мы миновали шлагбаум, у которого старуха вышла к двери «собирать пошлину». Некоторые из наших ребят остановились у дома испить воды и спросили старушку, далеко ли до лагеря — имея в виду лагерь мятежников. «Около четырех миль, — ответила она, — но без пропуска вам туда не пройти».

Как раз в этот момент мимо ее дверей проходила артиллерия; ребята указали на нее и сказали старухе, «что у них, пожалуй, найдется пропуск, который позволит им пройти».

«Ого! — воскликнула она, когда до нее дошло, что мы — федералы. — Вам тут не придется легко, как в Филиппи; на этот раз они намерены драться».

На обратном пути домой эта же старуха стояла у дверей, но на сей раз пошлины не требовала. «Ну что, мать, — сказал ей один из наших парней, — что ты теперь думаешь о боевых качествах своих ребят?»

«Кто дерется и бежит домой,

Тот доживет до новых дней», —

воскликнула она и, хлопнув дверью, скрылась из виду, надеюсь, навсегда.

С рассветом мы сбили пикеты мятежников у Лорел-Хилл. Мы находились в полутора милях от их главного лагеря и остановились там в ожидании приказаний от генерала Макклеллана перед тем, как начать атаку. Он наступал на неприятеля у Рич-Маунтин и Беверли.

Мы забросили несколько снарядов в лагерь мятежников, посеяв великую панику среди их людей и коней. Четыре дня мы вели перестрелки, но на пятый день пошел дождь, и почти ничего не делалось. Все рвались в бой, но поскольку от генерала Макклеллана не было никаких вестей, всем пришлось «ждать приказаний». В ту ночь неприятель, услышав о федеральной победе при Рич-Маунтин и занятии Беверли силами Макклеллана, и очевидно сочтя свое положение «бедственным», отступил из Лорел-Хилл в направлении Сент-Джорджа. Утром наши войска заняли его лагерь и укрепления, а часть нашей колонны бросилась преследовать отступающие силы, настигнув их у брода Корника, где завязался ожесточенный бой, завершившийся полным разгромом мятежников и гибелью генерала Гарнетта. Лишь части его армии удалось ускользнуть через горы в Восточную Вирджинию.

Столь поспешным было отступление из Лорел-Хилл, что неприятель оставил позади всех больных и раненых, заявив им, будто союзные войска перебьют их, едва завладев лагерем. Нам досталось большое количество палаток, запас муки и несколько мушкетов. Укрепления в Лорел-Хилл были прочными и, судя по всему, спроектированы и построены людьми, знавшими свое дело.

Среди бесчисленных писем, обнаруженных нами в лагере мятежников, было одно, написанное в одну из ричмондских газет во время осады Лорел-Хилл. В той части письма, которая предназначалась для публикации, автор сообщал:

«Янки наконец прибыли, численностью около десяти тысяч человек. Последние два дня мы вели ожесточенные перестрелки, за это время перебив сотню гессенцев. Сами мы пока потеряли лишь одного человека».

В личной записке редактору автор добавлял:

«Похоже, на сей раз янки нас прижали. Здесь стоит полк, который называет себя Девятым индианским, но они врут — это кадровые военные. У них хорошие винтовки, и бьют они без промаха. Если бы не это, мы бы пошли в атаку».

Эта маленькая заметка показывает, как одурачены массы южного населения. Через средства массовой информации их заставляют верить, что они одерживают великие победы и на каждом шагу дают отпор «аболиционистам», убивая сотни наших людей и не теряя никого из своих. Наши общие потери под Лорел-Хилл составили шесть человек. Потери мятежников, насколько удалось выяснить, — сорок. Главари мятежников знают, что ведут игру на жизнь и смерть, и до тех пор, пока они могут удерживаться у власти путем обмана народа, будет продолжаться этот мятеж. Если бы правду удалось донести до сознания народа Юка, мятеж рухнул бы так же быстро, как и поднялся.

Множество забавных происшествий случалось во время наших стычек с неюиателем у Лорел-Хилл. Нам доставили газету с посланием президента Линкольна. Один из индианских парней, рассудив, что сецеш будет полезно услышать несколько верных принципов, взобрался на пень с газетой в руках и воскликнул: «Эй, сецеш, не хотите ли послушать послание старого Эйба?» Затем он принялся читать, но успел зайти совсем недалеко, как вокруг пня зацокали пули: «пинг, пинг!» — и индеец мгновенно спрыгнул вниз, убедившись, что чтение даже президентского послания под градом пуль — занятие, в общем-то, не из приятных.

Мы пробыли в Лорел-Хилл около двух недель. Неприятель был полностью выбит из той части Вирджинии, и поскольку срок нашей службы подошел к концу, наши мысли начали обращаться к дому. Те девяносто дней солдатчины стали самыми долгими тремя месяцами на нашей памяти. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как мы в последний раз пробовали нормальной еды, и все жаждали вновь пересечь Огайо и увидеть цивилизованную страну. Долгожданный приказ наконец поступил: «Кругом!» — и мы двинулись в обратный путь. Более веселой, оборванной, грязной и голодной компании солдат никогда еще не увольняли со службы. Мы прибыли в Кэмп-Чейз в Колумбусе, штат Огайо, примерно в конце июля, и когда каждый сдал свой ранец и прочую амуницию, на душе у каждого стало так, будто с плеч свалилась «тяжелая ножа». Мы снова были свободными людьми; никто не мог нами помыкать, указывать, куда нам следует или не следует идти. Больше не нужно было ломать шапку перед выскочками-лейтенантами и слабоумными капитанами или полковниками. Мы могли идти куда хотели и делать что заблагорассудится, и никто не написал бы на нас рапорт и не отправил на гауптвахту. Если мне не изменяет память, мы действительно делали практически все, что нам заблагорассудится; иными словами, двое суток «стоял такой гул, что земля дрожала»!

Все, что мы увидели в Западной Вирджинии и ее обитателях, оставило у нас отнюдь не благоприятное впечатление. Край дикий и романтический, но для земледелия малопригодный или вовсе негодный. Дома построены преимущественно из бревен и представляют собой нечто едва лучшее, чем простые хижины, и вокруг каждого из таких «особняков» можно заметить по меньшей мере дюжину белобрысых сорванцов, растущих в невежестве и грязи. Жители ленивы и невежественны, едва добывая пропитание, чтобы не умереть с голоду. Школы почти неизвестны; за весь наш поход мы не увидели ни одной; как следствие, читать или писать не умеет и каждый десятый из населения. А те немногие, кто «кое-как умеет складывать слова по слогам», находятся в еще худшем положении, чем их более темные собратья.

«Чуть-чуть ученья — опасная вещь».

И эти люди знают как раз ровно столько, чтобы быть опасными. Они вычитали в каких-то своих уездных газетенках, будто вице-президент Хэмлин — негр, а Линкольн ведет эту войну с целью освободить рабов и перебить их хозяев. Они свято в это верят, и никакие доводы не способны переубедить их в обратном. Им, кажется, вполне достаточно знать, что они — виргинцы; этим они и живут, в этом и заключается весь их смысл существования. Это самые жалкие и падшие люди во всей Америке — я чуть было не сказал, во всем мире. Женщины, если это возможно, еще хуже мужчин; они носят неряшливые, нелепые наряды, босые и с непокрытыми головами; их главное занятие — жевать табак и обирать союзные войска, сдирая вдесятеро за яйца, масло и кукурузный хлеб. И вот этих-то людей наши дети — и их отцы до них — были приучены считать истинной знатью Америки! Жители Соединенных Штатов начинают прозревать: Вирджиния и ее сыны были сильно переоценены. Никто не станет отрицать, что Вирджиния породила истинных и великих людей. Кое-кто из них до сих пор живет в ее пределах; но в целом, если брать ее целиком, нарисованная мной картина правдива.

Благодаря своему солдатскому опыту я усвоил кое-что такое, чего невозможно было бы узнать, не «побывай я в солдатах». Во-первых, я выяснил — стоит ли говорить, из личного ли опыта? — что человек в солдатской форме может вынести вдвое больше скверного пойла, чем тот, кто облачен в штатское платье. Во-вторых, чтобы быть хорошим солдатом, человек должен быть способен по меньшей мере сорок восемь часов обходиться без еды, питья и сна, а затем всю ночь нести караульную службу под проливным дождем без единой жалобы или упрека. В-третьих, я полагаю, что открыл: ратный путь к славе — «дорога не из легких».

Заседание Кабинета министров.

Президент. Секретари Сьюард, Чейз, Бейтс, Смит, Блэр и Уэллс. Входит мистер Стэнтон.

Мистер Линкольн. Господа, я официально представляю мистера Стэнтона!

[Мистер Стэнтон, изящно и сстоинством поклонившись, садится за стол.]

Мистер Сьюард (нарушая минутную паузу в шутливой манере). Помните, мистер военный министр, теперь вы сидите в старом кресле Флойда и Дэвиса: так усаживайтесь же так, будто сидите на крапиве.

Мистер Чейз. Совершенно верно; но сорвите же «цветок безопасности» с «крапивы опасности».

Мистер Стэнтон (с расстановкой). Поверьте, я ценю не столько честь, сколько ответственность моего нового поста. Я вижу в этом добрый знак, ибо, когда я только что поворачивал к воротам, какой-то малыш, сидевший на одном из гранитных блоков для здешней новостройки, напевал мне в качестве приветствия строчки из национального гимна:

«Победить мы должны, ведь за правое дело стоим,

И девиз наш таков: уповаем на Бога вверху».

Мистер Уэллс. Аминь!

Мистер Бейтс. Полагаю, вы провели немало интересных часов в этой комнате в сумерках правления мистера Бьюкенена, занимая мой портфель?

Мистер Стэнтон. Слишком судьбоносных, чтобы я мог назвать их интересными. Потомки, читая об этом, назовут их иначе. И за теми сумеречными часами, как вы изволили выразиться поэтично, последовали тревожные бдения. Но это относится к разряду конфиденциального.

Мистер Линкольн (резко и просто). Коль речь зашла о конфиденциальном, что вы думаете о новостях насчет Золлликофера?

Мистер Стэнтон. Сведения кажутся достоверными, и это поистине благословенный успех. Восточная Теннесси склонялась к тому же положению, какое Лакнау занимал по отношению к индийскому мятежу. Теперь она освобождена, и примерно через две недели придут известия, что весь этот край практически объединил силы с Западной Вирджинией. Я считаю крайне важным доказать на деле, что мы признаем и вознаграждаем страдания этих американских альбигойцев в их камберлендских твердынях. Как величественно звучал бы старый милтоновский гимн в надлежащем переложении, когда бригада верных теннессийцев затянет:

«Отомсти, Колумбия, за бойцов своих павших, чьи кости

Тлеют белые на холодных горах Запада»,

и так далее!

Мистер Линкольн. Ну вот, вы вторгаетесь на поле Сьюарда. Он у нас поэт в кабинете!

Мистер Сьюард. Пусть для спора это так: но в словах нашего нового брата больше правды, чем поэзии. На протяжении скольких томительных месяцев те храбрые тысячи, что голосовали против сецессии, ожидали треска наших винтовок и дыма наших пушек — истинной музыки и священного фимиама для них.

Мистер Блэр (деловито). Следом за пограничными штатами мы должны позаботиться о газетах.

Мистер Уэллс. Ах, эти газеты: докучливые, как мальчишки в детской, и в то же время столь необходимые для полноты радостей жизни.

Мистер Чейз. Сказано неплохо для военно-морского ведомства. Но что вы скажете о великолепных неккерах, чьи финансовые статьи от Бостона до Чикаго разорили бы казну за неделю, если бы им верили?

Мистер Линкольн. Родившись и вырастая так далеко от великих столичных центров, я, пожалуй, не так привязан к газетам, как остальные из вас.

Мистер Стэнтон. При всем уважении к вашей чести (как говорят у нас в суде), я считаю величайшей ошибкой пренебрегать газетными советами, сколь бы провинциальными они ни казались. «Слышите (как говорит Гамлет), обращайтесь с ними хорошо; ибо они суть краткая летопись сего времени». И ваш столичный редактор, в конце концов, следует в фарватере общественного мнения провинций, вырезая ножницами материалы из своих тысяч и одного обменного издания. У деревенского или уездного редактора есть время пообщаться среди народа, услышать живые разговоры и художественно воспроизвести их. У городского редактора на это почти не остается времени. К тому же в городах существует крайне мало надежного общественного мнения. Американский ум принято называть непостоянным; таковым он может быть на великих рынках. Оттуда проистекают ваши сенсации и спаasмы. В глубинке положение стабильнее и меньше подвержено сиюминутным импульсам. Сведите воедино сотню уездных передовиц со всего Севера, выведите среднее арифметическое — и результат обнаружится в последней крупной газете. Беда вашингтонской светской жизни в том, что мы ходим здесь по кругу. Сюда стекаются «нуждающиеся точильщики», и резчики топоров, и искатели должностей, которые говорят то, что, по их мнению, будет приятно слуху власть имущих. Но те другие почтовые отправления, за которые отвечает мистер Блэр, приносят нам здравые, хотя порой и неприятные истины. На них стоит обратить внимание, господин Президент. Давайте «сразимся», но давайте и «услышим».

Мистер Сьюард. В вопросах прессы мы с моим сыном Фредом делим чтение пополам. Он процеживает столичные газеты, а я — английские и французские. Затем за завтраком мы обмениваемся товарами. Фред, побывав редактором, умеет уваривать новости с невероятной скоростью и потому выдает их квинтэссенцию к нашему кофейнику. Однако в зарубежных журналах столько скрытого и лицемерного, что они требуют большего внимания и проницательности. Мистер Хантер помогает мне препарировать их.

Мистер Линкольн. Вы ведь сын редактора, Монтгомери; как вы смотрите на этот предмет — на билль Колфакса о пересылке всех газет через ваши почтовые отделения? Помните, генерал-почтмейстер мятежников в своем отчете привел пространные доводы в оправдание закона Джеффри Дэвиса, запрещающего пересылку газет и журналов экспрессом.

Мистер Блэр. Когда Колфакс примет в качестве поправки запрет на телеграммы и обяжет нашу почту пересылать всю информацию, тогда я и подумаю над его соображениями.

Мистер Смит. Сказано отлично; выдержка из последнего издания риторики Блэра лучше некуда.

Мистер Чейз. Или из сатир Хораса в «Трибюн»! Но позвольте спросить мистера Блэра, что он думает о налоге на газеты.

Мистер Блэр. Крайне положительно. Я выступаю за одномиллевый штемпель на каждой газете, обязывающий каждых десять читателей выплачивать правительству один цент.

Мистер Стэнтон. Господин министр внутренних дел, каков средний тираж газет в лояльной части страны?

Мистер Смит. Миллиард.

Мистер Чейз (быстро подсчитывая). Что при предложении мистера Блэра даст миллион долларов дохода.

Мистер Уэллс. И обеспечит поддержку правительства при наших текущих расходах ровно на один день!

Мистер Сьюард. Общество выдержит полцента на каждую газету. Издатель сможет незаметно для читателей переложить на них налог и улучшить как саму бумагу, так и выпуск, получая еще полцента: в итоге добавится ровно цент с каждого экземпляра.

Мистер Чейз. Что принесет доход в пять миллионов долларов в год.

Мистер Линкольн. Станет ли народ терпеть такое бремя?

Мистер Стэнтон (добродушно). Станет ли наш друг госсекретарь курить меньше сигар, когда вы возьметесь за налог на табак?

Мистер Уэллс (простодушно). Но чтение газет — не порок.

Мистер Бейтс. Не будьте столь в этом уверены. Страсть к газетам будоражит умы по всей республике. Нынче ваш слуга читает новости за работой. Духовенство просматривает воскресные приложения, а подметалы перекрестков выпрашивают затертый номер вместо окурка.

Мистер Блэр. И тем не менее генерал Макклеллан не заглядывал в газеты уже три месяца.

Мистер Линкольн. Эта тема напоминает мне одного доброго пастора в Спрингфилде, который жаловался, будто «Weekly Republican» хуже него самого. Он проповедовал старые проповеди снова и снова под новыми заголовками. Как выяснилось, у него был внук-проказник, который три недели подряд аккуратно налеплял свежую дату поверх старой, а дорогой богослов изучал одну и ту же газету все эти разы.

(Все от души смеются.)

Мистер Стэнтон. Кстати о генерале Макклеллане — у меня состоялась с ним первая встреча прошлой ночью в час ночи.

Мистер Уэллс (встревоженно). В час ночи! Не мудрено, что у него была брюшная тифозная лихорадка.

Мистер Линкольн. Полагаю, сейчас он как раз вздремнет. Он обладает удивительным талантом к искусству сна. Сорокаминутный сон освежает его так же сильно, как других — четыре часа. Согласно газетам, на моем последнем приеме он с женой уединился рано. Он поднялся наверх и подремал два часа, пожелав побеседовать со мной полчаса наедине после этого. Затем он провел несколько часов в топографическом бюро, разыскивая старые карты, на которых, как он уверял, они лежали со времен кампании против криков. За свое усердие он был вознагражден обнаружением в придачу превосходной карты и съемки окрестностей Нового Орлеана.

Мистер Сьюард. Генерал — верный последователь паука Роберта Брюса. Американская паутина не добралась до Ричмонда в июле и до Колумбуса в ноябре, но Макклеллан продолжал истовно плести свою сеть.

Мистер Блэр. Может ли кто-нибудь подсказать, какова платформа генерала?

Мистер Стэнтон. Могу. Задолго до того, как я помыслил оказаться здесь, он поведал мне ее. Она состоит из трех слов.

Мистер Линкольн. Это самая короткая из всех, что я слышал, уступая разве что платформе английского пастора: «То, что я говорю — ортодоксия, во что я не верю — гетеродоксия».

Мистер Смит. И все же каковы эти три слова?

Мистер Сьюард. У Цезаря они звучали так: Veni, vidi, vici.

Мистер Стэнтон. Остается горячо надеяться, что они станут латинским переводом его собственной платформы. Платформа Макклеллана звучит так: «ВЕРНУТЬ БУЛЛ-РАН!»

Мистер Линкольн (смеясь). В таком случае, если генерал сказал вам это, он плагиатор: ибо это моя платформа. Когда его назначили командующим здесь, он спросил меня, чего я от него жду. Я ответил: «Верните Булл-Ран». Он пообещал исполнить и повернулся, чтобы уйти. Я шутливо добавил: «Но неужели вы не можете поведать нам, как собираетесь это сделать?» Он на мгновение задумался, а затем произнес: «Мне придется рассчитать это алгебраически и из неизвестных величин получить верный результат. „Муштру“ я приму за „x“, „Транспорт“ за „y“, а „Терпение“ за „z“. Тогда x + y + z = успех». И теперь, когда мистер Стэнтон здесь, я не сомневаюсь, что грифельная доска уже готова к вычислениям.

Мистер Стэнтон. Благодарю вас, господин Президент, за комплимент. Пусть это окажется простым уравнением.

Мистер Чейз (энергично). А теперь мы требуем вашу платформу, мистер военный министр.

Мистер Стэнтон (изящно кланяясь). Платформа Президента — ваша — наша (обводя всех взглядом).

Мистер Сьюард. И все же это намек вполне личного свойства. Помните законы военного трибунала — младший всегда высказывается первым!

(Все принимают сосредоточенный вид, обращаясь в слух.)

Мистер Стэнтон. Во-первых и главным образом, я считаю рабство casus belli. Рассматривать casus belli выше и превыше любых других соображений я почитаю долгом истинного главнокомандующего: подобно тому как хирург игнорирует второстепенные симптомы и зондирует саму рану. Я бы относился к этому casus belli так, как позволяет Конституция — ни на волосок не отступил бы от великого старого оплота. В рамках Конституции я считаю рабство сугубо местным институтом. В Луизиане и Техасе раб по закону является недвижимостью и привязан к земельному участку подобно тому, как опоры для хмеля привязаны к нему по законам Нью-Йорка. В Алабаме и Миссисипи раб — движимое имущество. В первых из названных штатов он переходит по акту национальной регистрации; в прочих — по простой расписке или передаче. Таким образом, даже среди рабовладельческих штатов не существует единообразной системы в отношении рабской собственности. Для северных штатов раб является лицом в своем избирательном отношении к квоте конгресса и избирательному округу, а также учеником труда, подлежащим выдаче по первому требованию. Сбежавший из Мэриленда в Пенсильванию раб не подлежит выдаче, до него нет никакого дела, о нем не думают, пока не предъявлено официальное требование. Свобода — это закон природы. Каждый человек по умолчанию свободен в своем выборе и не должен быть связан узами ученичества до тех пор, пока явно не будет доказано обратное. Какой-нибудь человек может оказаться, например, амнистированным преступником из Нью-Йорка — неамнистированным преступником. Он эмигрирует на юг, он приобретает собственность по местному закону — в виде раба. Раб сбегает в Нью-Йорк. Хозяин-преступник — неамнистированный — является в местный трибунал со своим требованием. Сбежавший ученик, предъявляя запись о судимости, заявляет: «Господин истец, вы не обладаете правом иска в суде. Ваши гражданские права в этом штате приостановлены до получения помилования. Вы не помилованы, а потому я не стану отвечать да или нет на ваше требование до тех пор, пока вы не окажетесь законно в суде и не будете признаны судьями». Я полагаю, это возражение возымело бы силу. И если бы судебный пристав пожелал нанять кого-нибудь подмести судебный зал в следующее мгновение, он мог бы нанять этого ответчика. В мятежных штатах нет ни одного человека (из тех, о кому мы публично знаем), который обладал бы правоспособностью по Конституции в отношении этого вопроса о рабстве. Исходя из его собственных доводов, он живет в чужой стране; исходя из наших собственных доводов, он не rectus in curia. Будь я командующим армией вторжения и понадобься мне лошади, я бы приманил их у мятежников сеном и конюшенными приманками. Если бы мне потребовались землекопы, лагерные повара, артиллеристы, лоцманы, гребцы или проводники, и, будучи таким генералом, я увидел бы вокруг себя негров, я бы принудительно зачислил их на свою службу. Время рассуждать о правах кого-либо обладать неграми по лучшему праву владения наступит тогда, когда этот некто с Конституцией в одной руке и обязательством верности в другой потребует законного владения. Даже беглый раб практически эмансипирован, пока находится в Огайо и пока на него еще не предъявлено требование. Солдат-мятежники ежедневно покидают свои плантации и бросают своих негров. По меньшей мере pro tem последние оказываются тогда эмансипированными. Пусть же, оказавшись в пределах наших линий, они остаются эмансипированными.

Мистер Уэллс. Вы бы вооружили их?

Мистер Стэнтон. Да, если бы этого требовали обстоятельства ситуации. Осажденный гарнизон в Лакнау вооружил всех вокруг — местных и приезжих, слуг и господ. Разве генерал Вашингтон жалел самогонные аппараты во время восстания в Западной Вирджинии, когда они оказывались у него на пути? И ведь все сходились на том, что эти аппараты — собственность, и они не изымались по надлежащей правовой процедуре. Должны ли мы сражаться с мятежником на улицах Чарльстона и в то же время охранять его негра силами караула в чарльстонской тюрьме?

Мистер Блэр. Но какие инструкции вы бы дали солдатам касательно этого casus belli?

Мистер Стэнтон. Никаких. Солдат не должен ничего знать о casus belli. Генерал Бьюэлл отлично ответил корреспонденту, когда заявил: «Я ничего не знаю о причинах этой войны. Я должен сражаться с мятежниками и выполнять приказания». Генерал кричит подчиненному: «Вон там дымит батарея — пойдите и возьмите ее». Разве мы выдаем войскам особые инструкции насчет женщин, детей, цыплят, фуража, мулов — лиц или имущества, — с которыми они сталкиваются? Обстоятельства и требования обстановки определяют их поведение. Домашний мастиф, который вцепится в горло мятежнику, пробегающему мимо его конуры в бегстве от преследования, окажется точно так же полезен, как пуля верного солдата, угодившая мятежнику в мозг. Я считаю, что признанный факт, неизбежный факт: куда бы ни продвигалась наша армия, автоматически наступает эмансипация — это посеет больший ужас в сердцах рабовладельцев, чем любой другой военный инцидент. Но я бы хотел, чтобы они понимали: этот результат — не наш замысел, а неизбежность их собственного мятежа.

Мистер Бейтс. Вы похожи на последнего свидетеля на трибуне, подвергающегося жесткому перекрестному допросу по всему, что было до того. Не приходилось ли вам задумываться, каков будет исход этой распри?

Мистер Стэнтон. Восстановление Союза!

Мистер Бейтс. Да, но как его добиться? Разве гордыня и упрямство на Юге не крепнут с каждым днем?

Мистер Стэнтон. «Люди — это всего лишь выросшие дети». Кто из нас не преодолевал гордыню и упрямство в детской? Мне доводилось видеть мальчика с мягким по характеру отцом, который искренне восхищался родителем, когда тот нарушал перемирие привязанности и основательно его лупил. Подавляющее большинство южного населения было воспитано в убеждении, что люди Севера — трусливые, подлые и алчные. Трусливые, потому что они упорно отказывались от дуэли. Подлые, потому что все классы трудились и среди них не было заметно высокомерия происхождения. Алчные, потому что они пресмыкались перед плантаторами со своим ситцем и промышленными товарами или восхищались их заносчивостью ради их хлопка.

И широкие массы Юга узнавали и узнают, как нынешние лидеры одурачили их по всем этим пунктам. Они обнаружили, что мы не трусы. Каждый пленный, от благородного Коркорана до мальчишки-барабанщика в Ричмонде, плюнувшего в часового, являл собой доказательство мужества и стойкости, в то время как тысячи и тысячи людей тайком восхищались этим. Самые пустые места за семейными столами по всем плантациям постоянно напоминают южанам, что мы не трусы в бою. Они также уяснили, что мы не подлы и не алчны, когда знакомый им два года назад богач-миллионер с радостью принимает сегодняшнюю долю бедняка; или когда они видят, как все сословия без единого ропота узнают о трате миллиона долларов в день на войну, а затем требуют, чтобы их обложили налогом! Если они замечают, что негры покидают их, они тут же осознают и то, что в лояльном Мэриленде, лояльной Вирджинии, лояльном Кентукки и лояльном Миссури — в Балтиморе, Сент-Луисе и Луисвилле — рабы находятся под защитой местных законов в пользу их владельцев. Таким образом, даже самый тупой рассудит: именно наши собственные действия поставили под угрозу эту нашу собственность. При восстановленном Союзе Джорджия и Луизиана должны будут стать такими же, как Мэриленд и Кентукки, сохранившиеся даже в эпицентре военных лагерей. Кто в период апогея Французской революции мог поверить, что жители Парижа так скоро и так охотно примут даже деспотизм как панацею от смуты? Покажите реальную обиду, и я соглашусь с тем, что мятеж приобретает достоинство революции. Предоставьте воображаемое или придуманное зло в качестве основы восстания, и даже гордыня с упрямством в конце концов поймут софистику вожаков.

Мистер Линкольн. Тайная переписка Сьюарда с южными лоялистами доказывает это. Мистер Стэнтон должен прочитать то последнее письмо от...

Мистер Стэнтон. Вот как! Вы меня поражаете. Полноте, как вы могли получать от него сведения?

Мистер Линкольн (открывая ящик стола). Видите эту пуговицу? Я отвинчиваю эту петлю. Теперь два диска разделяются. Между ними можно поместить лист французской почтовой бумаги. Когда войска наступали на Булл-Ран, определенные солдаты были снабжены такими пуговицами. Они были у разных дезертиров.

Мистер Сьюард (смеясь). Кто знает, может, у кучера генерала Скотта нашлась одна или две? 13

Мистер Стэнтон. Это практически подтверждает мои теории. Если нам в Вашингтоне так трудно пресекать переписку и деятельность шпионов, то не будет ли справедливым предположить, что в Ричмонде, Саванне, Новом Орлеане и Мемфисе (где есть реальный стимул со стороны страданий и преследований) точно так же невозможно остановить утечку информации? Ее невозможно было добыть, когда три нарезных орудия на ричмондском литейном заводе оказались испорченными. Было бы полезно для терпения нации, если бы она могла хоть на миг заглянуть за кулисы и узнать многое — известное нам, — что ей придется вскоре понять.

Мистер Линкольн. Я только что получил по нашей секретной почте очень трогательное письмо от полковника Коркорана. Я зачитаю отрывок. [Читает.]

«О своих физических страданиях я говорить не буду. Однако, если я вернусь к друзьям и домой, то стану памятным примером победы разума над телом. Я решил отдать свою жизнь за родину, когда покидал этот дом; и если это послужит нашему делу — как я неоднократно говорил здешним людям, — повесить меня, или четвертовать, то я готов к этой жертве. Но среди заключенных есть сотни людей, чей дух не столь бодр, как мой, и они страдают ужасно. Нельзя ли придумать какие-то средства, чтобы одеть и накормить их, или обменять их?»

Мистер Блэр. Душа патриота. Должность клерка в нью-йоркском почтамте, которую он занимал до того, как отправился на войну, сохранена за ним.

Мистер Линкольн (быстро). Ах! Этот героический страдалец получит кое-что получше должности клерка, если он когда-нибудь вернется.

Мистер Стэнтон. Я много думал об этом обмене пленных и улучшении условий их содержания. Когда восстание только зарождалось, мы могли позволить себе быть щепетильными. Но его нынешние гигантские масштабы определенно влияют на вопрос (если можно так выразиться) о выкупе. Когда наши соотечественники находились в алжирских тюрьмах, мы принимали меры для ведения переговоров о них. Что вы скажете, господа, против отправки комиссаров в Ричмонд с целью надзора за медикаментами, одеждой, продовольствием и обменом наших пленных?

Мистер Сьюард. На это можно согласиться лишь при условии приема комиссаров для аналогичной цели от правительства мятежников.

Мистер Чейз. Наши планы сейчас настолько детально проработаны, что даже опасность шпионажа отступает на второй план. Я поддерживаю предложение мистера Стэнтона.

Мистер Линкольн. Я думаю, вы можете попробовать. Пленных так много, со всех концов страны, что общественные настроения должны поддержать эту меру.

Мистер Смит. Господин государственный секретарь, вы делали записи, пока мистер Стэнтон излагал свои взгляды на вопрос восстановления. Они касались этой темы?

Мистер Сьюард. Да. Мне в голову пришли некоторые мимолетные мысли, которые я хотел сохранить на завтра. Я очень верю в утверждение южного «доуфейства».

Мистер Уэллес. Доуфейства?

Мистер Сьюард. Да: это торжество кошелька над гордостью, от которого так долго страдал Север. Над рабовладельцами и позади них должен подняться великий класс фабрикантов и торговцев — причем почти каждый третий из них северного происхождения, — чей кошелек страдает больше всего и без чьей собственности в дальнейшем не смогут процветать плантации. Стоит дать приличный повод для урегулирования, как гордость полетит к чертям. Стоит только позволить народным массам взять бразды правления в свои руки, как рабовладельцы будут загнаны и на обочину политического шоссе. Я называю это южным доуфейством ради понятного всем выражения.

Мистер Блэр. Тогда ваш старый план великого национального конвента вновь входит в моду?

Мистер Линкольн. Мой план! (Добродушно.) Вы не должны все воровать мои лавры. Кстати, Сьюард, ваш приятный друг судья Д——, который приезжал из Нью-Йорка по поводу полковника Коркорана, объяснил мне значение этого выражения. Кажется, один дублинский режиссер поставил спектакль с громом, который идеально имитировался басовыми барабанами. Соперник поставил другую пьесу, на которую из ревнивой прихоти изобретатель отправился в качестве зрителя. К своему удивлению, он услышал свое собственное изобретение из-за кулис. Он тут же громко воскликнул: «Ах этот негодяй, он украл мои громы!»

Мистер Сьюард (шутливо). Президент находит параллель между национальным конвентом и громом. Ну что ж, самая ясная погода устанавливается после того, как тучи разражаются громом и молнией. Я принимаю это сравнение.

Мистер Чейз. Но если Юг должен поступиться гордостью, от чего должны поступиться мы?

Мистер Сьюард (быстро). Политическая гордость. Битва за свободу была выиграна, когда была произнесена инаугурационная речь. Юг не сможет оправиться от нынешнего застоя в течение четверти века, к какому моменту он вновь с удовлетворением примет первоначальное убеждение в том, что рабство, подобно одной из лотерей Джорджии или одному из подпольных банков Арканзаса, является исключительно местным институтом.

Мистер Стэнтон. Я горячо приветствую проект национального конвента. Но я против любых волнений или привязки к руководящим идеям, которые должны им управлять. Один конвент погубил Францию, а другой спас ее. Мы скорее сможем добиться согласия Севера и Юга на проведение конвента, если воздержимся от обсуждения его вероятной платформы. Пусть он соберется. Можно не сомневаться, что он прояснит какой-нибудь удовлетворительный результат.

Мистер Уэллес. Вы только что обсудили этот вопрос о каперстве. Я хотел бы, чтобы было сделано что-нибудь для урегулирования этого дела с каперами. По моему разумению, оно затрагивает важнейшие соображения как «политики», так и права. Человек не всегда наказывает своего клерка-растратчика только потому, что закон дает ему на это право. Океанский мятежник, который сегодня захватывает наши транспорты с солдатами, завтра может спустить двадцать лодок на Потомак и захватить наших людей на речной шхуне. Мнение генерального атторнея и закон судьи Келсона в Нью-Йорке вешают первого, но военное право обменяет последнего, как только представится подходящая возможность.

Мистер Линкольн. Вопрос политики стал серьезным. Меня очень поразило письмо судьи Дэйли из Нью-Йорка сенатору Харрису — весьма своевременный, ученый и сдержанный документ.

[Входит дежурный.]

Мистер Линкольн. Генерал Макклеллан у дверей. Попросите его войти.

Мистер Стэнтон. Непременно. Он — «и корень зла нашего, и источник».

[Входит генерал Макклеллан.]

Генерал Макк. Добрый вечер, господин президент и члены кабинета. (Быстро и резко.) Мостовые парки теперь полностью укомплектованы. Вот депеша, подтверждающая получение последнего запаса. С февралем начинается южная весна, которая, как вы все знаете, должна положить конец «этому нашему зимнему несогласию». Западная буква V теперь безупречна: от Каира и Харперс-Fерри наверху до Камберлендского прохода внизу. Это первая буква в слове «Победа».

Мистер Линкольн. Когда генерал ударяется в ораторство, у него действительно хорошие новости.

Генерал Макк. Да, сэр; но, при всем уважении ко всем этим нашим друзьям, они предназначены только для ваших ушей, по крайней мере сегодня вечером.

Мистер Линкольн (вставая). Мы удалимся в библиотеку. Господа, пожалуйста, придите к какому-то согласию за время нашего отсутствия относительно ответа, который следует направить на чрезвычайную секретную депешу г-на Тувенеля. Я присоединюсь к вам через...

Генерал Макк. Семь минут, господин президент — это все, что я могу уделять. Добрый вечер, господа.

Литературные заметки.

ГРАНИ ПОЗНАНИЯ В НЕКОТОРЫХ ОБЛАСТЯХ МЕДИЦИНСКОЙ НАУКИ. Вступительная лекция, прочитанная перед студентами-медиками Гарвардского университета 6 ноября 1861 года. Оливер Уэнделл Холмс, доктор медицины, профессор анатомии и физиологии имени Паркмана. Бостон: Ticknor & Fields. 1861.

Приятно осознавать, читая подобное произведение, насколько безупречно ГЕНИЙ способен сделать глубоко интересными для самого широкого читателя темы, которые в руках простого таланта становятся невыносимо «профессиональными» и сухими. Разум, который хоть раз протек сквозь золотую страну поэзии, действительно становится подобен ручью из шотландских преданий, обладая алхимическими свойствами — придавая золотистый оттенок даже шерсти овец, которых он омывает, и превращая всю рыбу в «золотых рыбок». И делая это, он вовсе не вредит практической и рыночной ценности того и другого, а напротив, улучшает их. Ибо гений всегда всеобщ и человечен, он интуитивно возвышается над условной поэзией и условной наукой до той высшей сферы, где факт и фантазия сливаются воедино в истине. Такова и характеристика предлагаемой нам лекции, в которой солидное, питательное учение ничуть не теряет своей пищевой ценности оттого, что приготовлено со всем искусством Юда или Франкателли. Многие пассажи в этой работе поразительно ярко иллюстрируют данную способность эстетической наглядности.

С определенных точек зрения человеческую анатомию можно считать почти исчерпанной наукой. Время от времени ученые указывали на какой-нибудь небольшой орган, ускользнувший от внимания ранних наблюдателей, — такие части, как мышца, поднимающая верхнее веко, ушной ганглий или тельца Пачини; однако некоторые из лучших анатомических трудов остаются классическими на протяжении многих поколений. Таблицы костей Везалия, созданные три века назад, до сих пор являются шедеврами как точности, так и искусства. Великолепный труд Альбинуса о мышцах, опубликованный в 1747 году, по-прежнему непревзойден в своем разделе, что достаточно убедительно показывают постоянные ссылки в самом подробном недавнем исследовании на эту тему — труде Тейле. Гораздо больше было сделано в деле распутывания тайн фасций, но здесь наблюдалась тенденция перебарщивать с такого рода материальным анализом. Александр Томпсон разделил их на паутину, в чем можно убедиться, взглянув на таблицы в «Хирургической анатомии» Вельпо. Я хорошо помню, как он покачивал головой при виде грубой работы Скарпы и Эстли Купера; словно Деннер, выписывавший в своих портретах отдельные волоски на голове и поры кожи, отзывался пренебрежительно о картинах Рубенса и Ван Дейка.

Дилетанты не могут судить, когда врачи расходятся во мнениях; но найдется немного людей, которые не прочтут эту лекцию по меньшей мере с удовольствием.

ДЖОН БРЕНТ. Майор Теодор Уинтроп. Бостон: Ticknor & Fields. 1862.

Странно, что так скоро после появления «Земли Тома Тиддлера» с ее одним хорошим рассказом о дикой скачке по прериям появился роман, в котором воспроизводятся те же сцены — весь пропитанный огоньком и галопом, — американской лихорадкой жизни и степной пылью, тревожными контрастами чувств джентльменов и воспоминаний о салонах с жареной свининой, ковбойскими рубашками и виски. Энергия и динамика «Джона Брента» поразительны. Если бы автор был художником, мы увидели бы в нем американского Корреджо — с резкими света́ми и тенями, яркими красками, фигурами отъявленных головорезов, проникнутых манерами джентльменов, и джентльменов, настоящих или мнимых, которые разыгрывают свои роли вовсе не в мирных сценах. Это первый хороший роман, давший нам картину Запада с тех пор, как Калифорния и мормонский край добавили в него столь яркий и необычный колорит, а «нечестивый Пайк» — этот «грубиян» из диких мест — занял место почти традиционного пограничника. Он увлекателен и захватывающ, он завоюет огромную популярность, обладая всеми элементами для достижения такого успеха. Те, кто узнал в «Сесиле Дриме» запечатленные с точностью фотографии сцены и характеры Нью-Йорка, с удовольствием обнаружат тот же талант, примененный на более широком поле, среди более сильных натур и принявший гораздо более активное развитие. Никогда мы не испытывали столь острого сожаления по поводу преждевременной кончины автора, как при чтении страниц «Джона Брента», — угас свет, который мог бы озарить в рембрандтовских тенях и отблесках самые поразительные сцены этой страны и этой эпохи.

МЕМУАРЫ, ПИСЬМА И НАСЛЕДИЕ АЛЕКСИСА ДЕ ТОКВИЛЯ. Перевод с французского переводчика «Переписки Наполеона с королем Жозефом». В двух томах. Бостон: Ticknor & Fields. 1862.

Ни один французский писатель не пользуется в Америке столь поистине завидной популярностью, как м. ДЕ ТОКВИЛЬ. То, что он обсудил жизненные принципы нашей политической и общественной жизни таким образом, который не только не создал ему врагов среди нас, но и возвел его «Демократию» в ранг классического источника, столь же удивительно, сколь и заслуженно. Настоящая же работа сама по себе представляет прелестное чтение и будет принята с большим удовольствием. Мы разделяем чувства переводчика (к слову, весьма способного), когда он заявляет, что расстается со своей задачей с сожалением, опасаясь, что у него больше никогда не представится возможности столь долго и близко общаться с подобным умом. Полиграфия и бумага превосходного качества.

СТИХОТВОРЕНИЯ ВИЛЬЯМА АЛЛИНГЕМА. («Синим и золотым».) Первое американское издание. Бостон: Ticknor & Fields.

«Свежие, прекрасные и обаятельные». — Среди живущих поэтов Англии может оказаться немало тех, кого принято считать «великими», но поистине нет никого более незатейливо естественного или просто восхитительного, чем ВИЛЬЯМ АЛЛИНГЕМ. Нас радуют его, вероятно, бессознательные ирландризмы в его скромных лирических произведениях, которые заслуженно достигли гордого статуса подлинных «народных песен» в устах простого народа, и нас трогают изысканная музыка, нежное чувство и прекрасная живописность, которыми пронизаны его песни. Требуется лишь небольшое знакомство с ними, чтобы проникнуться очевидной любовью к своему искусству, переполняющей нашего ирландского барда. Трудно найти в таком же количестве песен какого-либо современника столь мало заметных усилий, соединенных с таким успехом.

ЦЕРКОВНЫЙ ЕЖЕКВАРТАЛЬНИК. Под редакцией преподобного Джорджа М. Рэндалла, д.б., и преподобного Ф.Д. Хантингтона, д.б. Том II. Вып. 6. Бостон: E.P. Dutton & Co. 1861.

Этот прекрасный и ученый журнал, изобилующий «изящным выражением прочных знаний», содержит в нынешнем выпуске благородную статью о лояльности в Соединенных Штатах, принадлежащую перу преподобного Б.Б. БАББИТТА, которую мы были бы рады видеть прочитанной каждым. Почти забавным и в то же время поистине прекрасным является следующий латинский перевод стихотворения «Теперь я ложусь спать», выполненный преподобным ЭДВАРДОМ БЕЛЛАРДОМ.

В колыбели.

«Nunc recline ut dormirem,

Precor te, O Domine,

Ut defendas animam;

Ante diem si obirem,

Precor te, O Domine,

Us servares animam.

Hoc que precor pro Iesu!»

СОЧИНЕНИЯ БАЙАРДА ТЕЙЛОРА. Томы I и II. Нью-Йорк: G.P. Putnam.

БАЙАРД ТЕЙЛОР владеет приятным искусством рассказывать о личных переживаниях в личной манере. В его очерках путешествует не какое-то неизвестное Икс, не невидимая суть критики, а подлинный путешественник, говорящий — в манере Ирвинга — о том, что он видит, так что мы видим и чувствуем вместе с ним. В этих томах взлеты и падения, бедности и даже невежество молодого путешественника изложены — не выстав напоказ — с огромной яркостью, и мы доходим до конца каждой главы так, будто это сцена старой доброй комедии. На ум приходит КОРИАТ без своих грубостей, если мы можем себе такое представить, с чередованием «сплетен ГЕРОДОТА» без его алчной доверчивости. Возможно, эти тома объясняют лучше любых их предшественников причины популярности ТЕЙЛОРА и, подобно им, сделают благое дело, стимулируя ту страсть к путешествиям, которая для многих становится поглощающей страстью, воспеттой МЮЛЛЕРОМ: «Wandern! ach! Wandern!»

СОЧИНЕНИЯ ТОМАСА ХУДА. Под редакцией Эпеса Сарджента. Нью-Йорк: G.P. Putnam. 1862.

Прекрасно отпечатанный и переплетенный том на лучшей бумаге с двумя прекрасными иллюстрациями — одна из них принадлежит ХОППИНУ и изображает мисс Килмансегг с ее золотой ногой в поистине тевтонском гротескном стиле. Он содержит стихотворения Худа, никогда еще не издававшиеся в столь привлекательном для чтения виде. В качестве подарка трудно найти произведение, которое было бы более желанным как для пожилых, так и для молодежи.

NATIONAL MILITARY SERIES. Part First.
By Captain W.W. Van Ness. New York:
Carleton, 413 Broadway.

Аккуратная небольшая работа по военной тактике, соответствующая армейским уставам, принятым и утвержденным Военным министерством Соединенных Штатов. Она носит глубоко практический характер, «будучи составлена по самым простым принципам вопросов и ответов», доступна для понимания самого ограниченного ума и всеобъемлюще охватывает все то, что требуется от солдата, благодаря чему, вероятно, станет, как и надеется ее автор, «стандартным военным трудом».

FORT LAFAYETTE; OR, LOVE AND SECESSION.
By Benjamin Wood. New York:
Carleton, 413 Broadway. 1862.

Даже когда ураган валит дерево, в его трещинах вырастают крошечные грибы или другая мелкая растительность; любое социальное потрясение наших дней незамедлительно находит свое отражение и «ярлык» на подмостках малых театров; неужели же эта война избежит своих романов? Мистер ВУД отвечает на этот вопрос отрицательно и предлагает нам несколько сенсационное, но недурно скроенное сочинение, которое, подобно упомянутым мелодрамам, будет встречено с восторгом определенным кругом читателей и, полагаем, придется им по вкусу. Это первоклассный образец второсортного романа.

ГЕРОИ И МУЧЕНИКИ: Заметные люди своего времени. С гравированными на стали портретами. Нью-Йорк: G.P. Putnam, 532 Бродвей. К.Т. Эванс, генеральный агент. 1862. Цена 25 центов.

Первый выпуск масштабной кварто-серии изысканно отпечатанных биографических очерков о героях армии и флота, государственных деятелях и ораторах, прославившихся в период американского кризиса 1861–1862 годов, под редакцией ФРАНК МОУРА. Портреты коммодора С.Ф. ДЮПОНТА и майора ТЕОДОРА УИНТРОПА в этом первом номере превосходны; в то время как литературная часть, посвященная УИНФИЛДУ СКОТТУ, заслуживает похвалы. Дешевизна издания поистине поразительна.

ТРУДЫ МАССАЧУСЕТСКОГО ОБЩЕСТВА САДОВОДСТВА ЗА 1861 ГОД. Бостон: Генри В. Даттон и сыновья, печатники, Транскрипт-билдинг. 1862.

Труд, свидетельствующий о великих масштабах и результативности деятельности общества, содержащий среди массы сугубо деловых деталей немало интересной информации. Статья о первом обнаружении вереска в Америке, написанная ЭДВАРДОМ С. РАНДОМ, заслуживает прочтения. Сможет ли кто-нибудь из наших мудрецов заново открыть утраченное пиктское искусство варки хорошего пива из этого растения?

Полученные книги.

DINAH. New York: Charles Scribner, 124
Grand Street. Boston: Brown & Taggard.
1861.

ХРОНИКА МЯТЕЖА. Дневник американских событий с документами, повествованиями, иллюстративными происшествиями и поэзией. Под редакцией Франка Моура. Нью-Йорк: G.P. Putnam.

РАСТОРГНУТАЯ ПОМОЛВКА, ИЛИ ПРАВДА НА ОДИН ДЕНЬ. Миз Эмма Д.Э.Н. Саутворт. Филадельфия: Т.Б. Питерсон. Цена 25 центов. 1861.

АМЕРИКАНСКИЙ КРИЗИС: Его причины, значение и разрешение. Америкус. Чикаго, Иллинойс: Джошуа Р. Уолш, 1861.

Редакционный столик.

Шаг за шагом гигантская сеть сжимается вокруг врага — мало-помалу тиски затягиваются, и если армии Униона не постигнет какая-нибудь неисчислимая беда, будет вполне справедливо предположить, что в не столь отдаленном будущем мятежный Юг окажется в безвыходном положении, раздавленный массами извне и деморализованный нехваткой средств изнутри. Правительство в настоящее время держит выигрышные карты — стоит только разыграть их умело, и партия будет за ним. Невозможно изучать карту и нынешнее положение наших сил вместе с нашими ресурсами и не осознавать этого. «Отрезаны со всех сторон!» — таков отчаянный крик южной прессы, которая еще недавно дерзко угрожала перенести войну на почву Севера и разграбить Нью-Йорк и Филадельфию; и, судя по их про Aсловутой непостоянности и горячности, мы обнаруживаем, что многие из них наполовину бунтуют против руководства мистера ДЖЕФФЕРСОНА ДЭВИСА и его сподвижников.

Все это обнадеживает. С другой стороны, мы начинаем острее ощущать страдания войны и ее огромную стоимость. Настало время, когда вся страна будет призвана проявить свой героизм через терпеливое перенесение многочисленных испытаний, а также через то, чтобы жить и умирать ради великого дела свободы и Униона. Пусть все это делается терпеливо и безропотно. Каждое страдание окупится сторицей в час триумфа. Следует помнить, что по мере наших страданий шансы на победу возрастают, и каждая боль, ощущаемая нами, является предсмертной мукой для врага. Теперь, как никогда прежде, северное качество упорной выносливости должно проявить себя. Мы тоже умеем страдать столь же героически, сколь этим хвастается Юг. Именно это в ходе событий неизбежно принесет нам победу, ибо никакой дух рыцарства, никакой энтузиазм не смогут в конечном счете противостоять крепкой саксонской хватке. Юг, по своему неразумию, хвастался, что вдохновлен кровью и темпераментом латинских рас Южной Европы, и нельзя отрицать, что их климат наделил их импульсивностью их идеальных героев. В этой пламенной нетерпеливости кроется элемент, который делает их неспособными пережить поражение и который после любого бедствия неизбежно стимулирует раздоры среди них.

Следует также иметь в виду, что наиболее прямые причины наших страданий неизменно несут в себе весьма практическую пользу. Южная пресса попрекает наших солдат тем, что те идут в армию из-за жалованья. Признаем, что огромные массы людей действительно отчасти были вынуждены пойти в армию из-за нехватки работы дома. Особой чертой всей северной крови является то, что она способна сочетать и действительно сочетает в себе рассудительность и выгоду с сильнейшим энтузиазмом. Ни один человек еще не стал худшим солдатом оттого, что был благоразумен, точно так же как и оттого, что был религиозным христианином. Насмешки и издевки не могут отменить правду. Протестантское ремесленное солдательство Германии во время войн Реформации, жители Голландии и пуритане Англии — все они подвергались поношению по той же причине, но они победили. Бог никогда не наказывает людей за здравый смысл, и он никогда еще не ослеплял рвение, хотя и может уберечь рвение от вырождения в чистейшее безумие. Война, подорвав промышленность, в то же время поддерживает ее на плаву — она превратилась в мощную центральную промышленную силу, дающую работу миллионам. Более того, в создании долга мы обретем такой стимул для промышленности, какого никогда прежде не знали. Налогообложение, которое убивает слабые страны, искалеченные феодальными законами и угнетаемые кошмаром расточительного двора и дворянства, в стране с бесконечными ресурсами и огромной территорией, где каждый волен трудиться над тем, чем пожелает, лишь побуждает к свежим и энергичным усилиям по извлечению дополнительной прибыли. Налоги могут явиться перед нами подобно свирепому льву, но, выражаясь словами БИЧЕРА, мы найдем мед в его туше. Будем же с радостью извлекать максимум из всего, поддерживать администрацию и войну со всей искренней готовностью, и мы познаем как никогда прежде масштабы невероятной гибкости и способности к восстановлению американца.

Очевидно, что нынешняя война принесет благотворный результат, познакомив нас с истинной природой этой надменной и своеобразной южной земли. Говорили, что Крымская война принесла много пользы, развеяв туманную пугающую мистерию, висевшую над Россией, и, уничтожив ее престиж как пугала, с лихвой компенсировала это, поставив ее на подобающее место вровень с цивилизованными нациями в великом шествии промышленности и прогресса. Точно так же мы узнаем, что Юг вполне способен принимать белый труд, что он не странным и не уникальным образом отличается от остальных циркумтропических регионов, что негр нужен ему не больше, чем Испании или Италии, и что, короче говоря, белый труд может беспрепятственно входить туда, как только труд перестанут считать там постыдным. Мы усвоили жизненную необходимость единения и тождества чувств между всеми штатами и осознали всю глупость допущения того, чтобы мелочные местные привязанности к штатам затмевали славу гражданства в нации, которая должна охватывать континент. Мы узнали, чего стоит расхваленная английская филантропия, когда она подвергается испытанию жертвами, а также то, как британский лев может выставить самые острые и ядовитые котиные когти, когда представляется возможность погубить возможного соперника. Более того, мы научились полагаться на собственные силы, смотреть на политический долг более широко и возвышенно, быть героическими без излишеств. С тех пор как мы стали республикой, ни один год не был свидетелем столь масштабного национального и социального прогресса среди нас, как прошедший. Мы пережили суровые испытания и одолели их; мы усвоили тяжелые уроки и выучили их; мы подверглись испытаниям гордости и извлекли из них пользу. И поскольку мы боремся за принципы, основанные на разуме и человечности и подтвержденные историей, отсюда неизбежно следует, что мы выйдем из борьбы с победоносным триумфом, если лишь будем храбро упорствовать в отстаивании этих принципов.

Тот огромный объем политической информации относительно Юга и его ресурсов, который в последнее время широко распространялся на Севере, служит ярким доказательством того, что, как бы мы ни маскировали этот вопрос, распространение свободного труда с политэкономической точки зрения (которая по сути является единственно здравой) представляет собой реальную или, по крайней мере, конечную основу этой борьбы. Первоочередной задачей является восстановление Униона, отбросив все остальное; однако великий факт, который невозможно обойти стороной, заключается в вопросе о том, будут ли определенное количество земли занимать десять белых людей или один негр. От этой неизбежности не уйти, в ее обсуждении нет ничего неприличного, и она БУДЕТ обсуждаться до тех пор, пока на Севере остается свобода слова или свободное перо. Далеко не мешая войне, это служит стимулом для тысяч солдат, которые надеются со временем обосноваться на Юге в районах, где их труд не будут сравнивать с трудом «рабов», и вполне правильно и уместно, что они предвосхищают эту великую и неизбежную истину во всех ее связях с их собственным благополучием и благополучием страны.

Мы с радостью соглашаемся с теми, кто столь энергично доказывает, что эмансипация не является насущным вопросом, и столь же охотно соглашаемся, когда они настаивают на том, что враг, а не негр, требует всей нашей нынешней энергии. Но это не имеет никакого отношения к великому вопросу о том, останется ли в конечном счете рабство серьезным препятствием для свободного труда в регионах, где свободный труд требует допуска. Это всё, о чем мы просим, не более того. Как только Север и Запад обретут уверенность в том, что когда-нибудь, пусть даже в отдаленном будущем и посредством любых средств или поощрений, которые может продиктовать целесообразность, великая причина сецессии и крамолы будет изъята из нашей земли — тогда мы станем свидетелями такого энтузиазма, по сравнению с которым энтузиазм Юга покажется лишь слабым теплом. Что это будет сделано, сейчас не сомневается ни один здравомыслящий человек, как и в том, что правительство с готовностью приступит к этому действию, как только ход войны или единый голос народа укрепят его в этом благом деле. И до тех пор, пока это не сделано, пусть каждый мыслящий свободный человек держит это в уме, мыслит разумно и действует решительно, дабы великое дело могло быстро продвигаться вперед и осуществляться с пользой и триумфом.

Ведущие умы Юга, более проницательные, чем наши северные антиэмансипационные полупредатели и законченные доуфейсы, предвидя неизбежный успех окончательной эмансипации, подали множество знаков готовности использовать даже ее, если того потребует нужда, в качестве средства для эффективного достижения своей «независимости». Они насадили ее на свои крючки в качестве приманки для получения европейской помощи — они угрожали ею вооруженным путем, как последним средством отчаяния, в случае поражения от Севера. Зная так же хорошо, как и мы, что дни рабства сочтены, они использовали его как предлог для разделения, и точно так же охотно уничтожили бы его ради сохранения этого разделения. С начала войны проекты отечественной промышленности и другие планы, предполагающие поощрение свободного труда, широко обсуждались на Юге — и тем не менее, несмотря на это, тысячи людей среди нас яростно выступают против эмансипации. Простыми, правдивыми словами они поддерживают видимую платформу врага и при этом объявляют себя друзьями Униона.

Мы уже говорили об этом и повторяем вновь: мы не просим о чрезмерной спешке, о неразумных мерах, ни о чем таком, что способно раздражать, дезорганизовать или препятствовать тем мерам, которые правительство может осуществлять в настоящее время. Но мы твердо стоим на том, что эмансипацию следует спокойно рассматривать как меру, которая в какой-то момент должна быть полностью реализована. Будет ли она ограничена на время или на годы пограничными штатами, будет ли она внедрена частично или полностью в видоизмененной форме ученичества, будет ли она провозглашена только в Техасе или Южной Каролине — она имеет определенные права на признание и должна быть признана. Ее сторонников слишком много, чтобы ими пренебрегать в день расплаты.

Было бы правильно, чтобы каждая деталь коррупции при заключении контрактов была полностью вынесена на свет божий, и страна обязана выразить благодарность мистеру ДОУСУ за его мужественное выступление против мерзавцев, которые подорвали войну, обокрали солдата, обманули налогоплательщиков и помогли врагу своей злодейской жадностью. Следует помнить, что какими бы ни были его настроения, каждый человек, прямо или косвенно способствовавший обману казны и армии в этот период бедствий, являлся одним из ее врагов, причем куда более опасным, чем если бы он открыто записался под знамена ДЕФФЕРСОНА ДЭВИСА. Будь мы любым другим народом, кроме самого добродушного и терпеливого на свете, подобные разоблачения уже давно изгнали бы этих алчных предателей за море или в ту родственную Дикси, ради которой они косвенно трудились.

Мы с самого детства привыкли много читать о страданиях нашей армии во время Революции — о том, как солдаты были без шляп, оборваны, голодны и плохо вооружены. Мы содрогались при виде картин снега у Вэлли-Фордж, обагренного кровью ног босых солдат. И тем не менее в 1861 году, обладая изобильными средствами и полной поддержкой и помощью богатой страны, в армии наблюдалось больше страданий, чем видела Революция, и во многом это происходило из-за людей, которые спешили к наживе подобно стервятникам к добыче. Если армия еще не продвинулась вперед, если подходящее оружие до сих пор не готово, пусть читатель поразмыслит над тем, насколько сильно армия все еще парализована из-за несовершенных поставок, и наберется терпения.

Не только солдат оказался ограблен подрядчиком. Производителя, видящего лишь правительственный заказ между собой и банкротством и готового сделать что угодно, лишь бы сохранить занятость своих рабочих, просят поставить товары низкого качества по низкой цене. Он может принять заказ или отказаться от него — если не он, так другой, — и вместе с этим от него ожидают принятия риска возврата. Когда человек видит перед собой крах, он часто поддается таким искушениям. Подрядчик берет товар, продает его, если может, и кладет прибыль в карман, порой вдесятеро превосходящую то, что зарабатывает производитель. Тем самым он нагло грабит не только солдата, но и рабочих, производящих товар, поскольку изготовитель вынужден снизить их зарплату до предельно низкого уровня выживания, чтобы спасти себя.

Все это выйдет наружу. Тайное зло будет обнаружено, и существует кара, которую деньги не могут отвратить ни для вора, ни для его детей. И мы рады видеть, что так многое становится известным и что по всей вероятности публика будет полностью проинформирована о том, кто именно главнейшим образом повинен в этих чудовищных и предательских коррупционных деяниях.

Утверждают из надежных источников, что единственным возражением, выдвигаемым Президентом против принятия политики эмансипации, является опасность безвозвратной потери верности лояльных рабовладельцев в Теннесси, Кентукки и Миссури.

Очевидный ответ на это заключается в том, что, выплатив компенсацию этим лояльным рабовладельцам за их имущество, они неизбежно стали бы друзьями еще более преданными, чем прежде. Когда мы размышляем об крайне шатком положении всей подобной собственности на Пограничье, становится очевидным, что нужно быть поистине безумцем, чтобы надеяться на долговечность этого института в табачных штатах. С начала войны почти две трети рабов в Миссури сменили место обитания — около половины этого числа было «продано на Юг», в то время как другая половина отправилась на Север, независимо от воли владельцев.

Администрации не стоит опасаться за популярность этой меры. Ее встретили бы с ликованием миллионы. Капиталисты наших северных городов, которые ныне с нетерпением ждут каких-то признаков ОПРЕДЕЛЕННОЙ ПОЛИТИКИ, с восторгом встретят предложение, которое сразу же сделает спорные земли неоспортивными и эффективно дезорганизует весь Юг, заставив многих желать продажи своих рабств ради сохранения того, что рано или поздно будет безвозвратно утрачено. Если у правительства есть политика в этом вопросе, пора бы просветить об этом общественность. Общественность готова платить налоги в любых размерах, она идет на огромные жертвы; все, о чем она просит взамен — это некий стержень, вокруг которого она могла бы сплотиться, устоявшийся принцип, благодаря которому ее победы в войне могли бы лечь в основу прочного мира.

Английская пресса, государственные деятели и ораторы изволили считать наше демократическое правительство несостоятельным.

Но у нас есть по крайней мере одно преимущество. Когда министр совершает чудовищное преступление против народа, его можно убрать с дороги, а сообщников наказать.

В Англии мы видели в последнее время, как самое чудовищное политическое и общественное оскорбление века было хладнокровно совершено без малейшего внимания к последствиям и без малейшего страха перед каким бы то ни было наказанием.

Правда всплыла наружу, и любое расследование, по мнению самых способных и проницательных людей, подтверждает утверждение о том, что недавняя заварушка с МАСОНОМ и СЛАЙДЕЛЛОМ была просто грандиознейшей биржевой махинацией, разыгранной самым бессердечным образом по отношению к этой стране и к Англии, без оглядки на ужасные последствия.

Лондонская Times, как известно, является органом РОТШИЛЬДОВ. Во время недавней бесчинной военной суматохи она действовала в полном согласии с лордом ПАЛЬМЕРСТОНОМ. Пока этот джентльмен в течение трех недель придерживал депеши, публикация которых немедленно привела бы к установлению мирных настроений, его еврейские сообщники скупали буквально направо и налево ценные бумаги всех видов. Они сорвали крупный куш; все рухнуло. Англия была растревожена газетой Times до исступления; в нашей стране возникло чувство свирепой обиды, которое не уляжется теперь и спустя век; и прямо посреди всего этого, когда одно слово могло бы все изменить, официальный правительственный орган прямо отрицал существование тех «мирных» депеш, которые с тех пор вышли на свет!

Давайте предвосхитим некоторые результаты этой драгоценной пальмерстоновско-еврейско-таймсовской аферы.

Она обошлась Англии в двадцать миллионов долларов.

Она пробудила в этой стране по отношению к Англии такое чувство, какого никто не может припомнить.

Она эффективно убила американский рынок для английских товаров и возвела тариф в ранг запретительного навсегда.

Сделав это, она нанесла самый смертоносный удар по благосостоянию Англии, какой когда-либо знала история; ибо все, что требовалось для стимулирования американской промышленности до уровня конкуренции с Англией на зарубежных рынках, — это такой запретительный тариф, который заставил бы нас производить для самих себя то, что мы прежде покупали.

Кто теперь скажет, что республика работает не так хорошо, как монархия?

Мы с удовольствием прочитали недавно написанную и широко перепечатанную статью СИНКЛЕРА ТУСЕЙЯ из Нью-Йорка, осуждающую предполагаемый гербовый сбор, с чем мы от всей души согласны; не потому, что это налог, существенно затрагивающий интересы издателей, а потому, что, как утверждает мистер ТУСЕЙ, распространение знаний среди народа является мощным элементом силы в самом правительстве. В нынешние времена крайне важно, гораздо больше, чем в мирное время, чтобы газета циркулировала очень свободно, стимулируя общественность, помогая правительству и войне и поддерживая умы страны в живом единстве. Ничто не привело бы к оцепенению быстрее — а оцепенения и так слишком много, — чем мера, которая имела бы следствием гибель, пожалуй, половины провинциальной прессы, подавляющая масса которой и так едва сводит концы с концами. «Пусть пресса будет настолько свободной, насколько это возможно. Пусть она будет свободна от обременительного налогообложения и не опутана особыми пошлинами, чтобы выполнять свое правое дело». Это война за свободу, а проверка свободы — свободная пресса.

Мы обязаны нашему уважаемому корреспонденту из Иллинойса следующим сообщением, описывающим положение дел в Южном Миссури минувшим летом. Мало кто из наших читателей не знает, что с тех пор упомянутый регион был «опустошен и обобран» до состояния запустения разбойниками Сецессии.

Беседуя недавно с доктором Р., бежавшим ради спасения жизни в июле прошлого года из округа Рипли на юге Миссури, я собрал кое-какую информацию, которая может оказаться небезынтересной для ваших читателей.

Доктор Р. сообщает, что в начале прошлого лета жители Южного Миссури стали собираться в отряды вооруженных людей, выступающих против общего правительства, и что именно страх того, что общественное правительство не защитит их жизни и имущество, побудил огромное число искренне преданных Униону людей принять сторону мятежников. Они видели, как их край наводняют сецессионистские солдаты; им говорили, что таковы пожелания властей штата, чтобы они завербовались для защиты штата: если они не сделают этого добровольно, их призовут по призыву; а все призванные займут в лагере подчиненное положение, будут выполнять работу по кухне и стирке, короче говоря, всю черную работу за тех, кто записался добровольцами. Эта ложь загнала сотки невежественных миссурийцев в ряды мятежников. Капитан ЛОУ, впоследствии полковник ЛОУ, погибший в битве при Фредериктауне, был вербовочным офицером в Рипли и прилегающих округах. Он арестовал доктора Р. 4 июля по обвинению в выражении настроений, «опасных для благополучия общества». Доктор Р. предстал перед военным судом в присутствии трехсот собравшихся тогда солдат. Были вызваны свидетели против доктора, но ему не дали времени вызвать свидетелей в свою защиту или нанять адвокатскую помощь. Одной курьезной особенностью этого суда стало отсутствие какого-либо мирового судьи для приведения свидетелей к обычной присяге. Никого не удалось раздобыть ввиду того, что все они подали в отставку, отказавшись действовать официально при правительстве, которое они отвергли. В этом затруднении заключенный пришел им на помощь. «Господа, я мировой судья, как большинство из вас уже знает, и поскольку я еще не подал в отставку, я приведу к присяге свидетелей за вас». — «Ну, полагаю, он может побыть судьей до того, как его осудят», — предположил кто-то из толпы. Так доктор привел к присяге всех положенным торжественным образом. Эта самообладание и бесстрашии возымели действие на его судьей, ибо после показаний ему разрешили перекрестно допросить свидетелей и выступить в собственную защиту. Он сумел нейтрализовать некоторые обвинения против себя. Присяжные после пятнадцатиминутного отсутствия вынесли вердикт о том, что «поскольку против заключенного не было доказано ничего такого, что делало бы его опасным для общества, ему разрешено освобождение. Но, — добавил старшина, — мне поручено от лица комитета заявить, что они считают доктора Р. черным республиканцем, и сказать ему, что если он хочет высказывать ультрареспубликанские настроения, ему придется отправиться для этого в другое место». Было хорошо известно, что доктор голосовал за ДОУЛАСА. Но тут последовал оживленный разговор между заключенным и людьми ЛОУ о том, что именно составляет чернореспубликанство; результатом которого стало то, что, когда доктор повернулся, чтобы уйти, капитан ЛОУ сообщил ему, что он подвергается повторному аресту!

Благодаря заступничеству некоторых солдат заключенному на следующий день удалось совершить побег. Передвигаясь по ночам и прячась днем, он в конце концов благополучно добрался до федеральных позий. Его семье не разрешили следовать за ним, и им не удавалось ускользнуть от бдительности врагов и воссоединить с ним вплоть до середины января. Когда сторонник Униона ускользает от них, мятежники неизменно выступают против переселения его жены и детей, поскольку, удерживая их, они надеются снова заполучить в свои руки мужа и отца. И поскольку всякая переписка по почте прервана, не один мужчина за последние полгода тайком возвращался, рискуя жизнью, чтобы повидаться со своей семьей, и расставался с ней.

Доктор Р. был первым человеком, арестованным в округе Рипли; но ЛОУ сразу же развернул яростные преследования подозреваемых в симпатиях к Униону. Некоторым удалось спастись с риском для жизни, так как их враги ограничились тем, что высекли и ограбили их, однако десятки были повешены. Солдаты ЛОУ снабжали и экипировали себя за счет грабежа домов сторонников Униона и деревенских лавок.

Многие мужчины, подозреваемые в поддержке Униона, прикрывались тем, что доносили на других, выдавали информацию об имуществе соседей и усердствовали в оскорблениях и размещении беззаконных солдат в домах беззащитных семей. В результате, как утверждает доктор Р., во всем этом регионе между соседями возникли вражда, которой не суждено прекратиться. Не один человек претерпел от соседа обиды в адрес своей семьи, за которые он жаждет вернуться отомстить, которые он клянется отомстить и которые, как он чувствует, может искупить лишь кровь обидчика! И если мир будет объявлен завтра, в Миссури все равно продолжится социальная война!

Люди, живущие в свободных штатах, где не упразднены школы, где законы все еще живы и сдерживают людей, не могут иметь никакого представления о состоянии общества, где все сообщество внезапно вернулось к дикой жизни; о жизни, в которой реакция против былого сдерживания делает порочно настроенного человека куда более диким и варварским, чем его краснокожий собрат из прерии.

Люди ЛОУ и все остальные, завербованные подобным образом по приказу экс-губернатора ДЖЕКСОНА, оставались на службе в течение шести месяцев и должны были получать жалованье государственными бонами. Но поскольку те ничего не стоили, они никогда не получали ни пайков, ни обмундирования, ни денег — лишь то, что награбили у сограждан. Многие из этих солдат штатных прав впоследствии завербовались в армию конфедератов; однако из-за того, что бумага конфедератов упала на пятьдесят процентов ниже номинала и не поднимается, законное жалованье южного солдата, судя по всему, окажется невеликим.

В Северном Арканзасе всем лицам мужского пола в возрасте от пятнадцати до сорока пяти лет было приказано быть готовыми к службе у конфедератов по первому требованию. Из-за нехватки мужчин в этом регионе возникли опасения неурожая в следующем году. Сейчас среди них царят великие страдания. Соль подорожала до 25 долларов за мешок. Власти запретили продавцам брать больше 12 долларов — нынешней цены. Булавки стоят 1,50 доллара за упаковку; диагональ — 5 долларов за ярд; и все остальное пропорционально.

Пара слов в качестве комментария. Каждый дополнительный факт плачевного положения дел в рабовладельческих штатах служит дополнительным доводом в пользу того, чтобы Север решительно устранил причину этого бедствия. Если Север найдет в себе мужество нанести удар по рабству сейчас, все равно должно смениться поколение, прежде чем наступит согласие; но если Север будет уклоняться и медлить, десятки поколений должны будут прожить и умереть, прежде чем Америка снова увидит нерушимый мир.

Пока идет война, контрабанда уходит прочь. Автор статьи в норфолкской газете «Дэй бук» жалуется, что из этого города в огромных количествах бегут рабы, утверждая, что они ухитряются сбежать при содействии тайных обществ в Норфолке, которые проводят свои собрания еженедельно и средь бела дня. Ни у кого не может быть сомнений в том, что эта война очищает пограничную полосу от ее черной движимости в ускоренном темпе. Почему бы не ударить смело и не обезопасить ее, предложив выплатить всем ее лояльным рабовладельцам компенсацию за их имущество? В одном страна может быть уверена: сторонники эмансипации не станут терпеть промедление гораздо дольше. Это ДОЛЖНО и БУДЕТ доведено до конца — и мы достаточно сильны, чтобы сделать это.

Тарлоу Вид быстро преуспевает и время от времени пишет из Лондона дельные вещи — как, например, в следующем отрывке:

За завтраком несколько дней назад видный член парламента, который много бывал в Америке, с воодушевлением заметил, что прежде придерживался высокого мнения о «СУДЬЕ ЛИНЧЕ», весьма благосклонно глядя на тот вид спонтанного правосудия, который известен как «суд Линча», но поскольку тот не повесил ФЛОЙДА, КОББА и ТОМПСОНА из кабинета БЬЮКЕНЕНА, он отринул эту систему и чувствует к ней отвращение.

Что сказал бы этот видный член парламента, если бы был знаком с делом парохода «Катилина», тайнами спекулятивных контрактов, снаряжением экспедиции Бернсайда и бесчисленными прочими мерзостями? Джентльмен был прав: суд Линча доказал свою неэффективность; и, если мы не ошибаемся, другой вид суда в последние месяцы отставал от него по неэффективности не так уж сильно. У наших южных врагов есть по меньшей мере одна благородная черта — они вешают своих мерзавцев.

«Non dum», «еще нет», — таковым был девиз великого короля, который, когда пришло время, потряс Европу своими победами. «Еще нет», — говорит христианин, прорывающийся сквозь испытания и искушения к миру, превосходящему всякое понимание, и к небесному венцу. «Еще нет», — говорит храбрый реформатор, пробивающийся сквозь ложь и мелочную злобу, сквозь всю низость подстерегающих врагов, прежде чем ему удастся убедить мир в своей правоте. «Еще нет», — говорит солдат, совершая свой утомительный обход, в ожидании смены и размышляя о битве и войне, которым он заложил свою жизнь и честь, а они для него — целый мир. «Еще нет», — говорит каждый великий мужчина и каждая великая женщина, вовремя берясь за любое благородное дело, которому суждено в своих результатах перерасти в вечность. Жди, жди, деятельная душа, — даже в самые бурные моменты твоей деятельности пусть твой труд будет трудом ожидания и великого терпения в жесточайших трудах. Настанет день триумфа, когда свежий ветер разгонит зной и овеет лавр на твоем челе. Такова истинная мораль следующего стихотворения:

ПАВШИЕ.

ЭДВАРДА С. РАНДА.

Дуйте нежно, о зимние ветры,

Вдоль поросших папоротником просторов,

И не кружите желтые листья, что жмутся

К печальным букам;

И мягко дышите на холмы,

Где погибли первые весенние фиалки,

Погибли, как те зарождающиеся надежды лета,

Что наши сердца лелеяли слишком нежно.

О память, не возвращай прошлое,

Чтобы переполнить нашу чашу скорби;

Мрачное сегодня подкрадывается, чтобы принести

Еще более мрачное завтра.

Могут ли заплаканные глаза и ноющие сердца

Пылать от рассказов о битве,

Или те, кто ставит на кон всё и теряет,

Ликовать среди славы и триумфа?

О, предайте их нежно покою,

Тех, кто умирает за свою страну,

Пусть сокрушенные сердца и дрожащие губы

Изливают печальную погребальную песнь вздохов.

И все же громче реквиема вознесите

Песнь ликования о том,

Что великое наследие принадлежит нам —

Умереть, чтобы спасти нацию.

Ждите в терпении и не думайте, будто еще

Погибнут Правые и Свобода,

И не думайте, будто Угнетение растопчет

Дорогое нашему сердцу наследие!

Ибо помните: драгоценные вещи

Завоевываются суровым упорством,

Пусть в борьбе наши струны сердечные рвутся,

Правое дело живет вечно.

Когда вы пишете, делайте свой почерк разборчивым. Не стремитесь слишком сильно к изяществу отделки, не делайте свои буквы «a» похожими на «u», а «o» — на «v»; пусть ваше сердце не прельщается прелестью росчерков и не поддавайтесь искушению длиннохвостых букв. Прежде всего пишите собственное имя отчетливо, — что делают далеко не многие и чего совсем не сделал джентльмен, описанный в следующем письме от любезного корреспондента:

МЭДИСОН, ШТ. ВИСКОНСИН

ДОРОГОЙ «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ»:

Обладатель сколько-нибудь значительной суммы висконсинской валюты подвержен не только периодическим убыткам вследствие побега хитроумной банкноты-«дички», но и великому недоумению по поводу того, как зовут джентльмена, подписывающего банкноты. Эти непостижимые подписи выводит РОБЕРТ МЕНЗИ и С, наш превосходный заместитель контролера банков. Его каббалистическое «R. Menzies» не слишком сильно напоминает искусно выполненный образец гравюры на меди. Первая буква «R» всегда достаточно понятна, но «Menzies» иногда читают как «Мозес», а иногда как «Маггинс», и оно вечно рискует быть переведенным как «Корь» (Meazles).

Мистер МЕНЗИЕС — шотландец, преисполненный каледонских преданий и энтузиазма. Его почерк далеко не всегда столь возвышенно неразборчив, как можно было бы судить по его художествам на банковской бумаге; но в лучшем своем проявлении он порой допускает более чем одно прочтение. Вот вам пример: зимой 1858–1859 годов мистер МЕНЗИЕС прочитал очень интересную лекцию перед литературным обществом в Прери-дю-Шьен; тема — «ПЕСЕННИКИ ШОТЛАНДИИ». Поскольку мистер М. не жил в Прери-дю-Шьен, лекция, разумеется, стала предметом предварительной переписки. На собрании общества, предшествовавшем тому, на котором читалась лекция, старейшина БРУНСОН, президент, объявил, что получил письмо от мистера МЕНЗИЕСА, в котором тот принимает приглашение выступить с лекцией перед обществом и называет темой своей лекции «ДОЛГИЕ ЗИМЫ ШОТЛАНДИИ».

Читатели, страдающие от изотермической доктрины, возможно, почерпнут некоторую пользу из чтения письма, которым мы обязаны другу, находящемуся не так уж далеко «на Западе»:

СПРИНГФИЛД, ШТ. МАССАЧУСЕТС

ДОРОГОЙ «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ»:

У меня есть друг, который, как я искренне верю, придерживался бы правильных взглядов и был бы патриотичным аболиционистом из лагеря противников платформы Джеффа Дэвиса, если бы он по несчастливой случайности не подцепился к одному мудреному словечку. Это слово —

ИЗОТЕРМИЧЕСКИЙ.

И это слово он носит с собой, как курица вареную картофелину — штуку слишком большую, чтобы проглотить, но приятную, чтобы поклевать. И он клюет его без конца.

«Я мог бы признать, что негры должны быть свободны, — говорит он, — но природа ведь, знаете ли, установила изотермическую линию. Она изотермически сочла, что к югу от этой линии чернокожий изотермически приспособлен изотермизировать или трудиться в соответствии с климатом в качестве рабыни... то есть раба».

«Хорошо, — ответил я. — Значит, вы признаете, что все антропологические характеристики в том виде, в каком их формирует климат, совершенно верны?»

[Ему понравилось слово «антропологические», и он согласился.]

«Опять хорошо. Ну что ж, тогда вы должны признать, что, судя по статистике, существует изотермическая линия безнравственности, или „того, что боги называют галантностью“, а чуть севернее — линия пьянства? Много ли морали в тропическом климате? Сколько умеренно пьющих людей на дюжину в Скандинавии или России?»

Мой сторонник изотермичности попытался поставить слабый блок, но потерпел неудачу. Когда он придет в себя, я вам сообщу.

ИСКРЕННЕ ВАШ.

P. S. Я готовлю серию таблиц, с помощью которых надеюсь доказать существование следующих изотермичностей:

Линия лагера.

Линия жевания табака.

Линия чтения ТАППЕРА и КОВЕНТРИ ПАТМОРА.

Линия сливочного сыра.

Линия доуфейсов.

И бельевая веревка.

Мы обязаны Р. УОЛКОTTУ следующим очерком о военной жизни:

«В ЗАТОРНИКАХ» (В ПРЕНУ)

Это был страшный бой. Посреди треска ружейной пальбы и свиста пуль, звона сабель, неземных криков раненых лошадей и диких криков людей разнесся звонкий голос лейтенанта Хью Грегори: «В ружьё! Храбрые мои мальчики, в ружьё и отомстите за смерть капитана!»

«Не так быстро, сэр, — тихо заметил офицер-мятежник, приложив руку к сабле в знак приветствия; — вы же видите, что ваши люди отступают и вы — мой пленник».

Хью увидел, что так оно и есть, и с тяжелым сердцем сдался.

«Ура полосатому флагу!» — закричал храбрый молодой солдат, пытаясь приподняться на локте, но падая обратно, обессиленный от потери крови.

«Черт побери, я тебя полосану!» — воскликнул жестокий малый, приподнимаясь в стременах и занося руку для удара по раненому.

«Смеешь бить беспомощного человека!» — закричал его командир и отбил удар таким взмахом, от которого сабля этого молодца со свистом взлетела в воздух. — «А теперь слезай и помоги ему, если можешь». Но было слишком поздно; храбрая душа улетела вместе с теми последними словами.

«Лейтенант, — сказал офицер-мятежник, которого мы будем называть капитаном Дюмарсом, — я вижу, вы ранены. Позвольте мне помочь вам сесть на эту лошадь, и один из моих сержантов проводит вас к хирургу». И он перевязал раненую руку так хорошо, как только мог, помог ему забраться на лошадь и с игривым «Au revoir» поскакал дальше.

Рана Хью причинял слишком сильную боль, а сам он был слишком слаб и утомлен, чтобы удивляться или о чем-то ясно думать; он чувствовал лишь благодарность за то, что его пленитель оказался джентльменом, и кротко подчинился руководству сержанта.

Битва закончилась — в чью пользу, для этой истории не имеет значения, — и капитан Дюмарс получил разрешение отвезти лейтенанта Грегори в дом своей матери, пока тот не оправится от ранения или не будет обменен.

Когда Хью обнаружил себя устроенным в милой маленькой комнатке с окнами, выходящими на цветник и простирающийся за ним лес, увядающий на фоне его любимого северного края, он подумал, что быть военнопленным в конце концов не так уж и страшно. Он окончательно укрепился в этом мнении, когда временами замечал проворную фигурку Энни Дюмарс, порхающую среди цветов; и, будучи по своему складу отчасти философом, решил плыть по течению.

Присутствие одного из «гессенцев» в доме миссис Дюмарс придавало ему почти такое же притяжение, какое свойственно зверинцу. Женское любопытство — это предмет, который блокада не может не пустить в Дикси, и утренних визитов Энни получала немало, равно как немало было и разнообразных методов выпытывания, призванных узнать что-нибудь о пленнике — как он выглядит, как себя ведет, во что одет и так далее.

«Наглость!» — услышал он возглас Энни, когда одна из этих сплетниц прошла через калитку после того, как подвергла ее более детальному, чем обычно, допросу. И он услышал, как изящные каблучки туфелек нетерпеливо застучали по коридору, а когда она принесла букет свежих цветов, он заметил на ее лице следы досады.

«Кажется, я тут вроде диковинного зверя?»

«Позор!» — и она отломила стебелек и выбросила его в окно с совершенно излишней яростью.

«Великолепная девушка! — подумал Хью. — Где я ее видел?»

И он обратил свои мысли назад сквозь прожитые годы, вызывая в памяти старые картины: балы с их запутанными, страстными вальсами и прогулками по балкону в мягком сиянии луны, когда сладкие губы декларировали избранные отрывки из Мура, а белые руки покачивали изящными сандаловыми веерами с властностью самых деспотичных скипетров; поездки на санях с их диким, буйным весельем в такт веселому звону бубенцов, завершавшиеся неизбежным опрокидыванием; выпускные экзамены в семинарии, когда цветущие девушки во всем пышноцветении оранжерейного воспитания устраивают короткое, но блестящее представление перед тем, как удалиться в сферу домашнего очага — о да...

«Мисс Дюмарс, разве вы не учились в институте —— в прошлом году?»

«Да».

«Тогда вы знаете мою кузину — Дженни Грегори?»

«О да, конечно: — а вы ее кузен. Какая же я тупица, что не вспомнила об этом».

И она рассказала ему, что «Дженни» — ее самая близкая подруга, и как в доверительной близости они пересказали друг другу всё о нем, и показывала ей его фотографию, и... словом, Хью и Энни начали чувствовать себя гораздо ближе друг к другу.

Несколько дней спустя Хью сидел у открытого окна и слушал, как Энни читает статьи из добропорядочной и правдивой газеты «Ричмонд инкуайрер». Обеспокоенный услышанным, не зная, правда это или нет, он умолял ее прекратить истязать его. Она отложила газету с выразительным «Я этому не верю!», которое не могло не привлечь его внимания, и он удивленно поднял глаза.

«Я должна сказать вам, мистер Грегори, — с меня довольно истязаний этой вынужденной секретностью, — я мятежница!»

«Это имя, под которым мы вас знаем», — улыбнувшись, ответил он.

«Но я мятежная мятежница. Да, — добавила она, поднимаясь, — я всем сердцем ненавижу этот мерзкий, бессмысленный мятеж. Я ненавижу самые имена его лидеров. И все же я вынуждена ходить с ложью на устах и разыгрывать ложь, пока не возненавижу себя пуще всего остального! Я немного утешила себя тем, что сделала флаг и поклоняюсь ему втайне. Я пойду за ним и покажу его вам».

«Этот, — продолжала она, возвращаясь с миниатюрным образцом дорогого старого флага, — настоящий флаг, эмблему реальной живущей нации, приходится держать спрятанным, его славный блеск увядает в темноте, в то время как этот, — указав на развевающиеся на ветру „звезды и полосы“ [звезды и черточки конфедератов], — это жалкое убожество нагло выставляется напоказ перед нашими глазами, и в нем нет ничего оригинального или наводящего на размышления, кроме его украденных цветов, напоминающих нам о финансовых операциях Флойда! О, если бы надежда могла стать пророчеством — если бы жизнь, являющаяся непрестанной молитвой об успехе федерального оружия, могла помочь, — не прошло бы и много времени, как это яркое знамя затрепетало бы в триумфе над всей землей, и его звездные складки сияли бы чистым, более славным светом, чем прежде!»

И когда она стояла там с поднятыми, как в безмолвной молитве, глазами и страстно целовала шелковые складки флага, Хью пожелал быть не кем иным, как американским флагом.

Время шло, и пленника должны были обменять на офицера-мятежника равного ранга. Капитан Дюмарс принес ему эту весть и был удивлен кажущимся безразличием, с которым тот ее принял.

«Вы не выглядите особенно воодушевленным перспективой снова оказаться среди янки».

«Я жажду снова взять в руки меч; но мое пребывание здесь было далеко не неприятным. Вы, капитан, так много отсутствовали, что я не имел возможности поблагодарить вас за то, что вы сделали мое заключение столь приятным. Я теряюсь в догадках, почему вы проявили такое расположение именно ко мне».

«Вот в чем причина, — ответил капитан, коснувшись пальцем броши, которую Хью всегда носил на своем мундире, и одновременно расстегивая собственный; — вы видите, что я ношу такую же».

Это была простая драгоценность, украшенная лишь несколькими греческими буквами, но она служила эмблемой одного из тех студенческих союзов, в которых секретность и таинственность придают особый шарм узам братства. И именно эти узы братства, более прочные, чем узы масонства, потому что более эксклюзивные, сделали плен Хью приятным и принесли ему счастье в любви верной среди неверных, преданной среди многих предателей. Ибо читатель, конечно же, догадался — поскольку поэтическая справедливость требует этого, — что Хью безумно влюбился в Энни, а Энни — в Хью. То, как он поведал эту нежную историю и как она ответила ему — с положенным ли количеством румянцев и вздохов или нет, — не ваше дело, читатель, и не мое; так что не задавайте мне лишних вопросов.

Наступил вечер накануне отъезда Хью. Они, Энни и Хью, сидели на маленьком крыльце, молчаливые и печальные, наблюдая, как тени медленно ползут вверх по склону горы к ее озарченной солнцем вершине, словно мрачный саван печали, укутывающий яркую надежду.

«И завтра вы свободны».

«Нет, Энни, не свободен. Мой меч будет свободен, но мое сердце по-прежнему останется здесь, в плену. Но когда война закончится и старый флаг будет возвращен...»

«Тогда, — и здесь ее глаза наполнились лучезарным светом пророческой надежды, — я буду вашим пленником».

И Хью по-прежнему сражается за дорогой старый флаг; и Энни по-прежнему молится за него и ждет сладкого плена.

Много столь же прекрасных романов, читатель, разыгрывалось до этого во время войны. О, если бы всякий плен был столь же приятен!

«Я не хотел бы жить вечно», [I would not live alway] — говорится в гимне, и это чувство, как и всякая великая истина, выражалось в тысячах форм. Одним из самых прекрасных примеров, с которыми нам доводилось сталкиваться, является следующее стихотворение:

ГОРОД ЖИВЫХ.

В давно ушедшую эпоху, чью пеструю историю

Ничто не запечатлело в наши дни,

Так давно угасли ее скорбь и слава —

Процветал вдали,

В широких пределах несравненной красоты,

Прекрасный и просторный город,

Где жители жили в мире и радости

И никто никогда не умирал.

Болезнь, боль и смерть — эти суровые мародеры,

Что уродуют прекрасный лик нашего мира,

Никогда не посягали на приятные пределы

Той светлой обители.

Ни страх разлуки, ни ужас смерти

Никогда не могли проникнуть туда —

Никакой траур по утерянным, никакой мучительный крик

Не омрачил ни единого лица.

За городскими стенами смерть царствовала по-прежнему,

И могилы возникали бок о бок —

Внутри же жители смеялись над его потугами,

И никто никогда не умирал.

О, счастливейшее из всех излюбленных мест земли!

О, блаженство обитать там —

Жить в сладком свете любящих лиц

И не бояться могилы между ними!

Не чувствовать смертной сырости, холодеющей все сильнее,

Оспаривающей теплую правду жизни —

Жить дальше, не становясь ни одиночественнее, ни старее,

Сияя бессмертной юностью!

И, спеша из самых отдаленных уголков мира,

Поток паломников устремлялся

Через широкие равнины и могучие воды,

Чтобы найти ту благословенную обитель,

Куда смерть никогда не придет, чтобы разлучить

Их с отдельно стоящими любимыми —

Где они могли трудиться, желать и жить вечно,

Не переставая соприкасаться сердцами.

И так они жили в счастье и удовольствии,

И росли в силе и гордости,

И совершали великие дела, и копили сокровища,

И никто никогда не умирал.

И пролетели многие годы, видя их борющимися

С неутихающим дыханием,

И другие годы все так же заставали и оставляли их живущими,

И не давали никакой надежды на смерть.

И все же послушай, несчастная душа, которой сочувствуют ангелы,

Алчущая такого блага, —

Заметь, как жители чудного города

Устали от своего блаженства.

Один за другим те, кто скрывал

Боль долгого жизненного рабства,

Покидали свои приятные места и украдкой выходили

За городскую стену,

Алча с жаждой, не терпящей больше возражений,

Так долго остававшейся непересеченной,

Благословенной возможности умереть —

Того сокровища, что они утратили.

Ежедневно поток ищущих покоя смертных

Разрастался до более широкого течения,

Пока внутри городских врат никого не осталось,

И снаружи зазеленели могилы.

Стоит ли оно того, чтобы иметь или дарить,

Это благо бесконечного дыхания?

О, от усталости, приносимой жизнью,

Нет иного лекарства, кроме смерти!

Наша участь действительно заслуживала бы жалости,

Если бы в этом сладком покое было отказано;

И немногие, думается мне, захотели бы отыскать город,

Где никто никогда не умирал!

Помнит ли читатель рассказ ДЕАНА СВИФТА о бессмертных струдльбругах и их непрекращающихся страданиях — это, кажется, в Городе Лапуте. Их жизнь протекала так, словно в подобном городе. О, смерть! В конце концов, это всего лишь рождение в иной форме. И переходя к смешному, мы вспоминаем...

Эпитафию на кладбище в Дедеме.

Я уплатил долг, который должен уплатить каждый,

Хотя он казался мне ужасным,

На страшных скалах, куда обрушивались волны

И летели разбитые здания.

Жестокая Смерть победила меня;

Победа эта невелика,

Ибо я восстану и буду жить снова —

И падет сама Смерть.

Мало кто из тех, кто «читает газеты», время от времени не сталкивался с причудливыми переживаниями ТОЛСТОГО СОТРУДНИКА [THE FAT CONTRIBUTOR] — джентльмена, который на страницах «Буффало репабликан», а в последнее время и на страницах острой на язык «Кливленд плейн дилер» часто выражал желание, чтобы его слишком, слишком плотная плоть растаяла. Мы с радостью приветствуем его на наших страницах в следующем оригинальном очерке:

«ТОЛСТЫЙ СОТРУДНИК» В РОЛИ ГИМНАСТА.

«Но я, не созданный для шуток бойких...»

РИЧАРД III.

Говорит кардинал в пьесе: «В ярком лексиконе юности нет такого слова — неудача». Не останавливаясь на обсуждении надежности лексикона, столь небрежно опускающего слова, должен сказать, что в словаре толстяков, претендующих на занятие гимнастикой, это слово присутствует недвусмысленно. У меня были сомнения, но друзья меня переубедили. Они говорили, что гимнастика разовьет мышечную силу и позволит мне удерживать плоть в случае, если она попытается сбежать. В качестве дополнительного стимула они добавляли, что зрелище человека весом почти в триста фунтов, выполняющего упражнения на горизонтальной лестнице, карабкающегося по канату без помощи ног перебирая руками или удерживающего свой вес на мизинце, станет «грандиозным зрелищем». Я спросил их, как мне добиться этой цели. «Практикой», — был ответ; «практика ведет к совершенству». Она и привела — сделала из меня полного дурака, в чем вы скоро убедитесь.

У меня никогда не было особой тяги к подвигам, требующим физических усилий, за исключением поднятия тяжестей — поднятия зубами. Количество говядины, свинины, баранины и овощей, поднятых мной таким образом, огромно. Послушав лекцию доктора УИНШИПА, я потренировался поднимать бочку с мукой, в которой сидел человек, и в конце концов преуспел в том, чтобы удерживать ее на вытянутых руках. [Между прочим, могу заметить, что в бочке не было дна].

Возвращаясь к нашему делу (а дело в руках дороже двух в кустах): меня соблазнили купить абонемент в гимнастический зал, и однажды пополудни я отправился в это заведение. Несколько человек занимались самыми разными упражнениями, и я снял пальто, готовясь «включиться в процесс». Когда я наклонился, чтобы поправить туфли, я услышал позади себя быстрые шаги, и в следующее мгновение чьи-то руки и мужская голова рухнули прямо мне на спину, пятки хлопнули друг о друга в воздухе, и с кувырком гимнаст опустился на пол в нескольких футах впереди меня. Я принял оскорбленную вертикальную позу, когда этот малый повернулся с искусно разыгранным изумлением и пробормотал извинение. Согнувшись в три погибели, как я стоял, он принял меня за обитый мягким «деревянный конь», бывший частью спортивного инвентаря.

Желая время от времени взвешиваться, дабы заметить влияние гимнастики на мою тоннаж, я спросил человека, отдыхавшего после чудовищных усилий оторвать себе руки на тренажере для подъема тяжестей, есть ли поблизости весы. Он окинул меня взглядом — выглядел озадаченным — и наконец неуверенно ответил: «Д-да, думаю, мы сможем это устроить». Он провел меня к окну, выходящему на Огайо-канал. «Видите это здание?» — сказал он, указывая на низкое строение на бечевой стороне, частично простирающееся над каналом. Я дал понять, что упомянутое сооружение произвело отчетливое впечатление на мои зрительные нервы, и поинтересовался его назначением. «Шлюз для взвешивания! — завопил он. — Идите и взвесьтесь!»

«Идите к черту!» — взревел я, разъяренный тем, что над мной так подшутили; но мой сердитый и кощунственный ответ затерялся в раскатах смеха собравшихся атлетов.

Естественное отвращение к шуткам, практическим или иным, — черта моего народа; она передается в семье по наследству, как деревянные ноги. Я немедленно разыскал главного гимнаста и рассказал, как меня представили его возвышенному заведению. Я заявил, что пришел туда вовсе не для того, чтобы один делал из меня лошадь, а другой — осла. Он дал честное слово, что подобное больше не повторится, и я успокоился.

Сначала я попытался освоить параллельные брусья, но они явно не предназначались для людей моей ширины. Мои руки ослабли, и я застрял между брусьями столь прочно, что ради моего освобождения пришлось распилить один из них. Какой-то шутник назвал это достижение беспрецедентным.

Следующей мое внимание привлекла горизонтальная перекладина. Я видел, как другие висят вниз головой, удерживаясь только ногами, и этот трюк казался совсем простым в исполнении. Мне удалось зависнуть указанным способом, но... revocare gradum [вернуться назад] — когда я попытался вернуть руки на перекладину, ничего не вышло. Меня тут же прошиб пот от страха; ноги ослабели; в глазах поплыло от прилива крови; как бы я ни вертелся и ни извивался, я не мог дотянуться до перекладины даже кончиком пальца. Моя голова находилась в четырех-пяти футах от земли, так что падение грозило сломать мне шею, и когда мои безумные попытки ухватиться за перекладину руками провалились, я завопил от полного отчаяния. Люди сбежались мне на помощь. Они сгребли в кучу дубовую кору, которой был усыпан пол, прямо подо мной, чтобы максимально смягчить падение, и, разжав хватку на перекладине, я рухнул грудой, свернувшись калачиком, словно гигантская гусеница, и нырнул головой и плечами в дубовую кору, где чуть не задохнулся, прежде чем меня извлекли. Это был ужасный испуг, но я отделался несколькими синяками.

Моя короткая карьера гимнаста завершилась «номером с лестницей». Я чувствовал себя неспособным подтянуться по лестнице (которая была слегка наклонена от вертикали), как видел это у других, но был уверен, что, оказавшись наверху, смогу опуститься вниз. Под крышей была сооружена система блоков, с помощью которой меня подняли на верхушку лестницы, примерно в тридцати футах от земли, где, крепко ухватившись руками за перекладину, блоки отцепили от моего поясного ремня, и я начал спуск. Это было очень тяжело для рук, и я захотел отдохнуть, поставив ноги на перекладину, но мое выпирающее брюхо не позволяло этого сделать. Когда я благополучно преодолел примерно половину пути, одна перекладина внезапно треснула под необычным весом. Я помню, как судорожно вцепился в следующую, которая сломалась так же, как и предыдущая; затем последовало ощущение падения, сменившееся столкновением, словно между двумя экспрессами на полном ходу, и я потерял сознание. Когда я пришел в себя, я лежал в собственной постели, а четверо хирургов пытались вправить мне сломанную ногу с помощью корчевателя пней. Гимнастика — это немного не мое.

ТОЛСТЫЙ СОТРУДНИК.

В отличие от БРАММЕЛЯ, мы знаем, кто наш толстый друг, и будем рады увидеть его снова.

«Тэлбот» из Вашингтона, один из тех, кто ведет многочисленные правительственные хроники, делится с нами следующим из своего репертуара:

Вскоре после инаугурации президента Линкольна, в период наибольшего наплыва просителей должностей, соискатель места клерка в одном из министерств получил извещение явиться перед «экзаменационной комиссией» для проверки квалификации. В назначенное время он явился и объявил, что «готов». Упомянутая «комиссия», вообразив, что перед ними решительный «тюфяк», решила немного «позабавиться» за счет бедняги. Задав ему множество вопросов, ни один из которых абсолютно не относился к обязанностям, которые ему предстояло выполнять, у него поинтересовались, как бы он определил количество квадратных футов, занимаемых зданием Патентного ведомства. Этот вопрос пробудил в нем подозрения, что «тут что-то нечисто», и с готовностью и убедительностью, которые на корню пресекли надежды его дознавателей, он ответил: «Ну, джентльмены, я нанял бы опытного землемера».

Тот же корреспондент сообщает нам, что:

В одном из сельских городков Иллинойса несколько лет назад жил весьма эксцентричный персонаж по имени «ДИККИ БУЛАРД», чьи оригинальные изречения доставляли немало веселья его соседям.

У Дикки были свои невзгоды, самой печальной из которых стала потеря единственного сына. Вскоре после этого события, говоря о нем с друзьями, он разразился следующим патетическим выражением чувств:

«Я бы лучше потерял свою лучшую корову да еще десять долларов в придачу, чем этого мальчишку. Будь это девчонка, было бы не так обидно; но это был единственный пацан, что у меня был».

По другому поводу, говоря о смерти своей бабушки, которая получила смертельную травму от удара любимого барана, Дикки излил свои чувства следующим образом:

«Я никогда в жизни не чувствовал себя так скверно, как когда умерла бабушка. Она стала такой старой, и мы держали ее так долго, что нам хотелось посмотреть, как долго мы сможем ее продержать».

Именно «поворот мелодии» придает остроту знаменитой легенде об «Арканзасском путешественнике» — легенде, которая вкратце сводится к тому, что некий скрипач из «Рэкенсака», который никак не мог выучить больше первой половины определенной мелодии, однажды наотрез отказал в любом гостеприимстве уставшему путнику, с клятвами заявляя, что в его доме нет ни мяса, ни виски, ни постели, ни сена. Но когда незнакомец обучил его «остатку» мелодии — «повороту», как он его назвал, — он тут же осыпал своего музыкального гостя всевозможными яствами и любезностями. И именно «поворот мелодии» в следующем стихотворении, от нежного перезвона гитары до резких нот «ударного пергамента», придает ему особую прелесть.

Гитара и барабан.

Р. Уолкотта, рота B, Десятый иллинойский полк

Приближается вечер, и дневной свет

угасает в золотом великолепии;

и звезды смотрят сквозь сумерки

мягкими и нежными глазами.

Я сижу один в полумраке

и лениво пускаю колечки дыма из сигары,

наблюдая за тем, как вьются синие клубы,

и перебираю струны старой гитары:

старой, побитой, в пыли,—

ветерана, покрытого шрамами;

но для меня это драгоценнейшее из сокровищ,

самая милая сердцу гитара.

Ибо в ней живет кроткий дух,

что говорит сквозь дрожащие струны

и в отзвук моему перебору

поет чудесную мелодию.

Пока я мягко веду ритм,

дух тихо нашёптывает

песню об ушедших радостях,

сон о давних временах.

И, словно странный волшебник,

он рисует на усыпанном звездами небе

картины из записей памяти,

картины ушедших дней.

И когда волны музыки

плывут по вечернему воздуху,

до меня доносится видение

девушки с золотыми волосами.

Она ласково обращает ко мне

свои лучистые, фиалковые глаза,

и мое сердце со страстным томлением

стремится навстречу ей.

Она подходит ближе и ближе

по мановению волшебной палочки духа,

и я чувствую легкое прикосновение

ее теплой белой руки к моему челу —

Тр-р-р-рум-ти-тум-тум, тр-р-р-рум-ти-тум-тум!

Это предупреждающий голос рокочущего барабана.

Сквозь пробужденный ночной воздух доносятся

суровый приказ и деловитый гул

поспешных приготовлений.

Сейчас не время для праздного перебора

легких гитар: в этом громком барабанном бое

скрыт устрашающий смысл; наступает час,

который для некоторых из нас станет подведением итогов

всей жизненной подготовки.

Быстрее, быстрее, ребята: в строй! в строй!

Настал час, когда мы начинаем

борьбу с этим чудовищным грехом.

Вперед к победе! — или чтобы стяжать

мученичество патриота!

Хватит тратить время на пустые споры;

теперь мы уповаем на наши сверкающие мечи;

ибо для подлых орщан гнусного мятежа

настал страшный час.

Клянитесь всем, что вы любите под небесами;

миром заветных воспоминаний;

вашими надеждами на грядущие годы;

нежным светом глаз ваших любимых;

теплыми белыми руками, которые вы так высоко цените;

прощальными слезами ваших матерей —

клянитесь сокрушить это ужасное зло!

Что с того, что вы падете в пылу битвы

и бархатные листья дерна покраснеют

от алого прилива вашей молодой жизни?

Ангелы смотрят вниз с жалостливой любовью,

и ваша история будет записана в небесной книге:

«Он пал за честь своей родины».

Нежные струны легкой гитары,

пробуждающие мягкие отзвуки в струнах памяти

и нежные мечты о доме —

шум, пышность и блеск войны;

яростная атака и скрещивающиеся мечи;

песня рокочущего барабана.

Сколько юных сердец в эти последние дни отвернулось от нежных звуков праздной гитары к мужественным, резким ритмам барабанной жизни! Эта наша война пойдет на пользу; и немало храбрецов в последующие годы оглянутся на нее как на школу, в которой они впервые научились быть поистине практичными и здравомыслящими МУЖЧИНАМИ.

Мы обязаны нашему склонному к сплетням и всегда желанному нью-хейвенскому другу следующим анекдотом об одном из тех людей, которые, облеченные малой толикой власти, «ходят арестовывать людей»:

Наша деревня считается одной из самых приятных в стране; наши парни полны жизни и энергии, а наши должностные лица — люди решительные и упорные, которые осознают свою значимость. В подтверждение этих утверждений я предлагаю следующее описание случая, произошедшего несколько лет назад.

ДИК БАРНЕС был кузнецом и человеком довольно известным в те дни, а из-за выдающейся заметности его верхних передних зубов деревенские мальчишки дали ему странное прозвище «Туши» (Клык). Два или три года подряд его избирали констеблем, и обязанности этой великой государственной должности, казалось, требовали от него пренебрегать своими законными личными делами, так что говорили, будто самое безопасное место для него, где он мог бы спрятаться — самое маловероятное место, где его стали бы искать, — это за собственной наковальней. Подобно многим другим, «облеченным малой толикой власти», он проявлял излишнюю нескромность, демонстрируя свою значимость.

Мальчишки тогда, как и теперь, любили кататься на коньках, и недалеко от центра деревни был большой пруд, на котором они прекрасно проводили время по лунным вечерам, особенно по воскресным вечерам, и, как следствие, поскольку в забавах участвовало множество мальчишек, они вели себя довольно шумно.

В один из воскресных вечеров, когда лед был очень гладким и мальчишки вовсю веселились, БАРНЕС появился на льду и приказал им убираться во властном тоне и с властными восклицаниями. Мальчишкам не понравилось такое вмешательство в их игры, и они не видели справедливости в его требованиях. «Это старый Туши», — говорит один, и крик «Туши», «Туши» вскоре пронесся среди толпы конькобежцев, пока БАРНЕС не начал думать, что это личное оскорбление, и не решил поймать кого-нибудь из них и сделать из него пример. Лед был «скользким», как они выражались, и так как все они были на коньках, кроме «Туши», они вели себя по отношению к нему довольно дерзко — обстоятельство не такое уж редкое, — и хотя они старались держаться подальше от греха, они держались достаточно близко к нему, чтобы досаждать ему. Обнаружив, что все попытки поймать кого-либо из них безуспешны при том преимуществе, которое у них было, — ведь «нечестивые стоят на скользких местах», — он объявил о своем намерении непременно поймать кого-нибудь и двинулся к берегу.

Мальчики обычно быстрее делают выводы, чем люди постарше, и один из них предположил, что он отправился за своими коньками. «Отлично! Теперь мы позабавимся, ребята», — говорит Фил Кларк, который хорошо катался на коньках и к тому же был отличным заводилой в проделках. «Следуйте за мной и делайте то, что я вам скажу, и я не думаю, что старый „Туши“ погонится за нами далеко». По общему согласию он повел их к сухому песчаному берегу, и те, у кого они были, наполнили свои носовые платки, а те, кто не мог похвастаться таким излишеством, наполнили песком свои кепки. «Теперь, — говорит Фил, — когда он вернется, а это произойдет скоро, мы выстроимся в ряд и подождем, пока он наденет коньки, после чего он бросится в погоню за кем-нибудь из нас. Если он подберется близко к кому-нибудь из нас, пусть кто-нибудь крикнет „Браво“, и каждый мальчик пусть высыплет свой песок, а если он кого-то поймает, мы все набросимся на него».

«Туши» вскоре появился, быстро пристегнул коньки к ногам и, несколько раз топнув по льду, чтобы убедиться, что они закреплены как надо, сделал несколько скользящих движений и направился к мальчикам. Луна светила «ярче дня», и движения старого Туши были видны совершенно отчетливо. Пруд был огромным и предоставлял прекрасную возможность для испытания скорости, и хотя многие мальчики хорошо катались на коньках, «Туши» упорно решил поймать одного из них и устремился за тем, кто был ближе всех. Это был «Фил», который был главным вдохновителем забавы, и когда «Туши» приближался с почти полной уверенностью поймать его, он изящно отъезжал в сторону и давал тому проехать мимо. Он уже почти догнал группу мальчишек помладше, которые двигались на полной скорости, когда «Фил» выкрикнул слово «Браво». В мгновение ока содержимое носовых платков и кепок оказалось на блестящем льду, а мальчики продолжили свой стремительный полет. «Туши», воодушевленный перспективой поймать хотя бы одного из сорванцов, увеличил скорость более широкими шагами и уже собирался схватить одного из них, как вдруг искры из-под его стальных лезвий, внезапная остановка ног и движение туловища вперед убедили его, что он пойман. Импульс, приобретенный за последние несколько толчков по гладкому льду, и внезапное препятствие в виде песка заставили его скользить стремглав во весь рост на много ярдов к проруби — одному из тех опасных мест на внезапно замерзших прудах, — и вскоре вокруг него начал трещать лед. Вода в пруду была неглубокой, но лед продолжал ломаться от его попыток выбраться. Он понял, что мальчишки успешно заманили его в ловушку, и они согласились помочь ему выбраться только тогда, когда он пообещал больше не вмешиваться в их игры. Он сдержал свое слово, и с тех пор мальчишки, затевая какую-нибудь особую игру на льду, использовали его прозвище в качестве присказки.

ДЖЕЙ Г. БИ.

«Соль, — согласно МОРЕЗИНУСУ, — священна для подземных божеств», — по каковой причине, полагаем мы, те, кто сидел «ниже соли» на банкетах Средневековья, всегда были «бедными чертями». Аттическая соль всегда считается более едкой, когда в ней есть налет дьявольского и едкого — и поэтому сама едкая щелочь известна как lapis infernalis. «Бедный мистер Н——», — сказала сельская матрона о недавно усопшем соседе, который был слишком бережлив: «он всегда сберегал свою соль и терял свое свиное мясо». «Да, — ответил друг, — и теперь соль лишилась своего Спасителя». Читатель, несомненно, слышал о живой молодой леди по имени Сара, которую друзья перекрестили в Сал Волатиль. Кстати — друг из Нью-Хейвена пишет нам, что —

Мой приятель, доктор Б., — тот еще шутник. На одной из вечеринок вскоре после получения диплома молодые девушки очень хотели испытать его познания в медицине. «Доктор, — вопрошала одна из прелестниц, — что вылечит человека, которого повесили?» «Соль — лучшее средство, какое мне известно», — с величайшей торжественностью ответил измученный доктор.

Согласно современнику — Boston Herald, — лучших христиан можно узнать по тому, что мостовые перед их домами очищены от льда и снега. Это напоминает нам один спиритический анекдот. Усопшего друга вызвали через медиума и спросили, где он провел первый месяц после своей кончины, на что он отстучал:

«В чистилище».

«Вам там показалось неприятно?»

«Не очень. При жизни я всегда расчищал свои мостовые зимою, и весь сбросанный лопатой лед и снег вернулись ко мне в виде апельсинового мороженого, римского пунша, ванильного и фисташкового кремов, замороженных фруктов, кобблеров, джулепов и смашей».

Кто-то упоминал в рассказе об арктическом путешествии о музыкальных вибрациях льда. В этом предмете определенно есть музыка. «Осторожно, — сказала бостонская девушка своему спутнику, когда они несколько дней назад лавировали по предательски скользкой мостовой нашего города; — тут либо диез (смотри в оба), либо бемоль (тяжело придется)».

Кто-то однажды написал книгу о визитных карточках. Существует огромное разнообразие этого предмета; один английский посол однажды оклеил все свои комнаты теми карточками, которыми его удостоил китайский мандарин. МИКЕЛАНДЖЕЛО оставил прямую линию в качестве визитной карточки, и его узнали по ней. Наш друг Х—— как-то раз раздал чистые картонные карточки в Филадельфии, и все сказали: «Ого, Х—— здесь побывал!» Не так давно жившая в Нью-Йорке дама спросила своего семилетнего ГЕОРГИ, где он был.

«Ходил в гости».

«Ты оставил свою карточку?»

«Нет; у меня ее не было, поэтому я оставил шарик!»

Мысль ГЕОРГИ заключалась в том, что карточки — это игрушки. И cartes de visite — это поистине самые популярные в наши дни игрушки для детей старшего возраста. Куда ни кинь взгляд, альбомы везде рассматривают; более того, у некоторых коллекционеров один или два альбома отведены исключительно детям, или офицерам, или литераторам, или молодым дамам. Однако следующий анекдот повествует, как мы полагаем, о «совершенно новом стиле» визитной карточки: —

Мадам Х. была занята на днях утром. Мисс Фанни З. «просто заглянула к ней» en amie, без визитных карточек.

Лакей передал ее имя мадам Х. Тем временем мисс Фанни, прогуливаясь по гостиным, заметила пыль на нижней полке этажерки и потому изящно вывела буквы

Грязь

на ней и вокруг нее. Входит лакей и выражает сожаление по поводу того, что мадам Х. настолько занята, что ее невозможно принять. Мисс Фанни летит домой.

Вечером она встречает мадам Х., которая «просто очарована» встречей с ней. «Ах, дорогая Фанни, я так рада вас видеть; лакей забыл ваше имя сегодня утром, но я была в восторге от вашей находчивости. Поверите ли, первое, что я увидела, войдя в гостиную, была ваша карточка на этажерке!»

Наугатская железная дорога, по словам друга «КОНТИНЕНТАЛЯ»,

проходит во многих местах по пересеченной местности, и тамошние скалы имеют дурную привычку скатываться на пути, когда им надоедает лежать на месте. Поэтому компания нанимает дозорных, которые обходят опасный участок перед проходом утреннего поезда. Один из них, по имени Пэт К., во время обхода встретил Денниса, чью руку он в последний раз пожал на «Зеленом острове». После взаимных расспросов и поздравлений Деннис говорит: «Что поделываешь в наши дни, Пэт?» — «О, я приставлен к этой железнодорожной компании. Я поднимаюсь вверх по дороге мили на четыре каждое утро, чтобы проверить, нет ли камней на путях». — «А если они есть?» — «Ну, останавливаю поезда, конечно». — «Черт побери, — сказал Деннис, — какого дьявола в этом толку — разве камни сами их не остановят?»

Ирландское представление о встрече, судя по всему, своеобразное и, как правило, немиролюбивое. «Что ты тут делаешь, Пэт?» — поинтересовался один из уроженцев Зеленого острова, заставший друга однажды утром в уединенном месте. «Ей-богу, Деннис, я жду тут встречи с джентльменом». — «Ждешь друга, говоришь? Но где же тогда твая дубинка?» Это было поистине недоразумение, и именно из того рода, который, как жаловался один благожелательный священник, активно занимавшийся внутренней миссионерской работой, был одним из постоянных источников его частых огорчений. «Послушайте, — заметил он, — не далее как вчера утром я услышал о бедной умирающей девушке возле Файв-Пойнтс и отправился оказать ей такое утешение, какое было в моих силах. Я встретил дерзкую девицу, выходившую из комнаты, которая на мой вопрос о больной по имени ответила: „Бесполезно; вы опоздали, старина, — она отдала мне свой кошелек и все свои вещи“».

Один друг обратил наше внимание на следующую выдержку из рекламного объявления в нью-йоркской вечерней газете и попросил дать объяснение: —

КОСОГЛАЗИЕ В САМОЙ ТЯЖЕЛОЙ ФОРМЕ ИЗЛЕЧИВАЕТСЯ ЗА ОДНУ МИНУТУ. ЧИТАЙТЕ!

НЬЮАРК, 14 августа 1861 г.

Дорогой доктор: Пишу вам, чтобы выразить благодарность за то огромное изменение в моей внешности, которого вы добились своей операцией на моем глазу. У меня было косоглазие с самого рождения, и менее чем за одну минуту, с ОЧЕНЬ МАЛОЙ БОЛЬЮ, вы сделали мои глаза совершенно ровными и естественными. Проконсультировавшись в Европе с величайшими сурдологами, я поэтому могу засвидетельствовать, что ваша система восстановления слуха у глухих является в то же время научной, безопасной и надежной; и я с уверенностью рекомендую всем глухим довериться вашей заботе.

У.Т.

Вот крепкий орешек. Вылечив косоглазие за одну минуту, мистер Т. может поэтому засвидетельствовать, что система, позволившая ему видеть, — это именно то, что нужно, чтобы позволить глухим слышать! Но мгновение раздумий убедило нас в истинном положении дел. Есть старая немецкая песня, которая в переводе гласит:

«Я доктор Железное-пиво,

Тот, кто заставляет слепых слышать,

Тот, кто заставляет глухих видеть: —

Приходите ко мне со своими недугами».

Очевидно, среди нас появился Доктор Железное-пиво. «Он все еще жив» и позволяет людям превзойти ясновидящих, читающих пальцами, позволяя своим пациентам изучать газеты с помощью их органов слуха.

Уолтер заслуживает нашей благодарности за следующее эстетическое послание: —

ДОРОГОЙ «КОНТИНЕНТАЛЬ»:

Знаете ли вы великолепную картину «Юдифь и Олоферн» кисти АЛЛОРИ? Разумеется. Но известна ли вам легенда?

Художник АЛЛОРИ был благословлен и проклят любовницей, одной из прекраснейших женщин в эпоху красоты. Он любил ее, а она мучила его, пока в конце концов, чтобы выразить свои страдания, он не изобразил la belle dame sans mercy в образе Юдифи, держащей за волосы его собственную обезглавленную голову.

«Она оказалась ему по меньшей мере под стать», — заметила одна молодая леди, которая — между нами говоря — по моему мнению, красивее «Юдифи».

«Да, — был ответ, — гравюра доказывает, что она его опередила (обезглавила)». (Игра слов: a-head — впереди / без головы).

Конечно, это было чертовски (олоферновски) скверно. Как-то раз я слышал шутку поудачнее на ту же тему библейского обезглавливания. Где впервые упоминается кентавр? Голова Иоанна на блюде. Почтовая марка на счете вашего адвоката — особенно моего — изображает то же самое, с той лишь разницей, что вместо Иоанна там генерал Вашингтон. Рэйри приручил Крейсера — интересно, смог ли он сделать что-нибудь в плане «усмирения» этой моей юридической «рабочей лошадки» (charger — блюдо / скакун).

Искренне ваш,

УОЛТЕР

Многое было написано об устрицах. Было время, когда Англия ничего больше не отправляла за границу. «Бедные бритты — они хоть на что-то годятся, — говорит САЛЛЮСТИЙ в „Последних днях Помпеи“; — они производят устриц». В наши дни они не экспортируют устриц, но взамен дают нам вдоволь перцового соуса. Но к делу, — то есть к поэме, за которую мы благодарны филадельфийскому автору: —

Устрицы!

Он стоял перед устрицами. Рядом с ним лежала

дюжина сырых на полураковинах: он

с вилкой наготове был готов поглотить их всех,

когда к нему подошел почтенный седобородый муж.

Указав указательным пальцем на местных устриц,

он медленно заговорил мерным и низким голосом: —

«Они те же самые, ТЕ ЖЕ САМЫЕ! Я ел их

в Лондоне — мелких и с медным привкусом; в Остенде —

чуть лучше; и на Кондотти,

да, в „Лепре“ — это закусочная,

куда хаживают говорящие на разных языках художники

великого имперского Рима. В Байях: также

я отведывал тот прекрасный вид, что описан МАРЦИАЛОМ,

называющим их ушами Венеры, — там я их ел.

Также в Мемфисе — теперь я подхожу к сути:

я видел среди песчаных дюн Египта,

выставленных среди иероглифов, этих местных устриц.

(Иероглифы, знаете ли, суть внешние формы

вещей или существ, раскрывающие странные мифы,

которые обычный глаз читает заурядным образом,

но для ученых они являются прообразами истин великих.)

Итак, для вас эти устрицы — всего лишь двустворчатые;

но для меня они... Быть может, угостите дюжиной?

«Ну, угощу, старина; мне кажется, они тебе нужны!»

«Хорошо! Тогда для меня они суть иероглифы

нашего жалкого человеческого состояния; как говорит ПЛАТОН,

„Душа человека, субстанция, отличная от

тела так же, как устрица от раковины,

прилепляется к нему и оказывается в нем заточена.

Груз ее раковины тянет ее вниз и принуждает

оставаться на илистом дне. Так и

тело человека удерживает его душу в этих темных краях,

неуклонно препятствуя ей подниматься

к тем высшим высотам, где находятся обители,

более подобающие ее безмятежной и благородной природе“».

Хорошо, прямо как лекция за двадцать пять центов. Мальчик! Выкладывай вилку.

«Еще одну дюжину этому почтенному господину,

ибо я вижу, что он явно способен

проглотить души двух дюжин устриц.

Вот что значит быть философом!»

Это поистине обретение проповедей в «раковинах».

«Каламбур — это сила», по мнению кого-то, и, как и большинство сил, он печально злоупотребляется. Возьмите, к примеру, следующий образец «повествовательного каламбура»:

Читателю известно, что Байрон некогда скабрезно сострил над словом «бюллетень» (bullet-in) и гордился этим; именно гордился, заметьте. За этим следует следующее:

Несколько лет назад стояло лето, и в редакции филадельфийской вечерней газеты Evening Bulletin кто-то, как говорят французы, готовил ежедневный выпуск. Вдоль Третьей улицы тянулись толпы спекулянтов на повышение и на понижение, а также разносчиков газет, — в тиши кабинетов редакторы писали и вырезали заметки, в шахте кухонного лифта то вверх, то вниз сновали гранки, раздавался пронзительный свисток, созывавший рабочих на верхних этажах,

Внезапно в передней конторе поднялся страшный переполох.

Обезумевшая корова — яростное, невменяемое, загнанное животное, вырвавшись от пастуха, который ее вел, — дико промчалась мимо здания Ledger.

Можно было подумать, что соломенная бумага, на которой тогда печатался этот листок, могла бы побудить ее прилечь на отдых.

Не тут-то было.

Мимо газеты ФОРНИ — в те дни он владел Pennsylvanian. Те дни! — когда он был Уориком, делателем королей, и добыл Пенсильванию для Старика Бака. Горькими оказались перемены впоследствии, и горько воздавал Форни тем, кому прежде оказывал благодеяния. Корова бежала дальше.

Прямо наотмашь в редакцию вечерней газеты, которой тогда руководил АЛЕКСАНДР КАММИНГС, а ныне владеет ГИБСОН ПИКОК.

Ух! — понеслась корова. Прямо в соседнюю дверь — поверните налево, о безумная! — атака на разносчиков газет! Клянусь Санта-Марией, маленький ДАККИ сбит с ног — ха! Святой Иосиф! — зверь вырывается в переднюю контору — обращает свой лик к улице — извергает себя наружу — она исчезла.

У двери стоял филадельфийский мастер каламбуров.

Корова хлестнула его хвостом; он не обратил внимания. Его душа ощутила утренний проблеск откровения — вспышку беотийской Авроры —

Далеко-далеко над миром, о мечтатель! — в чистой стране каламбурного света, где безмолвные каламберы поднимаются в закатном море.

И он произнес:

«Я вижу, у вас тут ВЫПУЩЕНА КОРОВА (A COW LET OUT), а СЮДА ЗАПУЩЕН БЫК (a BULL LET IN HERE)!»

— Потребовалось зайти слишком далеко ради каламбура, — замечает какой-то распаленный и потеющий последователь.

Что ж — а почему бы и нет?

Разве вы никогда не слышали о священнике, который произнес целую проповедь о работорговле и подробно описал ее штаб-квартиру — королевство Абоми?

И зачем же?

Лишь затем, чтобы яростно, со злостью вбить им это в головы с таким выводом:

«Братья мои, будем молиться, чтобы эта Абоми-Нация [гнусность] была вырвана с корнем с лица земли».

То было так. Consummatum est.

Неудивительно, что мы так много слышим о страданиях и скорбях Третьего сословия — какового журналистского.

«Вино есть иногда вино, но в наши дни не очень-то часто»: какового очень часто не оказывается там, где наклеены этикетки «Heidsick» и «Rheims». «Но ведь пробка доказывает это, вы же знаете», — ибо в силу странного суеверия принято считать, что если пробка надлежащая, то и вино не хуже; теория эта разрушается откровением в следующей отнюдь не вакхической лирике:

Фальшивое шампанское.

Наполните бокал соком репы,

И дайте обмануть себя;

Лишь в туманном климате Англии

Вам не встретится такая дрянь.

С мраморной пылью и купоросом

Оно ярко заискрится и запенится,

Кто не выпьет со мной за здоровье

Шампанского домашнего изготовления?

Мы не обращаем внимания на красивую этикетку,

Что наклеена на стакан;

Это подделка — мерзкий обман,

Который дурачит многих ослов.

Пробка клейменая, и мы

Знаем, что некогда она закупоривала вино;

Они дают отельным лакеям олово

Чтобы сберечь настоящее!

Подумайте об этом, когда в следующий раз вы «пожелаете отдать стоимость последней бутылки шампанского Обществу трактатов», как выразился автор романа «Сесил Дрим».

Один из лучших исторических ответов принадлежит УИЛЬЯМУ ЛЛОЙДУ ГАРРИСОНУ, который, когда его упрекнули в непоследовательности за то, что он снял со своей газеты старый девиз: «Конституция — это союз со смертью и договор с ада», ответил, что «когда он поднимал этот девиз, у него не было и мыслей о том, что смерть или ад намерены сецессировать. Обстоятельства меняют дело, а формулировки изменяют то и другое. Рабство, как теперь выясняется, есть смерть, как утверждает каждый политолог, в то время как Юг — это то самое другое место».

Следующий отрывок принадлежит перу того, у кого «не было денег на мыло»:

ДОРОГОЙ «КОНТИНЕНТАЛЬ»:

Некоторое время назад, путешествуя по штатам Новой Англии, мне довелось потерять багаж по дороге в весьма процветающий производственный поселок. Прибыв в главный отель за несколько минут до обеда, я был провожен в свой номер, где каждый предмет мебели сверкал новизной: ковер сиял, словно праздничный фейерверк, занавески были мучительно накрахмалены, а воздух благоухал новизной.

Один предмет мебели, который я принял за кабинетное пианино или фисгармонию, при поднятии крышки оказался умывальником, полностью укомплектованным водой, полотенцами и новым бруском мыла. Заметив, что этим предметом еще никто не пользовался, а мой собственный багаж затерялся, я решил использовать его по прямому назначению.

Я начал намыливать его в руках, погружая в воду, быстро перекладывая из одной руки в другую и пуская в ход все прочие ухищрения, дабы превратить его в пену. Бесполезно; оно не пенилось, и, услышав звук гонга, возвещающий об обеде, я оставил эту затею как безнадежную.

После обеда, беседуя с хозяином отеля, я поинтересовался, понравился ли мне номер. Я ответил, что он мне весьма по душе и у меня есть лишь одна претензия: мыло в умывальнике оказалось самым твердым из всех, что я когда-либо видел, и, судя по всему, было сделано из железа.

— Ну, — с дьявольской улыбкой произнес он, — оно и есть твердое мыло, и положено ему быть таковым — это же ирония (iron-y), ведь оно из литой стали (Cast-Steel)!

Нижеследующее благотворителям полезно будет взять на заметку:

О господине Х. никогда не слыхали, чтобы он пожертвовал хоть цент на благотворительность. На днях к нему зашел христианин и стал умолять дать что-нибудь в пользу общества по раздаче супа.

— Ах-х-х! — протянул Х. — Время военное нынче. Ничего дать не могу.

— Общество по раздаче супа очень бедно и было бы признательно за малейшую сумму.

— Правда ли? — бодро отозвался Х. — Ну тогда дважды один будет два. Доброе утро.

Это, полагаем, можно назвать благотворительностью в цифрах.

Наш друг, изучающий арабский язык, снабдил нас новой порцией восточных пословиц:

«Мартышка попросила у дьяволов гостеприимства. „Юноша, — ответили они, — в доме совершенно нет съестного“».

«Ешь все, что тебе по вкусу, но одевайся так, как одеваются другие».

«Подобно иголке, что людей одевает, а сама голая».

«Того, кто делает из себя мякину, коровы сожрут».

«Дай мне шерсти сегодня, а возьми овцу завтра».

«Он умом высок, да брюхом пуст».

«Легче сломать, чем дом паука».

«Опускается как воронья лапа, а поднимается (как) копыто верблюда».

Но все они уступают в мрачной комичности последней из приведенных:

«В аду веялóв нет».

Что, как заявляет наш друг, «звучит столь же по-западному, сколь и по-восточному». Воистину, крайности сходятся.

Многие из наших изданий-обменщиков упоминали серию под названием «Среди сосен», публикуемую в настоящее время в этом журнале, как написанную ФРЕДЕРИКОМ ЛОУ ОЛМСТЕДОМ. Справедливости ради мы хотели бы заявить, что мистер ОЛМСТЕД не является автором упомянутых статей, и выразить сожаление по поводу того, что это несанкционированное заявление получило столь широкое распространение.

Во многих газетах также появилось сообщение о том, что литературные материалы «КОНТИНЕНТАЛЬНОГО ЕЖЕмесячника» идентичны материалам, публикуемым в журнале «Найкербокер». Нам излишне говорить, что это абсолютная ложь, в чем любой читатель может убедиться сам, если возьмет на себя труд сравнить оба издания. Ни одна строка никогда не появлялась в обоих журналах одновременно. «Найкербокер» печатается и издается в Нью-Йорке по адресу: Бродвей, 532, а «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ» — в Бостоне, по адресу: Тремонт-стрит, 110.

Редакция «КОНТИНЕНТАЛЬНОГО» берет на себя смелость повторить, что, поскольку главная цель журнала заключается в том, чтобы высказать взгляды, которые могут оказаться практически полезными в нынешнем кризисе, его страницы всегда будут открыты для материалов даже самого разнообразного характера, при единственном условии, чтобы они были написаны друзьями Униона. И мы особо обращаем внимание на то, что, твердо придерживаясь собственных взглядов, изложенных в редакционной статье, мы вовсе не претендуем на одобрение взглядов наших авторов, а оставляем читателю право делать собственные выводы на их счет.

Читатели окажут нам любезность, пересылая нам любые брошюры о войне — сецессионистские или за Унион, — которыми они готовы поделиться.

«Найкербокер»

НА 1862 ГОД.

В начале прошлого года, когда его нынешние владельцы приняли руководство «Найкербокером», они объявили о своем намерении не щадить сил, чтобы вернуть ему подобающее положение ведущего литературного ежемесячника Америки. Когда мятеж поднял успешную голову и его армии угрожали самому существованию Республики, было невозможно позволить журналу, чье распространение охватывало лучшие умы страны, оставаться бесчувственным или безразличным к опасностям, грозившим Униону. Соответственно, владельцы объявили, что на его страницах будут представлены убедительные материалы, посвященные великому вопросу современности — тому, как сохранить СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ АМЕРИКИ в их целостности и единстве. Насколько это обещание было выполнено, судить публике. Было бы, однако, простой манерностью игнорировать печать одобрения, которой были отмечены эти усилия. Владельцы с благодарностью признают это, и это побудило их предпринять новое начинание, о котором уже было объявлено, — издание «КОНТИНЕНТАЛЬНОГО ЕЖЕмесячника», посвященного литературе и национальной политике; в этом журнале те, кто разделяет политические взгляды, недавно изложенные в «НАЙКЕРБОКЕРЕ», найдут те же взгляды, более полно подкрепленные и отстаиваемые самыми способными и энергичными умами Америки.

«НАЙКЕРБОКЕР», продолжая твердо придерживаться дела Униона, отныне будет более страстно предан литературе и не пожалеет усилий для достижения высочайшего мастерства в тех литературных направлениях, которые он избрал своими специализациями.

Январский номер открывает его тридцатый год. При имеющейся у него предыстории кажется излишним давать какие-либо особые обещания относительно его будущего, но, пожалуй, будет уместно сказать, что целью его руководителей станет стремление сделать его все более достойным той щедрой поддержки, которую он доселе получал. Те же выдающиеся авторы, что сотрудничали с ним в прошлом году, продолжат обогащать его страницы, кроме того, появятся публикации других авторов высочайшей репутации, а также многих начинающих писателей. Как и прежде, культивируя доброжелательность и юмор, журнал также уделит пристальное внимание высшим областям искусства и словесности и предложит свежие, живые статьи на биографические, исторические, научные и общие темы, представляющие особый интерес для общественности.

В январском выпуске начнется серия статей ЧАРЛЬЗА ГОДФРИ ЛЕЛАНДА под названием «СОВЕТЫ В ПИСЬМАХ» [Sunshine in Letters], которые окажутся интересны как ученым, так и широкому читателю, а в одном из ближайших номеров появятся первые главы НОВОГО и ИНТЕРЕСНОГО РОМАНА, описывающего американскую жизнь и характеры.

По единодушному мнению американской прессы, за прошедший год «НАЙКЕРБОКЕР» значительно улучшился, и несомненно то, что ни в один из периодов своей долгой истории он не привлекал к себе столь пристального внимания и одобрения. Уверенные в своем предприятии и силах, владельцы полны решимости сделать его еще более выдающимся по своему качеству, вмещающим все лучшее из старого и постоянно оживляемым самым ярким из нового.

УСЛОВИЯ ПОДПИСКИ. — Три доллара в год, с предоплатой. Два экземпляра за четыре доллара пятьдесят центов. Три экземпляра за шесть долларов. Подписчики, присылающие три доллара, получат в качестве премии (с оплатой почтовых расходов) экземпляр великого труда Ричарда Б. Кимбалла «ОТКРОВЕНИЯ УОЛЛ-СТРИТ», который будет опубликован издательством Дж. П. Путнэма в начале февраля сего года (цена — 1 доллар). Подписчики, пересылающие четыре доллара, получат «НАЙКЕРБОКЕР» и «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ЕЖЕмесячник» на один год. Поскольку каждый номер «Найкербокера» печатается только в одном тираже, желающим начать с этого тома следует подписаться незамедлительно.

Издатель, понимая всю важность литературы для солдата на службе, будет бесплатно рассылать экземпляр на протяжении всей войны любому полку действующей армии по запросу его полковника или капеллана. Подписки также принимаются от желающих отправлять журнал рядовым солдатам за полцены, но в таких случаях он должен рассылаться непосредственно из издательства.

J.R. GILMORE, 532 Broadway, New York.

C.T. EVANS, General Agent, 532 Broadway, New York.

Все сообщения и материалы, предназначенные для редакции, следует направлять ЧАРЛЬЗУ Г. ЛЕЛАНДУ, редактору «Найкербокера», на имя К. Т. ЭВАНСА по адресу: Нью-Йорк, Бродвей, 532.

Газеты, перепечатывающие вышеизложенное и публикующие ежемесячные рецензии на журнал, получат право на бесплатный обмен.

Проспект «Континентального ежемесячника»

В истории мира бывают периоды, отмеченные чрезвычайными и жестокими кризисами, внезапными, как извержение вулкана или буря на океане. Эти катаклизмы в одно мгновение сметают рубежи поколений. Они пробуждают новые таланты и придают старым новое направление. Именно тогда рождаются новые идеи, разрабатываются новые теории. Такие периоды требуют новых глашатаев и новых толкователей.

Этот континент недавно был потрясен столь внезапным и страшным взрывом, что отношения всех людей и всех классов оказались нарушены самым резким образом, и люди ищут средства, чтобы усмирить бурю и обуздать вихрь. Прямо сейчас мы не знаем, к чему все это приведет; но мы знаем, что великие результаты ДОЛЖНЫ последовать за столь необычайными потрясениями.

В столь торжественный и важный момент существует особая нужда в том, чтобы интеллектуальные силы страны были активны и действенны. Это время для великих умов смело высказывать свои мысли и занимать позиции в авангарде. С этой целью ощущается особая неудовлетворенная потребность. Это потребность в Независимом Журнале, который будет открыт для первых умов страны и который станет рассматривать стоящие и грядущие перед страной проблемы в тоне, нисколько не смягченном партийностью и не подверженном страху, угождению или надежде на вознаграждение; который ухватится за те судьбоносные темы, что нынешнее тревожное положение дел выносит на поверхность, и которые НЕЛЬЗЯ отложить в сторону или проигнорировать.

Чтобы удовлетворить эту потребность, нижеподписавшиеся приступили под редакционным руководством ЧАРЛЬЗА ГОДФРИ ЛЕЛАНДА к изданию нового журнала, посвященного литературе и национальной политике.

В ПОЛИТИКЕ он будет пропагандировать со всей присущей ему силой меры, наиболее подходящие для сохранения единства и целостности Соединенных Штатов. Он никогда не смирится с мыслью о каком-либо распаде этой Республики, мирном или ином; и он будет честно и беспристрастно обсуждать то, что должно быть сделано для ее спасения. В этом разделе на его страницах будут регулярно выступать некоторые из виднейших государственных деятелей современности.

В ЛИТЕРАТУРЕ он будет поддерживаться лучшими авторами и способнейшими мыслителями этой страны. Жизнь, Ричард Б. Кимбалл, ЭСК., весьма популярный автор «Откровений Уолл-стрит», «Сент-Леджера» и др. Серия статей ДОСТОПОЧТЕННОГО ХОРАСА ГРИЛИ, воплощающих наблюдения выдающегося автора над ростом и развитием Великого Запада. Серия статей автора книги «По штатам, где выращивают хлопок», содержащая результаты продолжительной поездки по прибрежным рабовладельческим штатам непосредственно перед началом войны и представляющая поразительную и правдивую картину реального положения дел в том регионе. Никакие усилия не будут оставлены, чтобы сделать литературную привлекательность «КОНТИНЕНТАЛЬНОГО» как блестящей, так и основательной. Лирические или описательные таланты выдающихся литераторов были обещаны его страницам; и ничто не будет допущено, что не отличится заметной энергией, оригинальностью и твердой силой. Избегая любого влияния или ассоциации, причастных к кликам или кружкам, он будет открыт для всех материалов истинного достоинства, даже от авторов, существенно расходящихся во взглядах; единственным требуемым ограничением будет преданность Униону, а единственным критерием принятия — внутреннее превосходство.

РЕДАКЦИОННЫЙ ОТДЕЛ помимо энергичных и бесстрашных комментариев к событиям современности будет включать в себя дружеские беседы с читателем на все актуальные темы, а также уделять обильное место тем сочным образцам американского остроумия и юмора, без которых невозможно полное раскрытие нашего национального характера. Среди тех, кто будет регулярно писать для этого отдела, можно назвать имя ЧАРЛЬЗА Ф. БРАУНА («Артемус Уорд»), от которого мы получили обещание написать совершенно новую и оригинальную серию ЗАРИСОВОК ЗАПАДНОЙ ЖИЗНИ.

«КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ» будет либеральным и прогрессивным, не поддаваясь при этом химерам и надеждам, выходящим за рамки возможностей эпохи; и он постарается отразить чувства и интересы американского народа, а также проиллюстрировать его как серьезные, так и юмористические особенности. Короче говоря, не будет пожалеть сил, чтобы сделать его ПРЕДСТАВИТЕЛЬНЫМ ЖУРНАЛОМ эпохи.

УСЛОВИЯ: — Три доллара в год, с предоплатой (почтовые расходы оплачиваются издателями); Два экземпляра за пять долларов; Три экземпляра за шесть долларов (почтовые расходы не оплачиваются); Одиннадцать экземпляров за двадцать долларов (почтовые расходы не оплачиваются). Отдельные номера можно приобрести у любого газетного распространителя в Соединенных Штатах. Журнал «НАЙКЕРБОКЕР» и «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ ЕЖЕмесячник» предоставляются на один год за ЧЕТЫРЕ ДОЛЛАРА.

Признавая важность литературы для находящегося на службе солдата, издатель будет рассылать «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ» бесплатно любому полку действующей армии по заявлению его полковника или капеллана; он также принимает подписку от тех, кто желает обеспечить им рядовых солдат за полцены от регулярной стоимости; но в таких случаях журнал должен отправляться по почте из редакции.

J.R. GILMORE, 110 Tremont Street, Boston.

CHARLES T. EVANS, at G.P. PUTNAM'S, 532 Broadway, New York,
is authorized to receive Subscriptions in that City.

N.B. — Газеты, публикующие данный Проспект и выпускающие ежемесячные рецензии на «КОНТИНЕНТАЛЬНЫЙ», получат право на бесплатный обмен.

Примечания

1.Путешествие по внутренним районам. Фредерик Лоу Олмстед.
2.
«Сентинел» из Милуоки, штат Висконсин, от 3 июня содержал подтверждение этих заявлений в отношении Северной Алабамы. Джентльмен, вернувшийся из «продолжительной поездки по хлопковым штатам», сообщил сведения, которые продемонстрировали, что жители Хантсвилла и его окрестностей в январе были крайне враждебно настроены по отношению к сецессии, что «в Атенсе звезды и полосы развевались над зданием суда еще долгое время после того, как штат разыграл фарс сецессии», и что даже в мае открытая оппозиция сецессии существовала «в горной части Алабамы, обширной полосе земли, охватывающей примерно треть штата, прилегающей к долине Теннесси и лежащей к югу от нее». Писатель добавлял: «В СВОИХ ГОРНЫХ УКРЕПЛЕНИЯХ ОНИ НЕ ПРИЗНАЮТ ЮЖНУЮ КОНФЕДЕРАЦИЮ ИЛИ ВЛАСТЬ ЕЕ ПРАВИТЕЛЕЙ».
3.Огромный рост сбора хлопка в этот период доказывает, что избыточный прирост рабов состоял главным образом из полевых работников, приобретенных в пограничных штатах.
4.«Семейство Эдвардс», стр. 11.
5.«Если какой-нибудь ученый философ, побывавший за границей, рассказывая о любопытных наблюдениях, сделанных им в путешествиях, скажет, что он был на Огненной Земле и там видел животное, которое он называет определенным именем, которое само себя породило и произвело на свет и при этом имело отца и мать, отличных от него самого; что у него был аппетит, и оно хотело есть еще до того, как появилось на свет; что его хозяин, который вел его и управлял им, и гонял его туда, куда ему заблагорассудится; что когда оно двигалось, оно всегда делало шаг впереди первого шага; что оно шло головой вперед и в то же время всегда шло хвостом вперед, и это несмотря на то, что у него не было ни головы, ни хвоста» и т. д. и т. д. — «Свобода воли», часть 4.
6.История французского народа Сисмонди.
7.Бенуа, «История отмены Нантского эдикта», книга 7.
8.Доктор Бэрд, т. I, стр. 174.
9.Архивы города Оксфорд.
10.Олбанские архивы Ванденкемпа, т. VIII.
11.Нередки случаи, когда южные джентльмены завязывают подобные связи на стороне и воспитывают два выводка разноцветных детей; однако нечасто случается, чтобы обе семьи обитали под одной крышей. Единственный известный мне лично случай — это хорошо известный президент Банка С. М—я в Колумбии, штат Джорджия. Этот джентльмен, чьи векселя котировались на Уолл-стрит, когда автору были известны те места, как «А № 1», пятнадцать лет прожил с двумя «женами» под одной крышей. Одна — образованная белая женщина, мать нескольких детей — исполняла обязанности хозяйки за его столом и вращалась вместе с ним в «лучшем обществе»; другая — прекрасная квартеронка, также мать нескольких детей — выполняла более скромную роль няньки для своих и чужих отпрысков.

Беседуя недавно с одним известным южанином, я упомянул эти два случая и отозвался о них так, как можно было ожидать от человека с воспитанием и идеями Новой Англии. Этот джентльмен признался, что знает о двадцати подобных примерах, и со всей серьезностью защищал эту практику как бесконечно более нравственную и респектабельную, нежели те отношения, что складываются между хозяевами и рабами.
12.Среди того, чего рабство лишило чернокожего, — имя. У раба нет фамилии. Возможно, именно по этой причине для того единственного имени, которое ему разрешено присвоить, обычно выбирают звучное наименование.
13.Сейчас уже не возбраняется заводить речь об этой уловке с пуговицами, поскольку она недавно была раскрыта на Юге и теперь там ей противостоят.