Примечание транскрибатора

Изображение на обложке было отреставрировано Тирсом Халливеллом и является общественным достоянием.

См. конец этого документа для получения подробной информации об исправлениях и других изменениях.

АТТАШЕ В ПЕКИНЕ

АТТАШЕ В ПЕКИНЕ

АВТОР:

А. Б. ФРИМЕН-МИТФОРД, кавалер ордена Бани

АВТОР КНИГ «СКАЗКИ СТАРОЙ ЯПОНИИ», «БАМБУКОВЫЙ САД» И ДР.

Лондон

MACMILLAN AND CO., Limited

Нью-Йорк: The Macmillan Company

1900

Все права защищены.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эти письма были написаны много лет назад, но в Китае, и особенно в Пекине, старый порядок меняется медленно, и в любом случае они представляют собой верную летопись жизни тех, чьи обязанности, как говорят китайцы, лежали «в пределах стен». Они не претендуют на большее. Те, кто желает узнать больше о Китае и китайских нравах, должны обратиться к монументальному труду покойного доктора Уэллса Уильямса «Срединное государство», к увлекательной книге сэра Джона Дэвиса «Китайцы» или к книге профессора Дугласа о китайском обществе.

Многим придет в голову вопрос: как получилось, что мы столько лет жили мирно, путешествуя по стране без оружия, среди народа, способного на зверства, которые произошли недавно? Китай — это страна противоречий и парадоксов. Но я думаю, что те, кто прочтет эти письма, увидят, что, хотя по понятным причинам они были написаны в духе оптимизма, в них присутствовало скрытое предчувствие того, что в любой момент все может измениться. Например, если бы восстание в Шаньдуне не было подавлено и мятежники двинулись бы на Пекин, что, несомненно, входило в их планы, трагедия 1900 года могла бы — и, вероятно, должна была бы — произойти еще в 1865 году. Более того, хотя мы и стояли на якоре в спокойных водах, время от времени появлялись тревожные признаки беспорядков в глубине. Я помню, как не раз нас предупреждали, что в такой-то день произойдет резня европейцев по старой причине: убийство младенцев, чьи глаза якобы использовались для фотографирования. Эти истории распространялись интриганами-мандаринами, которым удавалось обмануть даже некоторых из наиболее невежественных представителей своего класса. Знаменитый генерал Цзэн Гофань (отец маркиза Цзэна, который впоследствии был посланником в Лондоне) однажды беседовал с английским врачом на тему этого мошенничества с детскими глазами, когда внезапно сказал: «Бесполезно пытаться это отрицать, ибо у меня здесь есть несколько высушенных образцов», — и вытащил пачку тех самых желатиновых капсул, которые используются для приема касторового масла и других противных лекарств! Мы мало обращали внимания на эти предупреждения, хотя, как показали недавние события, в них, возможно, было больше правды, чем мы предполагали. Мы сидели на вулкане, ибо опыт часто показывал, как быстро этот, казалось бы, кроткий и почти детский народ может прийти в ярость, подобную ярости адских легионов. Одно мы знали наверняка: если начнется восстание, мы окажемся в смертельной ловушке, из которой не будет выхода. Стоило этим суровым и грозным воротам закрыться, как спасение становилось невозможным, ибо что могла сделать горстка людей — в те дни в Пекине насчитывалось всего около семидесяти или восьмидесяти европейцев — против бурлящей толпы разъяренных дьяволов? Когда спустя годы, в 1879 году, произошел ужас убийства сэра Луи Каваньяри и всей его свиты в Кабуле, я не мог не думать о том, насколько положение миссий в Пекине напоминало его собственное.

Модно восхвалять Японию за дух прогресса, который она проявила, за счет Китая, который остается приверженным старым путям и изжившим себя обычаям. Как бы мы ни восхищались удивительными успехами Японии, это вряд ли справедливо. Следует помнить, что Япония никогда ничего не создавала сама. Всем, что она знала до момента своего первого настоящего общения с иностранцами сорок лет назад, она была обязана Китаю. Буддизм, который заменил и в некотором роде процветал рука об руку со старым культом предков, синтоизмом, чтением и письмом, каждое искусство и достижение, от музыки и танцев до игры в футбол, — все это просочилось через Корею из Китая в Японию, и даты их появления торжественно записаны как важные факты в «О Дай Ити Ран» — «Взгляд на поколение королей», местной истории. Будучи заимствователями с начала времен, японцам было неважно, заимствуют ли они еще раз или меньше, и поэтому, когда они увидели, что если они хотят занять место среди наций, их единственный шанс — избавиться от древних китайских форм и принять цивилизацию Запада, они не колебались: они совершили прыжок в свет и оставили тринадцатый век ради девятнадцатого. Слушая некоторых энтузиастов, можно было бы почти поверить, что японцы изобрели девятнадцатый век. Они нашли его готовым к употреблению. Невозможно было пройти через промежуточные века. Им пришлось перепрыгнуть, и они сделали это с охотой. Сцена трансформации была столь же внезапной, сколь и полной. Но это не стоило японцам ущемления национальной гордости. То, от чего они отказались, не было их собственным изобретением.

Китайцы, с другой стороны, обладают автохтонной цивилизацией, которой они по праву гордятся. За пятьсот лет до того, как Христос пришел в мир — когда жители этих островов были безнадежными дикарями, одетыми в шкуры или раскрашенными вайдой в зависимости от сезона, если верить старым историям, — Конфуций учил уважению к обычаям, которые были уже древними. С его дней произошло тринадцать смен столиц и не менее тридцати династий, но даже когда татарские [1] императоры восседали на Драконьем троне, они были вынуждены следовать правилам китайцев, и цивилизация оставалась такой, какой она была «под сенью» великого Учителя. Неудивительно, что сын Хань много раз подумает, прежде чем развеет свое прошлое по четырем ветрам небесным, как это сделали японцы без вздоха!

В некотором смысле мандарины оказались мудрее в своем поколении, чем люди, совершившие японскую революцию 1868 года. Это были даймё, такие люди, как Сацума, Тоса, Тёсю и их каро (старейшины или советники), которые, думая свергнуть сёгуна и его правление, были слепы к тому факту, что тем самым они работали и на свое собственное падение, как и на его. Ибо они, не меньше, чем он, были воплощением феодальной системы. Где они теперь? Où sont les neiges d’antan? Они исчезли, и их места занял грибной рост герцогов, маркизов, графов, виконтов и баронов. Ибо Япония не остановилась ни перед чем; не довольствуясь принятием треуголки, которая, как мы все знаем, является самой сутью всякого хорошего правления, дающей entrée в сообщество наций, она фактически изобрела полное и завершенное пэрство. Куда более проницателен мандарин. Такие хитрые анахронизмы, как Ли Хунчжан и его собратья, прекрасно знают, что под солнцем западной цивилизации они должны растаять, и неудивительно, что они умирают с трудом. Все мириады чиновников, от высших до низших, кишащие, как муравьи, по этой огромной империи, осознают тот факт, что само их существование зависит от поддержания постоянной враждебности к Хун Гуй Цзы, красным дьяволам. Это всегда казалось мне ключевым моментом ситуации.

Обычно называют различные причины фанатизма против иностранцев, который время от времени вспыхивал с фатальными последствиями в разных частях Китая. Некоторые винят миссионерскую деятельность, некоторые — торговлю в целом, другие — торговлю опиумом в частности. Мое убеждение состоит в том, что это происходит не из-за чего-то одного из них самих по себе, а из-за страха перед реформами, который преследует официальный ум и который в конечном итоге должен победить.

Китайцы по своей природе не являются людьми с сильными религиозными убеждениями, и у них нет сильных религиозных антипатий. Если бы это было иначе, как получилось бы, что колония евреев [2] жила среди них без притеснений в течение двух тысяч лет и остается до сих пор, хотя и сокращаясь в численности, в Кайфыне в провинции Хэнань? Как получилось, что мусульмане процветали в определенных провинциях, даже став угрозой для империи? На стенах Императорского дворца в Пекине есть павильон, богато украшенный арабскими надписями из Корана в честь мусульманской леди, которая была женой или фавориткой одного из императоров. Это не похоже на преследование ради религии. А что, кроме них, буддизм? С тех пор как императору Мин-ди приснился сон почти девятнадцать веков назад и он послал за буддийскими книгами и изображениями в Китай, буддизм был народной религией, так же как конфуцианство — народной школой моральной философии. Даосизм, родная религия Лао-цзы, не может соперничать с ним. Трудные дни, конечно, он переживал в разное время, но он пережил их, и теперь, цитируя доктора Моррисона, «буддизм в Китае порицается учеными, высмеивается распутниками, но исповедуется всеми». (См. далее Уэллс Уильямс, ut suprà.)

Почему же тогда эта терпимость в одних случаях соседствует с жесточайшей нетерпимостью там, где дело касается христианства? Если это не религиозное убеждение, то это должна быть политическая антипатия. И вот в чем загвоздка. Горькая ненависть к христианству не является врожденной у народа, который во многих случаях, по правде говоря, проявлял своего рода вялую готовность, не совсем не связанную с лучшей оплатой труда, принять его догматы; но враждебность взращивается, поощряется и разжигается мандаринами, для которых это означает конец их правления. При христианском правлении вся шаткая структура их власти неизбежно должна рухнуть. Бедные евреи были для них пренебрежимо малой величиной. Мусульманское вероучение, священная книга которого не может быть переведена, по этой причине представляет лишь малую угрозу для грамотного класса, хотя мы слышим о старом пророчестве, согласно которому произойдет великая мусульманская революция и династия Хуэй-Хуэй (мусульманская) будет править Китаем. Буддизм, с другой стороны, за исключением Тибета, не стремится к светской власти, и даже там китайский император является сюзереном. Но христианство — это очень реальный ужас, который нужно подавить любой ценой, какой бы кровавой она ни была. И все же, как ни странно, было время, когда казалось, что оно суждено покорить все и стать государственной религией. Только внутренние разногласия и амбиции среди его сект остановили его ход.

История ранних миссий в Китае полна интереса; однако здесь невозможно сделать больше, чем просто взглянуть на нее. Отбросив в сторону смутную легенду о том, что святой Фома, сомневающийся апостол, был первым, кто проповедовал Евангелие китайцам, нет сомнений, что миссионеры посещали их в очень отдаленные времена. Это были два несторианских монаха, которые привезли первые яйца восточного шелкопряда Юстиниану в шестом веке (см. мой «Бамбуковый сад», стр. 31–33). Странно в наше время читать, как в конце тринадцатого века Иоанн Монтекорвинский был послан папой Николаем IV ко двору Хубилай-хана в Камбалуке (древнее название Пекина); как его там любезно приняли, построив церковь, «которая имела шпиль и колокольню с тремя колоколами, в которые звонили каждый час, чтобы созывать новых обращенных на молитву»; как он крестил почти шесть тысяч человек за это время, «и купил сто пятьдесят детей, которых обучил греческому и латыни, сочинив для них несколько молитвенников». Климент V сделал его архиепископом и послал ему семь суффраганных епископов. Он умер в преклонном возрасте в 1328 году, «обратив более тридцати тысяч неверных». Говорят, что весь Камбалук оплакивал его, христиане и язычники разрывали свои одежды на его похоронах, и его гробница стала местом паломничества благочестивых пилигримов. Этот отчет, который можно найти подробно изложенным в третьем томе «Китайского репозитория», вероятно, не лишен преувеличений; но даже если сделать на это большую скидку, он очень поразителен как свидетельство преданности с одной стороны и терпимости с другой. «Прошло двенадцать лет, — писал он, — с тех пор, как я слышал какие-либо новости с запада. Я стал стар и седовлас, но скорее от трудов и скорбей, чем от возраста, ибо мне всего пятьдесят восемь лет. Я выучил татарский язык и литературу, на которые перевел весь Новый Завет и Псалмы Давида, и заставил их переписать с величайшей тщательностью. Я пишу, читаю и проповедую открыто и свободно свидетельство закона Божьего». До 1368 года, когда династия Юань, или татарская, была изгнана китайцами, а императоры Мин правили сначала в Нанкине, а затем в Пекине, доктор Уильямс говорит, что «нет разумных сомнений в том, что большая часть Центральной Азии и Северного Китая была ареной многих процветающих христианских общин». С того времени, в течение более двухсот лет, они сокращались, так что о них больше ничего не было слышно.

Именно в конце шестнадцатого века иезуиты впервые начали оказывать влияние, которое было очень близко к тому, чтобы подавить всякое соперничество в Китае. Святой Франциск Ксаверий, проповедник Индии и Японии, наметил Китай как особое поле своих будущих трудов, но он умер от лихорадки на острове Шанчуань, недалеко от Макао, будучи всего сорока шести лет от роду во время своей смерти — поистине удивительный человек! Но его работа была суждена попасть в руки, не менее компетентные для этой задачи, чем его собственные.

Маттео Риччи, знаменитый отец-иезуит, родился в Мачерате, в Папской области, в 1552 году. В возрасте девятнадцати лет он был отправлен в Рим изучать право, карьеру, которую он быстро оставил, к большому неудовольствию отца, чтобы вступить в Общество Иисуса. Здесь он попал под начало отца Валиньяни, генерального инспектора восточных миссий, с которым, еще не закончив новициат, он отправился в Индию, продолжив обучение в Гоа, где стал профессором философии. В 1580 году он последовал за отцом Руджери в Макао, где оба священника посвятили себя изучению китайского языка. Они воспользовались торговыми привилегиями португальцев, чтобы посетить Кантон, и около двух лет спустя, не без трудностей и разочарований, получили разрешение вице-короля Гуандуна построить дом в Шаоцинфу и церковь. Риччи вскоре понял, что репутация ученого была тогда, как и сейчас, единственным паспортом к высокому уважению среди грамотных классов. Он опубликовал карту Китая и катехизис, в котором изложил моральное учение христианства, тщательно исключив все, что относится к доктринам откровения. Он получил свою награду, ибо многие ученые люди приходили советоваться с ним, и его слава распространилась повсюду. Несколько лет отцы-иезуиты носили одежду буддийских монахов, но, обнаружив, что к ней относятся совсем не с уважением, они, по совету отца Валиньяни, сбросили желтые одежды и приняли облачение людей науки, которых они, прежде всего, мудро стремились расположить к себе. Риччи трижды посещал Нанкин, но во второй раз был изгнан и вынужден отправиться в Наньчан, где основал школу и опубликовал два трактата: «Искусство памяти» и «Диалог о дружбе». Последняя работа имела удивительный успех, ибо стала знаменитой не только «высотой своих мыслей, но даже чистотой своего стиля», подвиг, возможно, уникальный в стране, где литературный стиль так ценится и так труден для достижения даже местными учеными. В 1600 году он осуществил свою амбицию отправиться в Пекин, нагруженный подарками для императора Ваньли от португальцев из Макао. Но миссия не была выполнена без трудностей. Евнух двора предложил себя в качестве его эскорта, и с ним Риччи отправился на местной джонке. Но подарки, которые он вез, возбудили алчность евнуха, который ухитрился заключить Риччи и его спутника Пантожу в тюрьму в Тяньцзине на шесть месяцев. К счастью, дело дошло до ушей императора, который приказал освободить его и доставить в Пекин, где он был любезно принят Ваньли, который выделил ему дом и жалованье. Риччи вскоре завел много друзей и обращенных, из которых один по имени Сюй помог ему в переводе Евклида. Его секрет успеха заключался в том, чтобы быть всем для всех, и он ухитрился так отредактировать христианство, чтобы оно соответствовало существующим нравам и обычаям и никого не оскорбляло. Среди прочего он разрешил продолжать обряды поклонения предкам, делая вид, что считает их гражданскими, а не религиозными по характеру. Короче говоря, он следовал буддийской системе включения, а не осуждения тех статей местной веры, борьба против которых была бы фатальной для его планов. Отец Риччи умер в 1610 году в возрасте пятидесяти восьми лет. Если из-за мягкости его теологических уступок его нельзя назвать великим христианским миссионером, он был, по крайней мере, великим примирителем, и не его вина, что семена, которые он успешно посеял, не принесли добрых плодов. Он обладал редкими талантами, его ученость была заметна во многих областях, и его обаяние располагало к нему и высоких, и низких. Он был, пожалуй, единственным европейцем, который когда-либо приобрел китайский литературный стиль до такой степени, чтобы вызвать восхищение местных критиков. До такой степени это было признано, что около 150 лет спустя после его смерти его трактат «Истинное учение о Боге», пересмотренный государственным министром по имени Синь, был включен в коллекцию лучших китайских работ, составленную по приказу императора Цяньлуна.

Следовать за человеком столь разносторонним и пластичным, как Риччи, было нелегкой задачей; но Обществу Иисуса никогда не недоставало людей, обладающих, по крайней мере, последним качеством, и отец Лонгобарди оказался эффективным преемником, хотя он и не творил историю. Но миссионеров ждали неприятности. Их успехи вызвали ревность придворных и чиновников, чьи интриги привели к публикации эдикта об изгнании христианских учителей. Этот указ, однако, так и не был приведен в исполнение. У них было много обращенных, которые защищали их, и первыми среди них были Сюй (особый друг Риччи) и его дочь, крещенная под именем Кандида. Эти два китайских обращенных были настолько знамениты своими добродетелями и так любимы за свое милосердие, что им до сих пор поклоняются люди в Шанхае, а римско-католическая миссия в Сюйцзявэе, недалеко от этого города, занимает собственность, когда-то принадлежавшую христианину Сюю. Кандида была поистине святой женщиной. Она построила не менее тридцати девяти церквей; она опубликовала более ста книг; она основала приют для младенцев, которых тогда, как и сейчас, их неестественные родители имели обыкновение бросать; и она нанимала слепых уличных импровизаторов, чтобы они заменяли свои непристойности и глупости евангельскими историями. Сам император пожаловал ей титул «Добродетельная женщина» и прислал ей халат и головной убор, расшитые жемчугом, которые она сорвала, чтобы содействовать своим религиозным работам их ценой.

Начало семнадцатого века было временем внутренних смут и революций в Китае. Старая китайская династия Мин должна была быть заменена нынешней татарской династией, Цин. То, что иезуиты стали реальной силой в стране, доказывается тем фактом, что претендент на трон Мин поддерживался миссионерами, его войсками командовали два местных христианских генерала, Цю, которого называли Фомой, и Цинь, который был крещен Лукой. Его мать, жена и сын были крещены как Елена, Мария и Константин, и Елена зашла так далеко, что написала папе Александру VII, «выражая свою привязанность к делу христианства и желая через него отдать страну под защиту Бога»! (Уэллс Уильямс).

Иезуиты занимали высокое положение в первые дни татарского правления. Это было связано с выдающимися способностями их лидера, Иоганна Адама Шалля, человека из хорошей семьи, уроженца Кельна. Этот великий священник родился в 1591 году и вступил в Общество Иисуса в Риме в 1611 году. Там он стал изучать теологию и математику и отправился в Китай в 1622 году. Его великая ученость снискала ему такую славу, что в 1631 году его вызвал император, установил в Пекине в качестве придворного астронома и поручил пересмотр китайского календаря. Излишне говорить, что эта должность была получена не без возбуждения большой ревности среди местных ученых, которые яростно нападали на него, как открыто, так и тайно. Но его правильный расчет затмения, в котором они безнадежно ошибались, победил все их интриги, и он был более чем когда-либо в фаворе у императора Чунчжэня (последнего из Мин), который, боясь татар, заставил его, вопреки его воле, основать пушечный литейный завод, вознаградив его помпезной автографной надписью в похвалу его науки и добродетели. Когда, наконец, татары стали хозяевами Пекина, Шалль, хотя и находясь в постоянной опасности сам, смог обеспечить эффективную защиту христианским обращенным. Не может не поразить нас изумление, что, подобно викарию Брея, когда все уладилось, Шалль пользовался еще большим расположением при татарском императоре Шуньчжи, чем при своем предшественнике Мин; и когда при смерти этого государя в 1662 году он фактически занимал пост наставника молодого императора Канси, который стал одним из самых знаменитых монархов, когда-либо правивших в Китае, казалось, что ничто не может остановить прогресс влияния иезуитов.

Но верховная власть некоторое время находилась в руках четырех регентов, которые были против христиан, и ко двору был представлен меморандум, осуждающий новую секту как опасную для государства. Доминиканцы и францисканцы, о которых я скажу позже, в течение четверти века и более работали в оппозиции к иезуитам, и внутренние разногласия сект дали их врагам возможность, которой они не преминули воспользоваться. Меморандум, замечательный документ, обращает внимание на борьбу между орденами по поводу поклонения Тянь (Небу) и Шан-ди (Богу), каковые разногласия по поводу принципа доктрины показывают, что истинные стремления соперничающих сект являются политическими; и в этой связи авторы меморандума обращают внимание на расколы и гражданскую войну, к которым христианство привело в Японии, беды, которые неизбежно должны были произойти рано или поздно в Китае, если бы миссионерам позволили остаться там. Регенты, нисколько не колеблясь, уступили желаниям авторов меморандума, и в 1665 году христианские учителя были объявлены вне закона как соблазнители народа, ведущие его на ложный путь. Отец Шалль умер жалкой смертью в возрасте семидесяти восьми лет, пробыв тридцать семь лет доверенным и обласканным слугой пяти императоров. Его обращенные были унижены, а коллеги заключены в тюрьму или изгнаны.

Среди тех, кто был закован в цепи, избит и подвергнут всяческим унижениям, был отец Вербист, уроженец Фландрии, частично получивший образование в Севилье, третий из великой триады священников, которые своими талантами, своей ученостью и своим личным обаянием так почти преуспели в изменении течения китайской истории. Кто скажет, что он выстрадал за шесть долгих лет? Шесть лет ужасов китайской тюрьмы! Наконец, однако, несовершеннолетие императора Канси подошло к концу. Он не забыл доброго учения отца Шалля, и одним из его первых действий при вступлении во власть в 1671 году было освобождение священников во главе с отцом Вербистом. Канси не был христианином; но хотя он запретил своим подданным следовать новому учению, он был достаточно либерален, чтобы положить конец преследованиям и признать ценность западной науки. Существует миф, что землетрясение было непосредственной причиной освобождения, но правда в том, что императору нужна была астрономическая наука Вербиста, чтобы исправить кривые изобретения местных профессоров. Отец был назначен придворным астрономом и главным математиком. Ему также было приказано, как и Шаллю, отливать пушки, которые он с большой помпой и церемониями, облаченный как для мессы, освятил в присутствии двора, окропив их святой водой и дав каждой имя святой, которое он сам начертал на казенной части. Это принесло ему письмо от папы Иннокентия XI, восхваляющее его за то, что он так мудро поставил светские науки на службу спасения китайских душ. Отцу Вербисту принадлежат удивительные математические инструменты из бронзы, прекрасные как произведения искусства, которые до сих пор являются одной из достопримечательностей Пекина. Они находятся в обсерватории в южном углу Татарского города, где они остаются последними свидетелями величия иезуитов. Вербист умер в 1688 году, и сам император сочинил надгробную речь, которая была прочитана с большой помпой перед его гробом. Ни один из трех человек не преуспел в получении расположения китайского двора так значительно, как три отца-иезуита: Риччи, Шалль и Вербист. Когда отец Вербист умер, не нашлось человека с достаточно мощным интеллектом, чтобы занять его место и продолжить его работу.

Вполне вероятно, что если бы им не мешали доминиканцы и францисканцы, иезуиты могли бы преуспеть в своих амбициях даже до такой степени, чтобы христианизировать Китай. Но эти две секты эффективно положили конец процессу обращения. Великим камнем преткновения было так называемое поклонение предкам и Конфуцию. Другим пунктом был перевод имени Бога как Тянь, буквально Небо, и Шан-ди, для которого действительно нет другого перевода. Этот последний спор, в котором много детского и простого буквоедства, не стоит обсуждать. Главным было передать Священное Имя каким-то термином, который был бы понятен китайскому уму. Оба, казалось, выполняли это условие. Что касается первого вопроса, мы видели, как отец Риччи справился с ним. Он видел мудрость в том, чтобы не отталкивать китайцев, немедленно осуждая обычай, к которому они были так привязаны, что любая попытка покончить с ним явно оттолкнула бы их совсем, поэтому он, истинный иезуит, совершил умный компромисс, рассматривая обряды в честь предков и Конфуция как гражданские, а не как религиозные церемонии. Мне всегда казалось, что он поступил мудро, ибо иным способом он не мог надеяться получить какое-либо слушание. Постепенно христианизированные китайцы могли бы быть отучены от своих старых практик, и христианство во всей своей чистоте могло бы стать доминирующей религией. Это, однако, лишь домыслы.

Когда доминиканцы и францисканцы узнали об успехах иезуитов, они тоже решили получить свою долю в работе, и они незамедлительно отправили миссии в Китай от своего имени. Но их школе не хватало либеральности и пластичной природы иезуитов. Они решительно отказались от любого компромисса. Они обвинили иезуитов в потворстве идолопоклонству и языческим практикам, и некий Моралес, испанский доминиканец, отправил домой отчет в Пропаганду на этот счет. Это привело к декрету папы Иннокентия X, в котором поведение иезуитов было осуждено, а их доктрина осуждена в 1645 году. Иезуитам потребовалось одиннадцать лет, чтобы получить от папы Александра VII другую буллу, не противоречащую булле папы Иннокентия, но такую, которую можно было бы прочитать так, чтобы дать им свободу действий. Но битва не была окончена, ибо в 1693 году епископ Мегро, викарий апостольский в Китае, заявил перед лицом инквизиции и папы, что Тянь означает материальное небо, а не Бога, и что поклонение предкам является идолопоклонством. В этой трудности довольно странно обнаружить, что иезуиты обратились к императору Канси, чтобы он показал им выход. Они обратились к нему с меморандумом, который подробно цитируется Уэллсом Уильямсом из «Жития святого Мартина» и который настолько любопытен, что я искушен переписать его, тем более что он так ясно показывает все пункты великого спора:—

«Мы, ваши верные подданные, хотя и родом из далеких стран, почтительно просим Ваше Величество дать нам ясные инструкции по следующим пунктам. Ученые Европы поняли, что китайцы практикуют определенные церемонии в честь Конфуция; что они приносят жертвы Небу и что они соблюдают особые обряды по отношению к своим предкам; но, будучи убеждены, что эти церемонии, жертвы и обряды основаны на разуме, хотя и не зная их истинного намерения, искренне желают, чтобы мы проинформировали их. Мы всегда полагали, что Конфуция почитали в Китае как законодателя, и что именно в этом качестве и только с этой целью практиковались церемонии, установленные в его честь. Мы верим, что обряды в честь предков соблюдаются только для того, чтобы проявить любовь, которую к ним испытывают, и освятить память о добре, полученном от них при их жизни. Мы верим, что жертвы, приносимые Небу, приносятся не видимым небесам, которые видны над нами, а Верховному Мастеру, Автору и Хранителю неба и земли, и всего, что они содержат. Таковы интерпретация и смысл, которые мы всегда придавали этим китайским церемониям; но поскольку иностранцы не могут считаться компетентными судить об этих важных пунктах с той же уверенностью, что и сами китайцы, мы осмеливаемся просить Ваше Величество не отказать нам в объяснениях, которые мы желаем получить относительно них. Мы ждем их с уважением и покорностью».

Канси разрубил гордиев узел, заявив, что «Тянь означает истинного Бога, а обычаи Китая являются политическими». Несмотря на это императорское мнение, папа Климент XI поддержал епископа Мегро, заявив, что Тянь-чжу, Господь Небес, должно быть именем Бога, а Тянь и Шан-ди совершенно недопустимы.

Турнон, патриарх Антиохийский, был отправлен в Пекин, где на аудиенции у Канси император потребовал проинформировать его о решении папы. Когда Канси узнал, что папа Римский осмелился высказать мнение, противоречащее его собственному, в деле, которое было полностью китайским и отчасти чисто лингвистическим, он пришел в ярость и издал указ, объявляющий, что иезуиты должны быть защищены, а последователи епископа Мегро — преследоваться. Патриарх Турнон был изгнан в Макао, где возникли дальнейшие трудности между ним и епископом той епархии, который зашел так далеко, что заключил легата в частный дом, где тот и умер. Второй легат был отправлен в Пекин в 1715 году в лице некоего Меццабарбы. Канси принял его вежливо, но не хотел говорить об обрядах, и после шести лет, бесплодно потраченных, он вернулся в Европу.

В начале восемнадцатого века утверждалось, что только в провинциях двух Цзян было сто церквей и сто тысяч христиан. Это были золотые дни миссионерской деятельности, но они длились недолго. Ссоры миссионеров между собой, их политические амбиции, которые, как было представлено, составляли угрозу для государства, вызвали отвращение у Канси. Иезуитов, правда, он продолжал терпеть, запрещая оставаться в Китае любым священникам, кроме тех, кто следовал правилам Риччи. В 1723 году Канси умер, и ему наследовал его сын Юнчжэн, который в следующем году издал эдикт, строго запрещающий распространение христианской религии. Несколько миссионеров были оставлены в Пекине из-за их научных познаний, но большинство было изгнано на юг. Местные христиане на севере остались как стадо без пастырей; они подвергались вымогательству и шантажу самого худшего рода, и хотя многие оставались верными и даже ухитрялись тайно укрывать своих учителей, этот эдикт Юнчжэна нанес смертельный удар энергии, которая мощно ощущалась в течение ста двадцати пяти лет.

Я был увлечен дальше, чем намеревался, в этом очерке о деятельности иезуитов (основанном главным образом на книге доктора Уэллса Уильямса и на «Biographie Universelle»), но это увлекательная тема, и немногие люди, кроме тех, кто лично интересуется Китаем, знают, как близко в одно время христианская религия, казалось, была к достижению великого триумфа. История Риччи, Шалля и Вербиста учит одной великой истине. Если миссионеры хотят быть успешными, это должно быть силой мастерского таланта и знаний. Они могут работать в каком-либо масштабе только через грамотный класс, и чтобы доминировать над ними, должны быть в состоянии доказать превосходные достижения, как это делали старые иезуиты. Мужеством, преданностью, самопожертвованием наши миссионеры наделены в значительной степени. Они дали доказательства этого, вплоть до того, что отдавали свои жизни; но эти качества — ничто в глазах образованного конфуцианца. Один такой обращенный, как друг Шалля Сюй и его дочь Кандида, сделал бы больше для христианизации Китая, чем тысячи бедных крестьян. Чтобы сделать такого обращенного, нужны квалификации, которые действительно редки. Прежде всего, необходимо точное и глубокое знание языка. Среди наших миссионеров было немало отличных ученых. Но есть гораздо больше тех, чье невежество в этом отношении было фатальным, покрывая их самих и религию, которую они проповедуют, насмешками. Представьте себе китайского буддиста, взбирающегося на крышу кэба на Чаринг-Кросс и проповедующего буддизм толпе на пиджин-инглише! Это дало бы некоторую меру эффекта, произведенного на китайскую толпу миссионером, которого я видел сидящим на телеге за великими воротами Татарского города в Пекине, разглагольствующим перед желтой толпой зевак на ублюдочном китайском, произнесенном с сильным абердинским акцентом. Иезуиты знали лучше.

Не редким аргументом в поддержку истин христианства является обращение внимания на чистоту жизни миссионеров. Я нахожу заметку о разговоре на эту тему в своих журналах. «Достопочтенный сэр, — ответил ученый и почтенный Кун, — доброта пельменя не зависит от защипа на его верхушке. Вы не можете судить о достоинствах человека по его внешнему виду, так же как вы не можете измерить море бушелем. Это правда, что по всем признакам ваши миссионеры ведут очень чистую жизнь; но по всем признакам так же ведут себя и наши люди. Посмотрите на мистера Ли и мистера Пао, которые живут на моей улице. Ничто не может быть более почтенным, чем их внешнее поведение, однако мы прекрасно знаем, что мистер Ли спит в цветах и закрывает глаза в ивах» (метафорическое выражение для ведения распутной жизни), «в то время как что касается мистера Пао, то чем меньше о нем сказано, тем лучше. Какая у меня гарантия, что эти люди, чье превосходство вы превозносите, не похожи на моих соседей Ли и Пао? Поскольку я должен сомневаться даже в том, что проходит перед моими глазами, как я могу верить в то, что доходит до меня только по слухам? Пословица гласит: «Если ваши передние зубы выбиты, проглотите их». Никто не публикует свое собственное несчастье или свой собственный позор».

Китаец хорошо знал свою страну. Добродетели без высшей силы науки и образования недостаточно, чтобы убедить человека науки.

В любом случае, история великого движения иезуитов доказывает мою точку зрения, что дух религиозной нетерпимости не является виной, которую можно справедливо возложить на «Сто Имен», как называют себя οἱ πολλοί Китая, и что там, где он проявлялся, он был порожден и взращен страхами чиновников. То же самое и с торговлей. Правители, а не управляемые, являются авторами всех трудностей. Китаец — прирожденный торговец. Покупка, продажа и бартер — сама радость его жизни, и пока он может извлечь выгоду из сделки, какая ему разница, с кем он имеет дело? Иностранец или соотечественник, для него это одно и то же.

Третий источник, к которому приписывают ненависть к иностранцам, — это опиум. С этим так недавно разобралась Королевская комиссия, что по этому предмету нечего сказать нового. Все, что я могу сказать, говоря по личным наблюдениям, это то, что я знал несколько сотен китайцев всех классов, которые были курильщиками опиума. Никто из них не злоупотреблял наркотиком. Они рассматривали его как самое ценное профилактическое средство против лихорадки и озноба и очень неохотно обходились бы без него. Некоторые были литераторами и чиновниками, занимающимися тяжелой умственной работой; другие, как странствующий торговец, которого я встретил в одной из своих монгольских поездок, выполняли столь же тяжелую физическую работу. Злоупотребление опиумом, насколько я могу судить, было грубо преувеличено. Нельзя отрицать, что в опиумных притонах больших городов можно увидеть несколько бедных несчастных, которые довели себя до состояния полного унижения своим невоздержанием; но их процент должен быть действительно мал по сравнению с процентом жертв алкоголя, которые являются позором наших собственных городов, и в любом случае, как было хитро замечено, они не приходят домой и не бьют своих жен. Лишить китайца лучших качеств индийского опиума означало бы обречь его на использование жалкого суррогата, который он выращивает на своих собственных полях. Это было бы похоже на запрет ввоза шампанского и Шато Лафит в Англию и принуждение наших гурманов и инвалидов к необходимости возвращаться к дешевым и противным стимуляторам. Если бы торговля опиумом была отменена завтра, мое твердое убеждение состоит в том, что она возникла бы снова немедленно, но в измененных условиях и в руках местных жителей. Если кто-то думает, что я ошибаюсь в том, что говорю об использовании опиума, прочитайте, что говорит доктор Моррисон в своей восхитительной книге «Австралиец в Китае». Там у вас есть независимое свидетельство компетентного врача, который путешествовал по всему Китаю с востока на запад и который исчерпывающе разобрался с этим вопросом. Ни у кого не было лучших возможностей для суждения. Ни одно мнение не заслуживает большего уважения.

Мой вывод, таким образом, состоит в том, что ни религия миссионеров, ни торговля купцов, ни даже столь злоупотребляемый наркотик не могут честно считаться причиной антииностранного движения в Китае, хотя все они использовались как рычаги для его отравления. Иностранное общение в любой форме — это пугало мандарина, как единственная постоянная опасность, угрожающая упразднением его самого и его привилегий, из которых две самые дорогие — это грабеж и жестокость.

Будем справедливы, однако, даже к мандарину. Часто случается, что миссионеры окружены туземцами с дурным характером, которые цепляются за них ради защиты. Особенно это касается некоторых римских католиков, которые всегда стремились «экстерриториализировать» своих обращенных, то есть требовать для них тех же привилегий иммунитета от китайской юрисдикции, которые предоставляются подданным их собственной страны. Легко увидеть, как это может дать справедливую причину для обиды чиновникам и как легко хитрый преступник побежит к своему священнику, чтобы укрыть свою спину от бамбуковой палки, клянясь, что обвинение, выдвинутое против него, — лишь предлог, а его исповедание христианской веры, в котором он защищен договором, — истинное преступление. Полный праведного негодования и уверенности в правде своего обращенного, который, будучи христианином, обязательно должен быть выслушан прежде своего языческого обвинителя, священник бросается в офис магистрата, чтобы защитить дело своего протеже. Магистрат признает человека виновным и наказывает его; священник тверд в своей защите; следует дипломатическая переписка, и с обеих сторон изливаются фиалы гнева. Как могут священник, который вмешивается, и мандарин, в дела которого вмешиваются, любить друг друга? Были некоторые случаи, когда священники заходили на шаг дальше и фактически призывали своих учеников не признавать никакой верности своим местным властям, а подчиняться только им самим как представителям Верховного Понтифика Рима.

Миссионеры, с другой стороны, из Китайской внутренней миссии не выдвигают таких претензий и не вызывают таких враждебных чувств.

Ревность различных сект христианства между собой создает такие же большие трудности на пути к обращению сегодня, как и во времена Канси. Высокообразованный китайский джентльмен, который наводил справки о доктринах христианства, однажды обратился ко мне по этому вопросу. «Как это так, — спросил он, — что если я иду к одному учителю и говорю ему о том, что я узнал от другого, он отвечает мне: «Нет, это неверно; это доктрина, проповедуемая таким-то; если вы последуете за ним, вы попадете в ад»?» Но то, что один миссионер должен говорить о Церкви другого христианина как о «Алой женщине», казалось ему совершенно лишенным приличия. Это должно быть загадкой — но не хуже, чем различные школы буддизма.

Раньше среди европейцев в Китае в пятидесятые годы было кардинальной статьей веры, что если бы мы могли однажды открыть Пекин для иностранной дипломатии, все было бы хорошо. Это должно было стать суверенным лекарством от всех болезней, на которые мы должны были жаловаться. Мы были бы в контакте с императором и его двором, и мы не могли бы не обратить самых непокорных мандаринов к принятию нашей западной цивилизации: возможно, даже Китай мог бы стать христианской страной. Мы находимся в Пекине уже сорок лет, в течение которых сменяющие друг друга министры всех стран проповедовали, льстили, ругали и угрожали за сладостями и чаем Цзунли ямынь, и каков результат сегодня?

На самом деле требовалось не самим попасть в Пекин, а вывести из него императора вместе с его двором и правительством. Это не моя новая теория. Я всегда был настолько уверен, что Пекин во всех отношениях является худшей столицей для Китая, что тридцать лет назад, описывая в журнале «Macmillan’s Magazine» Тяньцзиньскую резню 1870 года, я сказал: «В этот раз мы надеемся, что прошлое послужит уроком для будущего и что будут наложены такие условия, которые защитят наших соотечественников, будь то миряне или миссионеры, от насилия и не позволят Китаю оставаться единственным препятствием на пути прогресса и цивилизации в мире. Не в компетенции журнальной статьи предлагать, какими должны быть эти условия; но мы не можем не намекнуть, что если бы договорные державы стали относиться к Китаю так, как Петр Великий к России, и перенесли столицу и двор из Пекина обратно в Нанкин, откуда он был перенесен императором Тай-цзуном, правившим под девизом Юнлэ в начале XV века, то штаб-квартира обструкционизма и мандаринства была бы уничтожена, власть вице-королей была бы поставлена под контроль центрального правительства, и могла бы начаться новая эра, которая была бы столь же благоприятна для благополучия и счастья китайского народа, сколь и для безопасности и прибыли европейского торговца. Прежде всего, представители европейских держав, вместо того чтобы быть запертыми в Пекине, как крысы в ловушке, в случае, если им время от времени придется предъявлять определенные требования китайскому правительству, что весьма вероятно, были бы поддержаны присутствием своих военных кораблей на месте. Удивительно, как расстояние ослабляет угрозу и как благотворно вид силы действует на восточный ум».

Последующие события не заставили меня изменить мнение, сформировавшееся так много лет назад. Пока Пекин остается столицей, до правительства будет невозможно донести определенные факты, которые хорошо известны многим провинциальным губернаторам, но о которых они лишь в редких случаях осмеливаются докладывать в центр. Невозможно представить, что если бы императрица Цыси знала, в какое осиное гнездо она лезет, она поступила бы так, как должна была поступить, поощряя принца Дуаня и ихэтуаней. Но до Пекина далеко.

Нельзя сказать, что политика иностранных правительств в Китае была направлена на то, чтобы поднять авторитет держав в глазах тех самых китайцев, на которых мы должны были бы в первую очередь произвести впечатление. Возьмем нападения на миссионеров и постоянные убийства, на которые нам приходилось жаловаться — до тех пор, пока германский император не захватил Гуйчжоу, мы всегда довольствовались принятием денежной компенсации в качестве возмещения ущерба; так что местные мандарины, должно быть, рассматривали смерть нескольких миссионеров — самое благоуханное подношение, которое можно было сделать Цыси и ее евнухам, — как чисто финансовый вопрос, причем расходы по которому должны были покрываться не ими самими, а выжиматься из народа. Если какой-нибудь бедняга или бедняги были обезглавлены, подстрекатель, настоящий виновник, мог наслаждаться роскошью вершить суд над своим собственным преступлением и приговаривать к смерти какую-нибудь жертву, случайно схваченную в тюрьмах, или, возможно, даже — ибо китайские методы изобретательны — сводить старые счеты.

Что касается общения с правящими классами или обретения какого-либо влияния при дворе, наше присутствие в Пекине было бесполезным — возможно, даже хуже, чем бесполезным, фактически вредным. Ибо что может подумать китайский джентльмен, когда видит, как самый грязный нищий свободно проходит без всяких препятствий в тех частях города, где присутствие посланника самой гордой нации Европы сочли бы осквернением? Нас терпели в Пекине как неизбежное зло — но никогда не принимали. Приемы при дворе были настолько редкими и преподносились как такая великая милость, что были просто фарсом, а в некоторых случаях, например, визит дам дипломатического корпуса к императрице Цыси, — унижением. Сравните положение британского посланника в Пекине — которого забрасывали камнями и оскорбляли на улицах, и который не мог добиться защиты или возмещения ущерба, — с приемом Ли Хунчжана всей Европой три года назад. Как, должно быть, смеялся в кулак этот проницательный старый интриган, когда его баловали, задабривали и льстили ему, обращаясь как с королевской особой! И какой вывод должен был сделать каждый невежественный китаец, от Цыси и бедного, растоптанного императора Гуансюя до самого ничтожного попрошайки на мосту? Кристалл не так чист, как тот факт, что Сын Неба — правитель мира, а все остальные монархи — лишь вассалы, отдающие дань уважения ступеням Яшмового трона.

Пекин оказывал на иностранных представителей своего рода нечестивое очарование. Они были околдованы. Некоторые падали ниц и поклонялись его схоластическим и историческим традициям; другие относились к великому городу и его правителям как к своего рода гигантскому «диковинному предмету»; оптимизм был проклятием для всех. Если и предпринимались какие-либо серьезные попытки вовлечь мандаринов в сферу государственного управления, они были на удивление безуспешными. Они остаются такими же ретроградными и безнадежно обструктивными, как и всегда. Иногда они были достаточно умны, как Ли, чтобы пускать пыль в глаза иностранцам, и это все. Если не будет произведено радикальных изменений, европейская дипломатия будет продолжать терпеть неудачу; чтобы осуществить эти изменения, абсолютно необходимо, чтобы двор был удален из штаб-квартиры обструкции и приведен в непосредственный контакт с нашей цивилизацией и материальными свидетельствами западной мощи. Старомодные предрассудки Москвы были помехой для Петра Великого; кугэ, веками погребенные в Киото, были тормозом для реформаторов Японии; столицы были перенесены. Это два великих прецедента для такой политики.

Несмотря на протесты принцев и властителей, кажется, что раздел Китая, этого громоздкого монстра, близок. Когда фразы «сфера влияния» и «глубинка» — дипломатические выражения, недавно придуманные на благо дикой Африки, — три или четыре года назад стали применяться к Китаю, тогда номинально дружественной державе, нетрудно было предвидеть, что за этим последует. События последних трех месяцев ускорили дело. Германия обязана по чести потребовать примерного возмездия за убийство своего посланника — самое смертельное оскорбление, которое можно нанести великой нации. Если бы она была склонна захватить Шаньдун, где могла бы основать процветающую колонию, она действовала бы как буферное государство между Центральным Китаем и Россией, которая уже фактически овладела Маньчжурией и много лет бросала жадные взгляды на Чжили; и, в конце концов, если бы Россия аннексировала Чжили вместе с Пекином, имел бы мир большой повод для скорби? Помимо всех прочих соображений, Россия, имея ядро единоверцев в лице албазинцев, о которых есть краткий отчет на стр. 211 этих писем, сделала бы больше для христианизации народа, чем любая другая нация или секта; и мне кажется, что Пекин русский, и, возможно, христианский, был бы гораздо лучше, чем Пекин китайский, и, безусловно, языческий. Если бы дальнейшее посягательство было предотвращено Германией в Шаньдуне, мы бы не остались в проигрыше. Если Франция захочет исправления границы для своей великой азиатской колонии — почему мы должны вмешиваться? Восстановления старой границы Бирмы и свободы региона Янцзы нам должно хватить.

Что касается смены династии в Китае, к которой призывают некоторые писатели, то это невозможно, потому что нет китайского претендента, готового заменить маньчжуров. Это означало бы хаос, подобного которому мир еще не видел.

Освобожденный от гнета императрицы Цыси и ее евнухов, освобожденный от принца Дуаня и других запятнанных кровью маньчжуров, император, окруженный более просвещенным двором и действующий под руководством способных советников, смог бы мирно и честно править огромной и процветающей империей; в то время как перенос столицы, без всякого акта вандализма, такого как предложенное разрушение гробниц, преподал бы Китаю тот урок, который так остро необходим и который абсурдные репрессии 1860 года совершенно не смогли донести. После второй оккупации Пекина мы больше не услышим о варварах, приносящих дань Сыну Неба от его вассалов.

Идея смены столицы сама по себе не является странной или отталкивающей для китайского ума. Она даже, по-видимому, рассматривалась самой вдовствующей императрицей, хотя ее выбор, что неудивительно, пал бы на такое место, как Сианьфу, вблизи которого, в Хао, Сяньяне и Чанъане, императоры династий Чжоу (1122–781 гг. до н.э.), Цинь (249–200 гг. до н.э.) и Суй (582–904 гг. н.э.) держали свои дворы. Но главным достоинством такой столицы была бы ее недоступность и удаленность от мест обитания «иностранного дьявола». Сианьфу был бы тем же Пекином, только хуже. Это нанесло бы coup de grâce всем надеждам на цивилизацию двора.

В письме, опубликованном в газете «Таймс» 22 июня, я еще раз выступил за выбор Нанкина в качестве новой резиденции правительства и сказал, что такие перемены были бы встречены с радостью многими миллионами китайцев. Через несколько дней после появления этого письма мои аргументы получили весьма примечательное подтверждение. Телеграмма из Иокогамы сообщила нам, что китайская община в Японии, высокоинтеллектуальная, образованная и респектабельная группа людей с первоклассными деловыми способностями, представила петицию, призывающую иностранные державы воспользоваться урегулированием, которое должно последовать за нынешними беспорядками, чтобы настоять на переносе столицы из Пекина в Нанкин. Теперь эти люди знают, о чем говорят. Они знают, что такие перемены сотворили бы чудеса в направлении хорошего управления; что это вырвало бы власть из окостеневших рук двора; что дневной свет был бы губителен для летучих мышей и сов Запретного города; что тайные общества были бы лишены своей главной опоры; что вице-короли и вся нисходящая лестница мандаринов, поставленные под контроль понятного и разумного правительства, больше не смогли бы притеснять и преследовать народ, парализуя торговлю своими вымогательствами и шантажом и воздвигая непреодолимые барьеры на пути прогресса цивилизации.

В недавно опубликованной «Синей книге» (30 июля) мы имеем первую часть официальной истории трагедии в Пекине — чтение, поистине, весьма печальное! Но в этой жалкой хронике есть одно светлое пятно. Позиция нашего Министерства иностранных дел во всех переговорах, которые имели место, представляется совершенно достойной восхищения. Несмотря на то, что международная ревность охлаждала усилия лорда Солсбери по исправлению ситуации, он сохранил свою позицию и преуспел в использовании лучших доступных средств, ни в коем случае не компрометируя будущее. Япония должна предоставить войска, но нет никаких расплывчатых обещаний, никакого поощрения чрезмерных амбиций и никакого внушения надежд, которые, если бы они осуществились, могли бы быть чреваты опасностями, по сравнению с которыми даже ужасы последних нескольких недель были бы детской игрой. Лорд Солсбери смело обещает найти деньги, и Англия оплатит его вексель. Это все. «Правительство Ее Величества желает провести четкое различие между немедленными операциями, которые могут еще успеть спасти миссии, и любыми последующими операциями, которые могут быть предприняты». Никакой язык не мог бы быть яснее или удовлетворительнее этого. Слишком ли много надеяться, что когда наступит окончательное урегулирование, советы того же мастерского ума смогут найти решение, которое принесет более счастливую эру для Китая, не подвергая опасности гармонию тех наций, которые сейчас объединены в своем негодовании по поводу зверств, для которых история мира не находит параллелей?

Помимо «Синей книги», недавние события породили обильный урожай писем в газеты, многие из которых написаны с большим мастерством и знанием китайских дел. Смещение несомненно виновной императрицы и возвращение к власти императора с правительством, состоящим из прогрессивной партии, к которой он склоняется, являются для большинства авторов sine qua non. На это я говорю «Аминь». «Убийца Дуань должен быть казнен» — популярный клич. Безусловно; но мы знаем, что является первым постулатом в приготовлении зайца. Принца Дуаня будет вряд ли легче поймать, чем Нану Сахиба в 1857 году. Если император, в лучшем случае слабак, будет оставлен в Пекине в рассаднике гаремных интриг и тайных обществ, как его можно защитить? Будет ли его жизнь стоить многого? Сможет ли прогрессивное министерство осуществлять какую-либо власть над великими провинциальными сатрапами? Иностранные представители будут заперты в старой ловушке, и через десять, двадцать, тридцать лет история повторится. Неприкосновенная святость миссий в таком окружении становится самым жалким фарсом.

Возврат к status quo ante, со всей его возможностью трагических повторений, — это как раз тот хромой и бессильный вывод, к которому мы приучили китайцев, и в своих отношениях с нами они рассчитывают на умеренность, которую, как и все азиаты, они истолковывают как страх и соответственно презирают. Бесплодное завоевание, подобное завоеванию 1860 года, которое оставило все как было, — это то, чего они не могут понять. Когда Ли Хунчжан, который точно знает, на какой струне лучше всего играть, сладко убеждает нас пробудить «благодарность миллионов» воздержанием от мести, будьте уверены, его нежный ум видит способ обратить такое великодушие себе на пользу. Ужасы сегодняшнего дня были порождены ошибками 1860 и 1870 годов. Будем надеяться, что 1900 год может стать родителем менее зловещего выводка.

Те, кто желает изучить политические проблемы Дальнего Востока, найдут замечательные наставления в книге г-на Чирола «Дальневосточный вопрос» (Macmillan), в книге г-на Колхуна «По суше в Китай» и в недавно опубликованной тем же автором книге «Проблема в Китае и британская политика».

Моя глубочайшая благодарность владельцам газеты «Таймс» за разрешение воспроизвести здесь их замечательный план Пекина.

ПИСЬМО I

Гонконг, 23 апреля 1865 г.

Жизнь в море может быть очень приятной для тех, кому она нравится, но я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь когда-либо прибывал в конце полуторамесячного путешествия на одном из пароходов компании P. and O., не произнеся сердечного и искреннего выражения благодарности. Монотонность постоянно повторяющихся ежедневных занятий убивает. Однако,

Be the day weary or be the day long,

At length it ringeth to evensong,—

даже Гонконг в конце концов достигается.

После завтрака мы бросаемся на палубу, чтобы увидеть первые очертания коричневого, выжженного солнцем острова. Однако он окутан туманом, и смотреть особо не на что. Но все взволнованы и суетливы, и в счастье осознания роскоши пребывания на суше мы чувствуем доброту ко всему человечеству и сердечно прощаемся с нашими попутчиками. Вскоре мы в гавани, и маленькая колония, основанная у подножия диких и скалистых холмов, соответствующих холмам материка напротив, лежит перед нами. Толпа лодок, предлагающих свои услуги, и частично укомплектованных, если использовать каламбур, женщинами, часто энергично гребущими с младенцем, привязанным к спине, приветствуют нас криками: «Wanchee boat?» «Wanchee big boat?» Эти китайские лодочницы — настоящие чудеса. Выносливые, сильные и загорелые на солнце, они выглядят и, вероятно, являются такими же крепкими, как и любые мужчины. Во всяком случае, я видел, как одна женщина дралась и побила пару крепких молодых лодочников; и это была хорошая драка, «давай-бери». Они ее не щадили, а она колотила их изо всех сил, крича и болтая при этом так, что это заставило бы замолчать даже Биллингсгейт. Лодки, кажется, вмещают целые семьи — даже детскую — маленькие мальчики носят пробки или бутылки, чтобы держаться на плаву, когда они падают за борт. Девочки, поскольку они не считаются ценными, полагаются на случай и не носят ничего для своей защиты. Как только мы бросили якорь, к борту подошли лодки крупных торговых фирм, каждая, вероятно, управляемая партнером, жаждущим услышать последние новости или приветствовать друга. Один за другим пассажиры исчезают, и тот, у кого есть письма для одного из торговых принцев Китая, может рассчитывать на роскошные апартаменты и теплый прием, ибо нигде больше гостеприимство не доведено до такой степени, как здесь.

Дома в Гонконге большие и просторные. Высокие и вместительные комнаты, не перегруженные мебелью (ибо все распределено с расчетом на получение максимального количества воздуха и прохлады), выходят на широкую веранду, которая затеняется зелеными камышовыми жалюзи, чтобы не пропускать яркий свет. Здесь бамбуковые шезлонги неописуемого комфорта протягивают руки, приглашая подремать в знойный полдень или посидеть, покуривая сигару и потягивая прохладительные напитки в самой роскошной лени. Чистые и аккуратные циновки на полу, редкие диковинки и вазы, украшающие главные комнаты, тихие, мышиные шаги китайских мальчиков в синих платьях, которые выступают в роли слуг, входящих, чтобы принять заказ или передать сообщение на своем причудливом пиджин-инглише, придают всему особый и оригинальный отпечаток, который сам по себе чрезвычайно освежает. Все говорит об отдыхе и покое, и все же именно в этих тихих, кажущихся праздными домах — настоящих замках праздности, какими они кажутся, — работают занятые мозги, трудясь весь день, рассчитывая взлеты и падения, высматривая шансы, благодаря которым тысячи выигрываются или теряются за день. В старые времена, когда торговля опиумом была незаконной и, следовательно, находилась на пике, когда у конкурирующих домов были свои быстроходные клиперы, соревнующиеся друг с другом из Бомбея и Калькутты, и первый прибывший скрывался за углом залива и посылал человека на берег через холмы с важнейшими сведениями, показываясь только тогда, когда цена была сделана, жизнь делового человека в Гонконге, должно быть, была полна невыразимого волнения. В наши дни каждый получает свои письма по почте, торговля опиумом узаконена, и в этом деле уже нет прежнего «драйва» и напора. Тем не менее, чайная сделка на сумму в миллион долларов, на которой можно заработать или потерять 40 или 50 процентов, должна быть достаточно захватывающей для большинства людей. В настоящее время торговля с Китаем находится в исключительно плохом состоянии; огромные суммы были потеряны на чайных спекуляциях; некоторые из крупных домов сильно пострадали, но, имея за спиной много капитала, хорошо выдержали удар. Однако более мелкие фирмы, не обладающие такой гибкостью, под ним просели; крахи и слухи о крахах распространены; и единственные люди, которые не пострадали, — это те, кто с мудрой предусмотрительностью сложили руки и ничего не делали, ожидая лучших времен.

Гонконг представляет собой, пожалуй, одну из самых странных мешанин во всем мире. Это ни рыба, ни мясо, ни птица, ни добрый красный сельдь. Правительство и основные люди — англичане, население — китайцы, полиция — индийцы, язык — ублюдочный английский, смешанный с кантонским, валюта — мексиканский доллар, и элементы не смешиваются больше, чем масло и уксус в салате. Европейцы ненавидят китайцев, а последние отвечают тем же с процентами. На улицах китайцы, индийские полицейские, малайцы, парсы и метисы толкаются с европейцами, морскими и военными офицерами, матросами, солдатами и бездельниками всех мастей. Константинополь, Смирна и Каир показывают более живописные и разнообразные толпы, но ничто не может быть более гротескным, чем уличная жизнь Гонконга. Местное такси — это зеленое кресло, открытое спереди и закрытое сверху, в котором вы можете сидеть по-янки, с ногами, раскинутыми над головой, и вас будут везти в хорошем темпе пара крепкоплечих кули с бритыми макушками, длинными косами и огромными зонтичными шляпами. Множество таких ждут найма на каждом углу. У них фиксированный тариф — десять центов за поездку. Вес, который эти кули несут на своих бамбуковых шестах, просто удивителен. Я видел турецких хамалов, согнутых почти вдвое под самыми невозможными грузами, на которые не взглянул бы ни один лондонский железнодорожный носильщик; но плечи начинают болеть, когда видишь, как китайцы носят и таскают, ибо они не держат шесты в руках с поддержкой плечевого ремня, как носильщики, которые раньше возили старых дам на чай и сплетни в английских сельских городках, но бамбуковые шесты закреплены на концах, и мужчины просто взваливают их на плечи и шатаются под ними. И мужчины, и женщины низших сословий, безусловно, на наш взгляд, весьма непривлекательны и имеют злодейские лица, которые, если верить всем рассказам, не противоречат их характерам; но время от времени натыкаешься на довольно милое создание, вероятно, какую-нибудь кантонку, столь же хрупкую, сколь и прекрасную — ибо святому Антонию обычно не поклоняются в приморских гарнизонных городах. Длинные плетеные косы, которые носят мужчины, и удлиненные шелком до самых пяток, являются бесконечным источником удивления для новичка. Но есть одна мода брить макушку, оставляя кое-где волосы, похожие на щетинки на крыжовнике, что дает особенно забавный эффект — «прическа а-ля крыжовник». Китаец очень бережет свою косу, и ни одна кошка не испытывает большего ужаса от намокания своей шерсти, чем он от капли дождя, падающей на его волосы на спине. Отрезать ее — верх унижения; и когда китайские матросы на борту кораблей P. and O. воровали опиум из груза, от чего им очень трудно удержаться, их привязывали за косы к кабестану и подвергали немедленной порке; в этом случае они становятся полезными, а не только декоративными. Цирюльник ведет бойкую торговлю; он не ограничивается бритьем, стрижкой и плетением; у него также есть хитрые инструменты, которыми он чистит глаза и уши своих клиентов, в результате чего барабанные перепонки их ушей часто повреждаются, а бедные пациенты страдают хронической глухотой.

На этом острове контрастов нет большего, чем между европейским и китайским кварталами города. В первом дома большие и хорошо построенные из серого сланцевого кирпича и прекрасного гранита, а другие, некоторые из которых будут настоящими дворцами, находятся в стадии строительства. В последнем, напротив, дома низкие и убогие. Они обычно построены в один этаж: на первом этаже находится магазин с его различными товарами и причудливыми вертикальными надписями и рекламами; на втором этаже, который выступает над тротуаром и поддерживается деревянными столбами, образуя крытый проход, живет семья, и здесь уродливые старухи — более уродливые в Китае, чем где-либо еще — и странные маленькие желтые дети могут быть замечены, выглядывающими из своих нор на прохожих. К вечеру, когда зажигаются бумажные фонари и магазины закрываются не дверями и ставнями, как у нас, а своего рода клеткой из бамбуковых шестов, через которую виден интерьер, китайский дом выглядит очень фантастично и странно. Этот квартал города имеет очень дурную славу. Он кишит домами с самой плохой репутацией и дешевыми кабаками, которые в значительной степени посещаются матросами. Кули на улице — это самая разбойничья компания, неприятно встретить их в переулке в одиночку и без оружия. Действительно, жизнь и собственность, кажется, отнюдь не так безопасны в колонии, как должны были бы быть, учитывая силу, которая здесь содержится. Некоторое время назад джентльмен был атакован средь бела дня в центре города, сбит с ног и ограблен; и совершенно опасно рисковать выходить на холмы в одиночку без морального влияния револьвера. Китайцы — очень ловкие воры и взломщики, и даже осмеливаются проникать в казармы, пробираться в офицерские помещения, сжигать немного опиума под носом у какого-нибудь спящего героя и в мгновение ока очищать комнату от часов, цепочки, наличных денег и ценностей. Иногда, однако, их ловят. На днях молодой офицер оказался слишком быстрым для одного из этих воришек и прижал его как раз тогда, когда тот собирался удрать. Ох и задали же ему трепку — ибо когда офицерам надоело его бить, с изобретательной жестокостью они бросили его в камеру, где были пьяные солдаты, и я предоставляю вам самим догадаться, какую ночь он провел. Говорят, что индус может ограбить человека, сняв простыню, на которой он спит, не потревожив его, но я думаю, что очистить товары из большого склада под носом у владельца, да еще и при полицейских, — это по крайней мере такой же подвиг. Это произошло так. Был выбран «годоун» или склад, полный ценных товаров, в один прекрасный день вошло несколько кули с «компрадором» (староста, приказчик, управляющий и фактотум), и с величайшей невинностью принялись за работу, опустошая место, в то время как притворный компрадор самым деловым образом делал записи о тюках, которые отправлялись на пристань и отгружались на небольших лодках. Один кули так похож на другого, что неудивительно, что полицейский, стоявший рядом, подумал, что все в порядке, а сама дерзость ограбления усыпила его бдительность. К тому времени, когда кража была обнаружена, товары, кули и компрадор были вне досягаемости, а владелец остался оплакивать свой пустой склад.

Человеку, когда он впервые попадает в эти края, довольно трудно изучать новый диалект своего собственного языка, более причудливый, чем широкий сомерсетширский, более непонятный, чем у северного фермера Теннисона. Это кантонский или «пиджин»-инглиш. Пиджин означает бизнес, и нетрудно увидеть, что это искажение этого слова, а жаргон — это патуа, которое изобрело себя для ведения дел с туземцами. Используйте простое английское слово с китайцем, и он будет смотреть и «no sabé»; но исказите его, добавьте слог или два, поставьте его не на свое место, короче говоря, сделайте его настолько непохожим на самого себя, что его собственный корень не узнал бы его, и он сразу поймет ваше значение. Несколько китайских, португальских и других слов сомнительного происхождения, смешанных с этим истерзанным английским, составляют линго, которое является буквальным переводом китайского синтаксиса и поначалу довольно озадачивает. Вот образец. Я должен сказать вам, что на пиджине бык — male, корова — female. Английский джентльмен из Шанхая пришел навестить друга в Гонконге. Дверь открыл главный китайский мальчик. «Mississee have got?» — сказал джентльмен. «Have got», — ответил мальчик, — «but just now no can see». «How fashion no can see?» Мальчик ответил, ухмыляясь от уха до уха: «Last night have catchee one number one piecee bull chilo!» Хозяйка дома благополучно родила ночью прекрасного мальчика! Иногда мальчик будет расставлять точки над i и перечеркивать t с прискорбной отчетливостью относительно занятий, которыми заняты его хозяин или хозяйка, напоминая Enfants Terribles Гаварни. Неудивительно, что кули и мальчики-слуги говорят на этом линго, но то, что умные, интеллигентные парни, такие как компрадоры в больших домах, не приобрели лучшую форму английского языка, действительно странно.

Жизнь в Гонконге проходит довольно приятно. Жители очень богаты, и они тратят свои деньги как принцы. Их гостеприимство безгранично, и открытый дом — правило. Я не могу представить лучших условий для морского или военного человека. Климат сильно отличается от того, что был раньше, и стал очень здоровым; но если человек заболеет, он может уехать на север в Пекин, или отправиться в Японию, или выбрать одну из дюжины поездок поблизости. Обычный распорядок дня здесь в это время года следующий: в шесть часов ваш мальчик будит вас чашкой чая; вы встаете, купаетесь и читаете или пишете, пока не придет время одеваться к завтраку в двенадцать (купцы, конечно, идут в свои офисы в десять или даже гораздо раньше). Завтрак, как его называют, — это регулярная трапеза из нескольких блюд, с шампанским или кларетом; любой, кто хочет, заходит и уверен в сердечном приеме, а вероятно, и в приглашении вернуться к обеду. После чашки кофе и сигары офисная работа начинается снова и продолжается примерно до пяти, когда все выходят кататься, ездить или гулять до семи, что является часом для сплетен, хереса и биттеров в клубе, первоклассном заведении, куда посторонние допускаются в качестве посетителей и где человек может остановиться, если пожелает. Обед в восемь, и это очень серьезное дело, ибо Гонконг любит хорошую жизнь и прекрасные вина; и это правило применяется не только к главам домов, ибо их клерки живут и питаются точно по той же шкале, что и они сами, и мальчик, который довольствовался обедом за шиллинг в лондонской закусочной, садится здесь за обед, достойный герцога, критикует шампанское и кларет с видом знатока и гремит в кармане 300 или 400 фунтами в год на свои menus plaisirs. Что показывает превосходство вульгарных дробей над благородной латынью и греческим.

Поездки и прогулки по Гонконгу по-своему очень красивы, хотя почти полное отсутствие деревьев представляет собой резкий контраст с богатой тропической растительностью Сингапура и Пенанга. С другой стороны, как на материке, так и на самом острове есть смелые, суровые очертания гор, часто окутанные туманом, который напоминает Шотландию и Ирландию; огромные валуны, из которых в изобилии растут красивые папоротники всех видов (было классифицировано пятьдесят два вида); залив, усеянный дикими бесплодными островами; и на востоке, где колония отделена от материка всего милей моря, живописный полуостров Коулун. Ипподром в Счастливой долине — прекрасное место. Он окружен холмами с трех сторон, а с четвертой, которая находится близко к заливу, открывается вид на синюю лощину, которую мог бы описать сэр Вальтер Скотт. Здесь, на склоне холма, находится кладбище, и здесь, а также у Дома правительства, есть несколько деревьев, среди которых выделяется изящный бамбук. Но именно юго-запад острова больше всего нравится жителям. В месте под названием Покфулам, примерно в четырех милях отсюда, несколько богатых купцов построили бунгало, в которые летом, после того как весь день протушатся в своих офисах, они имеют обыкновение отправляться после обеда и позволять свежему морскому бризу очистить их мозги от чая, опиума, шелка, взлетов и падений и тому подобной паутины. В прекрасный вечер эти сады — очень приятное место для отдыха. Сзади возвышается Пик, прекрасная смелая скала высотой около 1700 футов; вокруг — благоухающие тропические цветы, кишащие странными, разноцветными насекомыми и великолепными бабочками; в то время как спереди вид простирается до материковых холмов через блестящее море, рябящее у маленьких островов и покрытое флотилиями местных лодок, достаточно мирных на вид, но всегда готовых к любому небольшому акту легкого пиратства, который может представиться.

Я очень хотел перед отъездом с юга Китая увидеть Кантон, и поэтому 28 апреля я отправился с другом на одном из огромных пароходов, которые курсируют между Гонконгом и Кантоном и сами по себе являются диковинами. Они разделены на отдельные части для европейцев, парсов и туземцев бедного класса, с отдельными кабинками, в которые помещаются лучшие китайские семьи. Вы можете составить некоторое представление об их размере, когда я скажу вам, что три недели назад, по случаю праздника, наш пароход «Kin Shan» взял на борт 2063 китайца до Кантона, куда они направлялись, чтобы «chin-chin» могилы своих предков. На всех американских пароходах — а это предприятие янки — скорость является главной целью, и мы преодолели расстояние между 80 и 90 милями менее чем за шесть часов.

У нас было яркое солнечное утро для нашей экспедиции, и гавань Гонконга предстала в самом выгодном свете, ибо в небе было много пушистых облаков, отбрасывающих фантастические тени на холмы вокруг. Море было спокойным и прозрачным, как озеро, и мы могли сидеть в лучшей каюте, которая представляет собой огромное сооружение на баке, ловя каждое дуновение воздуха и наслаждаясь пейзажем. Берега реки поначалу дикие, бесплодные и холмистые, как Гонконг, но выше начинают появляться признаки возделывания. Бананы и рис, который является самой зеленой из всех зеленых трав, растут в изобилии среди болот с бекасами. Бамбуки вырастают близко к кромке воды, а холмы ниже, менее дикие на вид и более плодородные. Разрушенные форты, уничтоженные, когда мы навязывали свою торговлю не желающим того китайцам, бесчисленные лодки и джонки, кое-где пагода с разными видами растений, выглядывающими из ее многих этажей, говорят нам, что мы приближаемся к городу, и примерно через четыре с половиной часа мы достигаем Вампоа, жалкого места с населением, которое выглядит таким же грязным и деградировавшим, как где-либо еще. Несколько известковых печей, фабрики соевого соуса или кетчупа и сухие доки, куда привозят корабли, чтобы очистить их кили от ракушек и морской грязи, по-видимому, составляют весь бизнес этого места. Я всегда буду с тех пор смотреть на соевый соус как на эссенцию грязи Вампоа.

Кантон сам по себе не представляет очень чистого лица, которое можно было бы умыть неприятной рекой. Если кто-то приедет сюда в ожидании увидеть прекрасный город набережных и дворцов, он будет горько разочарован. Мириады низких грязных деревянных домов, построенных почти в самой воде, сгрудились вместе в беспорядке, без порядка и метода. Как будто этого было недостаточно, есть целые улицы, переулки и кварталы самых грязных лодочных домов, все кишащие человеческой, а вероятно, и другой жизнью. Джонки в большом количестве, несущие пушки для защиты, а если представится безопасная возможность, то и для нападения, пришвартованы в потоке. Странные, гротескные суда, с их огромными носами, построенными так, чтобы представлять головы морских чудовищ; на каждой стороне нарисован большой глаз, ибо китайцы относятся к своим кораблям как к разумным существам и говорят: «S’pose no got eye, no can see; s’pose no can see, no can walkee», что неопровержимо — даже «Kin Shan» несет глаз на каждом кожухе гребного колеса в знак уважения к этой идее. Но, как и в Гонконге, главной особенностью речной сцены здесь является толпа маленьких лодок с женскими экипажами. Мать тянет весло, тетя — носовое, а бабушка — на руле с третьей. Я уверен, что вокруг парохода в одно время было несколько сотен этих желтых дам. Попугайник в Зоологическом саду был тишиной по сравнению с этим, ибо тяжелая работа и сильная гребля дали им легкие из кожи. Все они претендуют на знакомство и работу на основании этого. «My boatee, my boatee, my no see you Cheena side long tim». У нас, однако, была своя лодка, и с терпением мы расчистили путь и добрались до берега. Но никакое описание реки Кантон не было бы полным без упоминания знаменитых «цветочных лодок». Это огромные, неуклюжие баржи, пришвартованные у берега реки и украшенные всяким жалким декором из дешевой позолоты, бумажных фонарей и причудливых украшений, которые может изобрести Оуэн Джонс из Китая. Это храмы Венеры. Жрицы — в основном коричневые уродливые маленькие женщины в одежде печальных цветов, на чьих плоских желтых лицах розовая краска выглядит еще более призрачно, чем на европейках; некоторые, однако, почти хорошенькие, и у всех красивые руки и ноги (когда последние не были намеренно деформированы), действительно, это один дар красоты, общий для всех китайцев, и даже слуги-мужчины, которые прислуживают, имеют руки, содержащиеся в деликатной чистоте, и настолько хорошо сформированные, что многие европейские дамы могли бы им позавидовать; им не нужно оборачивать салфетку вокруг больших пальцев или носить белые хлопчатобумажные перчатки; на их сужающиеся пальцы и ногти, похожие на фундук, приятно смотреть. Ночью, когда зажигаются фонари и мишура украшений менее оскорбительна, цветочные лодки выглядят достаточно весело, и они являются одной из достопримечательностей Кантона. Ремесло, которым занимаются их обитательницы, не считается позорным, и оно не мешает им впоследствии респектабельно выйти замуж — по крайней мере, так говорят.

В наше распоряжение был предоставлен пустой дом, и мы взяли с собой слугу, кули и местного повара. И это подводит меня к записи о подвиге. Когда мы прибыли в наш дом, мы обнаружили, что мальчик, отвечающий за него (мальчик, как мальчик в «Оливере Твисте», может быть очень старым человеком), ушел «chin-chin» могилы своих предков, церемония, которую, хотя наш приезд был объявлен ему, ни в коем случае нельзя было отложить. Итак, мы были там в половине четвертого, без единого клочка топлива или решетки, чтобы положить на нее. Несмотря на это, мы сели, четверо из нас, в восемь часов за обед из супа муллигатавни, морских языков, которыми славится река, трех entrées, горба буйвола, похожего на идеализированную вареную говядину, бекасов, креветок в карри и десерта из бананов, апельсинов, розовых яблок, на вкус как лепестки роз, и сушеных личи, все это было украшено с самым превосходным вкусом, с изобилием самых ароматных и самых ярких цветов. У нас было с собой вино, и в целом я никогда не садился за лучший обед. Могли бы английские слуги, прибыв в пустой дом в Лондоне, сделать то же самое? Китайцы, когда они научились готовить на наш манер, — лучшие шеф-повара в мире. Видите ли, искусство требует деликатности рук, большого воображения и не предполагает знания перспективы, так что оно как раз подходит их талантам.

Боюсь, я могу дать вам лишь скудное описание Кантона; инвентарь слишком велик, чтобы его можно было уместить в письме. Г-н Сала или любой из профессиональных литературных оценщиков нашел бы материал по крайней мере на главу о дурных запахах. Улицы очень узкие. Три человека могли бы идти по ним в ряд, и, возможно, вы могли бы добавить мальчика, если бы он был совсем крошечным. По обе стороны — маленькие, низкие магазины, которые выбрасывают такое множество фонарей и вертикальных объявлений, похожих на истонченные призраки разноцветных знамен, что они выглядят так, как будто торжественная процессия в пантомиме была превращена ударом палочки арлекина в сцену улиц и реклам. Как будто проход был недостаточно узким, коробейники и уличные торговцы, предлагающие все виды товаров на продажу, держат свои лавки на каждом доступном квадратном футе тротуара. Есть мясные лавки, фруктовые лавки, лавки сладостей, лавки сахарного тростника, рыбные лавки и то, что можно назвать только лавками субпродуктов. Самая желтая толпа в мире несется вперемешку с бешеной скоростью, ибо все заняты и все спешат. Кули, несущие все мыслимые грузы на коромыслах, от груды лесоматериалов до пучка лука-порея, бросаются на вас, и нужно внимательно следить, чтобы не наткнуться на их бамбуковые шесты. За углом, развалившись в своем кресле, совсем как один из тех «magots», которые так любят француженки, везут китайского сановника, в сопровождении пяти или шести полицейских в белых фуражках и с красными кисточками, чуть не опрокидывая даму с маленькими ножками, которая едва успевает отковылять с дороги на своих шатких ногах. Если есть свободное место, вы можете быть уверены, что там врач или гадалка заглядывает в рот пациенту, как конюх, осматривающий зубы лошади, или загадочно постукивает его по голове веером, к удивлению небольшой зевающей толпы. За исключением очень редких случаев, собака или две — ибо осторожные маленькие зверьки, кажется, знают об опасности, которой они подвергаются, будучи превращенными в мясную лавку, если они уйдут из своего домена — никаких животных не видно. Вьючные животные представлены людьми, а тягловых животных нет; действительно, ни экипаж, ни телега, ни тачка коробейника не могли бы пробраться здесь. Количество трудолюбия, которое можно увидеть на одной улице, просто удивительно. Плотники, сапожники, токари, резчики — ремесленники, короче говоря, всех гильдий, трудятся изо всех сил — никто не бездельничает. Мясник занят отделением более грубых частей мяса от более тонких; торговец рыбой потрошит свою рыбу и аккуратно откладывает внутренности в сторону — нет части слишком мерзкой или низкой, нет слишком дорогой и деликатной, чтобы не найти покупателя. Собаки чау-чау (я видел, как такого хорошенького маленького щенка вели на казнь; он был похож на коричневого шпица, и я был склонен выкупить его свободу), птичьи гнезда, рисовые птицы, беккафичи Китая и всякого рода деликатесы соседствуют с не менее многочисленными мерзостями, не говоря уже о крысах и «таких мелких оленях». Овощные лавки — самые заманчивые из продовольственных магазинов; они, по крайней мере, не показывают ничего оскорбительного, и они выставляют свои фрукты в самом выгодном свете, расставляя апельсины, яблоки, личи и овощи в причудливые узоры, в то время как веревки бананов, лука-порея, молодого салата и другой зелени свисают с потолка. Конкуренция велика, и с величайшим трудом трудно заработать на жизнь, ибо два города, татарский и китайский, с их пригородами, вмещают огромное население, не говоря уже о тысячах, которые рождаются, живут и умирают в лодках и не имеют никакой доли или участия в земле, пока не придут к той собственности шесть на три фута, которая является общим наследием. В целом, если брать обе стороны реки, там, вероятно, полтора миллиона жителей, из которых не более ста европейцев.

До возвращения англичан в Кантон делом чести китайцев в Гонконге было пытаться убедить людей, что бомбардировка 1856 года не нанесла большого ущерба. Если их спрашивали, был ли поврежден дворец или ямынь Е, они отвечали: «Not too muchee; my hab hear they breakee that cup that saucer; that alloo». Но факт в том, что город до сих пор несет следы наказания, которое он получил; значительные пространства были опустошены огнем; ямынь Е был срыт до основания, а его место «аннексировано» французами, которые строят на нем собор и иезуитский колледж. Несмотря на опустошения, произведенные ядрами и снарядами, однако, есть на что посмотреть. Ямыни вице-короля, губернатора и других высокопоставленных чиновников стоят. Я видел только внешнюю сторону этих дворцов. Они все довольно похожи. Арочный вход с колоссальным воином, нарисованным фреской с обеих сторон, выходит на глухую стену, на которой нарисован контур какого-то сказочного монстра, и это, по-видимому, используется для уведомлений и объявлений; мраморные цилини и гротескные звери украшают двор, который переполнен чиновниками и иждивенцами. Крыши испещрены тысячей причудливых узоров; но вы так же знакомы с их стилем, как и я, и поскольку у меня, вероятно, в каком-нибудь будущем письме будет возможность сказать что-то об интерьере дворца китайского чиновника, мне лучше оставить эту тему сейчас.

Разумеется, мы отправились осмотреть «Храм наказаний» и Храм пятисот святых, последний из которых является одной из достопримечательностей Китая. Первый получил свое название из-за того, что в нем содержатся модели всех разнообразных способов, которые китайская изобретательность придумала для истязания преступников. У входа стоят два колоссальных «джосса», или идола, изображенных с ярко-красными лицами и поразительной тучностью. Благочестивые прихожане прикалывают или прикрепляют к ним клочки бумаги в качестве вотивных приношений — некоторые с надписями, но большинство без них; это китайский способ проявления уважения к могилам своих предков и к своим богам. Внутри ворот находится большой двор, который, как мы обнаружили, был переполнен людьми; повсюду стояли маленькие столики, за которыми сидели предсказатели судьбы — одни молодые люди, другие — ветераны с редкими бородками и в огромных очках в черепаховой оправе, писавшие с такой же торжественностью, как судьи. Здесь, в бамбуковых перегородках, находятся куклы, давшие храму его название, и сцены, которые они изображают, весьма ужасны; за двором находится настоящий храм, после посещения которого у меня осталось смутное представление о мишуре, искусственных цветах, обрывках бумаги и мраке.

Гораздо более интересным оказался Храм пятисот святых. У входа, как и в предыдущем случае, стоят на страже два джосса колоссальных размеров. Один из них изображен утешающим себя мелодией на своего рода мандолине; и я заметил, что многие клочки бумаги, которыми его «почтили», были вырезаны в форме его любимого инструмента. Без всяких препятствий мы бродили по лабиринту побеленных и ухоженных монастырских двориков, пока не дошли до трапезной (ибо при этом храме есть монастырь), где застали монахов за послеобеденной трапезой. Как только мы прибыли, прозвенел крошечный колокольчик с музыкальным тоном, по этому сигналу братья встали, и хором было прочитано то, что показалось короткой молитвой или благодарением, после чего монах более высокого ранга в сопровождении служителя покинул зал — квадратное помещение с длинными столами, отгороженное от двориков с одного конца низкой бамбуковой решеткой. Как только важная персона удалилась, остальные с новой силой принялись за свои палочки для еды и маленькие чашки. Монахи носят длинные светло-серые халаты и бреют голову наголо, но в остальном их одежда не отличается от одежды мирян. Сам храм представляет собой большой зал, в котором пять сотен статуй, расставленных в аллеях под прямым углом, сидят лицом друг к другу во всем своем величии. Все они сделаны из позолоченного металла или дерева и меньше человеческого роста, если можно использовать такой термин применительно к идолам. Они представлены в самых разных позах, занятиях и выражениях лиц. Некоторые играют на музыкальных инструментах и выглядят кротко; другие, очевидно, проповедуют и выглядят назидательно; третьи вершат наказание или сражаются и выглядят очень свирепо; один совершает сложный маневр верхом на большом цилине, в то время как два маленьких цилиня наблюдают с восхищением — все они сделаны так, чтобы выглядеть толстыми и довольными, с огромными животами. Перед каждым стоит небольшой зеленый фарфоровый горшочек, наполненный пеплом от ароматических палочек, сожженных в его честь. Монахи были неизменно вежливы с нами, и ни здесь, ни в «Храме ужасов» никакой платы не просили и не ожидали; насколько лучше было бы, если бы европейцы последовали примеру этих язычников и не взимали плату за вход в свои соборы и церкви.

Вы можете себе представить, что во время первого посещения крупного китайского города все казалось странным и удивительным, но самым большим чудом было то, что мы могли бродить туда-сюда, вторгаясь в храмы, совать свои любопытные носы в каждую дыру и угол, как хорьки в кроличью нору, проталкиваясь без помех сквозь толпы, которые еще несколько лет назад, по меньшей мере, забросали бы камнями, а возможно, и пытали бы и медленно убивали любого европейца, осмелившегося выйти за пределы факторий. Кажется почти фатальным, что теперь, когда город в безопасности, а его жители настроены миролюбиво, открытие Янцзы должно было направить европейский торговый поток с внутренними районами, центром которого раньше был Кантон, в новое русло. Процветание Кантона очевидно и весьма поразительно. Но это туземное и самодостаточное процветание, никоим образом не зависящее от Европы, и оно показывает, что китайцы были совершенно правы, утверждая, что могут прекрасно обойтись без нас. Незадолго до того, как основные английские фирмы отозвали своих представителей из города, обнаружив, что небольшой объем дел можно дешевле вести через агентов, получающих небольшой процент, с местным правительством было достигнуто соглашение, по которому мы стали арендаторами небольшого илистого острова, который пришлось засыпать с большими затратами, под названием Шамянь. Он должен был стать английским кварталом. Там были построены церковь и новые консульские здания, есть несколько пустующих бунгало, принадлежащих купцам, но место это вряд ли когда-нибудь будет выглядеть очень значимым; купцы не видят никаких стимулов для возвращения, так что Шамянь пока что оказался неудачным приобретением.

Недалеко от Шамяня находятся увеселительные сады купца по имени По-Тин-Куа. Террасы, беседки, лестницы, подъемные мосты, пруды с карпами, альпинарии и цветы перемешаны самым фантастическим образом, точно так же, как сады, в которых прогуливаются дамы и господа на чайных чашках и тарелках. Двери вырезаны в стенах в причудливых формах, таких как круги, кувшины, бутылки и т. д. Поскольку начался сезон дождей, сад выглядел не лучшим образом, но все же был очень красив, хотя для наших представлений в нем было слишком много стоячей воды. Лорд Бэкон в своем эссе о садах говорит: «Фонтаны — это большая красота и освежение; но пруды портят все и делают сад нездоровым, полным мух и лягушек». Если это верно для Англии, то насколько больше это применимо к Востоку. Такие вещи, как цветочные клумбы, здесь неизвестны. Растения растут как попало, без порядка и расстановки, но за ними тщательно ухаживают, и, действительно, все место содержалось в прекрасном состоянии, и, по-видимому, там был большой штат садовников и плотников, которые играют заметную роль в китайском саду.

Вам, должно быть, хочется узнать о лавках древностей. Я ходил их осматривать, но не нашел ничего, кроме хлама по возмутительным ценам. Китайцы скупают все хорошее по любой цене. Торговцы разносят свои лучшие вещи местным ценителям, а случайным покупателям сбывают всякий мусор, клянясь, что все это «oloo and culew», то есть старое и любопытное. Я купил одну маленькую бутылочку за несколько шиллингов в качестве сувенира из Кантона, но даже если бы у меня были кучи денег, соблазна потратить их не было. Я нашел старого друга в Кантоне в лице мистера Р., нашего консула, который был самым любезным чичероне. Он провел большую часть своей жизни в Китае и является большим авторитетом по всем вопросам, связанным с нашими отношениями с китайцами. Он живет в удивительно живописном ямыне с довольно обширным садом — само по себе диковинка; мы проводили вместе большую часть дня и каждый вечер встречались за ужином либо в моих покоях, либо в его прекрасном дворце Аладдина.

Мы вернулись в Гонконг на Первое мая. Я обнаружил, что компания P. & O. назначила дополнительный пароход, отправляющийся в четверг 4-го числа, поэтому я решил не ждать почту, а немедленно отправиться в Шанхай. Это не позволяет мне совершить поездку в Макао, который является «вылазкой» из Гонконга par excellence. Но поскольку сезон дождей начался всерьез, возможно, я не много теряю — во всяком случае, я покину своих гонконгских друзей с глубочайшим сожалением; их доброта и гостеприимство не знали границ.

ПИСЬМО II

Шанхай, 10 мая 1865 г.

«Ганг» не покидал Гонконг до полудня 5-го числа, и в понедельник вечером мы бросили якорь у плавучего маяка в эстуарии, но река настолько сложна для навигации, что мы не могли войти в Шанхай до следующего утра. В целом у нас был хороший и очень быстрый переход; С. и Р., которые были моими спутниками в Кантоне, поехали со мной, а капитан корабля, будучи очень начитанным и воспитанным человеком, не жалевшим сил, чтобы сделать пребывание каждого комфортным, обеспечил нам очень веселое путешествие. Кроме того, с нами ехал молодой французский артиллерийский офицер, направлявшийся вновь посетить места кампании 1860 года, несколько неопределенных личностей, две или три китайские семьи и парс. Разумеется, китайцы ютились отдельно, а его «odium theologicum» запрещал парсу есть с нами, что было благом для всех сторон, ибо он отнюдь не был желательным спутником. Степень грязи, до которой умудрялись дойти китайские пассажиры во время плавания, и зловоние, исходившее из их кают, когда открывались двери, превосходят всякое вероятие; один из их «джентльменов» однажды стоял над французским офицером и мной, когда мы играли в нарды, и проявлял величайший интерес к игре, восклицая при каждом удачном броске, ибо китайцы — игроки до мозга костей, — но он был настолько зловонен, что нам пришлось прекратить игру и броситься на палубу за свежим воздухом. Если таково состояние «джентльмена», представьте, насколько приятны были для глаз и носа 110 кули, разместившихся под баком. Китайские дамы не показывались вовсе, но они имели обыкновение отправлять своих грязных маленьких отпрысков на палубу играть, и те умудрялись вести себя весьма отвратительно. Помимо своей грязи, китайцы — жалкое зрелище в путешествии: их головы требуют бритья (недельная щетина выглядит на затылке даже хуже, чем на подбородке), а их косы становятся неопрятными и всклокоченными от того, что на них спят. Кстати о косах, кажется, в Шанхае «шик» — удлинять их белым, а не черным шелком, что выглядит совсем не так хорошо. Я заметил одного человека, который, подобно маленькому малиновке Робину, «подвязал свою косу ярдом синей тесьмы». (Позже я узнал, что эти белые и синие косы — знаки траура.)

Путешествие из Гонконга на север, будучи в основном каботажным, не такое скучное и бессобытийное, как более дальние морские круизы. Мы постоянно видели землю — бесчисленные мысы и острова отмечают курс, но делают его опасным в плохую погоду. Вокруг полно кораблей, и море вокруг скалистых островов кишит рыболовецкими судами, экипажи которых заняты работой. У нас на борту не было почты, как и строгих офицеров, поэтому капитан однажды остановился и купил свежей рыбы, восхитительных морских лещей, живых и бьющихся, расплатившись с рыбаками натурой — корабельными сухарями, что, надеюсь, было для них таким же благом, как их рыба для нас. Это такое прекрасное зрелище в одном из этих узких островных проходов, где почти слышно, как море разбивается о базальтовые скалы по обе стороны, пройти мимо большого парусника под нашим подветренным бортом и обогнать его на полной скорости. Задолго до того, как достигается эстуарий, море, которое в этих краях глубокого аквамариново-зеленого цвета, становится мутным и обесцвеченным. Это происходит из-за огромного объема желтой грязной воды, которую несет Янцзы. Она почти того же цвета, что и Рейн, и выглядит столь же грязной.

Мы начали подниматься вверх по реке вскоре после рассвета во вторник утром. Ее берега низкие и плоские. Если бы не несколько деревьев, ничто не отвлекало бы глаз от монотонности грязной воды и обширной равнины. Кое-где группа европейских домов и пара флагов отмечают поселение. К одиннадцати часам мы пробрались через лабиринт судов и достигли Шанхая. Я сразу же сошел на берег и узнал о возможности отправиться в Тяньцзинь в следующую пятницу, чем и воспользуюсь. Кстати, должен сказать вам здесь, что, насколько я могу судить, сообщение между Тяньцзинем и этим местом несколько ненадежно, поэтому, если какая-либо почта не доставит вам от меня письма, не делайте мне одолжения беспокоиться, а считайте, что отсутствие новостей — это хорошие новости.

Мои хорошие условия проживания и любезное гостеприимство, с которыми я столкнулся в Гонконге, кажется, следуют за мной в моих путешествиях. Здесь меня снова тепло встретил мистер Д., младший партнер С., и я уверен в том же самом в Тяньцзине. Если бы все путешественники и офицеры, расквартированные в Китае, которых я встречал, не говорили мне, что это гостеприимство — всеобщее правило, я бы почти стеснялся принимать столько доброты.

У меня мало что есть сказать вам о Шанхае. Город уродлив и непривлекателен, река грязная, а местность — абсолютно плоская равнина. С крыши клуба вид во всех направлениях совершенно открытый, нет ни одного холма высотой с милый старый Солт-Хилл. Затем, с коммерческой точки зрения, город во время моего визита был в застое. Кризис, о котором я вам уже говорил, сказался здесь сильнее, чем где-либо еще; на мой взгляд, гавань кажется достаточно заполненной судами, но мне говорят, что их не более трети от того количества, что можно было видеть в прежние годы. Одной из причин, приведших к этому, была спекуляция землей. Когда китайцев охватила паника из-за восстания, они были только рады укрыться в поселении; земля выросла в цене и скупалась повсюду. Теперь, когда восстание в этой части империи подавлено, туземцы вернулись в свои дома, и, конечно, недвижимость упала в цене, так что те спекулянты, которые не продали вовремя, оказались с безнадежно замороженными деньгами. Это, а также конкурентная система, практикуемая европейцами в противовес китайцам, которые делают все сообща, вместе с «тяжелыми временами» привели Шанхай в очень упадочное состояние. Короче говоря, морально, как и физически, он в настоящее время плоский.

У меня было много разговоров с сэром Гарри Парксом, нашим консулом здесь. Вы вспомните его как знаменитого своей смелостью, которую он проявил, когда он и Лох были взяты в плен в Пекине; он один из великих авторитетов в Китае и один из наших самых способных офицеров на Востоке. Он говорит мне, что считает состояние отношений между китайцами и европейцами в этой части в целом удовлетворительным; что туземцы начали принимать нас и нашу торговлю как необходимость; выражаясь его собственными словами, это своего рода супружеские отношения с небольшими несовместимостями характеров с обеих сторон. Сэр Гарри Паркс — человек необычайной решительности и энергии; его знание китайского языка, обычаев и характера дало ему огромное влияние на туземцев. Он во всех отношениях замечательный человек, и от него ждут великих дел даже те, кто не согласен с ним во мнении. Справедливости ради стоит сказать, что здесь много людей с суждением и опытом, которые не согласны с ним в том, что наша торговля с Китаем стоит на прочной основе. Они считают, что нежелание, с которым туземцы впервые приняли нас, отнюдь не угасло, и что мало-помалу, всегда честными средствами и без насилия, ибо они знают нашу силу, китайцы будут пытаться вытеснить нас с наших позиций и вернуться к своему традиционному консерватизму. Возможно, это пессимистическое кредо, но оно широко распространено. Во всяком случае, китайцам будет трудно избавиться от нас, ибо ни одно правительство не откажется от почти шести миллионов дохода без борьбы. В настоящее время британцы здесь желанные гости. Тайпины были изгнаны из этой части Китая, и восстание сошло на нет до сравнительной незначительности. Китайцам можно приписать такую степень благодарности, которая рассматривает прошлые выгоды как залог будущих одолжений. Мы все еще можем быть полезны, поэтому нас все еще обхаживают. Остается посмотреть, попытаются ли наши друзья отбросить нас в сторону, когда мы сыграем свою роль.

Когда сэр Резерфорд Олкок был здесь у власти, он установил муниципальную систему, которая, пока Шанхай процветал, работала очень хорошо; конечно, однако, поскольку это китайская территория, подчинение власти муниципалитета не могло быть обязательным, и его постановления не были обязательными к исполнению; но интересам общества соответствовало принять ее, и поэтому она поддерживалась всей уважаемой частью сообщества. Теперь неудачи сказались на этом, как и на любом другом институте, и если не наступят лучшие времена, он рухнет из-за отсутствия средств и сил. Было бы очень жаль, если бы это произошло, ибо здесь необходимо много улучшений; прежде всего, газовое освещение. Действительно, стоит надеяться, что скоро дела пойдут на лад, ибо, кажется, они находятся в самом худшем состоянии.

Должен рассказать вам о довольно забавном предложении услуг, которое я получил на днях. Китайский мальчик Р. вошел ко мне и, немного нервно поиграв со своей косой, сказал: «Мой хозяин говорит, что я слишком глуп; я думаю, лучше мне пойти в сторону Пекина вместе с вами». Я был наполовину склонен нанять этого человека за его простоту, тем более что он хороший слуга, хотя, конечно, не слишком блестящий.

11 мая.

Я только что ходил посмотреть свою койку на борту «Юань-цзе-Фэй», частного парохода. Он должен остановиться в Чифу. У меня отдельная каюта — удача, которой я наслаждаюсь с самого Галле. Примерно через неделю я рассчитываю быть в Пекине. Мы отплываем завтра в три часа утра, так что я должен подняться на борт сегодня вечером. «Юань-цзе-Фэй» — крошечное суденышко; ничего крупного не может подняться по Пейхо, так что если хоть немного подует, не будет ли нас качать!

Мы ждем почту с часа на час, но я надеюсь добраться до Пекина раньше нее.

ПИСЬМО III

Корабль «Юань-цзе-Фэй», в заливе Бохайвань, 15 мая 1865 г.

Полагаю, вы поймете, что я был довольно меланхоличен, покидая Шанхай. Впервые за все это долгое путешествие я должен был отправиться в путь один, а мои хозяева, хотя они были лишь недавними знакомыми, были так добры ко мне, что я чувствовал себя так, будто покидаю старых друзей. Я попрощался с ними в половине двенадцатого в четверг ночью, 11 мая, ибо, так как корабль должен был отплыть в три часа утра, мне пришлось спать на борту. Гавань была темной и мрачной, и мне стоило больших усилий управлять шестивесельным ялом при тусклом свете фонарей на верхушках мачт. Короче говоря, все выглядело черным и унылым, и я чувствовал себя так, будто возвращаюсь в школу после каникул; но не стоит сдаваться, и вскоре после того, как я поднялся на борт, я спал так крепко, как позволяли крысы в моей каюте и постели, а также армия комаров, слетевшихся на борт. Когда я проснулся на следующее утро, мы прочно сидели на мели в эстуарии; ночью опустился густой туман, и капитан, сбившись с курса, наскочил на одну из многих коварных отмелей великой реки. Прилив снял нас снова около одиннадцати, и мы продолжили путь без дальнейших происшествий.

У меня был один попутчик, офицер интендантского управления армии, направлявшийся в Пекин, чтобы искать работу при Императорском правительстве.

Сначала у нас был сильный встречный ветер, а в пятницу ночью — очень скверная погода. Но, несмотря на ветер и погоду, маленькая «Юань-цзе-Фэй» оправдала свое название, которое китаец перевел для меня как «идущая как муха», и она держала хорошую среднюю скорость в восемь с половиной узлов.

В воскресенье утром мы были у мыса Шаньдун, прекрасного широкого мыса с грубыми, зазубренными очертаниями. Несмотря на дымку в атмосфере, у нас был хороший вид на побережье и скалистые острова, которые делают это море таким опасным. Пройдя мыс Код, мы оставили к западу место, где погиб несчастный «Рейс Хорс», и прибыли в Чифу около пяти часов того же вечера.

Для города, который действительно имеет некоторое коммерческое значение, Чифу, безусловно, один из самых жалких притонов, что я когда-либо видел. Он состоит из одной длинной узкой улицы с неопрятными каменными и кирпичными домами, особенность которых в том, что у них нет видимого фасада или задней части, так что остается загадкой, как жители входят в них или выходят. Два или три европейских дома, офис китайского таможенного чиновника, несколько более или менее пустых складов и кое-где лачуги, построенные из грязи, морских водорослей и бамбуковых циновок, завершают облик города. Его единственные украшения — флаги консула и китайского чиновника. Он красиво расположен у подножия гряды невысоких, но живописно разбросанных холмов, и гавань с флотом джонок и кораблей выглядит очень хорошо из города. Тип жителей отличается от южных китайцев, татарские черты очень заметны среди них, и мне показалось, что они были более сильными и статными людьми. Я, конечно, никогда не видел лучшей лодочной команды, чем те шесть человек, которые везли меня на берег. Хватило бы у них смелости «продержаться» против английской команды, не могу сказать, но их короткий рывок был восхитителен.

Несмотря на свой убогий вид, в Чифу ведется достаточная торговля, чтобы побудить около семидесяти европейцев проживать там. Более того, он, вероятно, станет популярным как морской курорт и санаторий.

В прежние времена это был большой порт для джонок, и многие из них до сих пор заходят туда; но торговля джонок была сильно подорвана иностранными кораблями и пароходами, которые китайцы видят смысл фрахтовать, хотя и продолжают строить свои собственные неуклюжие и громоздкие суда. Основными статьями экспорта Чифу являются горох и бобовый жмых, а также немного фабричного шелка; кроме того, существует небольшая импортная торговля ширтингом и опиумом.

17 мая.

Большая часть понедельника ушла на разгрузку нашего груза, и мы не разводили пары до пяти часов. Поднялся сильный ветер с северо-запада, и гавань, которая очень открыта с той стороны, подавала знаки, заставлявшие нас ожидать очень штормовой ночи снаружи; однако ветер внезапно стих и уступил место густому туману, так что мы избежали качки ценой нескольких тревог из-за возможности наскочить на скалы; что совсем не приятная перспектива, ибо даже если бы наши жизни не были в реальной опасности, была уверенность, что если бы мы ударились о скалу, мы потеряли бы весь наш багаж и провели бы очень неудобную ночь. В Чифу мы взяли еще одного пассажира, переводчика, направлявшегося в Тяньцзинь — по-видимому, очень популярного джентльмена, ибо капитану пришлось выставить вон целую компанию друзей, которые пришли проводить его и были склонны затягивать эту церемонию, включающую много питья хереса и бренди, до времени, далеко выходящего за рамки назначенного для нашего отплытия.

Во вторник утром мы взяли лоцмана для реки Пейхо. Он сообщил, что наткнулся на джонку, потерпевшую крушение и оставшуюся без мачт — все люди, очевидно, погибли; и, пошарив в каюте багром, чтобы по возможности достать бумаги, он нашел два или три трупа в ужасном состоянии разложения. Предполагается, что она потерпела крушение более месяца назад.

Мы здесь буквально страдаем от холода. Термометр показывает 55° в моей каюте — серьезный контраст после 90° и 95°, к которым я привык. Моя теплая одежда в трюме, поэтому я вынужден носить шинель. Мы рассчитываем, что в Тяньцзине будет теплее.

Было уже поздно во вторник, когда мы прибыли к устью реки Пейхо.

Здесь находятся знаменитые форты Дагу, место катастрофы 1859 года, когда сэр Фредерик Брюс отправился туда для ратификации договора, а наши суда были отбиты с потерей двух канонерских лодок, которые были потоплены. Два форта стоят по обе стороны устья реки и заняты — тот, что на севере, французами, а тот, что на юге, англичанами. Роты пехоты достаточно для гарнизона каждого. Они готовятся к эвакуации. Немного восточнее британского форта до сих пор лежит одна из наших затонувших канонерских лодок; китайцы подняли и присвоили ее пушки. Я не могу представить себе более мрачной участи, чем гарнизонная служба в Дагу. Помимо фортов, которые сами по себе достаточно унылы, там есть лишь несколько китайских глинобитных хижин и отель, в основном посещаемый лоцманами; а французы отрезаны даже от них рекой Пейхо, более грязного ручья, чем который, никогда не осквернял море. Ее берега в устье — это обширные равнины грязи, лежащие вровень с водой, и настолько пустынные и печальные на вид, что удивляешься, как даже дикая птица может решиться остановиться там. Грязевые форты, грязевые дома, грязевые поля и мутная река — все есть грязь.

Выше по течению, хотя берега очень плоские и неинтересные, нет недостатка в зелени. Деревья незначительны, но есть зеленые поля и сады, засаженные овощами и фруктовыми деревьями. Окрестности Тяньцзиня называют садом Китая, и в сезон персик стоит всего три кэша, из которых тысяча или более, в зависимости от курса, составляют доллар.

Мы вскоре испытали трудности навигации по Пейхо, которая не шире Темзы у Итона и такая же извилистая, как Куку-вир. Снова и снова мы были на грани того, чтобы сесть на мель, а когда однажды мы все-таки застряли, потребовалось много усилий, чтобы выбраться. Пришлось высадить лодочную команду и привязать трос к крепкому дереву на берегу, с помощью чего и при поддержке всей нашей силы мы снялись с мели, причем матросы на берегу воспользовались случаем, чтобы украсть лук и овощи из садов на берегу. Мелководье было не единственным нашим препятствием, ибо мы не достигли Тяньцзиня без нескольких столкновений с джонками, в одном из которых был сломан наш винт.

Я застал Тяньцзинь в состоянии большого возбуждения. Был последний день скачек, и к моей великой радости я обнаружил, что мой коллега Сорин остановился в русском консульстве. Конечно, мы договорились совершить путешествие в Пекин вместе, и русский консул, чтобы сделать все приятным, любезно вызвался приютить меня.

Скачки действительно показали очень хорошую игру. Тяньцзинь не может похвастаться такими встречами, как в Гонконге и Шанхае, где бегают английские чистокровные лошади и для которых импортируются такие лошади, как «Бакстоун» (ныне покойный) и «Сэр Уильям»; лошади здесь — лишь монгольские пони, bona fide рабочие лошадки своих владельцев и наездников, однако они преодолели трехмильную дистанцию за семь минут и сорок секунд. Это очень смелые, сильные маленькие зверьки, и они бегут, пока не упадут. Скачки стали для меня дополнительной удачей, ибо в конце дня я смог купить отличного пони за пятьдесят долларов. Китайская толпа проявляла величайший интерес ко всем событиям, и порядок на трассе приходилось поддерживать vi et flagellis, причем последние не жалелись местной полицией. Возможно, они боялись испортить китайца, который, как известно, ребенок.

19 мая.

Должен признаться, что я был приятно разочарован Тяньцзинем. Столько путешественников ругали его и сетовали на его грязь и нищую толпу, что я ожидал быть шокированным в одном или другом из моих чувств на каждом шагу. Он, конечно, очень грязный, но не намного больше, чем другие китайские города, или, если уж на то пошло, чем многие в Европе; и кто из путешествовавших по солнечному Югу не видел лохмотьев, паразитов, гнусных болезней и уродств, выставляемых напоказ как стимулы к милосердию? У Тяньцзиня есть один недостаток, который действительно невыносим. Все колодцы соленые, и жители вынуждены пить отвратительную воду из реки. Чтобы очистить ее, ее сначала помещают в большие кувшины, чтобы примеси осели на дно, а затем фильтруют. Но ничто не может очистить ее так, чтобы убедить, что отвратительная материя, которая бросается в глаза, когда плывешь вверх по течению, была полностью удалена.

Мы ходили смотреть некоторые лавки древностей. Там было много фарфора, которому торговцы и местные ценители приписывали чудесные даты и громкие названия, но ничего такого, что ценилось бы в Англии; а цены были просто возмутительными, ибо купцы заплатят любую безумную сумму, которую запросят негодяи-торговцы. Были некоторые очень прекрасные образцы перегородчатой эмали, но если суммы, требуемые за фарфор, были высоки, то эмали были в десять раз дороже. Я видел множество китайских книжек с картинками; они не стоили того, чтобы их покупать, хотя некоторые имели большие достоинства в деликатности рисунка. Каждая из них представляла историю, обычно «Путь блудницы» с китайской точки зрения, очень грубую и без мрачного возмездия Хогарта в конце. Конечно, там, где такие рисунки открыто выставлены на продажу, нет большой строгости нравов, и Тяньцзинь славится, или, скорее, печально известен даже в Китае, каждым скотским и унизительным пороком.

Европейское поселение Тяньцзиня находится примерно в двух милях от китайского города. Там есть несколько довольно хороших домов, построенных вдоль широкой набережной или причала, и они требуют сказочной арендной платы. Та же муниципальная система, что и в Шанхае, была установлена здесь; и, в целом, сообщество демонстрирует признаки процветания, хотя порт стал разочарованием для тех, кто ожидал, что он достигнет такой важности, чтобы сокрушить Шанхай и других своих соперников, или, во всяком случае, отвлечь значительную часть их торговли. В первые год или два после его основания объем бизнеса был очень велик, и были сколочены большие состояния; один купец, например, только что уходит на покой с состоянием в 5000 фунтов стерлингов в год, накопленным с 1861 года. Но китайцы, хитрые в торговле, очень скоро обнаружили, что им выгоднее фрахтовать пароходы и получать грузы непосредственно на себя, чем покупать у агентов великих домов; следовательно, поскольку торговля является полностью импортной, европейцам становится все меньше и меньше что делать. «Юань-цзе-Фэй», хотя она и приписана к Глазго и номинально принадлежит Messrs. Trautmann and Co., немецкой фирме, в действительности является главным образом, если не полностью, собственностью грязного маленького китайского компрадора, которого я видел и которому был адресован весь ее груз.

ПИСЬМО IV

Пекин, 23 мая 1865 г.

Мы покинули Тяньцзинь рано утром в пятницу 19-го числа, благодаря чему прилив был в нашу пользу, и мы смогли быстрее выбраться из отвратительных зрелищ и запахов реки, протекающей через город. У каждого из нас была лодка; лодка Сорина была гостиной, моя — столовой, а его слуга занимал третью в качестве кухни. Это были отличные просторные лодки, покрытые навесами из бамбуковых и ротанговых циновок, и с чем-то вроде комода в каждой, на котором мы расстилали наши постели. У каждой был экипаж из трех человек, а в лодке Сорина, которая была самой большой, был еще и мальчик. Они были очень веселыми, трудолюбивыми парнями, и, право, у них не было синекуры, ибо, хотя ветер был якобы в нашу пользу, река делает такие резкие повороты и изгибы, что на каждом втором участке он был прямо против нас, и нам приходилось трудиться, буксируя и отталкиваясь шестами. Но чем усерднее они работали, тем лучше, казалось, было настроение экипажа, и мальчик особенно отличился рвением, равным рвению неоплачиваемого атташе. Отмелей бесчисленное множество, и мы постоянно пересекали реку взад-вперед по курсу, отмеченному веточками, воткнутыми в грязь. Нет никаких пейзажей, которыми можно насладиться, ничего, кроме бесконечных полей проса и кое-где небольшого леса. Не видно ни одного холмика, и нам повезло, что мы потратили как можно меньше времени на то, что должно быть очень скучным путешествием. Мы достигли Тунчжоу в три часа дня в воскресенье. Здесь мы нашли наших лошадей с эскортом, который был послан вниз, чтобы встретить нас.

В Тунчжоу было очень оживленно. Флот джонок прибыл с зерном, и набережная была полна толпами кули, многие из которых были голы, как в день рождения, разгружавшими груз, просеивавшими зерно и переносившими его в амбары. Наше появление вызвало некоторое удивление, ибо «иностранные дьяволы» еще не стали привычными объектами так далеко на севере. Тунчжоу был местом, где в 1860 году были захвачены несчастные английские пленные и где Уэйд и Крилок, несшие белый флаг и требовавшие переговоров с командиром, были обстреляны и едва спаслись. Он укреплен, как и все северные города, но его стены были бы защитой только против туземных воинов. Дороги в этой части света — чудеса плохого состояния, и нетрудно представить пытки, которые должны были претерпеть английские пленные, когда их везли по ним в туземных телегах без рессор, со связанными за спиной руками и пятками, причем веревки затягивались водой. Каждый дюйм дороги до Пекина знаменит событиями того времени. Недалеко от Тунчжоу мы проехали по мосту Балицяо, где китайцы скрестили свои копья с французскими штыками и держались полчаса. От этого моста генерал де Монтобан получил свой титул. Его цилини и каменные плиты до сих пор несут следы пуль и снарядов. Езда через пыль по колено пони, поднимающую облако на каждом шагу, — очень сухое занятие, и я был рад, когда мы свернули с главной дороги и, наткнувшись на чайный домик в тенистом уголке, остановились отдохнуть и подкрепиться. Люди встретили нас с величайшим добродушием и вежливостью и принесли нам восхитительный чай без молока и сахара в чашках, яйца вкрутую и своего рода скрученный рогалик, жареный, а не печеный. Вскоре вокруг нас было десять или двенадцать желтых джентльменов, с нетерпением задававших всевозможные вопросы о нас, нашем возрасте и имуществе. Мюррей бегло говорит по-китайски, и Сорин также имеет некоторые знания, так что мы отлично поладили. Наш возраст всегда озадачивает китайцев. Они не носят ни бороды, ни усов, пока не достигнут сорока лет, поэтому они думают, что все европейцы, носящие такие придатки, должны были перешагнуть этот возраст. Однако монокль — это вещь, которая вызывает наибольшее удивление. Они знакомы с очками и двойными очками, ибо сами носят их поразительных размеров, в толстых латунных или черепаховых оправах. Но один глаз — это действительно чудо, и вызывает много смеха. Хотя особенности иностранцев забавляют китайцев так же, как их — нас, удивительно, как их естественная вежливость не дает им проявлять это в оскорбительной манере, с которой каждый англичанин сталкивался в некоторых зарубежных странах. Я ожидал найти местность по эту сторону Пекина плоской, уродливой и бесплодной. Плоская она, безусловно, но здесь много деревьев и богатых полей, и ее нельзя назвать уродливой. Деревни и могилы свидетельствуют об огромном населении. Только когда находишься под самыми стенами города, видишь Пекин. Стены высокие, разрушающиеся, с зубцами и живописные, прекрасного глубокого серого цвета. Они периодически увенчаны башнями фантастической китайской архитектуры и вместе со своими высокими воротами создают странную и поразительную картину. Как средство защиты от современной артиллерии стены Пекина, вероятно, абсурдны. Однако, прежде чем я расскажу вам что-нибудь о Пекине, мне лучше самому что-то узнать. В настоящее время я знаю только то, что мне было очень жарко, очень устало, и я был таким же пыльным, как старейший архив в Record Office, когда въехал во двор миссии Ее Величества, где получил самый теплый прием от Уэйда, поверенного в делах.

Мы получили плохие китайские новости. Санголинсин, монгольский вождь, командовавший на Пейхо в 1859 году и временно опозоренный за то, что не смог отбить союзников в 1860 году, был убит повстанцами в провинции Шаньдун, в 400 милях отсюда. Он слыл храбрым солдатом и честным человеком. Хотя китайцы делают вид, что пренебрегают важностью этого известия, нет сомнений, что оно очень серьезно. Огонь горит повсюду, и они не могут или не хотят принимать надлежащие меры, чтобы его потушить.

Примечание. — Я хотел бы добавить здесь слово восхищения и уважения к памяти сэра Томаса Уэйда, моего первого начальника в Китае. Он был адъютантом лорда Клайда, но оставил армию ради дипломатии. Великий ученый и знаток многих языков, его китайская эрудиция вызывала восхищение даже у ученых мандаринов, с которыми ему приходилось иметь дело. Во время двух китайских войн он отличился не только своими великими способностями переговорщика, но и бесстрашным мужеством. Щедрый и самоотверженный до крайности, он был одним из величайших джентльменов, которых я когда-либо встречал. — 1900.

ПИСЬМО V

Пекин, 1 июня 1865 г.

Когда Уэйд был в Англии в прошлом году, лорд Стэнли сказал ему: «Пекин — это гигантский провал, не так ли? Ни одного двухэтажного дома во всем месте, а?» Для практического глаза лорда Стэнли, без сомнения, это мог быть провал, но художник нашел бы много того, чем можно восхититься и перенести на бумагу.

Пекин, что означает северная столица, как Нанкин означает южную, состоит из двух городов, китайского и татарского, и внутри этого последнего, опять же, находится Императорский город, который содержит дворец и пределы двора. Оба города окружены стенами из темно-серого кирпича; стены татарского города имеют пятьдесят футов в высоту, сорок футов в ширину сверху и около шестидесяти футов в основании; стены китайского города менее значительны, будучи всего тридцать футов в высоту. Эти стены имеют зубцы и бойницы для пушек. Стена китайского города пришла в упадок, но татарская более тщательно отремонтирована. Через равные промежутки стоят высокие сторожевые башни, выделяющиеся на фоне неба. Высокие башни стоят также над воротами, которые закрываются на закате, после чего вход и выход запрещены.

Улицы — это широкие дороги, в большинстве случаев немощеные, и везде запущенные. Они окаймлены с обеих сторон лавками и низкими домами, но их ширина уменьшается бесчисленными прилавками и стендами торговцев всех мастей, которые занимают их часто в четыре ряда. В этом регионе пыли и грязи улицы одинаково грязны летом и зимой. Как в китайском, так и в татарском городах есть большие открытые пространства и здания, стоящие на собственных участках, покрывающие площади во много акров. В первом городе это храмы буддийской и даосской религий, во втором — дворцы императора и высокопоставленных лиц. Эти территории, засаженные высокими деревьями, придают городу большую красоту, и часто в самом сердце любого из городов есть места, которые являются картинами деревенской жизни. Стоя среди этих рощ деревьев, яркие цвета и фантастические дизайны китайской архитектуры производят удивительно приятный эффект. Стена императорского дворца, покрытая высокоглазурованной желтой черепицей, с башнями по углам, сияющими как золото на солнце, особенно поразительна. Куда ни повернись, везде можно увидеть что-то гротескное и варварское, и признаки распада и гнили не портят картину. Фактически Пекин похож на огромную лавку древностей со всей пылью и грязью, которые являются условиями антиквариата. Было бы приятно смотреть и любоваться, если бы не трудности езды по городу из-за огромных толп, блокирующих путь — телеги, носильщики, верблюды, кресла, разносчики, нищие, ламы, погонщики мулов, торговцы лошадьми из Монголии, лучники верхом, мандарины со своими свитами, женщины с маленькими ногами, знатные дамы в телегах, плотно закрытые вуалями, чтобы уберечься от взора непосвященной черни. Короче говоря, каждое разнообразие желтого и коричневого человечества, не говоря уже о собаках и свиньях, попадается на пути в каждый момент и поднимает облака пыли, которые наполняют глаза, уши, волосы, рот и нос и временно уничтожают все чувства, кроме осязания. Как будто пыль всех дней Дерби с момента учреждения этой гонки (кстати, интересно, какая лошадь выиграла ее в этом году) была принесена ветрами, чтобы найти здесь постоянный дом. Пыльная буря на севере Китая — это природное явление. Облака затягивают небо, как будто собирается разразиться гроза. По своей неопытности в первый раз, когда я увидел это, я ожидал дождя, но вместо дождя пришла мелкая пыль, проникающая во все и не сдерживаемая ни дверью, ни окном. Эта напасть, которая приходит к нам из великих монгольских пустынь, помимо того, что вредит глазам, как обычная пыль, наполняя их посторонними частицами, обладает химическими свойствами, которые вызывают жгучую и жгучую боль. Пыльные бури иногда бывают такими густыми, что люди теряют дорогу, как в лондонском тумане. Это действительно «тьма, которую можно ощутить».

Расстояние вокруг стен Пекина составляет около двадцати трех миль, из которых пятнадцать должны быть отданы татарскому городу, который имеет квадратную форму и лежит к северу от продолговатого китайского города. Традиция и тайна, которая так много лет висела над столицей, приписали ей преувеличенное население. Китайцы делали вид, что верят, будто в нем два миллиона душ и что ни одна столица в мире не может с ним конкурировать. Возможно, так оно и было во времена императора Цяньлуна, который правил с 1736 по 1795 год н. э. Но в наши дни, судя по огромным пустым пространствам и по садам и дворам, без которых не обходится ни одна резиденция джентльмена, и даже с учетом плотной скученности некоторых кварталов, оно, вероятно, не достигает миллиона. Невозможно составить точную оценку количества «дверей и ртов». Врачи расходятся во мнениях, и я слышал, как население Пекина оценивали в разные цифры, от шестисот тысяч до полутора миллионов. Пока Пекин не был открыт для европейцев, южные китайцы не гнушались никакой ложью о нем. Например, если им рассказывали о каком-нибудь великом научном изобретении, таком как железные дороги, электрический телеграф или тому подобное, они сразу же с величайшим хладнокровием говорили: «Видели! Видели! У нас в Пекине этого полно!» И точно так же они лгали о его размерах и населении. Окрестности Пекина кажутся очень густонаселенными. Я был готов к этому, но, тем не менее, едва ли ожидал увидеть так много людей и их следов, которые часто очень неприятны, особенно в Китае.

Наша миссия расположена в южной части Татарского города. Мы занимаем весьма живописный дворец под названием Лян-гун-фу, или Дворец князя Ляна, который, как и все значимые китайские постройки, занимает огромную площадь. Там множество дворов, переходящих один в другой, огромные пустые здания с красными колоннами, служащие крытыми дворами, парадные подъезды, охраняемые двумя большими мраморными львами, и множество одноэтажных домов, в каждом из которых живет по одному человеку. Когда миссия только обосновалась здесь, все помещения были отремонтированы и заново украшены на китайский манер: желобчатыми крышами разных цветов, резным деревом, каменными и керамическими фигурками цилиней и тысячей и одной причудой, которыми китайцы украшают свои здания. К сожалению, ремонт был выполнен некачественно, и с тех пор ничего не делалось для поддержания порядка, поэтому миссия, которая должна была бы выглядеть как можно лучше, на самом деле позорит нас. Сады превратились в пустырь, мощение дворов разбито, стены рушатся, и это прекрасное место приходит в упадок. В этом климате с его экстремальной жарой и холодом своевременная мера стоит девяноста девяти. Представьте себе резиденцию в самом сердце большого и густонаселенного города, где в изобилии водятся лисы, скорпионы, хорьки, ласки, сороки и другие существа, которых ожидаешь встретить в дикой местности. Это даст вам представление о том, как бездарно расходуется пространство в Пекине. Главный недостаток нашего дворца — его расположение. Нам требуется более часа езды, чтобы выбраться из города и его зловония и вдохнуть глоток свежего воздуха. Требуется колоссальное усилие воли, чтобы решиться на часовую поездку по улицам Пекина ради того, чтобы поскакать на открытом пространстве; и меня часто посещает искушение продать свою пони и уволить конюха, но это было бы равносильно тому, чтобы навсегда запереть себя в миссии, ибо ходить пешком в Пекине еще неприятнее, чем ездить верхом.

Его Императорское Высочество Принц Гун, председатель Совета, глава Ведомства иностранных дел, премьер-министр и прочая, вчера прислал свою карточку, чтобы уведомить Уэйда о своем официальном визите. Прилагаю его визитную карточку.

Принц Гун — брат покойного императора, и в 1860 году он был уполномочен им вести переговоры с лордом Элгином и бароном Гро. Во время несовершеннолетия нынешнего императора, которому около двенадцати лет, две вдовствующие императрицы номинально являются регентами; но принц заботится об образовании императора и фактически является регентом империи. Некоторое время назад он был близок к тому, чтобы разделить судьбу Шалтая-Болтая, ибо его обвинили в продаже должностей, злоупотреблении покровительством и дерзости в присутствии императора. Предполагалось, что его обвинитель был подстрекаем одной из императриц, враждебно настроенной к нему, и стал орудием в придворной интриге. Как бы то ни было, императрицы издали указ в стиле хора из «Агамемнона», который показывает, как процветание ведет к дерзости, а дерзость — к возмездию, и принц был лишен всех своих должностей и почестей. Несколько дней он пребывал в опале, но его братья пришли на помощь, был созван Большой совет, и принц был восстановлен в должности в Ведомстве иностранных дел в знак признания его великих заслуг. Однако это не сулило принцу ничего хорошего, поскольку Министерство иностранных дел настолько непопулярно, что одно лишь пребывание в нем можно было счесть сомнительным удовольствием; и лишь когда его прежние почести были однажды возвращены ему, можно было сказать, что он восстановлен в милости при дворе. Обвинения против него были признаны необоснованными, и было решено, что вопрос о дерзости является семейным делом и не должен вмешиваться в государственные дела. Тем временем его обвинитель остается на свободе, но примерно так же свободен, как мышь, которую кошка на секунду выпустила из когтей. Я бы не хотел оказаться в его шкуре.

Незадолго до времени, назначенного для визита принца, прибыли Хэн-Чи и Тун, двое чиновников Ведомства иностранных дел, чтобы встретить его. Хэн-Чи — это тот человек, чье имя стало известно в Европе во время войны 1860 года и во время плена Паркса и Лоха. Это маленький, худой старик, очень похожий на мистера Медоуза, актера театра «Принцесс», и большой щеголь. Он был одет в жемчужно-серое шелковое платье с синей отделкой. Его футляр для веера, футляр для палочек для еды и другие безделушки, которые он носит на поясе, богато вышиты и украшены жемчугом и особым мутным розовым кораллом, который китайцы называют «кораллом с лицом младенца». Его табакерка сделана из тончайшего фэй-цуй, или изумрудно-зеленого нефрита, который здесь ценится на вес алмазов, но из всех его владений ничто не кажется ему более очаровательным, чем большие серебряные женевские часы-репа, которые он демонстрирует с большой гордостью. В своем сапоге из черного атласа он носит трубку с крошечной серебряной чашечкой и великолепным мундштуком из фэй-цуй, а также сладости, пилюли и другие мелочи. Его белая шапочка с красной кисточкой, свисающей по всему периметру, имеет пуговицу из розового коралла (Хэн-Чи — мандарин первой степени), а павлинье перо, свисающее с нее, оправлено в еще большее количество фэй-цуй. В довершение всего он носит очки размером с блюдца, в широкой серебряной оправе. Никогда еще маленький старик не был так доволен собой; его манерность и повадки «petit-maître» очень забавны. Тун — веселый, толстый старый мандарин, полная противоположность Хэн-Чи. Он большой литератор и перевел «Псалом жизни» Лонгфелло на китайские стихи. То есть Уэйд дал ему буквальный перевод с английского, а он сделал из него стихотворение, которое, как говорят, обладает большими достоинствами.

В назначенное время принц прибыл в своем паланкине в сопровождении нескольких бегущих слуг и эскорта верхом на пони. Уэйд и я приняли его, и меня представили ему как Ми-да-жэня — официальное имя, под которым мое прибытие было объявлено в китайском Ведомстве иностранных дел; мы все обязаны иметь односложные имена для общения с китайцами. Сэр Ф. Брюс был Пу-да-жэнем (китайцы не могут произнести «Р», поэтому они передали его имя как Пу-лу-су), Уэйд — Вэй-да-жэнь. Да-жэнь, буквально «великий человек», — это титул, обозначающий официальный ранг, и именно его носят мандарины.

Принц — молодой человек лет 28, судя по внешности. Он рябой, как, впрочем, почти каждый китаец, которого я видел. Он очень близорук и имеет ту же привычку щурить глаза, что и я, и я не мог не думать, какой карикатурой мы бы выглядели, сидя друг напротив друга и корча рожи. Как только принц занял свое место, он вытащил трубку из сапога, и один из его слуг принес ему огонь, прислуживая на коленях. Разумеется, принесли чай, и затем начался разговор. У этого великого человека была короткая, легкомысленная манера общения, и именно она едва не довела его до беды. Его чрезвычайно позабавили английский шнурок от звонка и перламутровый нож для бумаги, лежавшие на столе. Мое монокль стал настоящим подарком для принца. Всякий раз, когда он проигрывал в споре и не знал, что ответить, он останавливался, в изумлении вскидывал руки и, указывая на меня, восклицал: «Монокль! Поразительно!». Создавая таким образом диверсию за мой счет, он выигрывал время, чтобы обдумать ответ. Он казался очень дружелюбным с Уэйдом, полон шуток и веселья — конечно, я не понимал ни слова из того, что было сказано, но я укрылся за большой сигарой и наблюдал, весьма позабавленный повадками нашего гостя. Мне показалось, что за всей его аффектированной доброжелательностью я уловил жестокий, хитрый взгляд.

Когда принц ушел, Хэн-Чи, который, помимо того, что является одним из министров иностранных дел, также является генералом и еще много кем, ибо совместительство здесь в порядке вещей, пригласил нас на смотр и последующий завтрак 3 июня, в шесть часов утра.

Может, это и клевета, но я сильно подозреваю, что Хэн-Чи красит свою косу.

Примечание. Старшая вдовствующая императрица, которая была первой женой императора Сянь-фэна, по-видимому, была более или менее нулем. Реальная власть находилась в руках матери-императрицы Цыси. Эта замечательная дама, согласно одним источникам, была рабыней, согласно другим — дочерью члена императорской семьи. Эти два утверждения не противоречат друг другу в стране, где принято усыновление детей. Императору, желавшему возвести девушку из своего гарема на высшую ступень, нужно было лишь приказать одному из своих родственников усыновить ее, и она сразу же становилась императорской принцессой, как если бы она родилась в пурпуре, или, вернее, в желтом.

Старшая вдовствующая императрица, или Восточная императрица, как ее называли, скончалась 18 апреля 1881 года, и власть тогда полностью и исключительно перешла в руки матери-императрицы. Сын последней, император Тунчжи, скончался бездетным в 1875 году, и его двоюродный брат, четырехлетний ребенок, был возведен на Лун-вэй, или Драконий трон, вместо него. Регентство осталось, как и прежде, за двумя вдовствующими императрицами.

Доктор Уэллс Уильямс в своем «Срединном царстве», совершенной энциклопедии по всем китайским вопросам, говорит: «Вдовствующая императрица — самая важная особа во дворце, и Его Величество часто отдает ей дань уважения, совершая высшую церемонию девяти земных поклонов перед ней. Когда вдова Цзяцина достигла шестидесятилетия в 1836 году, император даровал ей множество почестей. Отрывок из указа, изданного по случаю этого праздника, покажет почтение, оказываемое ей государем:—

«Наши обширные владения наслаждаются величайшим процветанием под сенью славного и долговечного состояния счастья — наш возвышенный род стал самым прославленным под защитой той почитаемой родственницы, на которую равняется весь двор. К ее счастью, уже чистому, было добавлено высшее блаженство, вызывающее радость и веселье у каждого обитателя Шести дворцов. Великие церемонии по этому случаю превзойдут по великолепию все требования древних в отношении человеческих отношений, вызвав поздравления всей Империи. Необходимо, чтобы соблюдение этого события носило необычайно исключительный характер, дабы наше почтение к нашей августейшей родительнице и забота о ней были одинаково и славно проявлены... В первом месяце нынешней зимы наступает шестидесятая годовщина священного дня рождения Ее Величества. В начале этого счастливого периода солнце и луна изливают на него свое объединенное благотворное влияние. Когда начинается новый цикл шестидесятилетнего круга, честь этого приумножает ее блаженство. Взирая вверх и созерцая ее славу, мы повторяем наши поздравления и объявляем об этом событии небу, земле, нашим предкам и богам-покровителям империи. В девятнадцатый день десятой луны, в пятнадцатый год Даогуана, мы проведем принцев, дворян и всех высших чиновников, как гражданских, так и военных, в присутствие великой императрицы, благосклонной и достойной, повсеместно спокойной, всецело добродетельной, безмятежной и собранной, в милостях безграничной; и мы тогда преподнесем наши поздравления по радостному случаю, годовщине дня ее рождения. Этот случай приносит счастье, равное тому, которым наслаждаются богини на небесах, и, объявляя об этом богам и нашему народу, мы преподнесем ей благословения безграничные». — «Срединное царство», том I, стр. 410.

В честь этого дня были пожалованы пайки солдатам, почести, повышения, помилования и т. д. — «Каждый безупречно почтительный сын или послушный внук, каждый праведный муж или целомудренная жена, при предъявлении доказательств, должны получить памятник с надписью в его или ее честь». Солдаты, достигшие возраста девяноста или ста лет, получили деньги на возведение почетного портала, а гробницы, храмы и мосты было приказано отремонтировать; но, как лукаво замечает доктор Уильямс, «сколько из этих чрезвычайно великих и особых милостей было действительно претворено в жизнь, сказать невозможно».

Этот указ императора Даогуана представляет большой интерес в настоящий момент (1900 г.), поскольку иллюстрирует положение нынешней вдовствующей императрицы Цыси, которое казалось нам, западным людям, столь непостижимым. Амбициозная женщина с умом Елизаветы или Екатерины, легко заметить, нашла бы возможности, которые она, безусловно, использовала с наилучшей или наихудшей выгодой.

4 июня.

Я желал моему другу генералу Хэн-Чи со всеми его солдатами оказаться подальше, когда мой мальчик пришел вытаскивать меня из постели на рассвете вчерашним утром. Накануне у нас была сильная буря, так что пыль прибило, но зато улицы превратились в море грязи, а многие из них — в настоящие реки, и нам приходилось пробираться, а наши лошади на каждом шагу попадали ногами в ямы. Нам потребовалось почти полтора часа такой работы, чтобы добраться до плаца на равнине Аньдин. Площадка была огорожена палками и красной веревкой, с солдатом у каждой палки. Нас провели прямо в небольшую синюю палатку, где генерал принял нас с большой церемонией. Когда мы выпили чаю, три генерала, российское посольство и мы сами покинули палатку и заняли место на небольшом холме. Наше появление послужило сигналом для начала военной музыки. Оркестр состоял примерно из двенадцати китайцев, а их инструментами были большие морские раковины, из которых они извлекали самый унылый, мучительный и непрерывный вой, который мне когда-либо доводилось слышать. Я едва ли знаю, с чем его сравнить. Вы слышали шум в ракушке — это было похоже на него, но усиленное в миллион раз. Как только мы заняли свои позиции, солдат перед нами взмахнул огромным флагом, и началось дело дня. Там было около двух тысяч солдат, и они должны были упражняться не с мечами, луками и щитами «храбрецов», а по нашему строевому уставу, который Уэйд перевел для них, и с винтовками и ружьями, подаренными им русскими. Они выполняли свои эволюции прилично, так сказал Уэйд, который старый солдат и первоклассный строевик; но признаюсь, когда они подошли к нам вплотную и дали залп прямо нам в лица, я почувствовал, что вполне вероятно, как на наших смотрах добровольцев, в винтовке мог остаться случайный шомпол. Впрочем, никаких происшествий не случилось, за исключением взрыва ящика с порохом у одной из больших пушек, в результате чего четверо человек были сильно обожжены, а пятеро выведены из строя, ибо лейтенант, отвечавший за пушку, был тут же схвачен и немедленно высечен бамбуковыми палками, coram populo, за неосторожность при отдаче команды к стрельбе до того, как ящик с порохом был закрыт. Такова дисциплина!

Солнце начинало сильно припекать, поэтому было большим облегчением, когда смотр был объявлен законченным и было объявлено, что каждый из солдат получит по три пенса за свое хорошее поведение в тот день в поле. Услышав это радостное известие, армия как один человек опустилась на одно колено в знак благодарности, хотя они прекрасно знали, что никогда не увидят этих денег. Бедняги!

Завтрак был подан в храме неподалеку. Когда мы сели, Хэн-Чи нигде не было. Оказалось, что с предусмотрительностью, которая сделала бы честь многим более цивилизованным хозяевам, он ушел проверить, хорошо ли позаботились о людях нашего и российского эскортов.

Китайская трапеза в точности меняет порядок вещей, принятый в Европе. Сначала подали чашки чая, а когда их убрали, перед каждым поставили два крошечных блюдца. Затем на стол поставили десерт и сладости: апельсины, яблоки, засахаренные грецкие орехи, всевозможные сладости, семена конопли в муке и сахаре, абрикосовые косточки, консервированные в масле и высушенные, и другие деликатесы. Затем последовали мясные закуски — из них самыми примечательными были морские слизни, по вкусу напоминающие черепаховый суп, побеги бамбука, акульи плавники и оленьи жилы — все желатиновые блюда ценятся больше всего; знаменитый суп из птичьих гнезд — это просто рыбий клей, не до конца вываренный. Наконец подали нечто вроде рисового супа. Мне поначалу было очень трудно есть палочками. Манера есть заключается в том, чтобы окунуть палочки в любую из чаш и переложить кусочек на свои блюдца, которые не меняются, как и палочки не вытираются в течение всего процесса. Если вы хотите сделать человеку комплимент, вы выбираете лакомый кусочек своими палочками и кладете его на тарелку соседа, а он делает то же самое в ответ. Это придает развлечению вид непристойной свалки, ибо постоянно приходится тянуться через двух или трех человек, чтобы отплатить за любезность. Блюда очень жирные, и, я думаю, крайне нездоровые. На столе было более шестидесяти различных яств, и должен признаться, что, хотя мои палочки побывали почти в каждой маленькой чашке, не было ни одного, которое не пришлось бы мне по вкусу. Местное вино подавали нам в маленьких чашечках размером с наши рюмки для ликера; оно имело довольно приятный вкус и было очень сухим. Как только завтрак закончился, китайские джентльмены достали из своих сапог — которые кажутся неисчерпаемым вместилищем для всего, от табака до государственных бумаг — маленькие кусочки бумаги, которыми они вытерли рты и палочки из слоновой кости, а затем последовал акт китайской вежливости, который очень оскорбителен для европейцев; ибо здесь считается хорошим тоном, в знак комплимента хозяину и в знак того, что вы хорошо поели и остались довольны, издавать самые длинные и громкие отрыжки, и Хэн-Чи с двумя генералами не оставили ничего лучшего в этом отношении, продемонстрировав отличное воспитание. Чай и беседа во дворе храма завершили мое первое китайское развлечение. Не могу передать, как странно мне было начинать с десерта и заканчивать супом!

ПИСЬМО VI

Пекин, 23 июня 1865 г.

С тех пор как я писал вам в последний раз, я не видел и не делал ничего достойного упоминания. Термометр в нашем дворе показывал от 95° до 107°, так что нет особого искушения осматривать достопримечательности или даже выходить за пределы миссии; внутри дни похожи друг на друга, как близнецы. Однако сегодня отправляется почта, так что я должен попытаться набросать письмо.

Мы подумываем о том, чтобы перебраться в горы в следующий понедельник; мы почти решили остановиться в храме под названием Биюньсы, примерно в 12,5 милях отсюда. Я буду очень рад уехать, ибо город становится невыносимо душным и жарким, а пыль просто невероятная. Мы, вероятно, пробудем там шесть недель или два месяца, приезжая в Пекин в почтовые дни. Мы вынуждены брать с собой весь наш штат, так что нет смысла ехать на меньший срок.

Кстати, мой штат пополнился учителем; не как в Европе, мастером, которому платят столько-то за час занятий в день, а человеком, который регулярно поступает ко мне на службу и находится в моем распоряжении, когда бы он мне ни понадобился. Я с головой окунулся в китайский язык и барахтаюсь в море трудностей. Один большой недостаток, от которого страдаешь, заключается в том, что местные учителя, а других, конечно, нет, не говорят ни на каком языке, кроме своего собственного. Поэтому поначалу Ку — так зовут моего человека — и я сидели и смотрели друг на друга в безнадежном состоянии непонимания, пока либо ему не становилось скучно, он не делал знаков, что у него болит живот, и не уходил, либо я не мог больше его терпеть и отпускал. Однако удивительно, как быстро человек может освоить не язык чужой страны, а жаргон, который сойдет за общение, если он зависит от него в повседневных жизненных потребностях. Учителя, слуги, повара и конюхи — все должны получать приказы на китайском языке; покупки и торг увеличивают запас слов; так или иначе, мы с Ку ладим довольно сносно. Он будет сопровождать меня в горы, и, поскольку я намерен проделать там большую работу, надеюсь, что к тому времени, когда вы получите это письмо, я уже буду хорошо продвигаться по течению.

Более приятным дополнением к моему персоналу, и более милым, ибо он не ест чеснок и не курит опиум, является маленький манильский пудель по имени Ну-ну, которого я унаследовал. Он утешал изгнание череды дипломатов в Пекине и, наконец, попал в мои руки. Это самый веселый маленький пес, и у него самые общительные повадки. Хотя он лишь немногим больше вашей Тайни, он храбр, как Том Сэйерс, и является грозой чужих собак и китайцев; правда, его доблесть, будучи слишком велика для его тела, часто доставляет ему неприятности. В течение многих лет он бросался на любую собаку, которую видел в любой части миссии, и велел ей убираться с дороги его величества; но теперь он уже не в своей première jeunesse, получив много тумаков от собак, над которыми в щенячьем возрасте привык верховодить, особенно от одного большого черного ретривера, который не терпит никаких глупостей. Ну-ну завладел нашим двором, где по молчаливому согласию другие собаки, кажется, уважают его авторитет. Если кто-то из них хоть нос покажет, Ну-ну настораживает уши, его хвост закручивается так же круто, как в старые времена, и он бросается на пришельца, который быстро исчезает. Здесь Ну-ну ведет счастливую жизнь; у каждого найдется для него доброе слово, и единственная его обида в том, что по понедельникам и четвергам его уносит большой китаец, с виду святой, как на картине прерафаэлитов, известный как «апостол», и подвергает насильственному мытью.

У нас лучшие новости из Шаньдуна. Имперские войска отбросили повстанцев. Теперь нет опасности вторжения в эту провинцию, что могло бы стать для нас серьезным делом и, безусловно, привело бы к разграблению Тяньцзиня. Поистине досадно, после всех усилий, затраченных на то, чтобы побудить это жалкое правительство спасти себя, что оно могло бы легко сделать при самом обычном усердии, видеть полдюжины лучников за воротами, упражняющихся в стрельбе по мишени в двадцати ярдах, чего постыдилась бы любая восемнадцатилетняя девушка, член клуба лучников на родине. И все же это тот материал, который китайское правительство готово принять как средство подавления восстания. Войска, которые они муштруют на европейский манер, — лишь подачка иностранным представителям, а не свидетельство искреннего желания совершенствоваться. Самопомощь и самосовершенствование кажутся противными природе этой нации, поглаживающей свои животы и исповедующей буддизм. Они достаточно охотно нанимают иностранных офицеров, особенно англичан, в которых пример полковника Гордона вселил безграничное доверие, чтобы муштровать и вести свои войска; но они ничего не будут делать сами; и существует класс высших офицеров (таких как Ли, губернатор провинции, в которой расположен Шанхай), которые, приобретя определенную репутацию доблести и военных способностей среди своего народа, считают ниже своего достоинства служить под началом иностранных офицеров. Препятствия, которые такие люди чинят последним, вместе с неопределенностью возможности получения припасов и жалованья для войск под их командованием, делают их положение невыносимым, как не раз обнаруживал полковник Гордон. Английские офицеры, которые были предоставлены для обучения имперцев, во многих случаях находили свой путь совсем не гладким и испытывали большие трудности в проведении мер, которые они считали необходимыми. В этих обстоятельствах неудивительно, что повстанцы, ряды которых пополняются местными бандитами, тайными обществами и имперскими солдатами, взбунтовавшимися из-за невыплаты жалованья, все еще показывают голову.

С этой внутренней трудностью, которая сильно давит на них, китайцы продолжают упорно нарушать свои договорные обязательства перед Великими державами, любая из которых, если бы захотела, имеет рычаг для того, чтобы взорвать все это предприятие. Вэнь Сян, который является главой Ведомства иностранных дел [которым он фактически руководит, хотя принц Гун номинально стоит во главе], и который является самым передовым и патриотичным человеком в правительстве, полностью осознает опасность ситуации; но, к сожалению, он человек робкий, а одно дело — убедить китайца, и другое — побудить его действовать в соответствии с убеждением. Поэтому договоры продолжают нарушаться, и существование нынешней династии в Китае висит на терпении иностранных правительств, которые имеют слишком большую долю в стране, чтобы потопить корабль, пока есть надежда, что он останется на плаву.

Справедливости ради следует сказать, с другой стороны, что пребывание иностранных представителей в Пекине в течение последних четырех лет, безусловно, принесло некоторую пользу. В качестве доказательства этого доктор Мартин, американский миссионер, подготовил за счет Ведомства иностранных дел и при содействии комиссии, специально назначенной принцем Гуном, перевод на китайский язык «Международного права» Уитона. К этому Тун-да-жэнь, которого я упоминал в своем последнем письме к вам как переводчика «Псалма жизни» Лонгфелло, добавил предисловие. Это предисловие, исходящее от вице-президента Коллегии историков, одного из руководителей класса литераторов в Китае, придает большой авторитет работе, публикация которой, безусловно, является важным событием в истории страны.

ПИСЬМО VII

Биюньсы, 7 июля 1865 г.

Вы увидите по дате этого письма, что мы совершили отступление от пыли, жары и грязи города и что наша «villegiatura» началась. Действительно, Пекин становился невыносимым. Термометр, когда мы уезжали, показывал 108° в тени, самая высокая отметка, которой он достигал за эти три года, и я был искренне рад повернуться спиной к воротам миссии.

Равнина между этими холмами и городом очень красива. Она густо усеяна фермами, холмами с деревьями и гробницами, которые всегда являются самыми красивыми местами в Китае, ибо в противовес грязи и нищете, в которых они проводят свою жизнь, китайцы выбирают самые романтичные и восхитительные места для своих последних обителей. Почва удивительно плодородна и дает два урожая в год, так что обычно равнина выглядит вполне процветающей; но в этом году из-за чрезмерной жары и засухи первый урожай погиб, а поля выжжены и иссушены. Напрасно император молится о дожде; он выпадает лишь редкими и скудными ливнями, а свирепое солнце печет землю сильнее, чем когда-либо. Сельские жители в большом бедствии, и цены на продовольствие достигли уровня голода. Тем не менее они кажутся счастливыми и довольными, и когда мы спросили одного из здешних священников, нет ли опасности голодного бунта, он ответил: «О, нет! Люди здесь слишком глупы, чтобы устраивать беспорядки». Те, кому приходится тяжелее всего, продадут своих дочерей в рабство, и на этом все закончится.

Холмы к западу от Пекина — это Швейцария Северного Китая. Они не очень высокие и не необычайно красивые, но там есть несколько очень милых ущелий и долин, богато покрытых лесом, и, во всяком случае, воздух там свежий и чистый. В каждом ущелье есть целое гнездо храмов, построенных благочестивыми императорами династии Мин и более ранними татарами, за что Corps diplomatique в Пекине не может быть достаточно благодарен. Собственно говоря, согласно правилам их ордена, буддийским монахам запрещено принимать какие-либо деньги за гостеприимство, которое они предлагают странникам, поэтому, когда китайцы приезжают погостить в храм, они восстанавливают или украшают какую-то его часть в качестве отдачи; но мы предпочитаем платить несколько долларов, и, несмотря на их уставы, такая договоренность, кажется, устраивает монахов так же, как и нас.

Наш храм называется «Биюньсы», «храм лазурных облаков», романтическое название, и, безусловно, место достойно его. Он построен на террасах, поднимающихся по холму на длину около полумили, и на каждой террасе есть святилище, каждое более красивое (если это подходящее слово для гротескных построек этой страны), чем предыдущее; черно-белые мраморные статуи и вазы, бронзовые драконы, горельефы и барельефы, изображающие королей и воинов, богов и богинь и сказочных чудовищ, все редкой работы, — надписи, высеченные на мраморе и камне, и бронзовые или позолоченные на дереве, встречаются на каждом шагу; и все это расположено в гнезде из скал, фонтанов, лесов и садов. На вершине находится небольшой храм, скорее в индийском, чем в китайском стиле, и здесь есть очень любопытный идол с десятью головами, тремя большими внизу, из которых вырастают три меньшие, в свою очередь несущие три еще меньшие, увенчанные одной очень маленькой головой. Руки пропорциональны. С этого маленького места открывается панорамный вид на равнину, со стенами и башнями Пекина вдали.

Наше жилище состоит из нескольких маленьких домиков на одной стороне храма; мы обедаем в открытом павильоне, окруженном прудом и искусственными скалами, с обилием папоротников и мхов; высокие деревья затеняют его от солнца, и рядом с нами холодный фонтан изливается из скалы в пруд, в котором мы можем охлаждать наше вино до совершенства. Пруд пересох, а фонтан был отведен от своего русла, когда мы прибыли; но мы собрали несколько кули, и вскоре все исправили. Представьте наши чувства по прибытии сюда, когда нам сказали, что если не будет дождя, мы не сможем принять ванну! И это в климате, где жаркие ночи делают утреннее омовение вдвойне необходимым. Священник едва успел произнести эти слова, как над горой разразилась страшная гроза, которая успокоила нас, а на следующее утро мы обнаружили, что можем принять восхитительную естественную ванну. Наша жизнь здесь очень проста и очень, очень скучна. Нас только двое — Сорен и я. Мы встаем в любой час после рассвета, завтракаем в восемь, обедаем в три; после обеда мы отправляемся на прогулку верхом или карабкаемся по горе и возвращаемся к чаю около восьми или девяти. Мы сидим, куря наши сигары, может быть, час, разговаривая все время о доме и наблюдая за светлячками, которые, согласно китайской традиции, служили лампами Конфуцию и его ученикам. Визит от или к российскому посольству, у которого есть храм примерно в полутора часах езды отсюда, — единственный перерыв в монотонности нашей повседневной жизни. У меня здесь мой учитель, и я занимаюсь с ним языком от завтрака до обеда; это мое серьезное занятие, и задача примерно такая же трудная, как можно пожелать. Я ношу с собой уроки на остаток дня, написанные на бумажных веерах — отличная уловка, чтобы держать свою работу перед глазами. Нас довольно сильно беспокоят комары и очень ядовитое маленькое насекомое под названием песчаная муха, желтого цвета и меньше мошки, что к счастью, ибо если бы он был размером с синюю муху, я думаю, его укус был бы смертельным. Здесь также полно скорпионов; одного из наших людей на днях ужалили. Мы слышали громкий плач и крики однажды ночью, совсем как на ирландских поминках; на следующее утро наши слуги сказали нам, что помощника повара ужалили в руку и что он умер через час, но что он пришел в себя и поправляется. Это звучало примерно как быть «убитым совсем». Присутствие этого человека в храме иллюстрирует обычай страны; конечно, как это принято на Востоке, никто не может двинуться без большой свиты. Должен быть камердинер для каждого человека, конюх для каждой лошади, человек или двое, чтобы ничего не делать, и двое или трое других, чтобы смотреть и видеть, как они это делают. Но кроме этого, подобно описанию Теккерея ирландцев и их бедных родственников, ни один китаец не бывает настолько беден или ничтожен, чтобы не найти еще более бедного и ничтожного, чтобы тот выполнял часть его работы. Кули, зарабатывающий три доллара в месяц, заплатит другому один доллар в месяц, чтобы тот помогал ему, а тот в свою очередь даст мальчишке несколько монет, чтобы он мог наслаждаться отдыхом и опиумом. Человек, которого ужалили, был бедным родственником повара. Хотя его брат и другие люди полагали, что он умирает и, наконец, что он действительно умер, они никогда не приходили и не сообщали нам, и не искали никакой помощи для него. Мы слышали шум, но у одного из наших слуг есть очень милый маленький талант перебирать струны лютни, и было так мало разницы между звуками поминок и звуками концертов, которые он устраивает, что мы подумали, что шум — это лишь меланхолическая разновидность последних, поэтому мы не обратили на него внимания. Что касается китайских средств, лучше обойтись без них. Почти невозможно поверить в то количество невежества, которое существует в Китае относительно медицины и хирургии. Местные врачи, которые никогда не занимаются вскрытием, по большей части совершенно невежественны относительно расположения сердца, легких и других главных органов. Они не знают разницы между артериями и венами, и не понимают кровообращения, рассматривая различные пульсы тела как следствия отдельных причин. Все болезни приписываются ими их любимой доктрине «горячих и холодных влияний». Они обладают определенными знаниями об использовании лекарств, и ртути в частности, но их средство превыше всех других — иглоукалывание. Несколько дней назад у моего конюха был приступ диареи, и его врач уколол его под языком от этого! Сэр Джон Дэвис рассказывает историю о враче, который хотел уколоть человека от грыжи. Если при этих уколах они попадают в артерию, и человек умирает, ну что ж, тем хуже для него! это судьба. Астрология играет большую роль в их медицинском искусстве, поскольку считается, что определенные планеты влияют на определенные части тела. Это один из многих примеров, в которых видишь аналогию между нынешним состоянием Китая и Европы в Средние века.

ПИСЬМО VIII

Пекин, 8 июля 1865 г.

Мы приехали на три дня, чтобы копировать депеши и вздыхать по нашему «прохладному гроту». Город показался таким отвратительным, когда мы въехали. Пекин, как сказал Саути об Эксетере, «древний и воняет». «Мост нищих», который мы должны проходить каждый раз, когда идем в китайский город, и почти каждый раз, когда выходим, — это самое отвратительное и вонючее зрелище, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться. Здесь каждый день собираются и просят милостыню сотни или две самых деградировавших представителей человечества. Подавляющее большинство из них одеты только в грязь и всевозможные отталкивающие кожные заболевания; у некоторых есть льняная тряпка, но она носится на плечах и никак не служит приличным прикрытием. Вши, чесотка, золотуха, проказа и грязь остаются нетронутыми водой или лекарствами. Они — их товар, и как таковой скорее поощряются, чем нет. Это тошнотворное зрелище, когда эти существа приходят и совершают коутоу перед нами, простираясь в пыли или грязи, которая едва ли грязнее их самих. Я избавлю вас от описания пищи, которую я видел, как они едят. Если я когда-нибудь вернусь в Европу, я чувствую, что Мост нищих будет кошмаром для меня на всю оставшуюся жизнь. Все это поражает с двойной силой после того, как проведешь две недели в деревне среди здоровых, загорелых туземцев холмов. Уверяю вас, они выглядят совсем красавцами после желтых горожан. Это позабавило бы наших друзей на родине, если бы они могли видеть нас в центре группы из тридцати или сорока этих смуглых сельчан, в какой-нибудь глухой долине, где англичан видят так же часто, как китайцев в Йоркшире. Они задают нам все самые нелепые вопросы о нас самих, нашей одежде и наших собаках, которые являются такими же объектами удивления, как и мы сами. Они никогда не поверят, что Ну-ну — не какая-то разновидность овцы, а пойнтер Сорена, очень красивый молодой пес французской королевской породы, вызывает много восхищения. Женщины все боятся нас и держатся подальше; мы видим, как они робко выглядывают из своих дверей на иностранных варваров, которые убивают маленьких детей и используют их глаза для фотографии, но редко кто, кроме крепкой старой матроны большой храбрости, решится подойти к нам. Люди начинают избавляться от своих предрассудков против нас и видеть, что мы не желаем им зла; во всяком случае, они вполне дружелюбны и, кажется, смотрят на нас как на безобидных эксцентричных существ, но очень уродливых. Что касается личной безопасности, никто никогда не мечтает носить оружие, ни днем, ни ночью, и никто никогда не бывает оскорблен или атакован.

Мы слышим плохие новости о торговых перспективах на юге. Несмотря на то, что в прошлом сезоне они сильно пострадали, купцы снова спекулируют более безрассудно, чем когда-либо, и соревнуются друг с другом в скупке чая. Китайцы вполне осведомлены об этом и объединились, чтобы поднять цены. Чем ближе наши купцы подбирались к районам выращивания чая посредством открытия новых портов, тем дороже становился чай. Чай никогда не был таким дешевым, как когда Кантон был единственным выходом на рынок. Это кажется парадоксом, но легко объясняется. Купцы, конкурирующие в покупке на месте, заставили китайских производителей поднять цены до любой высоты, а иностранец не может транспортировать чай на юг так дешево, как местный житель, так что и первоначальная цена, выплачиваемая фермерам, и стоимость транспортировки были повышены, и купцы платят штраф за свой собственный голод по новым рынкам.

В качестве компенсации за эти плохие новости у нас есть хорошие известия относительно повстанцев, которые были в Шаньдуне; они, по-видимому, рассеяны, некоторые на юг, некоторые на запад, и столица в безопасности. Впервые китайцы могут приписать заслугу себе, так как они действовали без иностранной помощи.

ПИСЬМО IX

Биюньсы, 21 июля 1865 г.

Полагаю, вам будет любопытно услышать что-то еще о нашей храмовой жизни, чем я мог рассказать вам до сих пор. Мы исследовали окрестности во всех направлениях, и, безусловно, есть на что посмотреть, хотя все достопримечательности — это храмы, либо буддийские, либо даосские, и описание одного могло бы подойти для всех. Самый любопытный из них находится на расстоянии около полутора миль от нас; он называется Вофосы, «храм Спящего Будды», из-за огромного спящего идола, который он содержит, около 20 футов в длину. Сначала я подумал, что фигура предназначена для женщины, своего рода Спящая красавица в лесу, но сопровождающий священник заверил меня, что она предназначена для самого Будды. Идол лежит, спящий в огромном святилище, окруженный множеством меньших святых. Его туфли, сделанные из самого мягкого бархата и атласа, лежат у его ног, готовые для него, чтобы надеть их, когда Его Святейшеству будет угодно встать; каждый из его сопровождающих также обеспечен туфлями. Он спит уже более 700 лет, так что он не приносит большой прибыли сапожному делу. Святилище пользуется большим почтением и украшено надписью самого императора Цяньлуна, который, кажется, никогда не упускал возможности писать и строить; от обоих этих его любимых времяпрепровождений Вофосы несет примеры, ибо из одного из дворов храма ведет очень красивая маленькая императорская обитель, ныне приходящая в упадок, как и все здесь, но которая когда-то должна была быть совершенно прекрасной. Из всех павильонов, дворов, скальных садов и святилищ только Пруд лотосов остается во всей своей славе. В такой же руине находится императорский охотничий домик, рядом с нашим храмом, стоящий посреди оленьего парка, который доходит до вершины горы, огороженный высокой стеной. Это тоже было любимым местом отдыха Цяньлуна, и он, должно быть, потратил королевский выкуп на его украшение; ворота или двое, кое-где летний домик и одна пагода из желтой и зеленой черепицы показывают, чем это когда-то было. Но все место рассыпалось на куски, и олени и дичь бродят по своему усмотрению через то, что когда-то было великолепными покоями императора. Желтая черепица здесь, проработанная в высоком рельефе с драконами, грифонами, львами и другими эмблемами, — удивительные образцы гончарного искусства. Целые фронтоны сделаны из маленьких кусочков и так искусно соединены вместе, что выглядят как один блок. Очень небольшие ежегодные расходы могли бы поддерживать место в идеальном состоянии; но поддерживать в исправности — не азиатский атрибут. Рядом с одной из дорожек парка, который полон самых восхитительных мест для отдыха, я заметил остатки того, что выглядело как ряд киосков на ярмарке, и, наведя справки, я обнаружил, что это маленькие лавки, в которых евнухи дворца имели привилегию продавать безделушки и другие мелочи императору, когда он проходил мимо со своими женами.

Среди прочего, что Цяньлун сделал для этих храмов, он завез из дворца Жэхэ в Маньчжурии множество своего рода древесных цикад, называемых европейцами «ви-ви» из-за шума, который они издают, а китайцами — «та-цзу-чи-ляо». Это самые любопытные насекомые, и они производят грохот, как будто он произведен металлическими язычками аккордеона. Они стрекочут весь день и доводят почти до безумия. Иногда едва слышишь самого себя, но китайцы наслаждаются ими, и мой учитель рассказал мне историю их появления, как если бы он говорил об импорте соловьев. К счастью, в Пекине они отказались процветать; там у нас есть только меньший и более «piano» сорт, который является императорским развлечением в определенное время года — ловить их с деревьев длинными бамбуковыми удочками, смазанными птичьим клеем. Китайцы, безусловно, находят удовольствие в том, что для нас является очень неприятными звуками. Представьте себе стаю голубей с эоловыми арфами, привязанными к их хвостам! В первый раз, когда я услышал это над своей головой, я подумал, что должно случиться что-то ужасное. Однако у этой причуды есть практическая сторона, ибо она отпугивает ястребов, которых в Пекине в изобилии.

Уже два дня мы наслаждаемся редчайшей роскошью — влажной погодой. Какое же это удовольствие — настоящий дождливый день в этом выжженном климате! День, когда холмы выглядят так, будто они могли бы быть шотландскими пустошами, а храмы и павильоны — словно они должны растаять и уступить место клубам на Пэлл-Мэлл. В такие дождливые дни мы бродим по нашей территории, о размерах которой вы можете судить по тому факту, что одно только здание вмещает Будду и его пятьсот лоханов, или святых третьего класса, в натуральную величину, совсем как в храме в Кантоне, о котором я вам рассказывал, хотя там они поменьше; затем целые дворы окружены зданиями, в которых небо и ад представлены сотнями и сотнями деревянных кукол. Буддийское небо, согласно этому представлению, — весьма странное место, где высшее счастье, по-видимому, заключается в том, чтобы ездить верхом на тигре, грифоне или каком-то столь же неудобном скакуне; но ад — это действительно нечто чересчур гротескное, особенно женское отделение, где можно увидеть несчастных женщин, согрешивших в этом мире, подвергающимися, мягко говоря, весьма бесцеремонному обращению со стороны множества демонов цвета лайковых перчаток лавандового оттенка. В мужском отделении любимое наказание для грешников — отсечение головы, после чего они вынуждены ходить с ней под мышкой, словно со складным цилиндром на балу. Никакое мое описание не даст вам представления об абсурдности и уродстве этих идолов и кукол. Не могу сказать, что, насколько я могу судить, им воздается какое-либо реальное почтение. Люди, похоже, устраивают здесь своего рода пикники, скорее ради осмотра достопримечательностей, чем ради религии, точно так же, как некоторые туристы посещают соборы ради их красоты и хранящихся в них сокровищ искусства, а не ради совершения акта поклонения. Тем не менее, они называют посещение храма «Кван Мяо», что означает совершение акта почтения и поклонения, так что, возможно, некоторые и придают этому религиозное значение. Священники в нашем храме — ленивая, грубая компания, склонная к дерзости. В Во-Фо-Сы они гораздо более почтенны, и человек, который там останавливался, сказал мне, что у них постоянно проходят хоровые службы в храме, особенно по ночам; здесь же я очень редко слышу звон колокола и бой барабана к молитве. Должен отдать должное нашим священникам: однажды я предложил одному из них бокал вина, что запрещено их законами, но чего жаждут их желудки, и он отказался, хотя рядом никого не было, чтобы рассказать об этом, так что, полагаю, совесть у них где-то есть и они прислушиваются к ее укорам.

К сожалению, находясь здесь, мы пропустили государственные похороны знаменитого генерала Сан-Ко-Линь-Синя. Его везли через всю страну в Пекин из Шаньдуна, где он был убит, и каждый мандарин на пути был обязан предоставить людей для несения его тела. Император оплачивает расходы на его похороны и прощание с телом в Пекине, и сам ходил возлить жертвенное вино перед гробом. Сан-Ко-Линь-Синь был монгольским князем-феодалом, и его сын теперь получил титул ван, или принц. Многие говорят, что генерал был убит не повстанцами, а собственными войсками. Однако отчет о его смерти был дан с большими подробностями, и, вероятно, он погиб в бою. «Упал угол Великой Китайской стены», — говорят китайцы в своей живописной манере, когда великий генерал погибает в битве.

ПИСЬМО X

Пекин, 24 июля.

Почты нет — мы ждем ее с минуты на минуту, но начали опасаться, что нам придется отправить нашу сумку до ее прибытия. Никогда не видел ничего более любопытного, чем перемена, которую последние несколько дождливых дней вызвали во всем облике страны — весь ее вид изменился. То, что раньше было засушливыми и пустынными участками песка, теперь превратилось в зеленые и пышные хлебные поля; дороги, которые были похожи на высохшие русла рек с шестидюймовым слоем пыли и песчаными насыпями по бокам, стали свежими, похожими на английские проселочными дорогами. Посевы поднялись так высоко, что мы не могли видеть наши обычные ориентиры и сбились с пути; ибо равнина между Пекином и холмами так изрезана дорогами и тропами, что нужно идти прямо к какой-то точке вдали, иначе собьешься с курса — все дома и группы коттеджей в точности похожи друг на друга и не помогают в ориентировании; это настоящая китайская головоломка. Термометр упал со 108° в тени до 75°. Какое облегчение! Надеюсь, что мы теперь избавились от этой сильнейшей жары.

Кстати, в своем последнем письме я говорил о китайских врачах, рецептах и их доктрине горячих и холодных влияний. Мой учитель рассказывал мне об их принципах диагностики. Оказывается, они придают огромное значение осмотру языка. Так вот, если язык белый, пациент находится под холодным влиянием. Если желтый — под горячим. Если центр языка белый, а края желтые, он находится под холодным влиянием внутри, а его кожа — под горячим, и наоборот. Хиромантия, а также изучение лица и черт также применяются в медицине — определенные состояния черт лица предвещают определенные события в будущем. Мой учитель сказал мне, что боится, что не будет долгожителем, потому что мочка его уха мала — большая мочка уха очень ценится во всех отношениях, но особенно как признак мудрости, и Будда и другие идолы изображаются с огромными отростками. Мягкая рука — признак долголетия; глаза, нос, ноздри и подбородок — все они имеют определенные пророческие значения для тех, кто мудр, чтобы их прочесть. Я рассказал своему учителю о френологии — он был в восторге от этой идеи и стоял с открытым ртом, пока ощупывали его шишки. Его характер, однако, его не очень интересовал, но он очень хотел знать, как долго он проживет и будет ли занимать какую-либо должность.

У нас нет новостей.

ПИСЬМО XI

Пекин, 7 августа 1865 г.

Сильная жара наконец покинула нас, и наступила осень — самое очаровательное время года в этом климате. Это настоящая вторая весна — не такая весна, к какой мы привыкли в Англии, которая является борьбой за господство между жарким солнцем и холодными восточными ветрами, а время года, когда выжженная растительность буквально оживает под влиянием животворящего дождя и тепла — деревья выпускают побеги и нежные зеленые листья, а равнина представляет собой одно богатое поле проса высотой в двенадцать футов, через которое едешь, чувствуя себя Гулливером на фермах Бробдингнега. Дожди выгнали нас из нашего храма на холмах, о чем я очень сожалею, но в последнее время он стал непригоден для жилья из-за сырости; скорпионы также начали заползать в дом в слишком больших количествах, чтобы это было приятно; за два дня в моей комнате было убито пять штук, не считая других ползающих тварей. В моем доме также было полно ящериц. У китайцев есть представление, что ящерицы, которых они называют «скорпионьими тиграми», убивают скорпионов, заставляя их совершить самоубийство следующим образом: ящерица касается скорпиона хвостом по спине, тот жалит ее, но враг слишком быстр, и скорпион жалит сам себя; это повторяется до тех пор, пока ящерица не увидит, что яд скорпиона истощен, после чего она сразу нападает на него и съедает. Мы довольно успешно опровергли эту теорию, так как поймали двух скорпионов и двух ящериц и посадили их в ящик со стеклянной крышкой, и единственным результатом было то, что большой скорпион съел меньшего, продолжая свой каннибальский пир в течение десяти часов и не оставив от него ничего, кроме кончика хвоста; поэтому мы отпустили ящериц и убили скорпиона, который, по мнению Шао-То, нашего старшего слуги, стал вдвойне ядовитым, так как в нем должен был быть яд двоих.

Перед отъездом с холмов мы совершили большую прогулку по всем вершинам, чтобы получить полное представление об окружающей местности. Похоже, что море, которое сейчас находится примерно в 100 милях отсюда, когда-то омывало подножие гор, образуя заливы, мысы и выступы на равнине, которая имеет такой же аллювиальный вид, как и равнина Трои. Бесчисленные русла рек, пересекающие ее, показывают, что раньше поток воды к морю должен был быть гораздо сильнее, чем тот, который мы видим сейчас, даже в самый дождливый сезон. С самой высокой вершины нам открылся великолепный вид на Пекин, Юаньминъюань и окрестные деревни, а позади нас находилась еще одна горная гряда, более дикая, более суровая и живописная, чем та, на которой мы стояли. Шел небольшой дождь, и пока мы наблюдали, произошел один из самых странных атмосферных эффектов, которые я когда-либо видел. Между нами и Пекином был легкий туман, в то время как над самим городом висело тяжелое облако, частично черное, частично зловещее, с каким-то адским отблеском, который был совершенно неописуем. Вокруг нас царил глубокий синий сумрак; это была сцена, на которую могла смотреть жена Лота.

Позавчера мы въехали в город, сделав крюк, чтобы по пути осмотреть Юаньминъюань, знаменитый летний дворец. Это была новая для меня дорога, и очень приятная. Мы проехали несколько китайских деревень, состоящих в основном из солдатских казарм, похожих на удлиненные коровники, и один очень красивый, процветающий на вид городок. По мере приближения к императорским владениям пейзаж становился все красивее; прежде всего, там были тенистые рощи, которые были вдвойне восхитительны из-за палящего утреннего солнца, которое светило на нас. Причудливые каменные и мраморные мосты были перекинуты через дамбы и каналы, а маленькие фронтоны пагод, украшенные неизбежными черепичными горгульями, время от времени выглядывали из лесов.

Юаньминъюань («круглый светлый сад») — один из трех парков, содержащих императорские дворцы, два из которых были разрушены в 1860 году. Некоторые из более отдаленных зданий в третьем парке избежали внимания и разрушения. Название Юаньминъюань было ошибочно дано европейцами всему комплексу, и еще более ошибочно — единственному из трех парков (третий парк называется Юйцюаньшань, или «Холм фонтана драгоценностей»), который можно увидеть и который мы посетили. Правильное название этого места — Ваньшоушань, «Холм десяти тысяч долголетий», что является метафорой праздничного дня императора или императрицы. Конечно, китайские власти запрещают показывать это место, но стражи извлекают из этого хорошую прибыль, и если бы их поймали, они всегда были бы готовы с оправданием, что «варвары прорвались силой и их невозможно было удержать».

Нас провели через несколько дворов, где не было ничего, кроме разрушенных и обугленных стен и призраков погибших сосен, а затем по красивой крытой дорожке к павильону у озера, где мы должны были завтракать. Это было прекрасное место. Озеро представляет собой массу лотосов, которые сейчас в полном цвету; там множество маленьких островков, покрытых деревьями и зданиями. Несколько лодок с голыми рыбаками придавали сцене оттенок дикости и варварства и еще больше развлекали нас; ибо один из них, в надежде найти Бог весть какую добычу среди груд мусора, где не осталось ни одной целой черепицы, вышел на берег и прятался среди руин; когда стражи заметили его, они устроили такую игру в «зайца и гончих», с таким метанием камней и бранью, что это напомнило мне дни в Итоне, когда мальчика из другого дома находили у моей дамы, и он не мог дать вразумительного объяснения своему присутствию. Когда храбрые воины вернулись, запыхавшись, они очень гордились собой и рассказали нам эту историю с большой энергией и драматизмом, ибо это был очень доблестный поступок, так как их было всего трое против одного, «с правом увеличить свое число».

Нет ничего лучше китайского слуги для пикника или экспедиции любого рода, в каких бы трудностях он ни оказался. Шао-То никогда не дает нам ни в чем нуждаться. Даже Дэн, щенок легавой, получил свою обычную порцию риса с бульоном, как будто был дома. Позавтракав в окружении любопытной толпы, мы отправились исследовать руины. Трудно составить какое-либо представление о том, каким был дворец, настолько полным было разрушение. Мы карабкались вверх и вниз по крутым ступеням (которые, должно быть, были тяжелым испытанием для бедных маленьких скованных ног, ступавших по ним) и вдоль террас, где дикий виноград, лианы и душистые сорняки теперь растут спутанными массами; нет ни одного камня, который не был бы расколот огнем. Два колоссальных мраморных цилиня редкой работы покрыты трещинами и почти рассыпались на куски. От большого восьмиугольного трехэтажного дворца не осталось камня на камне, и только балюстрада из белого мрамора показывает, где он стоял. Выше есть еще несколько остатков, не тронутых огнем. Есть маленький бронзовый храм, настоящее сокровище, который, конечно, уцелел, и две маленькие вращающиеся деревянные пагоды, полные маленьких богов и изображений, стоящие в башне, также сохранились; в то время как над всем этим возвышается храм побольше, построенный целиком из желтой и зеленой черепицы, которую я так часто вам описывал, показывая, каким сиянием славы это место должно было быть когда-то. Но эта слава прошла, и разрушение в этом климате идет так быстро, что скоро даже то немногое, что осталось сегодня, погибнет. Есть одно очень любопытное устройство, совершенно китайское, о котором я должен упомянуть. В конце террасы у озера выступает своего рода пристань, построенная из огромных каменных блоков в форме джонки, спускаемой на воду, сорок один шаг в длину и девять в ширину. Некоторые скальные композиции очень причудливы. Когда китайцы находят причудливо сформированную скалу или камень, они устанавливают его на пьедестал и делают из него украшение. В Ваньшоушане много очень любопытных экземпляров.

Что касается разрушения летнего дворца, я считаю, что, политически говоря, это была ошибка. Было необходимо совершить какое-то великое возмездие за зверства, совершенные китайцами; но разрушение должно было произойти внутри города, а не в двенадцати милях от него; ибо большая часть китайцев настолько невежественна в том, что происходит за их четырьмя стенами, что здесь, в Пекине, до сих пор многие верят, что мы должны были заплатить контрибуцию за разрешение вывести наши войска и что мы находимся здесь только по снисхождению. Если это так в Пекине, то в провинциях люди должны быть еще дальше от истины, и политика правительства — поддерживать это заблуждение. Если бы императорский дворец в Пекине был разрушен, это стало бы известно всем, и воспоминание о нем не улетучилось бы с последним облаком дыма из Юаньминъюаня.

Вот еще немного китайского врачевания, которое может вас позабавить. На днях в больницу Лондонской миссии привели мальчика с легкими лихорадочными симптомами. Поскольку врача не было дома, родители отвели мальчика к китайскому практикующему врачу, который прописал отвар из трех скорпионов для приема внутрь! На следующий день мальчик был здоров, несмотря на это.

Рецепт от офтальмии, расклеенный на стенах Пекина, гласит: возьмите три яркие латунные монеты времен правления Даогуана, прокипятите их в воде и используйте этот лосьон. Вот наша старая поговорка «клин клином вышибают» в действии: при укусе собаки поймайте собаку, вырвите несколько ее волосков и сделайте из них пасту с небольшим количеством извести и масла — приложите пасту к ране; конечно, известь, действующая как прижигающее средство, является настоящим лекарством, но именно в волосы верят.

Миссия в настоящее время оказывает гостеприимство некоему джентльмену, который аккредитован небольшим государством для заключения договора с китайцами, как он напыщенно объявляет, «dans l'intérêt de la Chine même» (в интересах самого Китая); если он не будет говорить менее высокопарно в Цзунли ямынь, или Министерстве иностранных дел, он обнаружит, что китайцы гораздо менее покладисты, чем, по его мнению, они обязаны быть; ибо они слишком проницательны, чтобы полагать, что кто-то приезжает сюда заключать договоры в их интересах, не имея при этом еще более пристального взгляда на свои собственные; а что касается их самих, то, конечно, мандарины, по крайней мере, предпочли бы вернуться к старому положению вещей, не иметь ничего общего с нами и нашими договорами и пожертвовать доходом, который они получают от своих таможен. Давление, оказываемое на них из-за рубежа, и советы мистера Харта, китайского генерального инспектора таможен и очень способного человека, — единственное, что удерживает их в рамках и заставляет центральное правительство брать на себя ответственность, которую они предпочли бы оставить провинциальным властям. Представьте себе трудность побуждения к действию людей, чье высшее представление о небесном счастье — это вечность, проведенная в созерцании собственных животов в обществе Будды и его лоханов.

Очень тяжело для наших переводчиков, что им приходится выполнять работу других миссий, помимо нашей собственной. Эти посланники других государств приезжают сюда без какого-либо персонала, и все их дела ложатся на миссию, чьим добрым услугам они могут быть поручены.

ПИСЬМО XII

Пекин, 22 августа 1865 г.

С тех пор как я писал вам в последний раз, мы вели самую монотонную жизнь, и никаких новостей из дома не приходило, чтобы подбодрить нас. У нас гостил один из немногих случайных посетителей, которых сюда заносит судьба, — мистер Р., офицер комиссариата, и он был очень приятным компаньоном; он приехал прямо из Японии, полный историй о Йокогаме и Эдо, но здесь, в глуши, мы предпочли бы услышать о Лондоне. У путешественников сейчас действительно мало искушения приезжать сюда, ибо, благодаря дурному поведению некоторых наших соотечественников, китайцы закрыли главные достопримечательности города, и храмы Неба и Конфуция не показывают даже членам миссий. Я, например, не смог их посетить. Великий храм Ламы все еще можно увидеть, и для любого, кто не видел китайского храма, это большое зрелище; но все они очень похожи друг на друга, главное различие — лишь вопрос размера. Очень досадно, что нас не пускают к действительно интересным достопримечательностям из-за грубости путешествующих хулиганов, которые силой прорываются в места, куда не имеют права входить.

Все, что мы можем сделать сейчас для наших посетителей, — это показать им панораму двух городов со стен, верх которых образует путь для верховой езды или прогулок вокруг Пекина, где до сих пор стоит замечательная обсерватория старых отцов-иезуитов с ее прекрасными бронзовыми инструментами, и провести их по улицам и лавкам антикваров — невзирая на оскорбление, наносимое глазам и ноздрям. Лавки антикваров особенно делают день забавным, и я всегда рад предлогу сходить туда. Есть также базар, прямо внутри китайского города, своего рода Лоутер-Аркад в малом масштабе, где продаются игрушки, духи, поддельные украшения, дешевая вышивка и прочий хлам, и который вполне стоит посмотреть. Его очень любят монголы, которые никогда не устают любоваться выставленным на продажу броским мусором. Монголы для пекинцев — это то же, что овернцы для парижских мальчишек, или деревенщина, приехавшая в Лондон на выставку скота, для кэбменов и водителей автобусов. Они — постоянная мишень для шуток, обманов и надувательства, и их обводят вокруг пальца при каждой возможности. Базар ведет к Мосту нищих с его массой гниющей человечности, место, от мысли о котором бросает в дрожь, а как только мы проходим его, мы оказываемся в самом сердце китайского города. Движение всегда очень большое, и нелегко пробраться сквозь толпу мулов, телег, лошадей и бродяг, и хуже всего то, что постоянно натыкаешься на какого-нибудь несчастного прокаженного, чья единственная одежда — грязь и язвы. Аккуратность и чистота лавок — большой контраст с грязью и убожеством самих улиц. Внутри все так чисто, как только может сделать вода; снаружи — навозная куча, где нищие спорят с собаками и свиньями за право на арбузные корки, гнилые овощи и мертвечину. Уличные торговцы — важная черта; конечно, у всех них есть свои особые крики, как в Европе; но в дополнение к этому у каждого ремесла есть свое объявление в виде какого-то инструмента — один торговец носит вещь, похожую на огромную варган, у другого крошечный гонг, третий — барабан, четвертый бьет двумя кусками бамбука друг о друга и так далее. Все это создает ужасный шум, и шум усиливается нищими, которые занимают позицию напротив какой-нибудь лавки — предпочтительно кухни — и делают себя отвратительными для глаз, ушей и ноздрей, пока ее владелец не выдержит и не откупится от них медной монетой или куском объедков. Среди уличных персонажей Китая импровизатор — один из самых заметных. Он такой же громкий и беглый, как его итальянский собрат, и бесконечно более энергичный. Обычно он аккомпанирует себе на костях, но часто у него есть маленький мальчик, который бьет в барабан. Он доводит себя до настоящего исступления и прыгает, как одержимый дьяволом; он танцует, жестикулирует и бредит, пока пот не течет по его лицу; но ничто не утомляет его, и он никогда не останавливается и не делает пауз в своем пении. Эти люди слишком быстры в речи и используют слишком много сленга, чтобы большинство иностранцев могли уловить хоть слово; но я полагаю, что они обычно остроумны и занимательны, ибо собирают огромные аудитории разинувших рты китайцев, и их выпады принимаются с большим восторгом. Как и итальянцы, когда они доводят свою аудиторию до нужной степени интереса, они останавливаются и отказываются продолжать историю без дополнительных медных монет. При приближении иностранного варвара запускается какая-нибудь маленькая острота à notre adresse (в наш адрес). Вы можете судить, насколько это лестно; впрочем, поскольку «это их забавляет и нам не вредит», это не имеет большого значения. Пожалуй, торговцы, чьи товары наиболее любопытны для европейцев, — это люди, которые носят с собой живых сверчков и цикад на продажу, либо в крошечных деревянных клетках, либо привязанными к бамбуковым палочкам. Китайцы покупают их в огромных количествах в качестве домашних питомцев, а некоторые заставляют сверчков драться, как перепелов и бойцовых петухов.

К нам очень часто обращаются люди более респектабельного класса. Первое приветствие всегда: «Вы обедали, сэр?», что по-китайски означает «Как поживаете?», а затем разговор идет следующим образом:

«Ваше благородное имя?»

«Мое имя Ми. Каково ваше благородное имя?»

«Мое ничтожное имя Хуан. Сколько вам лет?»

«Мне двадцать восемь» (большое удивление, ибо обычно меня принимают за сорок пять).

«Как давно вы внутри стен?» (в Пекине).

«Около четырех месяцев».

«Вы принадлежите к великим Ин или великим Фа?» (англичанам или французам).

Затем следует череда самых абсурдных вопросов об Англии. Один человек спросил однажды, правда ли, что в Европе есть люди с дырами в груди и спине, которых их слуги носят, продев бамбуковую палку через дыру и таким образом взвалив их на плечи. Таково китайское образование, что один из их ученых, глубоко начитанный в этике и книгах Конфуция, был бы способен задавать вопросы столь же нелепые, как вышеупомянутый, который, действительно, был задан образованным человеком.

После шума, суеты и грязи улиц очень освежает зайти в одну из лавок, где всегда встречают с величайшей любезностью, даже если ничего не покупаешь. Почти во всех случаях хозяин дома угощает нас вкуснейшим чаем, конечно, без сахара и молока, но самого изысканного вкуса. Настой готовится в маленькой чашке с крышкой; я почти никогда не видел чайника. Внешняя часть лавки по большей части является лишь своего рода рекламой и не содержит ничего, кроме хлама: одна из лучших лавок здесь выставляет на улицу фасад, который мог бы показать торговец-шарлатан на ярмарке; но зайдите внутрь и пересеките маленький дворик во внутреннее святилище, и вы будете ослеплены красотой украшений и безделушек, выставленных на продажу. Есть определенная черная этажерка из эбенового дерева, вырезанная так, чтобы изображать очень легкие бамбуковые стебли, поддерживающие неправильные ниши, заполненные резным лазуритом, нефритом, сердоликами, агатами и другими редкими камнями, которые я хотел бы унести целиком. Каждая вещь в коллекции — шедевр. Цены, конечно, возмутительные, но они снижаются; действительно, любопытно, что народ, столь пресловуто хитрый в торговле, ведет себя так, как они. Предположим, они просят тридцать долларов за вещь, мы предлагаем пятнадцать, что поначалу будет с негодованием отвергнуто; но после, возможно, трех месяцев торга человек согласится на нашу цену, тем самым лишая себя на три месяца процентов со своих денег. Есть прекрасный фарфор, но очень дорогой. Я никогда не видел тарелок или чашек с розовой спинкой, которые так ценятся дома; и двое или трое торговцев, которых я спрашивал о них, никогда не слышали о таких вещах. Вокруг полно плохого перегородчатого эмалевого фарфора; но прекрасные экземпляры попали сюда из Юаньминъюаня, и китайцы были вынуждены распродавать их как можно быстрее из страха перед законом. (Я полагаю, туземцы приложили большую руку к грабежам.) Я знаю только о двух действительно великолепных предметах, за которые владелец просит 1000 фунтов! Он, вероятно, взял бы 300 фунтов, и это было бы большой удачей за такую цену. Это две колоссальные чаши с крышками, без изъянов и дефектов, и они смотрелись бы великолепно в Виндзоре или каком-нибудь очень большом доме. Я написал другу, чтобы рассказать ему о них.

Лучший шанс найти здесь ту или иную красивую вещь — это небольшие лавки, из которых пополняются более крупные. Есть улица под названием Люличан, которая кишит лавками старых книг (своего рода Патерностер-Роу) и антикварными лавками, некоторые из которых — не более чем прилавки, где иногда можно найти кусок прекрасного фарфора или другое произведение искусства за бесценок.

Послезавтра утром я отправляюсь в Губэйкоу, чтобы увидеть Великую Китайскую стену, и вернусь через гробницы императоров династии Мин; так что, по крайней мере, мне не придется петь вечный рефрен: «Пекин очень грязный». Меня не будет около восьми дней. Поездка изначально должна была быть предпринята с русским посланником, но он задержан делами, поэтому я еду с Мюрреем, и мы сопровождаем Сорена до Губэйкоу, откуда он отправится в Монголию, а Мюррей и я вернемся.

Еще одно слово о Мосте нищих: часто одно из бедных существ умирает на своем посту, и я видел, как труп лежал там два или три дня, едва прикрытый куском гнилой циновки. Его беды и страдания окончены. Нищие, как мне сказали, — это своего рода гильдия с признанным главой, которому не редкость платить небольшую ежегодную дань, благодаря чему их назойливости, такой как занятие позиции у двери или лавки человека и отказ «двигаться дальше», можно избежать, и их жалобный крик «Ко Лянь! Ко Лянь!» (Помилосердствуйте! помилосердствуйте!) больше не слышен. Нищенство по всей Азии — это высокое искусство.

ПИСЬМО XIII

Пекин, 5 сентября 1865 г.

Я вернулся в субботу из своей поездки к Великой Китайской стене; я должен попытаться дать вам некоторый отчет о ней.

Мы отправились 25 августа, как я говорил вам ранее. Сорен и Фрейтер, один из студентов-переводчиков, собирались совершить путешествие по Монголии, и Мюррей и я сопровождали их до границы.

У каждой группы было по три слуги — человек, присматривающий за одеждой, постельными принадлежностями и вещами в целом, повар и конюх; но помимо них наши люди взяли с собой своего слугу, странного маленького чудаковатого китайца, очень грязного, в старом английском матросском бушлате, который был ему слишком велик, что принесло ему прозвище «Шкипер». Я никогда не видел такого веселого, услужливого маленького существа; он всегда был в работе и всегда смеялся, как будто все, что он делал, было отличной шуткой, а сам факт его существования в мире — чем-то настолько нелепым, что он действительно не мог с этим смириться.

Мне мало что нужно рассказывать вам о нашем первом дне пути, что касается пейзажа. Я никогда не видел ту часть равнины, которая лежит к северо-востоку от Пекина, но она точно такая же, как и остальная, которую я часто вам описывал. Мы завтракали в месте под названием Суньхэ, примерно в тринадцати милях отсюда; вскоре после этого местность стала красивее. Мы проезжали уютные деревни с прекрасными старыми ивами; одна из них называется Кулиньшу, «Старые ивы», и здесь мы остановились отдохнуть во время сильной дневной жары в чайной. Как обычно, все люди были очень вежливы и разговорчивы. Один пожилой человек по имени Ма, мусульманин и, очевидно, деревенский политик, был очень общителен; он был большим тори и laudator temporis acti (хвалителем прошлого), ругал нынешнюю династию и вздыхал о «добрых старых временах» Мин. Я дал ему сигару, которую он взял с большим восторгом, и запрыгнул на невысокую стену, где сидел, примостившись на корточках, как старая птица, и продолжал свои нападки на татар. «Ух!» — сказал он, — «у них нет ни одного хорошего офицера среди всех их мандаринов. Они втянули нас в войну с иностранными державами, а потом, когда они увидели больших людей и больших лошадей и услышали пум-пум-пум пушек, что они сделали? Да они убежали и оставили нас расплачиваться за все это».

Мы ночевали в месте под названием Нюланьшань, недалеко от которого есть болота с цаплями и дикой птицей. Китайская гостиница очень не похожа на наши представления о гостинице. Она обычно строится вокруг четырех сторон двора; дом для гостей находится внизу, выходя на север и юг. На востоке и западе — стойла для мулов, лошадей и ослов; оставшаяся сторона занята людьми дома. Гостиничный двор очень оживлен — телеги, свиньи, лошади, мулы, собаки, стаи голубей и домашняя птица набиты в него, помимо бедных путешественников, китайцев и монголов. Затем там обычно есть странствующий парикмахер, занимающийся своим ремеслом в одном углу, коробейник, торгующийся за несколько монет в другом, и все праздные бродяги, которые, кажется, составляют большую часть населения каждого места в Северном Китае и которые приходят, чтобы слоняться без дела и делать замечания об иностранцах. В них нет большого разнообразия или оригинальности. Всегда есть запевала, который делает замечание, а затем толпа подхватывает его хором. Следующее — действительно справедливый образец того, что они говорят о нас:

Запевала — «Эти сапоги! Они сделаны из душистой коровьей кожи» (юфти).

Хор — «Эти сапоги! Они сделаны из душистой коровьей кожи».

Запевала — «Эти сапоги! Тот, кто их носит, не должен бояться воды».

Хор (восхищенно) — «Эти сапоги! Тот, кто их носит» и т. д.

Запевала (одному из нас) — «Эти сапоги! Сколько они стоили?»

Англичанин — «Они стоили четырнадцать таэлей».

Запевала — «Эти сапоги! Они стоили четырнадцать таэлей, и он говорит на мандаринском языке».

Хор — «Они стоили четырнадцать таэлей, и он говорит на мандаринском языке» — и так далее ad infinitum (до бесконечности). Если мы в хорошем настроении, мы даем запевале сигару, которую он энергично раскуривает и клянется, что «она и крепкая, и ароматная»; но она заставляет его сильно кашлять, и он передает ее следующему в толпе, пока все они не удаляются, кашляя и объявляя, что она «и крепкая, и ароматная», в угол, откуда время от времени мы снова слышим «эти сапоги».

Комнаты в гостинице очень пустынны; единственная мебель — стол с двумя стульями, а единственная посуда — чайник и чашки, так как ожидается, что все гости принесут свои постельные принадлежности, еду и удобства. На каждой двери наклеена гравюра бога в ярких красках. Притолоки и косяки внутренних дверей покрыты иероглифами, напечатанными на красной бумаге, которые обычно являются моральными размышлениями из трудов Конфуция, такими как: «Все счастье исходит от Небес», «Чтобы стать богатым, вы должны иметь принцип праведности». На стене обычно висит картина. Я видел одну с мудрецом, у которого лоб как деформированная груша, читающим лекцию двум воинам о Ян и Инь (универсальном принципе природы); другую — с желтым слоном в очках, чье тело, ноги и хобот покрыты иероглифами, с двумя джентльменами в синем, комфортно обедающими под его животом, в то время как третий предлагает стебель проса даме в розовом, которая скромно отвернула голову, принимая подарок; это был своего рода китайский фермерский альманах Мура, указывающий благоприятные времена для посева, жатвы и т. д. Помимо центральной картины, стены часто покрыты рисунками бедных странствующих художников, которые зарабатывают на ночлег мастерством своего карандаша. Некоторые из их произведений, когда они не пытаются изображать фигуры или зверей, очень искусны. Я видел в самых отдаленных гостиницах наброски бамбука, трав, цветов и птиц, которые были сделаны так, что сделали бы честь известным именам. Если путешественник — бедный ученый, так как такие всегда гордятся своей каллиграфией, он вместо рисунка внесет цитаты из философов или поэтов, или несколько стихов в похвалу хозяину и его честности, объявляя, как его (бедного ученого) сердце смеялось во время их общения. В каждой комнате есть кан; это большая печь высотой около 2,5 футов, покрытая циновкой или куском войлока, занимающая всю одну сторону комнаты и служащая кроватью. Зимой китайцы, как и русские, пекут себя каждый раз, когда ложатся спать.

Ночью разразилась страшная гроза с потоками дождя, что доставило нам некоторое беспокойство, так как впереди у нас было несколько рек, которые, как мы опасались, могли стать непроходимыми, что, собственно, и случилось. Однако единственное неудобство, которое мы испытали, заключалось в потере времени, ибо, когда мы прибыли на следующее утро к первой реке, мы обнаружили огромные паромы, управляемые крепкими китайцами совершенно нагишом; нам потребовалось почти два часа, чтобы переправить наши телеги, мулов и лошадей. Мы развлекались тем временем, наблюдая за тщетными попытками свинопаса заставить свое стадо переплыть поток, сопротивление которому возглавлял упрямый маленький кудрявый хвост, имевший большинство на своей стороне. Потребление свинины в Пекине должно быть чем-то невероятным. Улицы кишат свиньями, и все же со всех сторон мы видели большие стада, которые гнали в город. Китайцы, которые могут себе это позволить, едят свинину почти при каждом приеме пищи. На берегу реки мы обнаружили лагерь монголов. Они возвращались домой из Пекина, где продавали лошадей. Они казались очень добродушными, честными людьми, простыми и примитивными до крайности, развлекающимися, как дети, нашими часами, одеждой, седлами и другими вещами.

Очень странно, чем дальше от столицы, тем больше видишь улучшений во всем. Поля лучше возделаны, дома лучше построены, а деревни гораздо чище, чем город. В пятнадцати милях от Пекина все непристойности и грязь, которые являются его характеристиками, исчезают полностью; человека забросали бы камнями, если бы он осмелился нарушать приличия так, как это делают пекинцы; бедные крестьяне более вежливы и менее любопытны к нам, хотя иностранцы так редко появляются среди них, что заставляет думать, что любопытство иногда — лишь напускная дерзость. Мы видели несколько фермерских домов с красивыми садами и аккуратными хозяйственными постройками, которые могли бы стоять в английском графстве, настолько они были свободны от всякого отпечатка Китая. Люди казались зажиточными, а фермеры — положительно богатыми. Мы встретили даму, которая шла провести день со своей подругой, одетая с иголочки и несущая ребенка на руках. Она ехала на осле, на которого, как только один из наших злобных маленьких монгольских пони положил глаз, он бросился на осла и опрокинул его, даму и ребенка, к счастью, на насыпь, ибо если бы она упала в грязную колею, то всему ее наряду пришел бы конец. Как бы то ни было, она отделалась сильным испугом. «Ай-я! что это за манеры! что это за манеры!» — кричала она возмущенно, пытаясь встать на свои крошечные козьи ножки. Мы, конечно, принесли все возможные извинения, и она оседлала своего осла и уехала успокоенная — более или менее.

Главным местом, которое мы проезжали в этот день (26 августа), был Миюньсянь, город, обнесенный стеной. Мы не входили в город, а обогнули стены. За воротами стоит караульное помещение, а рядом с ним — высокое сухое дерево. На нем нет ни листа, ни ростка, но с его побелевших ветвей свисают маленькие деревянные клетки, и в каждой клетке — человеческая голова, которую клюют птицы-падальщики. Жуткий плод!

В маленьком местечке под названием Шилин я видел самую красивую женщину, которую когда-либо встречал в Китае. Она была вдовой и действительно выглядела совершенно прелестно в своем белом платье и повязке, которые она носила как траур. У нее был чистый оливковый цвет лица, обилие черных волос, темные глаза и правильные черты лица. Женская одежда в этой стране не показывает фигуры; но мы все согласились, что у нее должна быть хорошая фигура; увы! ее ноги были подвергнуты пыткам и деформированы. Обычно считается, что это различие между чистокровными китайскими женщинами и татарками. На самом деле, меня уверяют, что это вопрос семейного обычая, некоторые татарские семьи принимают его, в то время как некоторые китайские семьи — нет. Бедная служанка, у которой деформированы ноги, должна быть печально стеснена в своей работе.

Мы ночевали в Муцзяюй. На следующее утро (27 августа) мы отправились в путь вовремя, так как хотели добраться до Губэйкоу рано в тот же день. Хотя поездка накануне была очень красивой, становясь все прекраснее по мере приближения к горам, я был едва готов к такому великолепному пейзажу, через который мы проезжали в этот день. Дорога лежала через холмы и скалы, покрытые папоротниками, мхами и полевыми цветами, а перед нами были горы с синими далями и фантастическими очертаниями, которыми мог бы наслаждаться пейзажист. По вершинам самых высоких холмов Великая Китайская стена прочертила зигзагообразный курс, как далекая цепь. Богатые посевы проса и кукурузы с подлеском из фасоли или гречихи, окаймленные клещевиной, стояли в долинах и на равнине. Коттеджи разных деревень имели вид комфорта и опрятности, редкий для Китая; почти у каждого был маленький цветочный сад, огороженный изгородью из стеблей проса, увитых тыквами, вьюнками и виноградом. В некоторых местах люди собирали мелкий сорт проса; они срезали колосья отдельно маленьким ножом, как садовник собирал бы блюдо фруктов или овощей.

Единственный случай враждебности по отношению к иностранцу со стороны людей, с которым я до сих пор сталкивался, произошел в этот день. Фрейтер и я ехали примерно в 200 ярдах впереди группы, когда, как раз когда мы прибыли на перекресток и сомневались, какой путь выбрать, подъехала группа из дюжины китайцев с телегой. Мы, согласно хорошим манерам, «одолжили свет их интеллекта» и спросили дорогу, которую они указали, сделав нам при этом комплимент, спросив, обедали ли мы. Думаю, я говорил вам, что обычное приветствие — «Вы обедали?». Буквальный перевод фразы — «Вы ели рис?». [8] Рис перешел в общее название для всех приемов пищи. Ранний рис — это завтрак, поздний рис — это обед. Рис готов — это эквивалент «еда готова». Короче говоря, любезность и поведение не могли быть доведены дальше. К нашему удивлению, через несколько мгновений подъехали Сорен и Мюррей, выглядя горячими и сердитыми, и спрашивая нас, были ли у нас какие-либо трудности с этими же людьми. Оказалось, что, когда Сорен проезжал мимо телеги, человек внутри самым неспровоцированным образом ударил его в грудь своей латунной трубкой. Мюррей ехал прямо за ним и видел, как был нанесен удар, и из их рассказа о том, что произошло, я сомневаюсь, что этот человек когда-либо снова оскорбит иностранца. Все его друзья выступили против него, но заступились за него, крича: «Будь спокоен, будь спокоен; он получил достаточно». Во всяком случае, он получил хорошую порку.

Солнце палило нещадно, и было огромным облегчением наткнуться на симпатичную деревенскую лужайку, на краю которой стояла небольшая чайная, укрытая навесом из просяной соломы и раскидистым деревом. Нашим лошадям отдых был нужен не меньше, чем нам самим; их почти довели до безумия мухи и, в особенности, одно ядовитое насекомое, которое, должно быть, и было тем самым оводом, преследовавшим Ио. У него на хвосте есть длинный футляр, из которого оно выпускает жало прямо в бока лошади, по-видимому, из чистого озорства, ибо оно, кажется, никогда не сосет кровь, но преследует лошадь или мула на протяжении многих миль. Если такое насекомое нападало на наших лошадей, единственным способом избавиться от него было спешиться и убить его. Жало у него настолько острое, что каждый раз, когда оно касалось наших животных, те подпрыгивали, словно их подстрелили. Мы все были рады найти гостеприимный приют.

Мы застали группу китайцев за игрой в домино. Они играли в эту игру скорее так, как мы играем в карты, а не в домино, но я так и не смог понять принципа. Хозяин был очень веселым, дородным малым, воплощением трактирщика, у которого дела идут в гору, хотя он, должно быть, был довольно беден, ибо вместо чая пил настой из сушеных плодов зизифуса, что часто встречается в холмистой местности. В некоторых местах, где чая достать невозможно, люди пьют своего рода ячменную воду, и она очень даже неплоха. В таких чайных от гостей ожидается, что они принесут свои чайные листья. Заведение предоставляет только чайник и кипяток.

Почти у каждого мужчины и женщины (я не преувеличиваю), которых мы встречали в этой части долины, были зобы — не такие ужасные, как те, что встречаются в швейцарских долинах, но гораздо более многочисленные. В одной деревне мы видели восемь взрослых мужчин и женщин — и у семерых из восьми были зобы.

Над деревенской лужайкой, о которой я упоминал выше, возвышается форт, господствующий над равниной; с одной стороны форта дорога прорублена сквозь скалу и перекрыта сводом из прочной каменной кладки, образуя ворота, на которых высечена надпись: «Ворота Южных Небес». Через эти ворота открывается великолепный вид на различные горные хребты, Великую Китайскую стену и подступы к Губэйкоу.

Губэйкоу по-своему одно из самых поразительно красивых мест, которые я когда-либо видел. Долина, по которой к нему добираются, с ее скалами, папоротниками, мхами, садами и маленьким ручейком, сверкающим на солнце, — настоящая жемчужина. Сам город стоит в небольшом гнезде среди окружающих его холмов; с одной стороны протекает река, на дальнем берегу которой, в роще деревьев, находится ямынь, или официальная резиденция ти-ту (генерала, командующего округом). Во всем городе нет ни одной точки, откуда не открывался бы какой-нибудь привлекательный вид, на котором можно было бы остановить взгляд. Улицы чистые, дома хорошо построены, а лавки, кажется, ведут процветающую торговлю. На одном конце города находятся пограничные ворота Китая; они усиленно охраняются, и вход или выход без паспорта запрещен. Помимо городских стен, служащих защитой от монгольских племен, на стороне реки есть два маленьких рва, через которые человек легко мог бы перепрыгнуть, и две маленькие пушки, которые выглядят более опасными для своих, чем для врагов. Мы вышли за ворота, чтобы постоять за пределами собственно Китая. Стража была чрезвычайно любезна, часовой вежливо пригласил нас в караульное помещение выпить чаю! Китайцы придают большое значение Губэйкоу как пограничной крепости. Они содержат гарнизон из двух тысяч человек, из которых десять процентов — татары, а остальные — китайцы.

Здешняя гостиница — самая большая из тех, где мне доводилось останавливаться. Огромный поток транспорта, проходящий через город, поддерживает оживленную торговлю. Хозяин был родом из Тяньцзиня и человеком образованным, получившим степень, эквивалентную нашему бакалавру искусств. Степени в Китае присваиваются по результатам конкурсных экзаменов, причем каждый раз избирается лишь определенное количество кандидатов. Экзамены проводятся в Пекине, и люди съезжаются со всех концов империи, чтобы принять в них участие. Некоторое время назад один старый джентльмен в возрасте 100 лет прибыл с юга для сдачи экзамена. Он получил степень бакалавра по императорской милости, а вместе с ней подарок в виде 2 фунтов женьшеня, который является мощным афродизиаком и тонизирующим средством. Именно из успешных кандидатов заполняются государственные должности, и в прежние времена высшим стремлением китайца было пройти обучение, чтобы получить право на государственную службу. Сейчас, однако, появилось поколение людей, которые равнодушны к общественным почестям и предпочитают личную выгоду. К таким относился и наш хозяин. Зачем, рассуждал он, проходить через все мелкие неприятности и унижения, которые терпят низшие мандарины от своих начальников, ради призрачного шанса дослужиться до высокого положения, когда можно наслаждаться верным комфортом в торговле? Многие отрицают существование такого настроения среди образованного класса, но оно, тем не менее, существует. Должности, как гражданские, так и военные, можно также получить за деньги.

Когда я сидел снаружи своей комнаты, курил и читал старый номер журнала, подошел хозяин и начал задавать мне много вопросов о том, что я читаю и почему мы читаем слева направо, а не столбцами справа налево. Примерно через полчаса я услышал, как он во дворе гостиницы читает лекцию восхищенной аудитории из конюхов, погонщиков мулов и всякого сброда об английском языке, суть которой сводилась к тому, что мы пишем точно так же, как маньчжуры, которые пишут столбцами слева направо! Увидев меня, он одолжил мою книгу и принялся давать практические иллюстрации того, что сказал, держа ее вверх ногами. Эта демонстрация учености была встречена с благоговением разинувшей рты толпой. Этот хозяин был весьма примечательной личностью, заядлым курильщиком опиума, и, будучи человеком образованным, что здесь ценится выше, чем знатное происхождение в Европе, он имел огромное количество друзей и знакомых высокого положения, которыми очень гордился. Он отвел меня в свой собственный маленький домик, который был полностью оклеен малиновыми визитными карточками его близких друзей.

Нашей первой целью в Губэйкоу было получить печать ти-ту в качестве визы на наши паспорта. По всей территории китайских провинций центральные власти значат меньше, чем местные; мелкий мандарин, который рассмеется в лицо печати Императорского министерства иностранных дел, падет ниц перед печатью своего непосредственного начальника. Соответственно, в вечер нашего прибытия мы отправили нашего Шао-То, «апостола», в ямынь с нашими карточками, чтобы умолять ти-ту поставить свою печать. Он вернулся обескураженным, не сумев даже увидеть чиновника сколько-нибудь значимого ранга. На следующее утро, однако, он предложил повторить попытку и, облачившись в свое лучшее платье, с выбритой головой и свежезаплетеной косой, приказал подать одну из повозок и позвал шкипера сопровождать его. Тут возникла трудность: все наши слуги заявили, что шкипер должен отказаться от своей старой куртки, как не подобающей достоинству ситуации; он так же твердо настаивал на том, чтобы оставить ее, но общественное мнение оказалось сильнее, и он был вынужден расстаться со своим любимым предметом одежды и появиться в грязной нанкиновой куртке. Несмотря на внушительное великолепие этого посольства, оно было безрезультатным: власти заявили, что не получали никаких специальных инструкций из Пекина и без них не могут поставить печать. Это было очень досадно; печать была нам необходима, мы имели право просить о ней, и мы были полны решимости добиться своего, тем более что если бы мы, занимая здесь официальное положение, отказались от своих прав, другим путешественникам в будущем было бы вдвойне труднее ее получить. Мюррей решил пойти сам и потребовать аудиенции у ти-ту. Его провели в грязную комнату, полную солдат, и китайцы попытались подсунуть ему жалкого мандарина с белой пуговицей в качестве ти-ту. Его, конечно, нельзя было провести этой детской уловкой, и как только стало ясно, что он знает, что делает, большие двери распахнулись, и его с должной торжественностью препроводили к ти-ту, который принес много извинений за то, что заставил ждать, и принял его с большой церемонией. Мюррей получил удовольствие от того, что его угощали чаем и сладостями тот самый самозванец, который пытался выдать себя за важную персону! По вопросу о проставлении печати ти-ту долго увиливал. У него не было приказов. Он мог попасть в беду. Какое право мы имели просить об этом? Мюррей объяснил ему договор, и он признал наши требования. Но как только были предъявлены паспорта, он выдвинул новое возражение. Печать Британской миссии была в центре, печать Императорского министерства иностранных дел — слева, и места слева от нее для его печати больше не было — что можно было сделать? Его ранг был слишком высок, чтобы его печать ставили ниже. «Что ж, — сказал Мюррей, — поставьте свою печать справа от нашей, и тогда мы будем фигурально находиться под защитой гражданских и военных властей Китая». Эта маленькая чепуха как нельзя лучше пришлась по душе китайскому уму, и печать была поставлена без дальнейших проволочек, причем Мюррей взял на себя обязательство объяснить это дело в Пекине. «Я знаю, вы это сделаете, — сказал ти-ту, — ибо когда англичанин обещает что-то, он это делает».

Я упоминаю об этом, чтобы показать вам, как ведутся дела в Китае. Самые важные вопросы решаются с той же долей ребячества и хитрости, что и наша маленькая паспортная трудность с ти-ту Губэйкоу, который, заметьте, является офицером высочайшего ранга.

Мы провели вторую половину дня на Великой Китайской стене. Китайское название этого изумительного сооружения — Ваньличанчэн, буквально «стена длиной в десять тысяч ли». Вычисляя ли как треть мили, это название дало бы ей длину почти в 3400 миль, но английские книги оценивают ее в 1250 миль. Она была построена императором Ши из династии Цинь около 230 года до н.э. как барьер против северных племен, или, что более вероятно, как свидетельство могущества. Это был тот самый император, который сжег книги мудрецов, прославившись таким образом двумя деяниями — одним созидательным, другим разрушительным. Стена возле Губэйкоу по большей части находится в очень хорошем состоянии, но в других местах она представляет собой не более чем груду мусора; там, где мы ее видели, она построена из больших блоков гранита, огромных кирпичей и цемента, а середина заполнена щебнем и бетоном. Она около пятнадцати футов шириной и двадцати футов высотой; через равные промежутки стоят четырехугольные башни высотой около сорока футов, построенные из гранита с амбразурами — некоторые из них совершенно целы, другие в руинах; дикий виноград, спаржа, колокольчики, низкие кустарники и другие растения растут в изобилии среди обломков, а башни покрыты серебристыми папоротниками и мхами. На многие мили, насколько хватало глаз, вверх по холмам и вниз по долинам, по почти отвесным обрывам и через высочайшие пики мы прослеживали путь стены; когда нам казалось, что мы окончательно потеряли ее из виду, наши очки выхватывали на каком-нибудь далеком утесе ее продолжение. Как можно было собрать столько материала в таких диких и недоступных местах — просто чудо.

Даже без притягательности Великой стены высота, на которой мы стояли, стоила того, чтобы ее посетить. Гряда за грядой холмов поднимались вокруг нас; с одной стороны были дикие земли Монголии, с другой — равнины Китая. У наших ног лежал маленький городок с его нелепыми укреплениями, рвами и пушками, и река, протекающая мимо. Горный пейзаж ограничивался лишь пределами нашего зрения.

Мы долго задерживались на стене, глядя и удивляясь красоте открывавшегося вида. Мы собрали немного папоротников и мхов, часть из которых я посылаю вам, и ценой немалых усилий, ибо нелегко было нести это под палящим солнцем, мне удалось добыть трофей в виде одного из больших кирпичей. Он в целости и сохранности лежит у меня в комнате, после многих превратностей, ибо его часто чуть не оставляли, и когда-нибудь я надеюсь привезти его домой.

Мы покинули Губэйкоу на следующее утро, разъехавшись в разные стороны — Сорен и Фрейтер в Монголию, Мюррей и я к гробницам династии Мин, о которых я должен рассказать вам в другом письме.

Поскольку вы интересуетесь китайскими диковинками и древностями, я добавлю несколько слов о Ян и Инь, на которые я ссылался в начале своего письма.

Возможно, вы замечали на старинном фарфоре и других украшениях этот символ. Это символ Ян и Инь, универсального мужского и женского начала творения, к которому все сводится. Небесное начало — мужское, земное — женское; даже растения бывают мужскими и женскими, разумеется, без связи с половой системой Линнея; нечетные числа — мужские, четные — женские. День и солнце — мужские, ночь и луна — женские. Части тела, легкие, сердце, печень и т.д., каждая имеет свой пол. Сэр Джон Дэвис сравнивает это с египетской и браминской мифологиями («Китайцы», том II, стр. 67).

ПИСЬМО XIV

Пекин, 25 сентября 1865 г.

В своем последнем письме я рассказывал вам, как мы ездили в Губэйкоу. Мы повернули домой (чтобы я называл Пекин домом!) 29 августа. Мое обратное путешествие началось неудачно. У моей лошади была сбита спина, и никакое средство из фармакопеи грязного старого китайского ветеринара не могло вылечить ее вовремя, чтобы я мог ехать верхом, поэтому мне пришлось ехать в повозке. Наш первый день пути пролегал обратно по той же дороге, по которой мы прибыли, до Миюньсяня, расстояние в тридцать пять миль — не бог весть что, конечно; но средняя скорость была три мили в час; дорога была полна глубоких колей и стала вдвойне неровной из-за каменистых участков и больших камней. У повозок нет рессор; на каждой кочке меня подбрасывало и ударяло о твердые борта, и к вечеру моя спина была такой же больной, как у моей лошади. После десяти часов в китайской повозке человек годится разве что на то, чтобы его продали в лавку старьевщика. Беда не приходит одна; когда я прибыл в Миюньсянь, измученный и с болью в каждой кости, гостиницы отказались нас принять; это было не так уж важно, ибо уговоры и угрозы быстро привели людей в чувство. Единственная причина, которую они могли назвать для своего нежелания приютить нас, заключалась в том, что в прошлом году здесь останавливались какие-то иностранцы и вместо того, чтобы заплатить за ночлег, избили хозяина, когда он попросил денег; таковы некоторые путешественники, которые приезжают в эти края и сводят на нет все наши усилия по примирению с местным населением. Однако мы убедили хозяина, что не хотим ни обманывать, ни бить его, и он, почувствовав себя в безопасности по обоим пунктам, был вполне готов быть любезным. Но во время перепалки, которая привлекла большую толпу, у меня из кармана вытащили бумажник, что было серьезной потерей, ибо в нем была куча заметок, набросков и планов, которые я сделал во время различных экскурсий, а также наш паспорт. Мы предложили вознаграждение за его возвращение и послали к чжисяню, или губернатору города, просить помощи, которую он оказал в виде двух офицеров, пришедших и смиренно преклонивших перед нами колени, но не предложивших никаких идей по возвращению моей книги, которую я теперь, конечно, никогда больше не увижу.

У нас было два дня пути от Миюньсяня до Чанпинчжоу. Поскольку дорога пролегала в стороне от главного тракта, деревни были меньше, беднее и незначительнее всех, в которых мы бывали до сих пор. Судя по богатству их урожая, люди здесь должны были бы быть одними из самых процветающих, но они настолько обложены налогами правительством и обираемы мандаринами, малыми и великими, что у них нет никаких шансов. Куда бы мы ни приходили, люди жаловались на свою тяжелую долю; и это были не просто разговоры, ибо с момента нашего возвращения в Пекин недалеко от той части страны, по которой мы проезжали, произошел серьезный бунт. Восстание, если оно заслуживало такого названия, было благополучно подавлено, но не раньше, чем бунтовщики нанесли большой ущерб, овладев двумя небольшими городами; говорили даже, что они убили губернатора одного города, но это впоследствии было опровергнуто. Это дело было лишь дополнительным доказательством тирании мелких правителей и ненависти, с которой люди относятся к ним. «Городской священник и деревенский мандарин» — типы удачливости, гласит пословица; ибо один — любимец женщин, другой может славно набить себе карманы.

Очень любопытно в этой стране натыкаться на придорожные святилища, точно такие же, как те, что видишь в «благочестивом Тироле» и других католических странах. Те, что воздвигнуты в честь богини милосердия Гуаньинь с младенцем на руках или Царицы Небесной Тяньхоу, являются точной копией изображений Мадонны с Младенцем. Большинство этих святилищ обращены к низкой побеленной глухой стене. Часто она покрыта аллегорическим рисунком большой причудливости, в котором дракон играет видную роль. Дракон — это принцип добра, и он ведет постоянную войну со змеем или тигром, которые представляют принцип зла. Эти битвы — обычный сюжет для украшения глухих стен святилищ. Кстати, о драконе и змее, у китайцев есть причудливое суеверие. Они верят, что грозы создаются драконом, преследующим тигра или змея по воздуху, метая в него молнии и огненные стрелы. Очень опасно стоять у открытых окон или на открытом месте во время грозы, ибо змей и тигр очень хитры и имеют коварные способы уклоняться от выстрелов дракона, которые из-за этого падают на невинную голову. Тигр, который изображается как злобного вида кот с выгнутой спиной, живет до глубокой старости; когда ему исполняется тысяча лет, он сбрасывает зубы и отращивает пару рогов. Существованию таких басен не стоит удивляться, ибо везде есть старушечьи сказки; что здесь восхитительно, так это то, что некоторые образованные люди действительно верят в них.

Чанпинчжоу был местом великой трагедии 1860 года — гибели английских пленных от последствий варварства их захватчиков. Удивительный факт: единственный из мандаринов, причастных к тем убийствам, который все еще жив, был опозорен и изгнан. Остальные умерли жалкой смертью; один был казнен в тюрьме за оскорбление Императрицы в тот самый день, когда, ожидая помилования, он пригласил своих жен и семью прийти в тюрьму и забрать его; другой был убит, как говорят, собственными солдатами. Возмездие было полным. Сикхские солдаты, пережившие жестокости, которым они подверглись, и рассказавшие о том, что произошло, описывали Чанпинчжоу как город с крепостной стеной размером с Тяньцзинь; но это ошибка; это небольшой обнесенный стеной город, очень красиво расположенный среди холмов с трех сторон; на вершине одного из них находится храм, который сикхи приняли за форт, что было легко сделать. Маленький городок выглядит вполне процветающим и, казалось, вел бойкую торговлю гробами (я никогда не видел так много в одном месте в своей жизни) и водонепроницаемыми плетеными ведрами, которые, на мой взгляд, являются самым изобретательным продуктом Северного Китая.

Шисаньлин, или тринадцать гробниц династии Мин, находятся примерно в пяти милях от Чанпинчжоу. Это было место захоронения тех императоров династии, которые правили после переноса столицы Империи из Нанкина в Пекин. Первым признаком того, что мы приближаемся к чему-то примечательному, были великолепные каменные ворота, построенные из огромных каменных блоков и стоящие обособленно посреди равнины. Эти ворота — лучший образец китайской архитектуры, который я видел. Несколько дальше находятся вторые ворота из кирпича, крытые императорской черепицей, также очень красивые, и они ведут к большому квадратному гранитному зданию, крестообразному внутри, содержащему колоссальную мраморную черепаху, из спины которой вырастает мраморная плита огромной высоты, несущая надпись с обеих сторон: одна повествует о том, как гробницы были построены династией Мин, другая — как они были отреставрированы в правление Цяньлуна. Это здание окружено четырьмя триумфальными колоннами. Далее следует аллея колоссальных фигур из мрамора — мрачных часовых на подступах к гробницам. Фигуры идут в следующем порядке: два сидящих льва, два стоящих льва; два цилиня (сказочный зверь, который появляется раз в десять тысяч лет и в последний раз был замечен при рождении Конфуция. Цилинь — то же самое, что килин, который мы в Англии ошибочно используем для обозначения импортируемых фарфоровых и бронзовых львов с кудрявыми гривами; последних китайцы называют ши-цзы; поскольку у вас есть пара, я подумал, что это может вас заинтересовать), два сидящих цилиня; два сидящих верблюда, два стоящих верблюда; два сидящих слона, два стоящих слона; два чешуйчатых зверя с крыльями, окутанных пламенем, сидящих, два таких же стоящих; две стоящие лошади, две отдыхающие лошади; два воина в полном вооружении, готовые к битве, с нагрудниками, напоминающими голову Медузы, и с мечами и булавами; два воина в покое, их мечи в ножнах, а руки скрещены на груди; четыре советника в своих шапках и официальных одеждах; четыре камергера. Мы прошли сквозь это таинственное собрание, которое очень пугало наших лошадей, а затем нам предстояло пройти около полутора миль по разрушенной каменной дороге с обветшалыми каменными и мраморными мостами, прежде чем мы добрались до гробниц. Каждая гробница сама по себе является дворцом. Тринадцать гробниц стоят в амфитеатре холмов среди рощ кипарисов и хурмы. Гробницы находятся на расстоянии около трех четвертей мили друг от друга. Равнину сейчас возделывают, но, очевидно, изначально предполагалось, что все это место должно быть тихим, уединенным и скрытым. Ничто не может быть прекраснее этого расположения. Как я уже говорил вам однажды, в этой стране для захоронения мертвых выбираются самые красивые места, и вы можете предположить, что императоры великолепной династии Мин не отставали в этом от своего народа.

Гробница, которую обычно посещают иностранцы и которую я видел, — это гробница императора Юнлэ; она самая старая и по преимуществу «Великая гробница». Император Тай-цзун, правивший под девизом Юнлэ, был третьим в своей династии; он правил в первой четверти пятнадцатого века. Именно он перенес столицу из Нанкина в Пекин. Из тринадцати императоров его династии, сменивших его, двенадцать похоронены вокруг него; тринадцатый, который, когда Пекин был взят мятежниками, покончил с собой в своем гареме, убив перед этим своих жен и детей, за исключением одной дочери, отсутствует.

Гробница-дворец, конечно, окружена высокой красной стеной, крытой желтой черепицей, императорскими цветами. Широкие и красивые входные ворота ведут в большой двор; справа находится павильон, содержащий мраморную черепаху, несущую высокую мраморную плиту с памятной надписью. За этим двором находится обширный входной зал. Две лестницы ведут в зал, а между ними находится мраморный скат, богато украшенный резьбой; я полагаю, что этот центральный путь предназначен для хождения добрых духов. Второй двор содержит два красивых маленьких желтых святилища, оба пустые. Тройная терраса из мрамора, со ступенями и скатами, как и прежде, предшествует главному залу, весьма внушительному помещению. Он 81 шаг в длину и 36 в ширину, и очень высокий. Пол из черного мрамора, стены тускло-желтые; крыша, которая украшена и расписана подобно перегородчатой эмали драконами и другими эмблемами, поддерживается тридцатью шестью огромными деревянными столбами, гладкими, но не полированными, и все одинакового размера. Они удивительно красивы и в этой стране (где дерево настолько ценно, что пустой дом не застрахован на ночь от воров, которые разберут его на крышу, двери и окна) должны были стоить чего-то колоссального. В центре зала находится довольно скромное святилище в честь «нашего предка, канонизированного под именем Вэнь». Каждый император проходит через три имени. Сначала у него есть свое собственное имя, которое после восшествия на престол никогда не используется и не носится, ибо тогда он принимает девиз своего правления, а после смерти канонизируется под третьим. Так что имя этого императора было Тай-цзун; он правил под девизом Юнлэ и был окончательно канонизирован как Вэнь. После этого главного зала идут еще два двора; в одном из них стоит большой жертвенный алтарь из камня и мрамора. Верхний блок мрамора имеет восемь шагов в длину; на этом алтаре помещены пять даров — курильница для благовоний, два подсвечника и два сосуда с фруктами. Внутри алтаря находится резервуар со свежей водой, до которой можно добраться, пропустив палку с привязанным к ней куском полотна в качестве губки через отверстие в боку. Эта вода является специфическим средством от определенных недугов. Последнее здание — высокая башня с арочным проходом, расходящимся в двух направлениях. Я никогда не слышал такого эха, как здесь; мы вдвоем, когда шли, производили шум, как целый полк. С вершины башни, в которой находится большая вертикальная мраморная плита, выкрашенная в красный цвет, открывается прекрасный вид на окрестности, с тринадцатью дворцами мертвых, каждый в своей нише в холмах; это действительно сцена редкой и поразительной красоты. Прямо за башней находится искусственный курган, покрытый деревьями и зеленью; это, я полагаю, то место, где лежит тело — несколько старых костей на все это великолепие. Есть китайская пословица, которая гласит: «Лучше быть живым нищим, покрытым язвами, чем мертвым императором».

Когда мы сидели за ужином в гостинице, мы оба согласились, что, поскольку ночь была прекрасная, лунная, мы вернемся по крайней мере до аллеи колоссальных статуй. Я никогда не видел ничего более жуткого, чем выглядели большие звери и воины; они почти казались движущимися в лунном свете — ожидаешь, что один из них сойдет со своего пьедестала, как Командор в «Дон Жуане», и накажет нас за вторжение. Невозможно представить себе более дикое или более одинокое место; это действительно одиночество гробницы.

На следующее утро на рассвете мы поехали в Пекин, около 25 миль. Я не видел ничего более интересного с тех пор, как нахожусь в Китае, чем те сцены, о которых я пытался дать вам представление.

ПИСЬМО XV

Пекин, 25 октября 1865 г.

Я, который так недавно писал вам о палящем солнце и знойной жаре, теперь рад прижаться к каминному углу и наблюдать за «картинами в огне». Снаружи прерывисто идет дождь, и ветер дует ураганом; он жалобно стонет и воет в дворах и ветхих зданиях Миссии, проникая во всевозможные укромные уголки и выгоняя старые колокола, которые резко и диссонирующе звенят под причудливыми карнизами, словно сердясь на то, что их потревожили в их пыльных логовищах. Двери скрипят, а балки стонут во всех направлениях, и окна грозят вылететь, но прочная корейская бумага держится, хотя она натягивается и неприятно хлопает, как ослабленные паруса в штиль, и в целом признаюсь, что предпочитаю стекло. Время от времени, когда шторм на некоторое время стихает, я слышу стук, стук, стук бамбуковой палки сторожа, когда он совершает свой обход, и не могу удержаться от ворчания с лукрецианским удовлетворением, глядя на свой огонь и думая о том, как, должно быть, ему холодно. Короче говоря, мы постепенно входим в зиму. Через две недели деревья будут совсем голыми, и Пекин, сбросив зеленые одежды, которые он надевает летом, чтобы ввести в заблуждение случайных посетителей идеей о том, что это красивое место, предстанет обнаженным, грязным и пристыженным. Последний месяц был очень приятным — ни слишком жарко, ни слишком холодно; и ранние утренние поездки, прежде чем поднялся ветер или пыль, и когда дурные запахи города, прибитые ночной росой, еще не успели снова заявить о себе, вдохнули в нас новую жизнь после сильной жары. У меня новая лошадь. Первая, которую я купил весной, оказалась обладательницей всех пороков, какие только есть у лошадей; поэтому я продал ее с убытком, после того как она изводила меня четыре месяца, и теперь я хорошо оседлан на первоклассной монгольской лошадке.

Разговор о лошадях подводит меня к собакам. У меня была печальная потеря — моя маленькая собачка Ну-ну, к которой я был очень привязан. Я рассказывал вам, каким маленьким турком он был, вечно попадая в переделки из-за своих любовных похождений. Так вот, на днях у него произошла перепалка с большой собакой, принадлежащей сержанту нашего эскорта, которая закончилась тем, что он получил укус в спину, который сломал ему позвоночник и убил его. Все в Миссии жалеют его, бедный маленький зверь; он был в Пекине с тех пор, как здесь впервые появились иностранные миссии, и был настоящим персонажем в этом месте. Я был очень опечален его смертью.

Мы были заинтересованы в последнее время шагами, предпринятыми российским правительством для установления телеграфа от Кяхты до Пекина и Тяньцзиня. Русские хотят, чтобы это было китайское предприятие, но чтобы они, русские, установили его и помогли в работе. Соответственно, они прислали сюда офицера-инженера с полным комплектом аппаратуры, чтобы показать китайскому правительству. Он установлен в садах Российской миссии. Около четырех лет назад, когда барон Гро вернулся в Европу, он прислал принцу Гуну в подарок аппарат электрического телеграфа. Таков был ужас, который китайцы тогда испытывали перед нововведениями, что принц не только отказался принять его, но даже посмотреть на него. Теперь, однако, правительство более созрело для восприятия впечатлений из-за рубежа. Члены Министерства иностранных дел, а впоследствии и принц, приходили посмотреть, как работает машина, хотя принц позаботился о том, чтобы не допустить, что его визит имел какую-то особую цель, и с этой целью в тот же день совершил обход всех миссий. Он наблюдал за работой телеграфа, не выказывая особого удивления или понимания того, что происходит; но несколько дней спустя г-н Влангали, российский посланник, который составил для принца документ по вопросу о международной полезности телеграфов, получил очень удовлетворительную депешу из Министерства иностранных дел о том, что одного визита недостаточно, чтобы позволить министрам оценить столь чудесное изобретение, и что они надеются, что им позволят увидеть его снова. У г-на Влангали возникла счастливая идея обучить нескольких умных китайских юношей работе на телеграфе, так что в следующий раз, когда придет принц, он увидит, что его собственные люди могут научиться отправлять и принимать сообщения. Это все большой шаг вперед. Французы, которые всегда начеку, чтобы обнаружить, что другие державы расширяют свое «влияние», как они это называют, и в данном случае имеют дополнительный мотив для ревности из-за отказа от подарка барона Гро, смотрят на этот шаг русских с большим недоверием и неприязнью. Мы, напротив, всецело за поддержку любой державы, которая поможет китайцам двигаться вперед. Суеверия народа были бы большим препятствием на пути осуществления телеграфов, железных дорог или любого крупного инженерного проекта в Китае. Они с величайшим ужасом отнеслись бы ко всему, что могло бы потревожить места, считающиеся священными, удачливыми или неудачливыми. У них есть целая система для определения благоприятных мест, способов строительства и тому подобного. Это они называют «Фэн-шуй», система ветра и воды, и в нее повсеместно верят. Ни один китаец, как бы образован он ни был, не стал бы жить в новом доме, не убедившись, что он соответствует всем требованиям, изложенным в книгах, трактующих о «Фэн-шуй». Некоторое время назад один из наших людей был болен; наш главный учитель, человек большой учености, насколько это возможно для китайцев, спокойно сказал Уэйду, что это должно быть из-за новой трубы, которая была построена напротив комнаты больного, но примерно в ста пятидесяти ярдах от нее. Любая работа, которая могла бы быть предпринята здесь, должна выполняться с полным уважением к «Фэн-шуй», иначе она рискует быть разрушенной. Могилы и другие священные места также не должны быть затронуты. При выполнении любого инженерного проекта лучшим планом было бы для инженера проложить свою линию и нанять китайских экспертов в таких вопросах, чтобы увидеть, насколько близко ей можно следовать.

У меня есть довольно хорошая история, чтобы рассказать вам. Одним из наших предметов жалоб в китайском Министерстве иностранных дел было то, что нас оскорбляют на улицах Пекина всякие подонки. Их способ досаждать — это выкрикивать «Гуй-цзы» (черти) нам вслед, когда мы поворачиваемся спиной, а потом, конечно, делать вид, что они этого не делали. Так вот, на днях г-н де Мас, испанский посланник, собираясь покинуть Пекин, обменялся прощальными любезностями со всеми членами Министерства иностранных дел. Среди них всех Хэн-Чи отличился своим усердием, прислав г-ну де Масу великолепный обед по-китайски. Г-н де Мас пошел поблагодарить его, и после того, как два старых джентльмена обменялись банальностями к полному своему удовлетворению, испанец, зная, что у Хэн-Чи есть маленький сын, дитя его старости, которым он непомерно гордился, подумал, что было бы очень милым комплиментом, если бы он попросил увидеть маленького мальчика, который был соответственно представлен, сосущий свой палец, как это принято в его годы. Ему отец приказал отдать дань уважения г-ну де Масу — то есть потрясти своими сжатыми кулаками перед ним в знак приветствия, вместо чего ребенок, после долгого молчания и многих уговоров, намеренно вытащив палец изо рта, во весь голос проревел «Гуй-цзы» и убежал. Представьте себе конфуз двух старых болтунов! Хэн-Чи был в ужасе, ибо после всех его заверений в дружбе к нам, которые, кстати, никого не обманули, его немало досадовало, что мы узнали, что его ребенок воспитывался в уединении его гарема смотреть на нас как на чертей.

Французский миссионер был убит в провинции Сычуань, на крайнем западе. Говорят, что в провинции 800 000 христиан. В последнее время из-за них были преследования и беспорядки, и правительству Пекина придется предпринять очень активные шаги в этом деле, иначе французы на них надавят. Центральное правительство всегда медлит с наказанием своих провинциальных властей, которых оно боится; и в данном случае они будут тем более неохотны, так как губернатор провинции — человек, который сослужил им хорошую службу как администратор.

Мы слышим слухи о реформах в Китае. Если нынешняя династия должна быть сохранена, а Китай должен оставаться независимым, они должны быть осуществлены быстро, ибо момент критический. Ничто не может быть более гнилым и коррумпированным, чем каждая ветвь администрации, ничто не может быть более вероломным, чем поведение китайцев по отношению к иностранцам. С нищетой и недовольством внутри страны и гневными рекламациями за нарушение договоров из-за рубежа правительство начинает дрожать за свое существование. Если лекарство не придет скоро, будет слишком поздно.

ПИСЬМО XVI

Пекин, 5 ноября 1865 г.

Я был разбужен сегодня утром таким шумом петард, хлопушек, петард, маронов, бомб, пушек и всякого рода фейерверков, что протер глаза и был наполовину склонен вообразить, что какая-то добрая фея перенесла меня обратно в Англию, где день Гая Фокса праздновался в масштабах беспрецедентного великолепия. Не то чтобы фейерверки были предметом удивления здесь — они продолжаются в любое время дня и ночи; наш сосед напротив, принц Су, постоянно запускает штуки, которые, судя по шуму, который они производят, заставили бы букет в Креморне выглядеть очень глупо. Фейерверки и сладости — любимое развлечение пекинцев; дамы особенно получают от них огромное удовольствие, сжигая и поглощая огромные суммы. Сегодня Пекин превзошел сам себя: никогда не было слышно такого шипения, треска, хлопанья и грохота; ибо это семнадцатый день девятой луны, и хотя о Пороховом заговоре здесь никогда не слышали, а если бы и слышали, это не произвело бы никакого необычайного впечатления, все же это случай, по которому каждый благочестивый и приличный китаец обязан сжечь столько петард, сколько может себе позволить, или больше; ибо семнадцатый день девятой луны — день рождения некоего маленького пуса, или бога, по имени Цай-шэнь. Так вот, этот маленький бог — очень великий маленький бог, будучи тесно связанным с торговцами, и особенно с их прибылями; а поскольку торговцев здесь очень много, и все они имеют естественную слабость к прибылям, огромное количество хлопушек и петард расходуется, чтобы оказать этому маленькому богу честь и услугу — конечно, в качестве реванша; более того, клочки бумаги, на которых написаны или напечатаны знаки доброго предзнаменования, сжигаются и развеиваются по ветру. Более того, поскольку этот маленький бог при жизни на земле был связан с мусульманской религией, также является делом приличия есть и приглашать его есть баранину весь день, ибо свинина была бы, очевидно, оскорблением для него, в то время как говядина была бы глубоким личным оскорблением для Будды, но баранина удовлетворяет все стороны, включая едоков, при условии, что у них ее достаточно. Я упомянул об этом, потому что мне показалось примечательным, что на двух концах нашего полушария один и тот же день должен в этом году по разным причинам праздноваться несколько одинаковым образом.

Маленький император покидает Пекин сегодня для посещения Дунлина, гробниц императоров этой династии. Он едет, чтобы поместить гроб своего отца в гробницу, которая была подготовлена для него и строительство которой заняло четыре года. Это большое государственное событие. Императора будут сопровождать принц Гун и весь двор и главные министры, за исключением Вэнь Сяна, который является настоящим министром иностранных дел. Он остается, чтобы взять на себя управление столицей. Я не смогу рассказать вам ничего о процессии, ибо по таким случаям члены миссий получают официальное уведомление не показываться на определенных улицах в определенные часы. Действительно, все это проводится внутри города с такой же секретностью и таинственностью, как процессия принцессы Бадрульбадур в баню в «Тысяче и одной ночи»; лавки закрыты, ставни опущены, а улицы очищены вдоль линии марша, ибо неизвестно, какой вред мог бы случиться с государством, если бы гражданин Пекина мельком увидел снаружи паланкин, в котором несут его императора. Последовательность китайцев в этом, как и в других вопросах, примечательна, ибо как только кавалькада оказывается за городскими стенами, любой олух может пойти и глазеть на нее. Публика получает одно преимущество от этих императорских поездок. Дороги, по которым должен проследовать Его Величество, ремонтируются, ибо никак нельзя допустить, чтобы императорские кости тряслись, а императорские глаза оскорблялись такими дорогами, которые хороши лишь для «ста имен» (что является китайским выражением для простого народа).

Китайско-месопотамский договор был подписан 2-го числа сего месяца, и я должен сказать, что китайцы вышли из этого дела необычайно хорошо. Они уже заключили договор с Месопотамией в Шанхае и не получили никакого уведомления о том, что король этой страны отказался его ратифицировать, когда внезапно этим летом появился джентльмен, объявивший себя полномочным представителем, посланным королем для заключения договора, причем о предыдущем не было сказано ни слова. Китайцы после некоторого обсуждения назначили двух полномочных представителей и предложили г-ну Т. на выбор любой существующий договор. Он, однако, сказал: «A quoi bon envoyer un négociateur s’il ne doit pas négocier» («К чему посылать переговорщика, если он не должен вести переговоры»), и сел составлять договор по принципу любительской оперы, из четырех других. Однако, поскольку история договора вас не позабавит, достаточно сказать, что месопотамец показал себя «более китайцем, чем сами китайцы», в то время как китайцы проявили гибкость и готовность принять нововведения, что застало нас всех врасплох. Договор — дело очень маловажное; иногда в китайских морях видели месопотамский корабль, и в Китае есть один месопотамский подданный, который был объявлен банкротом во время переговоров. Но поведение китайцев, как показывающее желание исправиться в своей внешней политике, имеет для нас величайшее значение. Они показали в этих переговорах, что прочитали свой перевод «Международного права» Уитона с пользой, и они отошли от старых прецедентов таким образом, что этого было достаточно, чтобы у старых консерваторов косы встали дыбом.

Большой трудностью с китайцами была их внешняя политика. Их внутренние дела наладились бы сами собой, если бы они приняли нашу цивилизацию и наш стандарт официальной честности. Но если они хотят сохранить свою независимость, они должны научиться держать слово перед иностранными нациями и встречать честность честностью.

Хотя в наших недавних отношениях с китайцами они проявили больше веры и лояльности, чем раньше, у нас все еще есть много счетов, которые нужно свести с ними. Нарушения договора бесконечны. Одной из статей, на которой мы настаиваем больше всего, является та, которая предусматривает, что британский подданный, совершивший правонарушение против китайского закона, должен быть передан для наказания ближайшему консулу. Восстание тайпинов привлекло в свои ряды огромное количество хулиганов, многие из которых — дезертиры из императорской армии. Если бы этих людей поймали и оставили на милость местных властей, страшно подумать, какова была бы их участь. Мы в данный момент пытаемся спасти одного человека из их лап и расследуем дело другого, о котором они сообщили, что он умер естественной смертью во время перевозки в Шанхай; но поскольку отчет был сделан только через шесть недель после его смерти, мы подозреваем предательство. Центральное правительство проявляет всяческую готовность помочь нам, но губернаторы провинций сильны, и они знают это. Ни один камень, конечно, не останется неперевернутым, чтобы вернуть живого человека (если он, конечно, еще жив), а также чтобы потребовать возмездия за смерть другого, если будет доказано, что имело место злодеяние. Как видите, не все еще в розовом цвете.

13 ноября.

У нас до сих пор нет известий о почте от 10 сентября, с которой должен прибыть наш новый начальник, сэр Резерфорд Олкок. Я должен был отправиться в Тяньцзинь, чтобы встретить его, но мне показалось, что речное путешествие будет довольно холодным; и я очень рад, что не поехал, так как мне пришлось бы все эти дни слоняться по Тяньцзиню, не зная, куда себя деть. Тем временем мы заняты подготовкой к его приему. Я уже переехал в свой новый дом, довольно симпатичный, с большим количеством китайской резной деревянной отделки, но совершенно не приспособленный для защиты от ревматизма. Мне придется потратиться, чтобы сделать его непродуваемым. Надеюсь, однако, постепенно сделать его удобным и уютным.

Я пребываю в состоянии филологического сиротства. Мой первый учитель, Ку, оставил меня, чтобы поступить в какую-то мелкую контору — ведь любая контора, какой бы мелкой она ни была, дорога каждому китайцу; мой второй, весьма обаятельный человек, был пойман на краже доллара с моего стола. Этот человек был действительно таким приятным собеседником и таким хорошим учителем, что мне хотелось бы просто закрыть на все глаза; но мой слуга Чан-Си заявил, что если Сюй Сяньшэн останется, он не сможет отвечать за сохранность вещей, и мне пришлось выставить беднягу Сюя. Он был неисчерпаемым источником анекдотов, пословиц, фольклора и китайской светской болтовни, столь отличной от обычных китайских учителей, чья единственная идея для начала разговора — задать какой-нибудь нелепый вопрос о «вашей достопочтенной стране». Если бы только он мог удержать свои руки от воровства!

ПИСЬМО XVII

Пекин, 25 ноября 1865 г.

Сегодня мы отправляем почту в надежде, что она успеет уйти из Тяньцзиня в Шанхай, прежде чем морозы окончательно отрежут нас от внешнего мира. После этого наша почта будет редкой и ненадежной, доставляемой по суше в Чифу и далее. Зима уже хорошо вступила в свои права; у нас было несколько сильных заморозков, которые, хотя и кажутся детской забавой по сравнению с тем, что я видел в России, усугубляются пронизывающими ветрами, поднимающими облака пыли, колющей лицо, словно тысячи иголок. Ничто не может быть более пустынным и унылым, чем этот город теперь, когда он лишился листвы. Все выглядит серым и черным, а китайские дома имеют жалкий, сжатый вид, который для английских глаз, привыкших видеть весело пылающий огонь даже в самых бедных хижинах, кажется очень зябким. Местные жители уже закутаны в меха и вату, и поверьте, нет ничего более жалкого, чем замерзший китаец. Их желто-коричневые лица становятся совершенно мертвенно-бледными под воздействием холодных ветров, что составляет резкий контраст с загорелыми и крепкими монголами, которые начинают стекаться в город. Жизнь на улицах также изменилась из-за бесчисленных стад двугорбых бактрийских верблюдов, которые ввозят длинные потоки товаров.

Одно большое преимущество этого времени года — улучшение нашего рациона. Летом мы вынуждены довольствоваться жесткой говядиной и жилистой бараниной; теперь же у нас полно дичи — зайцы, несколько видов фазанов, дикие утки, чирки, бекасы и бесчисленное множество других птиц. Скоро у нас будет разнообразная оленина, среди которой мясо монгольской антилопы, которую китайцы называют «Хуан-Ян», или «желтая овца», считающаяся самой изысканной дичью в мире. Фруктов у нас вдоволь; есть одна небольшая груша в форме яблока, безусловно, самая вкусная из всех, что я когда-либо пробовал. Виноград у нас есть каждый день в году, так что природа делает для нас столько же, сколько садовник мистера С. делает для него. Конечно, садовник превосходит природу по качеству.

«Пекинская газета» только что объявила о назначении в китайское Министерство иностранных дел (Цзунли ямынь), которое называют самым важным событием в области иностранных отношений со времен подписания договора лорда Элгина. Мандарин по фамилии Сюй был назначен одним из высших министров ведомства. Несколько лет назад этот человек занимал высокий пост в провинции Фуцзянь, и, находясь там, он с помощью некоторых американских миссионеров написал труд по мировой географии, в котором исследовал иностранные институты и людей с интересом, который до этого не проявлял ни один китаец. Его двумя любимыми героями были Наполеон и Вашингтон. Книга была написана в популярной форме и имела большой успех. Прослужив три года, он приехал в Пекин, чтобы засвидетельствовать свое почтение императору, и во время визита был разжалован под предлогом того, что плохо управлял своим правительством, но на самом деле из-за новых взглядов, изложенных в его книге, а также его восхищения иностранными делами и осведомленности в них. Теперь же, за те самые качества, которые прежде привели его в опалу, он возведен в достоинство красного шарика третьей степени и назначен на вакантную должность в Совете иностранных министров, которая освободилась этой весной после увольнения мандарина по имени Сюэ, разжалованного из-за подозрений в попытках подкупа принца Гуна в то время, когда Его Императорское Высочество также был в немилости. Принятие Сюем этой должности рассматривается как начало новой эры в наших отношениях с китайцами.

Сэр Резерфорд Олкок добрался до Тяньцзиня после череды бедствий. Он прибыл на военном корабле из Шанхая, пренебрегши обычными пароходами, и в результате все пошло не так, а последней неприятностью стала потеря казны миссии за баром в Дагу, вместе с 18 000 долларов. Матросы умудрились уронить сундук в море, когда перегружали его на небольшой пароход, который должен был доставить его вверх по Пейхо. Ходят слухи, что водолазы подняли сундук; если это правда, я считаю, что они заслужили все его содержимое за свои труды. Погода не совсем подходит для ныряния. Тем временем дворы миссии завалены телегами и ящиками с мебелью, пианино, фисгармониями и наборами для крокета; последними будет трудно воспользоваться, так как поблизости нет ни травинки, кроме парка вокруг Храма Неба.

ПИСЬМО XVIII

Пекин, 4 декабря 1865 г.

Гонец, доставивший нам долгожданную почту от 26 сентября, также сказал, что еще есть шанс застать судно в Дагу до окончательного замерзания залива Печили — река, конечно, уже давно закрыта, — так что вот мой последний отчет перед тем, как нас окончательно запрут.

Сэр Резерфорд Олкок прибыл сюда в прошлую среду со своей семьей. Путешествие было ужасным: три дня из Тяньцзиня в паланкинах, ночевки в гостиницах без отопления и только с бумажными окнами разной степени ветхости.

Мы наслаждаемся идеальной зимней погодой. У нас был один снегопад, следы которого остались в тени и на северной стороне крыш; везде в другом месте он исчез под солнцем, которое в полдень всегда ласково; сильные ночные и утренние морозы держат землю твердой, как железо; воздух просто восхитителен, и уже много дней нас не посещает наше главное проклятие — ветер, который несется из Монголии, чтобы задушить и ослепить нас пылью. Эта погода, какой бы прекрасной она ни была, очень тяжела для нищих, которые ходят полуголыми, синими от холода. Грязь на мехах, которые носят бедные китайцы, не поддается описанию. Часто можно увидеть, как солнечную сторону стены занимают полдюжины местных жителей, которые намеренно разделись и жадно охотятся за паразитами, которыми они кишат. Главные улицы переполнены продавцами поношенной одежды, лохмотьями, которые отвергла бы любая приличная бумажная фабрика. Они перебрасывают их, распевая монотонный ритмичный напев, как это делают китайские разносчики, и ведут бойкую торговлю грязью.

На днях нам предложили купить растение, которое сделало бы человека бессмертным, если бы он его съел; поскольку никто из нас не желал разделить судьбу Тифона за 5000 таэлей, почти 2000 фунтов стерлингов, мы упустили эту возможность. Его принес торговец лекарствами, который сказал, что нашел его в горах Маньчжурии, и в подтверждение своих слов предъявил китайский ботанический труд. Растение представляло собой маленький черный гриб; он назвал его «древом жизни» и сказал, что оно встречается лишь раз в тысячу лет. Мы спросили его, почему он не продаст свое сокровище императору; он ответил, что сделал бы это, если бы не поборы дворцовых чиновников. Однако, когда мы спросили, где можно найти последнего человека, который ел с древа жизни, он ушел в крайнем негодовании из-за нашего неверия. Китайские представления о естественной истории всегда очень любопытны. Несколько дней назад один из бродячих торговцев антиквариатом пришел ко мне с красивой маленькой хрустальной нюхательной бутылочкой из так называемого волосяного хрусталя, из-за черных прожилок, похожих на волосы, которые проходят сквозь него, и он счел необходимым объяснить, как волосы попали в хрусталь. «Видите ли, — сказал он, — как известно вашему превосходительству, мы, китайцы, не всегда брили головы, как сейчас. Во времена династии Мин наш народ носил длинные волосы, но когда татары узурпировали трон, всех наших людей заставили брить головы. Соответственно, они бросили свои остриженные волосы в море. Там волны и лучи солнца, объединив свое влияние, воздействовали на эти волосы и произвели эффект, которым восхищается ваше превосходительство. Но лишь в редких случаях влияния совпадали, и никто не мог по своей воле, просто остригши волосы, рассчитывать на то, что они превратятся в волосяной хрусталь».

Поездка императора на похороны отца была использована как повод для отмены всех указов, позорящих принца Гуна прошлой весной. Они должны быть вычеркнуты из записей Империи, чтобы будущие поколения ничего о них не знали.

ПИСЬМО XIX

Пекин, 1 января 1866 г.

Прибытие почты вчера вечером принесло старому году счастливое завершение, но, увы! Сорен покидает нас ради поста в Германии. Моя пачка писем была вдвойне желанной, так давно я не получал вестей из дома, и может пройти целая вечность, прежде чем из Чифу придет новая почта; что касается газет, то они приносят такие несвежие новости, что их едва ли стоит просматривать. Мы получаем суть новостей по российской почте и телеграфу в Кяхту, так что чтение «Таймс» похоже на обладание небольшим даром пророчества, и показывает, какой скучной была бы жизнь, если бы мы могли предвидеть будущее. Наши газеты все еще строят догадки о действиях лорда Пальмерстона на следующей сессии, а три недели назад мы получили известие о его смерти.

Сегодня утром меня разбудила процессия всех китайцев из миссии, которые пришли преклонить колени передо мной и поздравить с Новым годом. Надеюсь, все их добрые пожелания, вместе с моими в придачу, сбудутся для Вас.

Хотя прошло много времени с тех пор, как я писал вам в последний раз, мне мало что есть сказать. Сэр Резерфорд и леди Олкок обосновались в своих новых покоях. Думаю, они несколько разочарованы, и неудивительно; но они, кажется, полны решимости извлечь лучшее из всего и стараются сделать так, чтобы всем вокруг было комфортно. Первая встреча сэра Резерфорда с принцем Гуном прошла очень хорошо. Я никогда не видел принца таким любезным. Китайское Министерство иностранных дел, Цзунли ямынь, почти такое же плохое место для приемов, как наше старое здание на Даунинг-стрит. Чтобы нас встретили у главных ворот, что по торжественным случаям является обязательным, мы должны проходить в приемную через заднюю кухню, где видим, как очень грязные туземцы готовят все те маленькие деликатесы, которые нам предстоит съесть. Приемная представляет собой нечто вроде восьмиугольного стеклянного павильона посреди двора, ужасно холодное место. Впрочем, китайцы не зависят от холодных комнат, так как не снимают свои меха (мех лисьих лап — это официальная одежда), и носят такие толстые сапоги, что не чувствуют холодных камней пола. Конечно, такое открытое здание летом такое же жаркое, как зимой холодное, поэтому в этом климате крайностей визит в китайское Министерство иностранных дел никогда не бывает очень приятным.

Должен сказать вам, что Цзунли ямынь — это на самом деле совет высших чиновников, каждый из которых выполняет и другие функции; он был создан после договоров 1860 года для ведения иностранных дел. Титульного министра иностранных дел нет.

Одним ярким холодным утром, около двух недель назад, трое из нас стали свидетелями китайской казни. Место казни находится у входа на овощной рынок в китайском городе. Рынок проводится на довольно широкой улице, в которую упирается ряд больших дорог, расположенных под прямым углом к ней. Все эти въезды были перегорожены, а сама улица заполнена солдатами и чиновниками; какая оборванная толпа! Ничего похожего на единообразие в одежде, кроме татарской шапки, да и та во многих случаях была порвана, помята и лишена кисточки. Люди были такими же разношерстными, как и их одежда. Старые и молодые, сильные и дряхлые, полуслепые или совсем глухие — никто не казался слишком жалким для службы. Я видел одного «эффективного» солдата на костылях; горбунов и калек было в избытке. Мы оставили наших лошадей на попечение этих бедняг и прошли сквозь ряды, никто не препятствовал нам, напротив, все проявляли величайшую вежливость. Все магазины на улице были закрыты, но плоские низкие крыши были переполнены зрителями; среди них не было видно ни одной женщины или ребенка.

На одном конце огороженного пространства стоял навес из циновок. Внутри находились приговоренные к смерти преступники, ожидавшие доставки на место императорского указа о своей казни. Мы вошли, и я не скоро забуду эту сцену. Там было пятнадцать преступников, из которых одна женщина, один убийца; двое, включая женщину, похищали девушек и продавали их в худшее из всех рабств; остальные были разбойниками с большой дороги. Убийце предстояло обезглавливание, так как для китайца суровым наказанием является невозможность покинуть этот мир с тем телом, которое дали ему родители. (Именно это чувство делает их такими противниками ампутации.) Остальных должны были задушить. Очень странно разговаривать с людьми, которые умрут через несколько минут. Некоторые из них были совершенно спокойны и собраны, подходили поговорить с нами и задавали вопросы, как будто ничего не случилось. Один яркий, интеллигентный на вид парень подошел ко мне и сказал: «Ну, полагаю, вы пришли посмотреть на забаву». Слово, которое он использовал, было тем же, что применяется для обозначения веселья на ярмарке. «У вас в стране есть такие забавы?» — спросил другой, смеясь. «Хотел бы я, чтобы вы забрали меня с собой». Мы сказали, что были бы только рады; на что он улыбнулся и сказал: «Ах! Закон не позволит вам этого сделать». Один очень старый человек не мог забыть свою азиатскую вежливость даже при смерти. Один из нашей группы попросил охранника прикурить сигару. Охранник либо не услышал, либо не обратил внимания; на что старик коснулся его и сказал: «Что за манеры? Разве не видишь, джентльмену нужно прикурить». Однако не все были так спокойны. Убийца был пьян, буйствовал и выкрикивал все непристойные богохульства, какие только мог придумать в адрес императора. Женщине милосердно дали какое-то снадобье, которое, хотя и вызвало у нее сильную рвоту, лишило ее сознания. Ничто не могло превзойти доброту чиновников ко всем приговоренным. Они давали им покурить из своих трубок, чай, вино; даже несчастного убийцу, который боролся и дрался между двумя солдатами, лишь просили «быть потише, быть потише», несмотря на все провокации. Остальные ходили по палатке, руки их были связаны, а за спиной торчала своего рода стрела с их именем и преступлением, за которое они должны были пострадать, но в остальном они были не ограничены. Все они были из одной части страны. Я говорил вам, что женщину опоили. Это постоянная практика при казнях. Самое известное средство для этой цели — кровь из-под красного гребня журавля, называемая китайцами «Хо тин хун». Это, или лекарство, выдаваемое за таковое, продается за огромную цену, и говорят, что мандарины носят его в одной из бусин своих ожерелий, чтобы, если они навлекут на себя гнев императора, у них под рукой было средство смерти, ибо кровь журавлиного гребня — это такой же яд, как и обезболивающее. Мы отдали все сигары, которые были у нас с собой, бедным приговоренным преступникам, которые были очень благодарны за них, и я был рад покинуть столь мучительную сцену. Чуть дальше по улице была возведена еще одна большая палатка. Здесь полукругом сидели высшие чиновники, во главе с мандарином с красным шариком из Совета наказаний. С одной стороны этой палатки был крошечный алтарь, на котором были разложены инструменты палача — мечи и окровавленная веревка, а также жгуты и веревки для удушения. Перед алтарем была построена небольшая кирпичная печь, над которой стоял котел с кипящей водой, похожий на огромный горшок цирюльника, чтобы согревать мечи. Люди палача сгрудились вокруг него, грея руки. Мечи — это короткие широкие клинки, почти как тесаки, с длинной деревянной ручкой, на которой вырезана гротескная голова. Они используются уже более двухсот лет, считаются духами и наделены сверхъестественными силами. Их пять, и их имена: Великий Господин, Второй Господин, Третий Господин, Четвертый Господин и Пятый Господин (Та е, эр е, сань е, сы е и у е). Когда они не используются, их хранят в доме главного палача, в башне на стене, где, как серьезно сообщил мне мой учитель, их часто слышат по ночам, когда они поют жуткие песни о своих прошлых подвигах. Когда они нужны, их светлостей «просят» выйти.

У палачей есть всевозможные истории и предания о них. Один считается моложе других, игривого и резвого нрава, заигрывающим с головами, не отсекающим их одним ударом, как другие, которые старше и степеннее. Было много ложных тревог, что указ пришел и возвестил роковой момент. Но наконец вышел главный палач (Гуй-цзы-шоу) и, сбросив меховую шубу, надел окровавленный фартук из желтой кожи. Это был невысокий, коренастый, но не неприятный на вид человек с тем любопытным, тревожным, выжидающим выражением лица, которое бывает у человека перед серьезной работой. Было ужасно видеть, насколько он был героем момента, солдаты вокруг него относились к нему с величайшим почтением и явно гордились словом от него. Пять мечей несли в ряд рядом с ним. Его помощник снял с него верхнюю одежду, и все было готово. Как только прибыл указ, заключенных по одному выводили к палатке, где сидели мандарины, и заставляли пройти через процедуру признания справедливости своего наказания. Затем их передавали палачу. Палачу и его людям приходилось отбиваться от других солдат палками, чтобы расчистить место. Ничто не могло быть более непристойным и отвратительным, чем поведение последних. Весь порядок и дисциплина были забыты; они были похожи на гончих, воющих, рычащих и дерущихся, чтобы разорвать лису на куски, а не на людей, якобы занятых поддержанием мира. Убийца был первым, кого вывели. К счастью, он довел себя до состояния бесчувствия, так что его мучения закончились. Обезглавливание происходит с поразительной скоростью. Веревка пропускается вокруг шеи заключенного, прямо под подбородком, и голова таким образом поддерживается помощником, чтобы оказать сопротивление мечу. Когда казнят мандарина, палач встречает его и говорит: «Цзин та жэнь гуй тянь», «Молюсь, чтобы ваше превосходительство улетели на небо» — почти так же, как наши палачи просили прощения у своих жертв. Человека заставляют встать на колени, в одно мгновение меч поднят, палач издает крик, который должен означать слова «Я казнил человека» (Ша ляо жэнь), и одним ударом голова отделяется от туловища и уносится для осмотра мандаринами. Когда наносится удар, все люди кричат: «Хороший меч» (хао Дао), отчасти в похвалу мастерству палача, но особенно из суеверного чувства, чтобы не навлечь беду.

Я был рад видеть, что казнь проводилась гораздо милосерднее, чем можно предположить по словам некоторых писателей. Правда, это не «Лин Чи», или позорная медленная смерть, которая является наказанием за отцеубийство и государственную измену. Но англичанин, который был свидетелем этого, уверяет меня, что преступник, которого он видел казненным таким образом, был избавлен от страданий сразу, а расчленение происходило после смерти, а не до. Меня особенно поразила чрезмерная доброта солдат к преступникам. Единственным признаком жестокого нрава было рвение, с которым они проталкивались вперед, чтобы увидеть смерть. Это было отвратительно.

Из всех людей, умерших в тот день, никто не казался хоть сколько-нибудь затронутым торжественностью своего положения или проявляющим какой-либо страх перед тем, что последует. Если и была какая-то эмоция, то это был просто жалкий ужас перед непосредственной болью умирания. Дальше этого их мысли, казалось, не проникали.

Я должен закончить это письмо ужасов.

ПИСЬМО XX

Пекин, 20 января 1866 г.

С тех пор как я писал в последний раз, мы все вели растительный образ жизни в нашем собственном саду; с катком внутри миссии нет оправдания тому, чтобы сталкиваться с ветром и пылью снаружи. У нас большие трудности с поддержанием нашего катка. Ветер наносит пыль на лед облаками, а жаркое солнце растапливает ее, так что только постоянное заливание водой позволяет поддерживать лед. Это был необычайно сухой сезон даже для этого самого сухого климата, настолько, что несколько дней назад в «Пекинской газете» появился указ, предписывающий пяти принцам крови отправиться в разные храмы, возжечь благовония и молиться о снеге. У императора был насморк, иначе он поехал бы сам. «Пекинская газета», кстати, — очень любопытное маленькое издание. Она выходит ежедневно в виде небольшой брошюры и продается за ничтожную сумму. Говорят, что она впервые была опубликована во времена династии Сун, примерно за семьсот лет до того, как ее лондонский собрат родился в Оксфорде. Она содержит сведения о передвижениях двора, императорские указы, прошения, меморандумы и ответы на них, назначения, повышения, награды и т. д. Некоторые объявления очень забавны. Приведу вам один или два примера. Несколько месяцев назад, при штурме города, находившегося в руках повстанцев, в самый момент взрыва мины, Гуань-ди, бог войны, явился во всем своем величии (не совсем ясно, кто его видел), и своим присутствием настолько воодушевил императорские войска, что они бросились в пролом с пылом, который смел все на своем пути, и разграбили город. В благодарность за это, по просьбе высших чиновников Шаньси, император приказывает чиновникам Ханьлинь (Императорская академия) и Наньшуфан (частная императорская библиотека) подготовить табличку, которую нужно установить в каком-нибудь храме в Шаньси, чтобы увековечить божественное вмешательство. Власти Чжэцзяна сообщают в Совет церемоний и обрядов, что вдова в тех краях, пребывая в неутешном горе из-за смерти мужа и решив сохранить верность ему, покончила с собой. Ей присуждаются посмертные почести за великое целомудрие. (Покончить с собой после смерти мужа — высшая добродетель, которую может проявить китайская жена. Улицы Пекина во многих местах пересекаются деревянными триумфальными арками, называемыми Пайлоу, в честь этих целомудренных матрон. Однако кажется, что это крайнее целомудрие вымирает, ибо я не знаю ни одной такой арки, которая не находилась бы в последней стадии разрушения.) Даотай, губернатор города на юге, приехал в Пекин по делам, связанным с торговлей серой. Закончив свои дела, он напоминает правительству, что его отец был убит несколько лет назад во время восстания в Шаньси, а его тело так и не было найдено. Он заявляет, что кости старого джентльмена тяжким грузом лежат на нем и заставляют его чувствовать себя очень некомфортно, и предлагает правительству отправить его с особой миссией в Шаньси, чтобы попытаться найти эти самые кости, оплатив его расходы, как само собой разумеющееся. Правительство в ответ на это хвалит его сыновнюю почтительность, с энтузиазмом относится к его взглядам на кости, всячески поощряет его попытаться их найти, но категорически отказывается открывать свои кошельки. Посмертные почести, канонизация или обожествление часто фиксируются в «Газете».

Старый Хэн-Чи — чиновник Цзунли ямынь, которому поручено вести переговоры о новом торговом договоре с русскими относительно сибирской и монгольской торговли. Всякий раз, когда он собирается быть особенно несговорчивым, он присылает в миссию по-по (сладости). Теперь, полагаю, он собирается сыграть с русскими какую-то злую шутку, ибо прислал целое пиршество как министру, так и секретарю миссии. Все было очень красиво оформлено; украшение блюд и укладка сладостей узорами, должно быть, стоили повару огромных усилий. Думаю, я уже однажды давал вам отчет о китайском пире, устроенном тем же старым джентльменом, и смею полагать, вы не хотите повторения этого описания, как и я — самого пира, хотя вещи не так уж плохи время от времени. Суп из птичьих гнезд был очень хорош, хотя своим вкусом он обязан приправам, с которыми его подают, так как само гнездо безвкусно, как рыбий клей, на который оно очень похоже.

Мой учитель на днях высказал мне оригинальные взгляды на вспышку холеры, которая произошла несколько лет назад. Ей приписывали различные причины. Одни говорили, что эпидемия была вызвана испарениями от тел тех, кто был убит во время восстания Тайпинов; другие — что было нанесено оскорбление Вэнь-шэню, духу эпидемии, божеству, которое изображается с синим лицом и красными волосами и бородой. В руке он держит диск, копье, меч или какое-то другое оружие. Говорят, что человек, попавший в беду, встретил Вэнь-шэня. Быть «таким же уродливым, как лорд Вэнь-шэнь» — это то, что мы перевели бы как «быть уродливым, как грех».

На днях мы неплохо повеселились. Одна из дам дипломатического корпуса начала устраивать приемы по четвергам, и все европейцы в Пекине собираются там. В прошлый четверг кто-то сел и сыграл вальс, после чего тарантул укусил двух единственных дам, и они заявили, что должны и будут танцевать, поэтому Пишон, французский атташе, и я были назначены их партнерами. Как раз когда мы кружились по комнате, вошли три или четыре китайских слуги с подносами пирожных и горячего вина, которые, я думал, они уронят, настолько они были ошеломлены увиденным. Не думаю, что когда-либо видел такое изумление, написанное на лицах. Могу представить, как они обсуждали это потом: «Ай-я! Там его превосходительство Ми (это я) и Пи Лао-е хватали двух кунян (молодых дам) за талию самым непристойным образом и бегали с ними по комнате, пока О Лао-е бил по арфе-столу. Действительно, это было непревзойденно! Странные люди эти варвары!»

Позавчера нас с Сореном навестил мистер Томас. Он знаменит в Китае как противоположность святого Матфея, покинув церковь ради таможни. Мистер Томас — лингвист с некоторыми претензиями. Он говорит на нескольких европейских языках (включая русский), китайском, японском и монгольском. Он приехал около двух лет назад как член одного из миссионерских обществ, но поссорился со своими собратьями-миссионерами, потому что у него хватило здравого смысла отказаться проповедовать на китайском языке, пробыв в стране всего три месяца. Затем он поступил на китайскую таможенную службу и был расквартирован в Чифу, когда я проезжал там в мае прошлого года. Однако теперь он вернулся в лоно церкви и живет с другими миссионерами в Пекине. Мистер Томас только что вернулся из поездки в Корею, которую предпринял с целью лингвистических исследований, и мы очень надеялись услышать что-нибудь об этой terra incognita. Находясь в Чифу, мистер Томас смог оказать любезность двум корейским купцам, которые приехали туда взыскивать долги. Они были христианами и имели при себе открытые письма от римско-католической миссии в Сеуле, столице Кореи, с мольбой ко всем христианам, которых они могут встретить, обращаться с ними по-доброму. Мистер Томас взял их к себе жить и начал изучать корейский язык под их руководством. Когда они собирались вернуться в свою страну, мистер Томас сопровождал их. Однако, кажется, он видел мало или вообще ничего. Его высадки были лишь для коротких прогулок, в основном на островах вдоль побережья. Он достиг точки побережья в 25 милях от Сеула, куда намеревался отправиться в маскировке корейца, скорбящего по отцу и матери, с лицом, полностью закрытым длинной вуалью, в свободной белой одежде, скрывающей тело, костюм дополняла шляпа с полями около полутора ярдов в диаметре. Крушение его корейской джонки помешало ему осуществить свое намерение (возможно, к счастью для него), и он был вынужден вернуться в Китай на китайской джонке; так что он перенес невероятные лишения от голода и грязи, а также большую опасность от кораблекрушения, почти безрезультатно; то, что он приобрел из языка, должно быть, было через его двух друзей, и он не может дать никакого отчета о людях, которые должны быть любопытной расой. Они не только настолько исключительны, что запрещают иностранцам въезд в свою страну, но и препятствуют выезду своих собственных людей, как это делали японцы; только определенным привилегированным лицам разрешается приезжать в Китай с данью императору или для торговых целей. В Пекине сейчас полно таких; они отличаются своими высокими шляпами и своеобразным типом; любой кореец, не принадлежащий к этой гильдии, который покинул свою страну, был бы обезглавлен по возвращении. Странно, что, несмотря на эту жесткую исключительность, римско-католические миссионеры, кажется, живут в Сеуле без помех, где, как говорят, они обратили многих в свою веру. Однако они вынуждены носить корейский траур, чтобы скрывать свои лица, и придерживаться привычек страны.

Самая важная часть рассказа мистера Томаса — это сообщение о том, что 250 корейцев перешли Амур и присягнули на верность русским. Конечно, Россия рано или поздно получит Корею, но я думаю, что если бы это сообщение было правдой, мы должны были бы услышать об этом из других источников.

ПИСЬМО XXI

Пекин, 3 февраля 1866 г.

Почтовый день наступил снова очень быстро, так что я надеюсь, что вы получаете письма более регулярно, чем я предполагал. Если удивительно теплая погода, которой мы наслаждаемся сейчас, продержится, река должна скоро вскрыться, и тогда у нас снова будет регулярная почта. 30 января термометр показывал 40° по Фаренгейту в полночь. Китайцы в большом восторге; после того как они сожгли бесконечное количество ароматических палочек, молясь о снеге, и отправляли принцев крови дрожать в отдаленных храмах, и все напрасно, император однажды утром отправился молиться от своего имени, и в то же самое утро пошел снег. Мы воспользовались тем, что оказалось последним морозом, по крайней мере на данный момент, чтобы совершить экспедицию в Юаньминъюань и покататься на коньках по озеру. Это была такая яркая, красивая сцена — озеро было прозрачным, как стекло, а лед совершенно чистым — правда, не очень хорошим для катания, так как растения лотоса не совсем легли. Однако время от времени мы натыкались на сотню квадратных ярдов изумительного льда, не изрезанного коньками и свободного от пыли. Множество китайцев приходило посмотреть на нас; фигурное катание поразило их чрезвычайно, особенно все, что делалось при движении назад. Некоторые туземцы катаются на коньках кое-как, но обычно довольствуются тем, что привязывают коньки к одной ноге и отталкиваются другой. Говорят, что катание на коньках раньше входило в строевую подготовку маньчжурских знаменных войск. Мы устроили пикник в одном из маленьких павильонов в саду, и нам было очень весело.

Я ходил несколько дней назад впервые посетить российское миссионерское учреждение (главой которого является архимандрит Палладий), в северо-восточном углу татарского города. Оно окружено большим открытым пространством; воздух свежий; нет пыли, и, прежде всего, есть немедленный выход в сельскую местность, не пересекая мили грязных улиц. Так жаль, что миссии не были основаны там в 1861 году. Миссия состоит из трех священников, помимо главы; есть дневная школа для двадцати четырех детей, чьи родители — все христиане; действительно, архимандрит сказал мне, что соседнее население почти все обращенные. У русских здесь в целом большая паства, важным элементом которой являются албазинцы. Албазинцы изначально были небольшой колонией русских рабочих, поселившихся в маленьком городке Албазин на Амуре. Во времена Алексея, отца Петра Великого, китайцы начали войну против этой маленькой колонии и после отчаянного сопротивления с их стороны, которое длилось около двух лет, завоевали их и взяли в плен тех, кого не убили. Из-за проявленной ими великой храбрости выживших привезли в Пекин и заставили служить солдатами. Здесь они живут до настоящего времени, став китайцами во всем, кроме своей религии, которую они верно сохранили. Из поколения в поколение их заставляли служить солдатами и не позволяли выбирать другую карьеру. Только недавно был издан указ, освобождающий их от этого правила и позволяющий им заниматься торговлей, трудом или науками. Вероятно, осталось не более десяти или пятнадцати чистокровных албазинских семей; но поскольку они свободно вступали в браки с китайцами и христианизировали своих женщин, они значительно увеличивают греческую паству. Увод людей на обеих границах был старым спором между Китаем и Россией. Именно для решения вопросов такого рода Петр Великий отправил посольство к императору Канси. Это посольство стало основанием двух российских миссий, южная из которых — нынешняя миссия, а северная — церковная миссия. Южная миссия использовалась купцами караванов, которые прибывали из Сибири раз в три года для ведения дел между двумя странами; она была недавно перестроена, все, кроме часовни, которая датируется временами Петра и до сих пор несет следы землетрясения, произошедшего в середине прошлого века. Архимандрит сказал мне, что когда он впервые приехал в Пекин двадцать пять лет назад, не было больше трудностей в общении с людьми, чем сейчас. Священники миссии не могли выходить за Великую Китайскую стену в одном направлении, ни доходить до Тяньцзиня в другом; но это было из-за мандаринов, которые всегда были и, вероятно, всегда будут препятствовать. Люди были достаточно дружелюбны; те, кто не знал их, видя впервые странно одетые фигуры со светлыми бородами и волосами, принимали их за маньчжурских татар; так что даже сейчас часто случается, что нас, европейцев, китайцы, которые не видели ни той, ни другой расы, принимают за монголов.

Я разговаривал на днях со своим учителем о лорде Пальмерстоне и его удивительной силе тела и духа. Он был очень заинтересован и привел два примера из китайской истории о государственных деятелях, которые процветали и были энергичны после восьмидесяти лет. Первый случай, который он упомянул, — это случай министра Ляна, который в правление императрицы У Цзэтянь династии Тан (VII век н. э.) получил высшую литературную степень и стал премьером в возрасте восьмидесяти двух лет. Второй случай, который он привел, был более легендарным.

Вэнь-ван, отец У-вана, первого императора династии Чжоу (и современник Саула, царя Израилева), увидел сон, и во сне он увидел зверя, который был похож на кабана, но в то же время на человека, и у него были крылья, и он летал. Когда он проснулся, он был сильно встревожен в своем сердце, потому что не мог прочитать значение своего сна; поэтому он послал за придворным провидцем, и придворный провидец сказал ему, что толкование его сна в том, что у него будет мудрый и хитрый советник. Когда Вэнь-ван услышал это, он немедленно отправился на своей колеснице искать этого мудреца и взял с собой двух своих сыновей. Через много дней он пришел к реке под названием Вэйшуйхэ, и на берегу реки сидел старик и рыбачил. Имя этого старика было Тай-гун, и во время правления злого императора Чжоу-синя он жил в пещере в горе, совершенствуясь в учении. Когда Вэнь-ван увидел старика, он сказал своим сыновьям сойти с колесницы и спросить его дорогу. Но старик продолжал рыбачить и ответил им, говоря: «Смотрите, маленькие рыбки пришли ко мне, а большая рыба держится в стороне». Когда этот оракульный ответ был передан Вэнь-вану, он сразу понял, что это должен быть тот мудрец, который был обещан ему во сне, ибо слова старика были упреком ему в том, что он не пошел сам, как того требовали манеры, а послал своих сыновей. Поэтому Вэнь-ван пригласил Тай-гуна сесть в свою колесницу, увез его и сделал своим главным министром. В то время Тай-гуну было восемьдесят лет и более. Когда Вэнь-ван умер, У-ван относился к Тай-гуну с почестями, подобающими отцу, ибо именно благодаря его мудрым советам династия укрепилась в королевстве. Он дожил почти до ста лет, а после смерти стал духом, и многие говорят, что он теперь капитан всех духов и назначает каждому его особое место и обязанности.

Вышеприведенное — дословный перевод истории о Тай-гуне, как рассказал мне ее мой учитель.

ПИСЬМО XXII

Пекин, 8 февраля 1866 г.

Ожидаю, что это дойдет до Англии с почтой, которая была отправлена в прошлую субботу; во всяком случае, это даст вам новости на несколько дней позже; мне мало что есть сказать.

Студенты-переводчики дали второе театральное представление в понедельник. Пьесы были «Наша жена» и «В Париж и обратно за 5 фунтов». На мой взгляд, самой забавной частью развлечения было наблюдать за лицами китайских слуг сзади, которые, не понимая ни слова, были глубоко заинтересованы представлением и говорили, что это очень красиво, особенно первая пьеса, в которой им очень понравились импровизированные костюмы Людовика XIII. Дамы были в среднем 5 футов 10 дюймов в своих чулках и имели синие следы там, где утром были сбриты бакенбарды и бороды; но, несмотря на все недостатки, все согласились, что никогда не было и никогда не могло быть такого успеха — что всегда говорили о каждом частном представлении, которое я когда-либо видел.

Никто не мог поверить, что мы здесь скованы льдом. Вчера термометр в 2 часа дня показывал 84° в нашем дворе; в восемь утра он опускался до 22°, разница в 62°! Китайцы горько жалуются на жару. Император должен был снова идти молиться о снеге сегодня, и «Пекинская газета» публикует статью одного из имперских советников, в которой говорится, что отсутствие снега следует приписать гневу небес по двум причинам: 1-я — чрезмерная суровость со стороны мелких чиновников в Совете наказаний; 2-я — количество тел, убитых во время восстания и до сих пор лежащих непогребенными.

Что за воры эти мандарины! Некоторое время назад, когда Тянь-ван (Небесный князь), глава восстания тайпинов, отравил себя, его сын бежал, прихватив с собой великую печать отца, которая после его пленения была доставлена императору в Пекин. Печать представляла собой массивный предмет из чистого золота с двумя драконами наверху. Ее стоимость составляла около 600 фунтов стерлингов. Когда император увидел ее, она была передана князю Гуну и Великому совету, а ими помещена под замок в канцелярию совета, охрана которой по ночам поручается определенным высокопоставленным чиновникам. Когда очередь ночного дежурства дошла до некоего Са, человека из хорошей семьи и мандарина с четвертой пуговицей, печать исчезла. Поднялся страшный шум, и всех несчастных слуг канцелярии отправили в Палату наказаний, где их пытали secundum artem, в то время как настоящий вор Са был вне всяких подозрений. Тем временем он вынес печать в ювелирную лавку в китайском городе, сказав мастеру, что получил приказ из дворца переплавить ее. Тот взялся за работу и поместил печать в тигель, но два дракона, будучи тверже остального металла, не расплавились, поэтому их отложили в сторону, чтобы дождаться более сильного огня. По счастливой случайности зашел друг ювелира, который слышал о пропаже печати, увидел двух драконов, почуял неладное и донес властям. Са был предан суду, признан виновным и задушен на овощном рынке. Он был состоятельным человеком, и его семья была богата, так что в деньгах он не нуждался. Но небольшое воровство, каким бы малым оно ни было, дорого сердцу мандарина.

Са не был мастером своего дела; он недостаточно обдумал одиннадцатую заповедь — самую важную для китайского чиновника.

ПИСЬМО XXIII

Пекин, 7 марта 1866 г.

Мое последнее письмо к вам было датировано 8 февраля, в день, когда празднование китайского Нового года началось с чествования Цзао, бога домашнего очага. Разумеется, это сопровождается треском фейерверков и грохотом пушек. Цзао — тот из духов, кто наиболее тесно связан с семьей, и каждый год, за восемь дней до Нового года, он отправляется на небо, чтобы представить свой отчет. А поскольку в каждой семье всегда найдутся маленькие секреты, которые нежелательно разглашать на небесах, необходимо сделать что-то, чтобы язык Цзао не развязался слишком сильно, поэтому ему подносят ячменный сахар, чтобы его рот стал липким! В то же время по обе стороны от его ниши, которая находится на кухне, наклеиваются плакаты из красной бумаги: на одном написано «Отправляйся на небо и представь хороший отчет», на другом — «Возвращайся в свой дворец и принеси удачу». Затем нишу сжигают, и бог возносится на небо, чтобы вернуться в день Нового года, к которому для него готовится новая ниша.

По мере приближения Нового года главное развлечение на улицах — запуск воздушных змеев. Они сделаны изумительно и изображают всевозможных птиц, зверей и рыб. Есть даже такие, что изображают сороконожек, но я их не видел. В хвост змея помещают нечто вроде эоловой арфы, о которой я вам однажды рассказывал, говоря, что китайцы прикрепляют их к своим голубям. Не могу передать, какое странное впечатление производят эти чудовища, гудящие высоко в воздухе. Улица фонарей тоже начинает блистать. Лампы всевозможных форм, от букета цветов до огненного дракона, выставлены на продажу и раскупаются в огромных количествах.

В канун Нового года дома убирают и приводят в порядок. На всех дверных косяках наклеены благоприятные иероглифы; с подоконников на ветру развеваются маленькие полоски красной бумаги, вырезанные наподобие кружев. Во дворе воздвигается алтарь со свечами и подношениями, а всю ночь запускают петарды и фейерверки, чтобы отогнать всех злых духов, которые бродили вокруг в течение года, и особенно Духа Бедности.

15 февраля был день китайского Нового года. День выдался ясный и погожий, и все люди были разодеты в лучшие наряды, какие только могли найти — либо в собственных гардеробах, либо в ломбардах, чьи сундуки, должно быть, были опустошены до последней вещи ради такого случая. Все лавки были закрыты, но не пусты; ибо из многих из них доносился самый адский грохот, который когда-либо оглушал человеческие уши. Я заглянул в одну, любопытство взяло верх над манерами, и увидел там группу почтенных буржуа средних лет, сидящих в кругу; каждый из них с самым серьезным видом изо всех сил колотил в трещотку, гонг, тарелки или барабан. Это было изгнание дьяволов, и если у дьяволов есть уши, то план должен быть успешным. Улицы полны людей, наносящих поздравительные визиты друзьям — церемония, которая нигде не соблюдается так повсеместно, как в Китае. За Цяньмэнь, одними из ворот, ведущих из Татарского города в Китайский, находится небольшой храм императора с желтой черепицей, посвященный Гуань-ди, богу войны. В день Нового года он переполнен молящимися. Высокие и низкие стекаются сюда, чтобы засвидетельствовать свое почтение и вытянуть жребий на год. Снаружи храма пара священников бойко торговала брошюрами и ароматическими палочками. Вооружившись связкой последних, которыми размахивают в пламени, к великой опасности для европейских бород, верующие подходят и совершают коутоу перед алтарем с тремя коленопреклонениями и девятью ударами головой. Затем они приближаются к алтарю и из стоящей на нем чаши наугад вытягивают бамбуковую палочку с определенными иероглифами. В соответствии с надписью ее обменивают на листок бумаги, который за несколько монет выдает дежурный священник и в котором содержится предсказание судьбы на год. Люди, принимавшие участие в этой церемонии, вели себя чрезвычайно благочестиво; не было ни малейшего признака легкомыслия или безразличия; они молили о защите божества на предстоящий год, если не с истинной верой, то с суеверием. Более богатые верующие приносили в жертву свиней и овец.

Не помню, упоминал ли я вам о Люличане, улице книжных и антикварных лавок, одном из моих любимых мест для прогулок здесь. Это одна из достопримечательностей Нового года. Там проводится очень забавная ярмарка. Она битком набита людьми, и это очень оживленное зрелище. Лучше всего продаются игрушки и искусственные цветы; некоторые из первых просто великолепны. Реалистичные модели насекомых, крошечные звери и птицы, волчки, воздушные змеи всех форм, а прежде всего маленькие фигурки европейских солдат и матросов — карикатуры на недавнюю войну, — которые были невероятно комичны. Один человек продавал отличную игрушку: две маленькие фигурки на шарнирах, устроенные так, что при натягивании невидимого конского волоса они начинают сражаться и совершают все движения отчаянной борьбы. Были и фокусники, но довольно низкого пошиба. Один человек позволял разбивать кирпичи о свою голову — довольно пугающее представление, после которого, впрочем, он выглядел вполне здоровым. Затем был бой на мечах и копьях в стиле старого Сэвил-хауса, который закончился тем, что мечник получил пинок в живот и тычок в ребра, что вполне оправдало шесть пенсов. В паноптикуме были представлены виды Китая и Европы, о которых устроитель знал не больше, чем его аудитория: он описывал собор Святого Павла и Неаполитанский залив как известные места на островах Рюкю; и мне было бы стыдно рассказать вам, что было нарисовано на обороте вида собора Святого Павла. Храм китайского Эскулапа в одном из углов ярмарки был переполнен посетителями, которые теснились вокруг прилавка почтенного джентльмена, чей товар состоял из пары бушелей зубов и картины с диаграммами лечения всевозможных болезней. Зубы, которые он удалил, были по большей части здоровыми! Гадалки предсказывали судьбу, а мудрецы читали предначертания во всех дворах, которые были завалены вотивными табличками от благодарных пациентов. Что касается стен, то таблички на них висели в три ряда. Толпа была неизменно вежлива с нами, но о, этот их чеснок! Это был настоящий праздник для нищих, которые были более чем обычно назойливы и упорны, особенно женщины с больными младенцами, которые настаивали на том, чтобы пожелать каждому счастливого Нового года на все лады. Жалеть их бесполезно, ибо если дашь одному, за тобой увяжется хвост из сотни человек.

Новогодние празднества длятся около двух недель; это бесконечная череда пиров и фейерверков вплоть до Праздника фонарей, через двенадцать дней после Нового года. Последний — довольно яркое зрелище со всеми этими фонарями и прозрачными картинами, но звучит это гораздо грандиознее, чем есть на самом деле.

Я должен рассказать вам кое-что о китайских путешественниках, которые отправляются в Европу и о которых вы услышите или увидите. Мистер Харт, генеральный инспектор таможни, уезжает домой в отпуск, и китайское правительство приказало его китайскому секретарю, вместе с его сыном и тремя молодыми китайцами, студентами европейских языков, сопровождать его. Пи Чунь, упомянутый джентльмен, был возведен в ранг чиновника с прозрачно-синим шариком третьей степени и по этому случаю назначен почетным главным клерком в Министерстве иностранных дел. Его сын стал клерком в том же министерстве. Очень жаль, что китайцы не выбрали более умного и молодого человека, чем Пи Чунь, которому шестьдесят четыре года и который является ужасным пустомелей. Судя по тому, что я видел и слышал о них, он и его сын совершенно не способны составить верное суждение о том, что увидят. Кроме того, для их первой миссии в Европу, хотя она и не имеет официального характера, следовало выбрать мандарина более значимого, чем Пи, чьи отчеты будут иметь мало веса среди образованного класса китайцев; более того, они завидуют его продвижению и считают, что он получил свое отличие слишком легко. Причина, по которой выбрали Пи, заключается в том, что он состоит в родстве с одним из министров китайского Министерства иностранных дел. Говорят, что он очень популярен в пекинском обществе, так что, во всяком случае, когда он вернется, о том, что он видел, будут говорить в «высших кругах»; к тому же он лично знаком с князем Гуном, который предложил ему эту миссию во время свадебного завтрака. Пи не имеет официального статуса посланника. Ему велено путешествовать и записывать все о «горах и реках» стран, которые он посетит, и его будут водить по всем достопримечательностям. Я только надеюсь, что его не будут слишком сильно чествовать. Здесь это истолкуют превратно, и люди сразу скажут: «Посмотрите, какие мы великие; когда частный путешественник среди нас едет в вашу страну, его принимают с уважением, которое, как вы знаете, подобает высшему разуму, но ваших варварских министров здесь даже не принимают — конечно, наш император велик и могуществен, а вы здесь только по снисхождению».

Должен заканчивать. Я как раз отправляюсь в Тяньцзинь, чтобы проводить Сорена, увы! А когда вернусь, это будет почти полное одиночество.

Возможно, я отозвался о миссии Пи Чуня несколько пренебрежительно. Сама по себе это мелочь, но мы все рассматриваем ее как первый шаг к постоянным миссиям в Европе и улучшению отношений здесь.

ПИСЬМО XXIV

Пекин, 12 апреля 1866 г.

Я собираюсь рассказать вам о приеме в доме китайского мандарина. Из моих предыдущих писем вы могли понять, что мы ничего не знаем о китайцах в их собственных домах; их жизнь и привычки для нас — за семью печатями. Мы видим мандаринов только в парадной форме и с маской, которую они носят на официальных встречах. Поэтому для меня было большим удовольствием познакомиться с китайским джентльменом высокого положения, который настолько просвещеннее своих собратьев, что любит и даже ищет общества европейцев и учится у них всему, чему может. Ян Лао Е — мандарин с синим шариком третьей степени; номинально он числится в штате чиновников Военного министерства, но его личное состояние в десять или двенадцать тысяч фунтов в год делает его независимым от должности, за исключением того, что касается его социального ранга (ибо, как вы знаете, в Китае быть чиновником — значит быть джентльменом). Я познакомился с ним через российскую миссию, с которой он общается уже года три или больше, и он пригласил группу из нас к себе домой во время Праздника фонарей. Он занимает большой дом в Китайском городе. Мы приехали к нему около одиннадцати часов утра. Поскольку он не ожидал нас так рано, мы потратили полчаса на осмотр владений. Я никогда раньше не видел интерьера дома китайского джентльмена; однако я предполагал, что дом Яна будет весьма благоприятным образцом жилища богатого человека. Он очень красив, с бесчисленными внутренними дворами, вокруг которых построены жилые помещения. Главный двор окружает небольшой искусственный пруд, в центре которого находится нечто вроде стеклянной беседки, к которой ведут два маленьких миниатюрных мостика с крошечными белыми львами из белого мрамора, охраняющими их через равные промежутки. Альпинарии, которые являются излюбленным садовым украшением, пещеры, гроты и башенки с зубцами, все в лилипутском масштабе, втиснуты везде, где есть место, в самом живописном пренебрежении к порядку и архитектуре. Единственные попытки развести цветы и кустарники — это несколько знаменитых карликовых деревьев, сформированных так, чтобы их ветви изображали благоприятные иероглифы, такие как «Счастье», «Долголетие» и т. д. Широкая терраса венчает все это сооружение. Но помимо обладания совершенной роскошью à la Chinoise, Ян — большой любитель всех европейских изобретений. У него есть комната, обставленная на наш манер, и весь дом полон ружей, телескопов, часов, барометров, термометров и других иностранных импортных товаров. Он даже зашел так далеко, что оборудовал фотостудию и берет уроки этого искусства, которым занимается с немалым успехом. Он подарил нам действительно отличные портреты самого себя, сделанные им самим. Когда мы обошли весь дом, Ян повел нас в личные покои, где для нас был приготовлен завтрак. Здесь он представил нам своего сына, совсем маленького мальчика шестнадцати лет, но, тем не менее, мандарина с белым шариком (конечно, ранг был куплен; в Китае можно купить как гражданский, так и военный чин). Дамы семьи, блистающие в шелках и атласе многих цветов и накрашенные так, что ни частички их самих не было видно, были отделены от нас занавеской, из-за которой они постоянно подглядывали, желая видеть и не будучи против того, чтобы их видели. К нам присоединились два мандарина, один из Палаты наказаний, другой из Министерства финансов, оба очень веселые и разговорчивые. Завтрак был, безусловно, самым высоким достижением китайского кулинарного искусства, которое я когда-либо видел; особенно похвалы заслуживал маринад из оленины. Просьба есть палочками всегда напоминает мне басню о лисе, пригласившей аиста на обед, и заставляет меня понять чувства аиста в тот момент; но Ян предусмотрел вилки, так что мы могли есть на равных с нашим хозяином, который, кстати, по поводу палочек рассказал нам историю о придворном, который был настолько искусен с этим инструментом, что когда однажды зернышко риса упало с императорских губ, он поймал его палочками на лету, за что был тут же повышен в должности и награжден.

Единственным недостатком завтрака было то, что его было слишком много, и поскольку наш хозяин и его друзья постоянно предлагали нам выпить теплого вина самого дурманящего свойства (до дна!), дело начинало принимать серьезный оборот, когда, к счастью, посуду убрали и принесли чай. Я думал, что с едой покончено, но не тут-то было: это была лишь пауза в наших трудах; ибо внесли огромную и восхитительную супницу с супом из ласточкиных гнезд и голубиными яйцами, а также чаши с рисовым кремом — превосходно, но сытно, — и так китайский пир продолжается весь день без остановки. Мы стали свидетелями примера сыновнего долга, который китайский сын проявляет к отцу; ибо сын Яна не только не сел с нами обедать, но и прислуживал за столом, как какой-то старший слуга, подавая отцу трубку и предугадывая все наши желания. Среди прочего, что он настойчиво предлагал нам, была бутылка кюрасао, которая очень порадовала китайских гостей. Я должен был упомянуть, что перед началом завтрака во дворе появилась труппа акробатов. Конторсионистами были две женщины и четыре маленькие девочки. Оркестр, который почти не переставал греметь в течение более трех часов, состоял из гонга, двух пар тарелок и одного литавра, в которые били мужчины. Представление состояло в основном из хождения по канату и акробатики; трюки сами по себе были не лучше тех, что мы ежедневно видим на улицах европейских городов, но их сложность возрастала из-за того, что все исполнительницы были с маленькими ножками. Старшая женщина была удивительно сильной. Лежа на спине, она балансировала столами, стульями и другими тяжелыми предметами на своих ступнях, как если бы они были перьями, и закончила тем, что взяла большой винный кувшин, в который посадили маленькую девочку, подобно сорока разбойникам из «Тысячи и одной ночи», и подбрасывала его на своих крошечных козьих копытцах самым пугающим образом. Всякий раз, когда трюк достигал кульминации, оркестр, неутомимый и болезненно добросовестный, принимался бить изо всех сил, превращая утро в ад с помощью своего кошачьего концерта. Чтобы дать отдохнуть женщинам, которые затем занимали места за музыкальными инструментами, мужчины начинали показывать акробатические трюки. Это было посредственное представление, однако, трюки были самыми обычными и прозрачными — например, появление чаш с рыбами, цветочных горшков и т. д. Лучшим трюком было размахивание своего рода бумажным кнутом длиной двенадцать ярдов и шириной четыре дюйма, прикрепленным к короткой палке. Исполнитель вращал и размахивал им во всех направлениях, заставляя бумагу принимать всевозможные изящные формы: то это была змея, ползущая огромными кольцами по земле, то спиральная колонна, похожая на шарф одноногого танцора Донато, то серия обручей, через которые жонглер прыгал взад и вперед. Это было очень утомительное упражнение. Во время представлений велся довольно забавный диалог между стариком из труппы и маленьким мальчиком, который играл роль шута, упорно отказываясь верить в возможность объявленных трюков. Акробатам не платили гонорар сразу, но вместо аплодисментов за любой особенно успешный номер Ян посылал им деньги, и поскольку мы, по китайскому обычаю, делали то же самое, они получили щедрые чаевые. Один из моментов контраста между хождением по канату в Китае и в Европе — это пристойность. Все женщины были одеты в свои тяжелые зимние штаны и свободные куртки, подпоясанные кушаком — костюм, который не подчеркивает контуры фигуры.

Мы оставались у Яна до трех часов дня. Полагаю, он ожидал, что мы проведем ночь в его доме; но развлечение становилось утомительным; к тому же китайцы не понимают наших представлений о комфорте — бумажные окна, сквозняки, каменные полы и жесткие скамьи объясняют, почему они кутаются в вату и меха и носят сапоги с подошвой толщиной в дюйм. В этих отношениях они далеко позади турок. Я, по крайней мере, счел ночь в Китайском городе слишком большим испытанием и был рад откланяться. Наш хозяин, его сын и его китайские гости, которые, кстати, еще рано ушли в заднюю комнату, чтобы насладиться трубкой опиума, вышли к внешним воротам проводить нас, и мы расстались с множеством выражений доброй воли с обеих сторон.

Я много беседовал с Яном; он, безусловно, самый прогрессивный китаец, которого я встречал до сих пор. Железные дороги и телеграфы, которые являются пугалами для китайских министров, для него — необходимость, которую глупо откладывать; более того, он говорил со мной о строительстве трамвайных путей и телеграфа в своем поместье в Шаньдуне для удобства общения со своими арендаторами и агентами. О любом новом европейском изобретении, о котором он слышит, он не качает головой, говоря: «Ай-я! Это очень удивительно!», а выписывает его и пытается внедрить в стране. Более того, если его не призовут на высокую должность в следующем году, он собирается посетить Европу, Россию, Францию и Англию; возможно, он поедет домой вместе со мной.

Пекинские скачки состоялись 4-го числа. Они прошли с большим успехом. Трасса была проложена в месте под названием Ван-хо-лоу, примерно в трех милях за городом. Это русло старого высохшего озера; красивое место, окруженное холмами, с горами на заднем плане. Каждый холм был покрыт тысячами китайцев, которые пришли поглазеть и подивиться варварским играм. Двое министров Министерства иностранных дел, Хэн и Чун, пришли на трибуну. Старый Чун привел с собой внука, бойкого восьмилетнего мальчугана, такого же важного, как судья, и гораздо более серьезного, чем его дед. Я усадил малыша рядом с собой за завтрак и угощал его вкусностями, свое одобрение которым он выражал с торжественностью Берли. Вино я не смог заставить его попробовать, даже шампанское. В целом, учитывая средства, или, скорее, нехватку средств в нашем распоряжении, нам удалось провести отличный спортивный день. Наши маленькие пони очень быстры. Старый пони, которого подарил мне Сорен, «Кван-ду», выиграл забег на полмили, пробежав его за одну минуту и пять секунд, без тренировки и с весом в 11 стоунов на спине. В перерывах между нашими забегами два министра заставили офицеров своего эскорта показать своих пони; один, маленький серый пони Хэна, был настоящим красавцем, и им восхищались бы в Роттен-Роу. Но я думаю, что самым красивым пони на трассе был маленький гнедой пони, которого я называю «Мальчик-с-пальчик» — малыш, которого я купил некоторое время назад на замену своей кобыле, которая, по моей обычной удаче, захромала на плечо без надежды на исцеление. Китайцы в день скачек были не так вежливы, как обычно; нам стоило больших трудов удержать трассу, а когда мы уезжали, они кричали, вопили и визжали на нас, как стая волчьих демонов. Они даже зашли так далеко, что бросили несколько камней, ни один из которых никого не задел; конечно, в такой толпе было невозможно опознать всех нарушителей; однако один или двое получили хорошую трепку. Некоторое время назад я ехал с сэром Резерфордом и дамой к Храму Неба, когда в конце главной улицы Китайского города нас окружила толпа и забросала камнями и кирпичами, один из которых попал в нашего эскорта. Жаловаться властям бесполезно — мы не получаем никакой защиты. Я уже некоторое время думаю, что bonhomie китайцев, которая так подкупала меня поначалу, — это лишь маска, скрывающая ненависть и отвращение, к счастью, смягченные самым жалким страхом и трусостью. Как бы то ни было, мы сейчас хозяева, и они это знают — это все, что требуется.

Мы наслаждаемся прекрасной весенней погодой, теплой и мягкой, с небольшим дождем, напоминающим о доме. Город начинает зеленеть у стены, на которой собачьи фиалки и вика, очень сухие и безжизненные, высовывают свои носики из щелей между кирпичами.

13 апреля.

День почты. Писем из дома не было уже месяц, и мы слышали, что почта сломалась в Галле.

ПИСЬМО XXV

Пекин, 22 апреля 1866 г.

С тех пор как я писал в последний раз, я не сделал ничего и не видел ничего, о чем не рассказывал бы вам снова и снова. Однако завтра утром я отправляюсь в трехнедельную поездку в Монголию с доктором Погожевым из российской миссии. Мы выедем из Китая через перевал Нанькоу и вернемся моим прежним маршрутом через Губэйкоу. Я с огромным интересом жду возможности впервые увидеть немного монгольской жизни. Это будет новый опыт. Боюсь, что одна почта уйдет без новостей обо мне; но когда я вернусь, надеюсь исправиться. На прошлой неделе у нас был большой официальный день в Цзунли ямынь. Железные дороги, телеграфы, нарушение договоров и т. д. — все старые истории, которые повторялись сотни раз. Князь Гун был очень нервным и беспокойным. Он извивался, юлил и уворачивался, как заяц. Наконец, когда сэр Резерфорд, как ему показалось, загнал его в угол, я увидел, как на лице князя промелькнул проблеск надежды и радости. Он заметил своего старого друга и спасение в беде — мое монокль. В одно мгновение он набросился на него, и с делами было покончено. Вся эта орава детей играла с ним, и наш шеф, который был в ярости, увидел, как его нотации развеялись по ветру. Впрочем, это не имеет значения, ибо эти плуты пообещают что угодно. Не хватает только исполнения. Кстати, когда князь Гун заходит в миссию, он оставляет карточку в виде полоски красной бумаги со своим именем и титулом — Гун Цинь Ван. Но он никогда не подписывает свое имя на документах; он подписывает их «У сы синь» — «Нет частного сердца», т. е. «бескорыстный».

Кантонец по имени Ма, которого я знаю и который приехал в Пекин по делам, хотел купить маленькую пекинскую девочку-рабыню, и я присутствовал при переговорах. Ребенка, яркое маленькое создание восьми лет, родители привели на квартиру к Ма, и так как она подошла, вопрос свелся к цене, и тут началось самое интересное, ибо малышка так хотела уйти, что с готовностью приняла сторону покупателя, сбивая цену продавцов; и, наконец, сделка была заключена за 28 долларов. По этой цене она была передана новому владельцу вместе с купчей, перевод которой привожу ниже:

«Это купчая. Ван Чэн из деревни Ванпин имеет ребенка, плоть от плоти своей, вторую дочь и седьмого ребенка, в возрасте восьми лет. Поскольку его дом беден, холоден и голоден, полагаясь на то, что произошло между третьим лицом и его женой, он решил продать свою дочь некоему Ма. Он продает ее за двадцать восемь долларов, каждый доллар должен стоить семь с половиной тяо. Деньги были выплачены полностью под пером» (т. е. во время написания этого документа). «Девочка должна слушаться своего хозяина и зависеть от него в своем содержании. В случае возникновения каких-либо трудностей или сомнений со стороны семьи девочки, ответственность несет только продавец, покупателя это не касается. Следует опасаться, что с ребенком могут случиться несчастья, но это как Небо укажет; ее хозяин ответственности не несет. Никто впредь не может переступать порог, чтобы вмешиваться в ее дела. Это соглашение было заключено открыто, лицом к лицу. В случае возникновения каких-либо вопросов этот документ служит доказательством». (Далее следуют подписи или, скорее, знаки продавца, посредника и третьего лица в качестве свидетеля, а также дата.) «День рождения ребенка — 11-й день 6-го месяца, она родилась между седьмым и восьмым часами».

Ма заявляет, что как только девочка вырастет, он позволит ей выйти замуж. Он говорит: «Моя не хочет делать этот черный сердечный пиджин». Я верю, что он сдержит свое слово — это дело бизнеса, а в бизнесе южнокитайский торговец скрупулезно честен.

Что касается ребенка, она была просто в лихорадочном восторге от того, что покидает родителей. Осмелюсь сказать, ее бедная маленькая жизнь была не слишком радужной; ибо что говорит пословица? «Лучше один сын, пусть и уродливый, чем восемнадцать дочерей, мудрых, как апостолы Будды».

Интересно, видел ли когда-нибудь европеец подобную сделку раньше.

Последние несколько дней я проводил в основном в Патерностер-роу, Люличане, сидя у ног очень ученого маленького китайского Гамалиила, который рассказывает мне удивительные истории об искусствах и старых мастерах Китая. Он книготорговец по профессии, но, будучи большим знатоком, всегда имеет в своей лавке несколько редких образцов перегородчатой эмали, нефрита, горного хрусталя, сердолика или фарфора. Он никогда не устает рассказывать, как император Цзинтай (1450 г. н. э.) работал над перегородчатой эмалью (как Людовик XVI над замками, а Петр Великий над строительством лодок); как некоторые даже говорят, что он изобрел это искусство, которому китайцы до сих пор дают его имя, называя его «Цзинтай лань», синий цвет Цзинтая; как великая семья гончаров, Лан, вымерла в начале XVII века, унеся свои секреты в могилу, и как с тех пор китайцы пытались раскрыть их методы — но все тщетно — производя лишь, вместо чудесного sang de bœuf из такой мягкой массы, что кажется, будто ее можно зачерпнуть ложкой, так называемые имитации низкого качества, которым французы дали название Céladon Jaspé и которые великие мастера по металлу, такие как Каффиери, любили использовать в оправах. Перегородчатая эмаль, кстати, вышла из моды в конце прошлого века, и китайцы перестали ее делать; но когда после разграбления Летнего дворца вывезенные оттуда образцы, отправленные на родину, достигли таких удивительных цен в Лондоне и Париже, они перерыли ящики, в которых их предки бережно хранили свои рецепты — ибо китаец никогда ничего не выбрасывает — и скоро рынок будет наводнен новыми работами. Первый образец принесли мне в миссию на днях, и он был очень хорош.

Тарелки и чашки с розовой спинкой, столь дорогие сердцу проницательных посетителей Кристи, никогда не могли быть в моде в Пекине, где люди в основном любят смелые цвета и решительные узоры художников династии Мин и где кошельки широко открываются даже ради самого маленького кусочка толстоглазурованной керамики времен Юань и Сун. Начиная с правления Канси и до конца правления Цяньлуна, 1796 г. н. э., кажется, чувствуется иезуитское или европейское влияние в замене старых варварских узоров арабесками. Великим веком искусства в Китае и Японии, как и в Европе, было чинквеченто; самым ничтожным — заря девятнадцатого века.

ПИСЬМО XXVI

Пекин, 23 мая 1866 г.

Я вернулся из своей монгольской экспедиции в прошлую пятницу, 18-го, полуголодный и обгоревший дотла, но очень довольный. Копирую для вас свой дневник.

Мы выехали из Пекина, доктор и я, 23 апреля. Мы взяли с собой моего слугу Чан Си, конюха и толстого повара. Мы, конечно, ехали на своих лошадях, а пять мулов везли слуг и багаж. Собака доктора Дружок, полукровка русского сеттера, и мой Принц, тяжелый неуклюжий щенок, которого я называю ньюфаундлендом, но чье происхождение было бы трудно доказать, составили нашу компанию. Наш караван произвел фурор на улицах Пекина. «Вот потеха», — кричали уличные мальчишки, свиноподобные во многих отношениях, помимо своих кос; «смотрите на дьяволов и дьявольских собак!» Мы выехали через Дэшэнмэнь (Ворота Победы). Как только мы миновали пыльные улицы и пригороды, загроможденные телегами и верблюдами, чьи колокольчики и глухой топот раздражают уши, а пыль, которую они поднимают, слепит и душит, поездка стала восхитительной. Свежая зелень распускающихся деревьев и молодых весенних посевов, а также оттенки далеких холмов были новой жизнью для глаз, уставших от монотонных серых тонов пекинской зимы. День был тоже прекрасный, яркий, солнечный и охлаждаемый свежим ветерком с гор.

Предыдущий опыт с телегами заставил меня взять мулов; но это было как из огня да в полымя. Телеги медленные, мулы еще медленнее. Если берешь телеги, слуги обязательно припрячут хотя бы одного оборванца, чтобы помогал им с работой и увеличивал расходы. Если берешь мулов, погонщик обязательно добавит кучу мулов с товарами для торговли в разных городах, что создает бесконечные задержки. К тому же вьючные мулы не могут угнаться за лошадьми, и нет ничего хорошего в том, чтобы приехать на постоялый двор, уставшим и голодным, с выбором: заказать плохой китайский обед или ждать три часа, пока придет повар и приготовит что-то получше. Будучи впереди, мы всегда должны были сами искать дорогу от места к месту; это достаточно легко, если бы можно было получить хотя бы прямой ответ, но того же можно ожидать от квакера из Рединга.

Англичанин — «Позвольте позаимствовать свет вашего разума».

Местный житель — «Хао шо! Вы очень вежливы».

А. — «Как далеко отсюда до Шахэ?»

М. — «Как далеко отсюда до Шахэ? О! Вы собираетесь в Шахэ, да?»

А. — «Да! Как далеко это?»

М. — «Как далеко отсюда, э? Что вы собираетесь делать в Шахэ?»

А. — «Просто еду на экскурсию. Но как далеко это?»

М. — «Просто едете на экскурсию, э?»

Такое продолжается до тех пор, пока вы окончательно не выйдете из себя, видя что, старик в толпе оракулоподобно поднимает указательный и большой пальцы. Посвященным это означает, что Шахэ находится в восьми (не двух) ли (ли — это около трети мили). У китайцев есть способ считать на пальцах, который так же необходимо выучить, как и числительные разговорного языка. Они постоянно отвечают на вопрос о цифрах, поднимая одну руку, не говоря ни слова. До пяти все просто, но дальше уже не так легко. Большой и мизинец означают шесть; большой и два первых пальца — семь; большой и указательный — восемь; указательный согнут — девять; средний палец, наложенный на указательный, или вся рука, показанная сначала ладонью, а затем тыльной стороной — десять.

Мы провели нашу первую ночь в Чанпинчжоу, что было небольшим крюком, но мой спутник хотел увидеть гробницы династии Мин, о которых я писал вам прошлой осенью. Мы обнаружили, что все постоялые дворы полны, но маленький мальчик-нищий, который, возможно, в надежде на медные монеты, проявил большой интерес к нашим делам, привел нас в аккуратный маленький постоялый двор за стенами, где мы были тихо и чисто размещены.

24 апреля.

Сегодня утром нам стоило огромных усилий заставить мулов тронуться. Угрозы лишения оплаты были единственным средством воздействия на погонщиков. Даже так мы выехали только к восьми часам. Доктор и я, в сопровождении моего слуги Чан Си, должны были посетить гробницы, в то время как мулы, не способные, как предполагалось, извлечь ни пользы, ни удовольствия от этого зрелища, должны были опередить нас до Нанькоу и ждать нашего прибытия. Долина гробниц была не такой яркой и богатой, как когда я видел ее с осенним урожаем во всей его пышности, но было полно полевых цветов: собачьих фиалок, диких ирисов, вьюнков и других, а деревья хурмы были сплошь в цвету. Аллея чудовищных статуй показалась мне скучной при дневном свете после того, как я видел их призрачный и жуткий вид при лунном свете, но место и постройки всегда будут впечатляющими. В Пекине и его окрестностях полно храмов и дворцов, таких же больших и великолепных, но ни один из них не обладает такими пропорциями; все они выглядят как «имитация» рядом с Тринадцатью гробницами.

Нам пришлось проехать обратно до нескольких сотен ярдов от Чанпинчжоу, прежде чем мы смогли выйти на песчаную и каменистую дорогу, ведущую в Нанькоу. Было невыносимо жарко, но, как говорят русские, «жара костей не ломит», а с чистым, свежим воздухом дышать легко, и не так уж важно, насколько жарко. В Пекине — другое дело. Мы достигли Нанькоу в 2 часа дня. Городок красиво расположен в нижней части знаменитого перевала, которому он дает свое имя. Крутые скалы окружают его с обеих сторон; поток чистой воды — редкое зрелище в этих краях — проходит через него; а коттеджи в долине окружены деревьями и хлебными полями. Холмы дикие и смелые, кое-где на гребнях видны остатки стен, башни и, возможно, храм или святилище. Постоянный звон верблюжьих и мульих колокольчиков свидетельствует об интенсивности движения. Каждый второй дом — постоялый двор, и все они кажутся оживленными и процветающими. В нашем дворе было полно движения и шума; погонщики, возчики, бродяги, домашняя птица и ослы устроили бесконечную перебранку, кукареканье и рев, в то время как импровизатор на кухне напротив зарабатывал себе на ужин и ночлег, рассказывая истории сомнительного содержания для развлечения хозяина и его гостей низшего сословия. Хотя мы прибыли так рано, мы решили, что лучше остановиться на ночь в Нанькоу и продолжить путь утром, так что у нас было время для прогулки по холмам после обеда.

25 апреля.

Мы выехали в шесть часов, оседлав ослов, чтобы поберечь пони для тяжелой работы на перевале. Перевал Нанькоу, безусловно, по-своему очень хорош. Долина, которая представляет собой постепенный подъем, ограничена с обеих сторон крутыми, обрывистыми холмами, такими же бесплодными и дикими, как шотландское ущелье; несколько деревьев усеивают ее через равные промежутки, и узкая нить воды течет по ней. Вокруг полно святилищ, и всегда расположенных на скалах настолько крутых, что теряешься в догадках, как они вообще туда попали. Среди них я заметил форму священного памятника, которая была для меня новой, но постоянно повторялась вдоль этой дороги — пять побеленных земляных конусов, похожих на сахарные головы, с летучими мышами или другими эмблемами, грубо нарисованными на них; я полагаю, что они представляют пять подношений, выставляемых на буддийских алтарях. В качестве примера трудности получения достоверной информации и того, насколько осторожно следует принимать заявления путешественников о Китае, я спросил трех почтенных китайцев у дороги, что означают эти пять конусов. Один сказал, что они нужны, чтобы отпугивать лис и волков, другой — что они отмечают каждые пять ли вдоль дороги, а третий — что это буддийские эмблемы, но он не знает, что они представляют. Сам перевал, учитывая, что это главная дорога между Монголией и Китаем, — настоящее чудо плохих дорог. Как будто природа в каком-то грандиозном потрясении прорвала проход через горы, оставив все обломки в самом славном беспорядке, который человек был слишком ленив, чтобы привести в порядок. Огромные валуны на каждом шагу преграждают путь, который и без того достаточно труден, а нависающие скалы кажутся готовыми обрушить еще больше масс, чтобы заблокировать дорогу. Ослы — лучшие верховые животные для этой работы. Наши везли нас отлично, подгоняемые постоянными ругательствами своих негодяев-погонщиков. «Яйцо черепахи! чего ты остановился!» — самое мягкое из их заклинаний, причем черепаха используется не как обозначение медлительности, а как эвфемизм для рогоносца. На перевале полно деревень; жители ведут небольшую торговлю чаем, яйцами вкрутую и лаобинами (разновидность лепешек), которые они продают путникам. Есть один очень красивый маленький городок, Цзюйюнгуань, с любопытными старыми воротами, богато украшенными причудливыми фигурами и надписями на китайском, маньчжурском, монгольском и тибетском языках, которые считаются реликвией династии Юань или монгольской династии. На вершине перевала, как раз перед небольшим спуском, ведущим к плато на западе, находится старое разрушенное укрепленное сооружение под названием Бадалин, «восемь великих пиков». Это любопытное место, ибо внутри оно буквально представляет собой груду руин и мусора, в то время как стены и укрепления почти целы.

Мы позавтракали в Чадао в конце перевала, примерно в 15 милях, и очень утомительных милях, от Нанькоу. После Чадао дорога лежит вдоль песчаной равнины, вероятно, когда-то бывшего озера, к Хуайлайсяню, красивой модели китайского города с зубчатыми стенами и причудливыми башнями. К востоку от города протекает небольшая река, через которую перекинут мост, когда-то бывший красивым пятиарочным мостом, а ныне, конечно, приходящий в упадок и разрушение. Рядом, на невысоком холме, стоит храм, похожий на итальянский монастырь. Мы остановились на ночь в Хуайлайсяне, проехав около 35 миль от Нанькоу. У нас возникли трудности с поиском постоялого двора. Люди с восточной стороны города посылали нас на запад, а люди с запада призывали нас вернуться на восток. Мулы и слуги были позади нас, и мы были предоставлены полностью самим себе. Наконец, моя лошадь решила вопрос, ворвавшись во двор, который оказался двором лучшего постоялого двора в этом месте, но который, не имея вывески, я пропустил.

26 апреля.

Сегодня у нас был довольно скучный переезд в Синьпаоань; мы проехали несколько небольших городков, все они были укреплены, вероятно, для защиты от монгольских набегов. В одном из них, Туму, мы сделали привал в середине дня. Синьпаоань — очень симпатичный маленький городок. Китайские города обычно так похожи друг на друга, что, увидев один, считай, что видел все. Однако здесь, в центре города, есть весьма любопытное здание: нечто среднее между английской ратушей, средневековой крепостью и китайским храмом; оно придает городу своеобразие. В Китае настолько редко можно встретить пьяного, что стоит упомянуть: один такой ворвался к нам в комнаты и попытался схватить доктора, который с большим изумлением оттолкнул его, после чего пришли люди из гостиницы и выставили его вон, принеся множество извинений за доставленное беспокойство.

27 апреля.

Главная достопримечательность на равнине при выезде из Синьпаоаня — это крутая гора, или, скорее, отвесная и зазубренная скала высотой футов в 800 или 1000, называемая Нэй-Нэй-Шань. Она стоит в западном конце равнины, непосредственно к востоку от реки Янхэ, «овечьей реки», которая извивается у ее подножия. На самой вершине этой скалы находится храм, с которым связана легенда, напоминающая истории о Роландсеке и Нонненверте. Местный князь обещал перекинуть мост через реку за одну ночь, иначе он лишится жизни. Он взялся за дело, но когда утром взошло солнце, работа была не закончена, и в отчаянии, исполняя свою клятву, он бросился в реку и утонул. Его вдова воздвигла этот храм, чтобы проводить свою жизнь в трауре, постоянно глядя на то место, где исчез ее муж. У меня самые сомнительные источники этой легенды, о которой, кстати, Белл приводит другую версию, процитированную Мичи. Китайцы в этих местах никогда о ней не слышали; впрочем, осмелюсь сказать, что она так же правдива, как и большинство других легенд; во всяком случае, там стоят холм и храм, и там живут (одному небу известно как) пять священников, открытые палящему солнцу и всем холодным ветрам, вынужденные носить воду для питья с равнины внизу по почти неприступному склону. Этот дневной переход вдоль реки Янхэ в северо-западном направлении был очень живописным и разнообразным, но часто до крайности каменистым. Однако наши маленькие монгольские лошадки вели себя как козы; они никогда не спотыкаются, кроме как на ровной дороге, где становятся беспечными и ленивыми. В этих холмах полно угля, который добывают самым примитивным способом и отправляют в Пекин на верблюдах. Геолог, исследовавший эту часть Китая, особенно горы на западе, утверждает, что это богатейший угольный бассейн в мире, но китайцы не пользуются этим. Мы встретили множество путешественников всех сословий: богатые ехали в мулах-носилках — способ передвижения, который, как мне кажется, может вызвать морскую болезнь; и бесчисленные караваны, груженные чаем для России.

Мы отдохнули в бедном маленьком городке под названием Сяншуйпу и остановились на ночлег в Сюаньхуафу, большом уездном городе. Здесь, в пригороде, мы нашли гостиницу, которая была дворцом по сравнению с теми, где мы останавливались до сих пор, хотя комната, в которой я спал, не выиграла бы при сравнении с коттеджем английского рабочего. Некоторое количество свежей бумаги на окнах обещало чистоту и приличие внутри, но это обещание не было выполнено из-за разбитого кирпичного пола и затхлых столов и скамеек; впрочем, там было полно потертых, безвкусных фонарей, и если бы иероглифы с добрыми пожеланиями могли вызвать аппетит и обеспечить хороший ночной сон, мы должны были бы есть как людоеды и спать как Семь спящих отроков. Нас здесь рассматривали как диковинку; впрочем, любопытство местных жителей было весьма утомительным. Когда я намыливал лицо перед обедом, пытаясь избавиться от слоя пыли после двух-трех песчаных бурь — проклятия путешественников в Северном Китае, — возница преспокойно вошел в мою спальню, куря трубку, и разразился приступом смеха при виде меня. Раздраженный вторжением, я швырнул в него содержимое своей мыльной губки, что, должно быть, очень его изумило, ибо его лицо стало примерно таким же, как кулаки ирландского лодочника через два года после того, как он пожал руку лорд-лейтенанту; и мой враг бежал с воплями. Вскоре появился другой джентльмен, который обратился ко мне «Почтенный Учитель» — высокий комплимент — и сообщил, что его зовут Ма и что он торговец головными уборами, путешествующий с запада на восток; после чего он удалился, но вскоре снова высунул голову, чтобы спросить мое достопочтенное имя и национальность, и я слышал, как он потом во дворе объяснял кучке возниц, погонщиков мулов и бездельников, что я английский учитель Ми, что я понимаю хорошие манеры, что мое тело сплошь в карманах и что годы мои не малы; эти утверждения слушатели встретили множеством хрюканий и отрыжек, после чего по одному стали подходить, чтобы убедиться в этом самим. Я как раз вытряхивал карманы во время визита Ма. Китайцы не пользуются карманами; у них, правда, есть кошельки или мешочки на поясе, но они очень маленькие. Главное вместилище для всякой всячины — это сапог. Мой первый учитель имел обыкновение вытаскивать из сапога письменные принадлежности и сладости без разбора и всегда вежливо предлагал мне последние, прежде чем попробовать самому. Старый Хэн-Чи, министр иностранных дел, который является мнимым больным и постоянно пичкает себя лекарствами, постоянно достает таблетки или другие любимые средства из своего сапога. Европейские карманы всегда вызывают удивление. Шум во дворе гостиницы сделал сон невозможным до глубокой ночи. Хуже всего был старый возница, закутанный в свою овчинную шубу, сидевший на дышле своей телеги и выстукивавший палкой нечто вроде «часов смерти» по куску полого бамбука, как жуткий старый дятел. Я вышел и попытался подшутить над его выступлением, но он принял мою иронию за высшую похвалу, что так его обрадовало, что он время от времени разражался обрывками песен высоким скрипучим фальцетом, не прекращая своей вечной дьявольской барабанной дроби. Мулы, ослы, лошади и ссорящиеся китайцы составляли подобающий хор.

Суббота, 28 апреля.

Проехали через город Сюаньхуафу, который для Китая находится в сносном состоянии. Хотя он невелик по меркам «фу», он довольно красив. Там много деревьев, в основном огромных ив и тополей, и большое разнообразие причудливых башен, пагод и других зданий. Равнина внизу усердно возделывается и, я полагаю, должна быть плодородной; но посевы здесь сильно отстают от посевов на Пекинской равнине, и первые всходы еще не пробились. Здесь, среди многочисленных проселочных дорог и водотоков, мы сбились с пути, так как, по обыкновению, далеко опередили наших мулов. Увидев группу мальчишек, работавших в нескольких полях от нас, я подъехал, чтобы спросить дорогу; они стояли ко мне спиной, и только когда я перепрыгнул через невысокую глинобитную стену прямо к ним, они заметили меня. Акула, появившаяся в Куку-Уир, пока мальчики из Итона купаются, не могла бы вызвать большей паники. Все как один мальчишки закричали: «Дьявол! Дьявол!» — и бросились наутек, спасая свои жизни. Наконец мне удалось поймать и успокоить одного из них настолько, чтобы выяснить, что мы находимся примерно в полутора часах езды от нужной дороги (не шутка для людей, которые постятся под таким солнцем). Отклонение от обычного маршрута объясняло ужас, вызванный моим появлением; мальчики, вероятно, никогда раньше не видели иностранца.

Поздно вечером мы достигли Чжанцзякоу, который монголы называют Халган, пограничного города между Китаем и Монголией. Это первая большая остановка на пути из Пекина в Москву. Раньше, когда ввоз чая в Россию по морю был запрещен, весь объем поставок чая шел из Тяньцзиня через Чжанцзякоу, и там до сих пор идет оживленная торговля, но, конечно, она значительно сократилась. У русских нет значительного экспортного товарооборота с Китаем. У них есть небольшая торговля сукном собственного производства, такого качества и по такой цене, с которыми другие производители не могут конкурировать, ибо их сукно точно подходит китайцам: оно из чистой шерсти, очень широкое и дешевое; но они не могут отправлять его в больших количествах. В Пекине, Тяньцзине и некоторых крупных городах Северного Китая также можно найти разнообразные товары российского производства, такие как самовары, ножи, ситцы, зеркала и т. д., но, как правило, поскольку Сибирь — страна непроизводящая и слишком малонаселенная, чтобы стать таковой, товары приходится везти издалека, и их транспортировка не окупается. Я полагаю, что русские обнаружили, что их связи с Китаем в целом являются убыточным делом. Они вынуждены платить серебром — бумажные рубли не принимаются — за свой чай, и должны будут продолжать это делать до тех пор, пока не смогут наладить экспортную торговлю; они пытаются получить определенные торговые права в Монголии, но китайцев невозможно убедить в справедливости передачи монополии их собственных купцов могущественному соседу. На крайнем севере они получили определенные гавани, которые открывают им китайские моря и Тихий океан; но гавани замерзают на несколько месяцев, и это преимущество обременило их огромными территориями, которыми им трудно управлять, а еще труднее извлекать из них прибыль из-за нехватки ручного труда. Россия надеется на времена железных дорог и телеграфов через Сибирь, которые, вероятно, уже недалеко, чтобы свести баланс. Истина в том, что англичане и американцы — единственные люди, которые имеют реальный коммерческий интерес в Китае. Русский интерес в настоящее время — это просто вопрос границ. Для французов китайский вопрос — это вопрос миссионеров и ревности к интересам других наций на Дальнем Востоке, причем «интересы» для французских паникеров синонимичны «влиянию». Нельзя сказать, что германские нации пока имеют здесь большие ставки, хотя у них много подданных в Китае, в основном клерков в крупных фирмах или мелких торговцев. У Португалии есть очень хитро составленный договор с китайцами, которые не ратифицируют его, потому что он уступил бы ей суверенитет над Макао, где она ведет процветающую торговлю под видом эмиграции китайских кули. У Испании договор находится в зачаточном состоянии, и есть сопредельные интересы из-за Филиппинских островов; а у Бельгии есть договор, один проживающий здесь подданный и судно, торгующее здесь примерно раз в три года. У датчан есть договор, но мало торговли. Италия два или три года назад планировала миссию сюда, но она провалилась. Даже если русским удастся получить привилегии, к которым они стремятся в Монголии, их китайская торговля будет лишь каплей в море по сравнению с нашими огромными коммерческими интересами.

29 апреля.

Несмотря на протесты и даже слезы нашего главного погонщика мулов, который предрекал верную голодную смерть нам и нашим мулам, мы решили доехать до Лама-Мяо, где проходит большая конная ярмарка в Монголии, и вернуться домой через Губэйкоу, чтобы разнообразить путь. Мы решили остановиться на день в Чжанцзякоу, чтобы дать лошадям отдохнуть и запастись рисом, мукой и другими провизией, а также кормом для скота. Задержка дала нам время осмотреть шумный маленький городок, который торговля избавила от уныния его соседей. Улицы полны оживления. Предсказатели судьбы, импровизаторы и труппа бродячих актеров, которые, разодетые в сценические костюмы и комический грим, заняли небольшой храм, привлекают толпы зевак-монголов и китайцев. Главная улица пригорода напоминает большую ярмарку, заставленную прилавками, похожими на балаганы коробейников, где продается всякий мыслимый хлам. Трубки, кольца, серьги, поддельные драгоценности и нефрит, монгольские ножи, кошельки, столовые приборы, якобы изготовленные фирмой «Роджерс и сын», люциферовы спички из Вены, калейдоскопы, стереоскопы, музыкальные шкатулки и зеркала с оборотами, совершенно непригодными для публикации, — вот основные товары. Через почти пересохшую реку перекинут отличный семиарочный мост, украшенный львами и обезьянами; и, удивительно сказать, он содержится в исправности, так что вы можете судить, насколько процветающим является это место. Иностранцы вызывают мало внимания, так как европейские путешественники часто проезжают мимо; к тому же здесь есть два или три постоянных агента русских фирм, которые руководят погрузкой чайных караванов для Сибири.

Одна вещь, необходимая перед отъездом из Чжанцзякоу, заключалась в том, чтобы поставить печать военных властей в качестве визы на мой паспорт. Как я говорил вам в прошлом году, мелкие провинциальные чиновники ни во что не ставят печать пекинских ямыней (государственных учреждений), но они уважают печать своего непосредственного начальника, чья рука достаточно длинна, чтобы дотянуться до них. В случае возникновения каких-либо трудностей в дороге я не мог рассчитывать на получение какой-либо официальной помощи без этой печати. Поэтому сегодня рано утром я отправил свой паспорт в канцелярию генерала с просьбой вернуть его с визой. В пять часов паспорта все еще не было, поэтому я послал сказать, что приду лично забрать его, и попросил аудиенции у его превосходительства. Когда я прибыл в ямынь, мне сказали, что сам великий человек болен — обычная отговорка, — но меня вежливо принял его подчиненный, сальный маленький мандарин с синим шариком по имени Пао и двое других. Я повторил свою просьбу увидеть его превосходительство А (таково его имя), так как знал, насколько бесполезно иметь дело с подчиненными китайскими чиновниками; но его превосходительство лишь возобновил свои сожаления, что не может видеть мое превосходительство, которое, как он надеялся, чувствует себя довольно хорошо. Поскольку он мог курить опиум и действительно быть не в состоянии принять меня, я счел за лучшее не настаивать на этом, а атаковал Пао по поводу печати, в которой он отказывал мне на том основании, что в паспорте нет записи о том, что я имею на нее право. Я ответил, что паспорт дает мне право ожидать от него всяческой помощи и что в прошлом году ти-ту Губэйкоу предоставил нам свою печать; пригрозил ему громом гнева принца Гуна и сказал ему (да простит меня небо!), как рассердится наша королева, если услышит, что член ее миссии, имеющий паспорт миссии, получил отказ при первой же просьбе о помощи от китайского чиновника. «Не желаю ли я чего-нибудь поесть?» «Я очень обязан, но я не голоден; мне нужна печать». «По крайней мере, немного джема?» «Большое спасибо, никакого джема, только печать». «Но печать — это действительно такой маловажный вопрос». «Тогда почему бы не поставить ее сразу, как это сделал ти-ту?» (Который, кстати, сделал это не без борьбы). «О, но ти-ту жил в Губэйкоу, а это Чжанцзякоу. Как это можно сделать?» «Было бы желание, а способ найдется» — отличная китайская пословица. Мои собеседники ежеминутно петляли, как зайцы, то предлагая чай, то обед, то табак, что угодно, только не печать. Они постоянно совещались между собой на маньчжурском языке, из которого я, конечно, не понимал ни слова. Время от времени кто-то выходил, чтобы доложить, как я полагаю, притворяющемуся больным начальнику о том, что я сказал. Какой упрямый варвар, и какой подозрительный, ибо я позаботился дать им понять, что меня не обмануть этой очень заезженной уловкой с болезнью. Мы больше часа ходили кругами по одному и тому же месту. Я настаивал на своей печати; они упорно уклонялись от ответа. Наконец я сказал Пао, что либо приму печать, либо отдельный пропуск от его превосходительства А его подчиненным, но если они откажутся дать то или другое, я напишу в Пекин и пожалуюсь на их недостаток вежливости. После некоторых трудностей они согласились предоставить мне пропуск и даже отдали распоряжение написать черновик и отправить его в гостиницу для моего одобрения. Затем я покинул их, но с таким явным отвращением, что они, вероятно, испугались, что я могу пожаловаться на их поведение, ибо, как только я добрался до гостиницы, появился посыльный, сказав, что Пао надеется, что я чувствую себя довольно хорошо (что, учитывая, что мы только что расстались, было избытком вежливости), и не совсем внимательно прочитал мой паспорт к своему удовлетворению; не позволю ли я ему взять его обратно на несколько минут. Через десять минут он был у меня в руках с приложенной печатью.

Тем временем наши слезливые погонщики мулов сбежали в Пекин со своими мулами, бросив свои вьючные седла и веревки и лишившись всех своих заработков, за исключением аванса, который я им выдал, предпочтя не сталкиваться с воображаемыми ужасами дороги в Лама-Мяо. Вот так каша! Все надежды на ранний выезд полностью рухнули; и, право, Чжанцзякоу — очень приятное место, но одного дня в нем достаточно.

30 апреля.

Все это утро было потрачено на бесплодные попытки найти мулов или телеги. Возницы и погонщики мулов, зная о нашем нетерпении уехать, требовали баснословных цен и категорически отказывались отправляться до завтрашнего дня; мы же были полны решимости тронуться сегодня. Наконец, в отчаянии, доктор поехал к русским агентам, чтобы узнать, не могут ли они чем-то помочь нам. Нет смысла обращаться к властям, ибо их обычная практика в таких случаях — быть чрезвычайно вежливыми и любезными, немедленно достать худших и самых дешевых животных в округе, договориться о высокой цене и положить разницу себе в карман; а затем, когда путешественник оказывается в сотне миль или около того от какой-либо помощи, лошадь или мул умирает от глубокой старости, а остальные настолько слабы и дряхлы, что он не добирается до места назначения, пока его запас провизии давно не иссяк, а сам он не перенес дни ненужных лишений и дискомфорта. Во время отсутствия доктора Чан-Си, который отправился в качестве полномочного представителя в другом направлении, вернулся с договором для ратификации между ним самим, под титулом «Чан, великий господин», и нанимателем телег, который был готов перевезти наш багаж в Лама-Мяо за сумму, чуть более чем вдвое превышающую надлежащую плату. Переговоры доктора были более успешными, ибо он вернулся с дикого вида разбойником, с которым мы в конце концов пришли к почти удовлетворительным договоренностям, хотя ни обещания, ни уговоры, ни угрозы не могли заставить его тронуться до следующего дня.

1 мая.

Некоторое время назад один миссионер подарил мне экземпляр «Пути паломника», переведенный на китайский язык и украшенный картинками, на которых Христиан и другие персонажи изображены с длинными косами à la Chinoise. Если кто-нибудь выпустит подобное издание «Дон Кихота» для блага мандаринов, я порекомендую нашего возницу в качестве модели для портрета рыцаря. Его выдающийся нос, впалые щеки и высокая, худая, нескладная фигура в точности соответствуют персонажу; это тип, который я никогда раньше не видел в Китае. Любая из его лошадей стала бы отличным Росинантом. Мы поздно тронулись в путь, выехав только в восемь часов, и даже тогда наши люди отстали в городе, чтобы купить кое-какие вещи. У городских ворот, где Великая Китайская стена является пограничным знаком, мы не встретили никаких трудностей, наши паспорта не проверялись, а чиновники только записали наши имена и количество человек в нашей группе. Дневной переход был скучным и однообразным; он пролегал по постоянно поднимающемуся перевалу, извивающемуся между бесплодными холмами, которые ограничивали обзор. Мы встречали вереницы верблюдов, мулов и телег, запряженных волами, груженных чаем для России и Монголии. Чай, который ввозится монголами, самого грубого качества и спрессован в большие кирпичи, которые выглядят как табак «кавендиш», только грубее и с более прочными волокнами, связывающими их вместе. Эти кирпичи в некоторых частях являются ходовой монетой страны: крупные сделки оплачиваются определенным количеством кирпичей чая, в то время как более мелкие платежи производятся путем отрезания кусков от блока, как китайцы отрезают фрагменты серебра. Настой из кирпичного чая грубый и противный; он часто имеет затхлый вкус из-за сырости, запертой в плитках, что препятствует их транспортировке по морю.

Мы позавтракали в Тутине, жалкой маленькой деревушке из глинобитных лачуг, которые на небольшом расстоянии выглядят как просто дыры в холме; место напомнило мне колонию пораженных лихорадкой черкесов, которых я видел во время их исхода два года назад, роющих норы, как кролики, в насыпи недалеко от Чернаводы. Если не считать лихорадки, большой разницы во внешнем виде между ними не было. После Тутина подъем становится настолько крутым, что лошадей держат у дороги, как на Сен-Готарде, чтобы втаскивать тяжелые телеги на уступ, на котором стоит храм в честь Гуань-ди, бога войны, куда благочестивые возницы приходят, чтобы оставить подношение после успешного преодоления подъема. Пата, где мы провели ночь под вывеской «Десять тысяч совершенств», была едва ли богаче Тутина. Наши кровати были устроены на кухне среди ящиков с мукой, кувшинов с маслом, горшков с вонючим сыром и всякой всячины. Это была лучшая комната в гостинице, которая представляла собой низкую хижину, построенную из глины и рубленой соломы, покрытую крышей, но с голым земляным полом. Это не комфорт, но à la guerre comme à la guerre.

2 мая.

Еще пара часов в гору, и мы оказались на Монгольском плато. Ветвь Великой стены тянется вдоль гор; но здесь это просто груда камней, сваленных вместе, — удивительная работа терпения, правда, но лишенная величия кирпичной стены в Губэйкоу; через равные промежутки стоят грубые башни, упавшие или находящиеся в полном упадке.

Само плато — это огромное море холмов, ограниченное только горизонтом. Трудно представить что-то более пустынное; здесь нет ни дерева, ни кустарника, ничего выше нескольких карликовых лютиков и колокольчиков; нет даже камня, на который можно было бы присесть; на многие мили нет ни следа человеческого жилья или рукотворных сооружений; на многие мили едешь, не встречая ни души, кроме случайного монгола, тяжело передвигающегося на своем верблюде, или телеги с волами, везущей чай; из зверей мы видели стадо антилоп хуанъян, которые умчались почти до того, как их успели разглядеть; собаки спугнули лису; ворон кормился на дохлой собаке, а одинокий стервятник следовал за нами часами, как будто ожидал, что кто-то из нас попадет в беду, но сегодня он остался разочарован. Мы остановились в Шипалитае, совершив до смешного короткий дневной переход, но невозможно было расшевелить нашего Дон Кихота на что-то похожее на активность.

3 мая.

Мы встали задолго до рассвета, намереваясь наверстать упущенное время. Раннее утро в степях — это нечто прекрасное. Стаи жаворонков, пересмешников и других птиц поют так, будто их горлышки вот-вот лопнут, воздух необычайно свеж и чист, а на земле поблескивает роса. В такое утро и на такой земле наши маленькие лошадки, несмотря на предстоящий путь — о котором они, кажется, всегда имеют какое-то инстинктивное знание, ибо когда надевают кобуры и уздечки, даже самые худшие из них успокаиваются и ведут себя хорошо, — не могут удержаться от галопа. Они поднимают головы и, поворачиваясь к ветру, вдыхают его длинными глотками с таким удовольствием, что приятно смотреть, и несутся как сумасшедшие по степи, на которой они родились и выросли. Собаки заражаются этим настроением и приходят в самое неистовое возбуждение, уносясь далеко из виду; Дружок, чье спортивное воспитание было печально запущено, подает дурной пример в дикой погоне за жаворонком, за которым не замедлил последовать мой щенок Принц. Дорог через плато нет; и мы вскоре умчались прочь от всех признаков (в лучшем случае) сбивающих с толку следов редких телег и лошадей. Вот так каша! Потеряться в степи, как моряки в море на шлюпке без компаса! Никаких ориентиров; бескрайняя равнина с круглым горизонтом! После некоторого времени, проведенного в бесплодных совещаниях, к нашей радости, на горизонте начало подниматься пятнышко; оно становилось все больше и больше, пока наконец не превратилось в фигуру очень веселого, толстого, облаченного в желтое священника — нечто вроде монгольского брата Тука, едущего на верблюде, — который, к счастью, мог немного говорить по-китайски. Добродушный малый, сотрясаясь от смеха над нашей неудачей, развернул свой «руль» и проехал милю или две в сторону от своего пути, чтобы направить нас на наш, так что в итоге мы оказались в Паншанту на пару часов раньше наших людей. Поскольку мы выехали в три часа утра, подкрепившись лишь чашкой чая и парой яиц, и провели восемь часов в седле, было довольно тяжело ждать еды до часу дня. Еще тяжелее было, когда вечер сгустился и собирающиеся тучи предупредили нас, что не будет лунного света, чтобы вести нас, обнаружить, что мы находимся в 25 милях от пункта назначения, посреди пустыни, а лошади в телеге едва ли тянут 3 мили в час. К счастью, мы наткнулись на группу монгольских юрт (хижин или палаток), и их неотесанные владельцы были готовы и способны принять нас. Действительно, как я узнал позже, хижины на этом пути почти доступны в качестве гостиниц для путешественников. Мы, как обычно, опередили нашу группу и не могли сказать ни слова по-монгольски; однако из юрт появилась дикая, изможденная фигура, которую по серьгам и длинным волосам, и ни по каким другим признакам, я узнал как женщину; самым добрым, но грубейшим образом она схватила лошадей и повела их к столбу, к которому привязала их, а затем, открыв одну из юрт, поманила нас войти и согреться, ибо было очень зябко. В этой хижине толпилось несколько мужчин, женщин и голых детей, теленок и несколько ягнят, все жались друг к другу вокруг огня: какой офорт сделал бы из этого Рембрандт! Воздух был удушливым; между дымом и сильными запахами дышать было почти невозможно; однако добрая леди освободила другую хижину, которая к тому времени, как подоспели наши слуги, была готова для нас.

Монгольская юрта имеет простейшую конструкцию. Круглый приподнятый пол диаметром от двенадцати до пятнадцати футов сделан из глины и рубленой соломы; вокруг него построена стена из решетчатого каркаса из планок высотой около четырех футов, от которой к вершине расходятся несколько палок; толстое покрытие из кусков войлока, привязанных прочной веревкой, завершает хижину; даже решетчатый каркас скреплен кожаными ремнями, пропущенными через отверстия, сделанные в месте пересечения планок. Все это легко разбирается и упаковывается на спину верблюда. Меблировка интерьера не роскошнее экстерьера: в центре находится железный очаг, в котором горит огонь из конского или коровьего навоза, являющегося единственным топливом, которое можно достать, и собираемого с большим трудом на плато; дым, по крайней мере та его часть, что выходит, находит путь через отверстие в середине крыши; четыре железных прута поддерживают над огнем единственный котел, в котором готовится вся еда для семьи; вокруг палатки стоят несколько сундуков и шкафов грубейшего китайского производства, а также самые простые латунные горшки и кастрюли из Пекина; несколько овечьих и телячьих шкур и куски войлока заменяют кровать, диван и стул; все это почернело от густого дыма, как старая курительная трубка. Войлочный клапан служит дверью; отверстие в крыше — это дымоход и окно в одном лице, и если идет дождь, его приходится закрывать. Пожалуй, самое причудливое в этом месте и самый сильный признак бедности края — это огород внутри юрты. Корзина или кастрюля и разбитая чайная чашка, в которые была насыпана горсть земли, были грядками, в которых прорастали полдюжины тщательно ухоженных головок чеснока! Конюшен не было; монголы ими не пользуются. Когда им нужна лошадь, они идут и ловят одну из стада. Наши лошади были привязаны к кольям снаружи. Скот держится рядом с лагерем по своей воле; овец загоняют под навес, так что у них есть укрытие; но молодняк — телята, ягнята и козлята — заносятся в юрты и спят вместе с другими детьми. Таким было наше пристанище на ночь, и, уставшие как мы были, оно вполне нам подошло. Наш обед был более сложным делом; наш повар делал все возможное для нас, но он был в крайне затруднительном положении из-за отсутствия кастрюль и других необходимых вещей. Как я сказал выше, котел или казан над навозным огнем — это вся монгольская batterie de cuisine. В него бросают количество проса или другого зерна и несколько кусков жирной баранины или говядины, которые тушатся в воде. Когда твердая часть этого вынута, жирная вода, которая остается, служит для приготовления настоя из кирпичного чая. Даже самый низший китаец не может переварить это противное месиво и говорит о нем с величайшим отвращением. В некоторых частях Монголии настой из кирпичного чая готовится с кипяченым молоком и солью и всегда держится наготове в юрте. Говорят, что это очень вкусно. Я с нетерпением ждал возможности выпить свежего молока, но все монголы говорят, что их коровы подохли. Телята нескольких дней от роду, и в очень хорошем состоянии, говорят об обратном.

Когда мы устроились в юрте, глава лагеря, представленный «Мэг Меррилис», которая приняла нас и обслужила, и которую я считаю его женой, пришел навестить нас. Он немного говорил по-китайски, что необходимо ему, когда он ездит в Чжанцзякоу продавать свой скот. Он сказал нам, что он военный офицер, но без солдат в подчинении. О мире за пределами Чжанцзякоу с одной стороны и Лама-Мяо с другой он ничего не знал. Его стада и его палатки были всей его жизнью. Женщины, молодые и старые, не возражали против того, чтобы показаться; они пришли посмотреть на нас и привели своих детей, которых мы осчастливили пирожными и белым сахаром. Круглолицые, плосколицые, здоровые, грязные и уродливые — вот женщины; что касается мужчин, солнце, ветер и погода обожгли и закалили их до такой степени, по сравнению с которой самый обветренный старый морской волк в Портсмуте или Плимуте — атласнокожий. Мужчины и женщины одинаково одеты в длинные овчинные халаты шерстью внутрь и круглые меховые шапки. Их бесформенные платья и круглые головные уборы напоминают семейство из Ноевых ковчегов. Люди кажутся очень веселыми и простыми, какими они и являются, и очень честными, хотя молва говорит, что это не так. Говорят, что мелкие предметы, которые могут им приглянуться, таинственным образом исчезают. Монгольские собаки, несколько из которых охраняют каждый лагерь, к великому огорчению Дружка и Принца, которые, рыская в поисках воды, постоянно подвергаются их нападениям, — прекрасные звери: огромные, лохматые ребята, в основном черно-подпалые, со славными хвостами, закрученными на спинах; они, должно быть, опасные противники. Несмотря на нищету, в которой живут наши хозяева, они по-своему богатые и зажиточные люди; грязь и убожество должны быть для них делом выбора, а не необходимости, ибо их процветающие стада находят готовый рынок сбыта в Чжанцзякоу для снабжения Пекина. Вещи, которые являются самой обычной необходимостью для беднейшего китайца, эти сравнительно процветающие люди обходятся без них. У них нет даже чайника или чайной чашки; и когда мы предложили умыться, ржавый старый железный таз был вытащен из какого-то угла, где он, должно быть, лежал неиспользованным и забытым месяцами.

Ночью дул штормовой ветер и пошел дождь, так что мы смогли проверить комфортность палатки. Мы не страдали ни от холода, ни от дождя; на самом деле, ничто не могло быть лучше приспособлено, чем эти хижины для экстремальной погоды степи. Если погода хорошая, можно спать под открытым небом. Если холодно, войлок — достаточная защита. Снаружи было ужасно зябко, но внутри, хотя мы не могли развести огонь из-за дыма, нам было тепло, как в печке.

4 мая.

Проливное дождливое утро. Мы попрощались с нашими друзьями-монголами и поехали в Чанмацзыцинь, китайскую колонию, милях в двадцати отсюда, так как погода была слишком плохой, чтобы двигаться дальше. Мы подружились со всей деревней через ее детей. Случайно проезжал коробейник, и, потратив несколько пенсов на маленькие зеркальца и подобные игрушки, мы сделали маленьких мальчиков и девочек очень счастливыми. Для них коробейничий короб с хламом содержал все чудеса дворца Аладдина, ибо разве не пришел он весь путь из Пекина? Наша дверь в гостинице была запружена веселыми маленькими сорванцами до конца дня, и мы развлекали себя и их, показывая им наши часы, карандаши и т. д. Равнины или долины здесь более узкие и окружены холмами. Я поднялся на одну высоту, с которой открывался прекрасный вид на степь.

5 мая.

Красота утра компенсировала вчерашний день. Мы встали к 3 часам утра. Испарения прошлой ночи осели росой на землю, солнце ярко вставало среди перистых облаков, которые продолжали весь день бросать на холмы свет и тени, такие, какие видишь в Европе — никогда в Пекине, где небо должно быть либо черным от шторма, либо глубоко-синим без единого пятнышка на нем. Мы остановились позавтракать в монгольском лагере, на ближней стороне огромной равнины. Я никогда в жизни не видел так много лошадей одновременно — плато было буквально живо ими; они были очень лохматыми в своей зимней шерсти и не выглядели выигрышно на скудном подножном корме, с которым им приходилось мириться в течение зимы; но некоторые из них были хорошо сложены для силы и выносливости, с глубокой грудью, сильными задами и большими корпусами. Нас приняли в юрте вдовы по имени Апаквай, самой неприглядной дамы; однако ее палатка была лучшей в этом месте и самой чистой, что не является высокой похвалой. Она была богата мебелью, шкурами и войлочными ковриками, и была даже некоторая попытка украшения ее жилища: несколько китайских гравюр самого грубого вида и совершенно игнорирующих перспективу были наклеены на решетчатые стены; они были раскрашены в кричащем стиле, столь приятном монголам, которые в этом отношении гораздо более восточные, чем трезвые китайцы. Монгольский франт, скачущий по равнине, великолепный в желтом и киновари, и с его веселым луноликим лицом, сияющим из-под желтой шапки, с красной пуговицей и отороченной соболями, — это зрелище, которое стоит увидеть. Дамы — большие покупательницы у пекинских ювелиров коралловых, жемчужных и нефритовых украшений. Женщина, будь она хоть трижды бедна, обязательно будет иметь какую-то безделушку в виде серег или головного убора из Пекина. Если она не может позволить себе настоящие драгоценности, она покупает поддельные.

Вдова Апаквай не говорила по-китайски, но поскольку все в лагере приходили бездельничать часок-другой, у нас не было недостатка в переводчиках. Главное лицо бегло говорило по-китайски. Апаквай потеряла мужа в войне 1860 года, где монголов всегда посылали на передовую под пули, и, право, с такой женой ему повезло уйти из этого мира. У нее было самое злодейское выражение лица, превосходимое в уродстве только ее фамильяром — маленькой собачкой сверхъестественной отвратительности, с горбом на спине и отталкивающим человеческим лицом. Я пытался задобрить его «по-по», китайскими пирожными, которые он принял с жадностью и даже соизволил сесть и просить, как христианская собака, но как только мой запас иссяк, он огрызнулся на меня так же злобно, как и прежде. У старухи были другие фамильяры, еще более отвратительные, о присутствии которых она свидетельствовала частым расстегиванием халатов и чесанием. Вдова очень жаждала сигар и белого сахара, которых мы не могли ей уделить, и когда она сидела, куря трубку и ворча из-за денег, которые наши слуги заплатили ей за пользование ее юртой, она была воплощением жадности и алчности. Я добавил к ее заработку, но даже это не удовлетворило ее. В общем, если бы у меня был фунт сигар, головка сахара и кошелек, полный денег, я бы не хотел спать один в ее юрте. Я бы всю ночь видел во сне Иаиль и Сисару.

Примерно в двух или трех милях, по догадке, к северо-западу от лагеря стоит большой храм, Ма-Шэнь-Мяо, храм духа лошади, наиболее уместно расположенный и посвященный; в свой полевой бинокль я мог видеть большие деревья, еще безлистные, в его ограде — единственные деревья, которые мы видели после Чжанцзякоу. Их размер показывает, что храм старый, ибо, конечно, они должны были быть посажены там монахами. Между лагерем и Шантухо, где мы спали, равнина была безграничной в длину и ограничена по бокам живописными высотами, окрашенными во все оттенки света и тени. Расстояние дало нам самый идеально обманчивый мираж, который я когда-либо видел. Это было в точности как огромное озеро, холмистые отроги которого уходили в него, как мысы, образуя заливы и бухты. Возле Шантухо мы проезжали мимо четырех кольев, вбитых в землю, к каждому из которых была прикреплена клетка, содержащая голову человека в ужасном состоянии разложения. Коса одного из них выскользнула между прутьями клетки и печально болталась на ветру. Это были головы четырех китайских разбойников, когда-то бывших грозой дороги; теперь, бедняги, они могут только пугать лошадей, которые вполне могут шарахаться от такого уродливого зрелища. Мы видели большие стада антилоп хуанъян, но они исчезают, как белые облака в пространстве, и нет шансов сделать по ним выстрел.

6 мая.

В качестве разнообразия и чтобы поберечь своего старого пони Кванду, чья была очередь работать, я прошел пешком первый этап, миль шестнадцать или больше, до Талянди. В двух милях к западу от дороги мы проехали Ван-та-жэнь-Мяо, храм его превосходительства Вана, место погребения монгольского вождя с таким именем, где, как сказал мне возница, проживают офицеры, ответственные за императорское заведение по разведению лошадей. Некоторое волнение было добавлено во вторую половину дня тем, что нас предупредили о банде «чи-ма-цзы», конных разбойниках, которые наводняют окрестности. Монголы большого лагеря возле Талянди ведут против них войну; вчера они поймали четверых, позавчера восьмерых, все из которых будут отправлены в Чжанцзякоу для суда. Головы, которые мы видели вчера, принадлежали четверым из их отряда. Местность идеально приспособлена для их операций. Дорога огибает ряд невысоких холмов, среди которых они прячутся, набрасываясь на путешественников, которые слишком слабы числом, чтобы оказать сопротивление. Люди в округе действительно охвачены паникой, и ни одна телега не рискует выезжать на дорогу. Дополнительная причина страха заключается в том, что эти разбойники — люди из Шаньдуна, которые имеют репутацию очень страшных. Черт возьми, ни одного хвоста разбойника мы не видели, но встретили монгола, вооруженного до зубов и несущего свой длинный шест и веревку для ловли лошадей — мощнейшее орудие против конного разбойника, — который спросил меня, на том, что миссис Малапроп из Пекина называла «ломаным китайским», не видел ли я разбойников, сказав, что он один из отряда, вышедшего на тропу войны против них. Я мог только пожелать ему «удачи в его рыбалке». Мы спали в Хапацяо, где, как и в Талянди, люди были особенно вежливы.

7 мая.

Сегодня мы «получили горечь непревзойденную», как говорят китайцы, когда попадают в беду, — тридцать пять миль верхом шагом, ибо мы не могли оставить багаж в шторм с ветром, дождем, громом и молнией, который регулярно преследовал нас. Песчаная почва была такой тяжелой, что колеса телег едва могли вращаться; лошади были совершенно измотаны. Примерно в двух милях от Лама-Мяо, где шторм достиг своей величайшей ярости, мы вышли на небольшое плато, окруженное невысокими холмами. Здесь мы стали свидетелями явления, нового для меня, и которое я, конечно, никогда не пожелаю увидеть снова. Гром, который, казалось, кружил вокруг холмов, яростно ревел и трещал оглушительными раскатами, в то время как молния бегала по земле, перекрещиваясь во всех направлениях, пока маленькая равнина не покрылась идеальной сетью синего жидкого пламени, из петель которой побег казался невозможным. Эффект на лошадей был действительно электрическим. Моя стояла неподвижно и дрожала от страха, покрывшись белой пеной пота, в то время как лошадь доктора с криком безумно рванулась в пространство, к счастью, взяв направление на город. Это была странная сцена, достойная шабаша ведьм. Гроза в Монголии — это действительно испытание для нервов. Чтобы довершить наши страдания, когда мы прибыли в Лама-Мяо промокшие, холодные и голодные, гостиница за гостиницей отказывались принять нас, и мы около часа ездили по мокрым улицам, люди выли на нас, а целая стая дворняг лаяла и щелкала зубами на наших собак. Наконец мы нашли приют в большой, но жалкой гостинице; последними жильцами комнат, которые мы заняли, были лошади, и моя спальня также использовалась как сарай для телег. Нас сильно осаждали; иностранец здесь — rara avis, и мы произвели немалый фурор, каждый грязный оборванец в округе набивался во двор. Что вызывает величайшее изумление, так это то, что мы путешествуем без всякого дела. Оставить все свои удобства и проехать четыреста миль ради удовольствия выше их понимания, и китайцы убеждены, что у варвара «пчела в голове».

8 мая.

Лама-Мяо — это крупное китайское поселение посреди песчаной пустыни, на высоте четырех или пяти тысяч футов над уровнем моря. Монголы называют его Талонору, что русские смягчили до Долонора. Китайское название, означающее «храм ламы», происходит от двух огромных монастырей лам — «старого храма» и «нового храма», которые стоят на берегу небольшой речки за пределами города. Впрочем, это скорее деревни, чем храмы, и в них, как сказали мне хозяин постоялого двора и другие местные жители, проживает несколько тысяч лам. Мы не смогли попасть внутрь, так как река, разлившаяся от дождей, была непроходима; но мы не сильно об этом жалели, ибо все храмы очень похожи друг на друга, и мы оба уже сыты по горло большими Буддами и грязными бритыми монахами с идиотскими лицами (ламы — это, безусловно, самый низший тип людей в Китае), от которых невозможно добиться даже какой-либо информации об их братстве, ибо если задать им вопрос, касающийся их ордена, десять к одному, что они ответят встречным вопросом о вашей одежде. Мы ограничились осмотром Мяо издалека. По размеру, но не более того, они напомнили мне Троице-Сергиеву лавру под Москвой, которая тоже является довольно маленьким городом.

Монголы стекаются в Лама-Мяо, чтобы продать своих лошадей, скот, шерсть и сырые шкуры китайцам, которые взамен снабжают их зерном всех видов и такими простыми предметами первой необходимости, которые требуются монголам для их лагерей, по ценам в три-четыре раза выше пекинских. Мера зерна, которая в Пекине стоит 100 кэшей, здесь стоит в 3,5 раза дороже. Эта торговля, а другой, по словам хозяина постоялого двора, здесь нет, оказалась достаточно привлекательной, чтобы превратить Лама-Мяо в густонаселенный город длиной 6 ли (2 мили) и шириной 4 ли (1 1/3 мили). Мы провели тоскливый день, дрожа в своих меховых пальто. Мы не видели хороших лошадей на продажу, но одного прекрасного маленького серого пони, находившегося в частной собственности, привели к кузнецу напротив и пустили ему кровь прямо на улице. С тех пор я слышал, что здесь ведется большая торговля бронзовыми идолами.

9 мая.

Сегодня, проезжая через город, у нас было больше шансов осмотреть его и конную ярмарку. Вчера дождь сделал торговлю вялой, но сегодня на продажу выставили сотни маленьких лошадок; их владельцы водили их связками или бешено скакали на них, демонстрируя их аллюр, к великой опасности для толпы, и особенно для маленьких мальчиков, которые разлетались из-под ног одной лошади к другой, но всегда чудом спасались. Качество лошадей было плохим, так как лучших привозят только летом или осенью. Наши лошади благодаря превосходному уходу и кормлению вызывали всеобщее восхищение, но наша сдобная упряжь удостоилась оваций. «Ай-я!» — сказал старый китайский торговец лошадьми, проводя грязным большим пальцем по моему седлу, — «человек может состариться в этих краях за границей и никогда не увидеть такого седла! Непревзойденно!» Помимо коннозаводчиков, здесь проживает множество ремесленников, таких как веревочники, корзинщики, сапожники и тому подобные. За исключением нескольких крупных добротных торговых заведений, которые даже претендуют на декоративную архитектуру, дома здесь маленькие и бедные. В целом, Лама-Мяо не стоит того, чтобы посещать его ради него самого; мы просто выбрали его как удобную точку, чтобы доехать и повернуть назад. Если бы не тот факт, что мы ехали обратно в Пекин, я бы не пожалел об отъезде.

Мы остановились на завтрак в небольшом придорожном постоялом дворе. Люди здесь составляли такой контраст с горожанами, которые всегда дерзки и создают препятствия. Деревенские жители — простые существа, очень вежливые и услужливые. На скамейке у входа сидел совсем маленький мальчик, до крайности грязный, но необычайно хорошенький, кормивший своего трехлетнего брата чем-то вроде макарон, которые он запихивал ему в рот палочками; отец, добродушный крестьянин, сидел рядом, отдыхая и покуривая трубку. Я дал малышу шесть пенсов, которые он так мило передал младшему ребенку. Пока я сидел и болтал с этими людьми, подъехал хорошо одетый китаец, за которым следовал его слуга, тоже верхом. Он остановился, попросил чашку чая, выпил ее и уехал, не заплатив. Я увидел, что мои друзья относятся к нему как мышь к кошке, и спросил, кто он такой. Оказалось, что это таможенник. «Ужасный человек», — сказал один из них; «если путешественники не дают ему взятку, он останавливает их и забирает багаж, клянясь, что они занимаются контрабандой». Уважение, которое китайцы питают к своим правителям, поистине трогательно. Наш возница сегодня взял с меня обещание дать ему пропуск от миссии, когда мы прибудем в Пекин, без которого, а возможно, и вопреки которому, он, будучи крестьянином, по возвращении домой будет оштрафован у ворот.

Примерно в двадцати милях от Лама-Мяо, в месте под названием Шуй-Сянь-Цзы, песчаная равнина заканчивается, и характер местности полностью меняется.

Дорога вьется вниз по крутому оврагу между холмами и скалами самой разнообразной формы; по тому же пути течет крошечный поток. Деревьев немного, они еще стоят без листьев, и кое-где нижние склоны холмов возделаны. Коттеджей много, и количество путешественников показывает, что мы находимся на большой дороге в Пекин. Мы провели ночь в Коу-Мэнь-Цзы. Люди были максимально вежливы, но очень любопытны, осматривая все наши вещи с детским любопытством. Больше всего они были в восторге от моего бинокля, в который они умоляли позволить им посмотреть. Они берегли его как зеницу ока, и если кто-то был слишком нетерпелив, остальные кричали: «Не хватай, не хватай». Его вернул мне старейшина группы, который с величайшей серьезностью сказал: «Почтенный учитель, вы открыли нам глаза», а затем принялся читать нам лекцию для пользы новоприбывших. «Что вы привезли на продажу?» — спросил один, прерывая лекцию. «Продавать вещи!» — возмущенно закричал мой экскурсовод; «что ты такое? Он не продает вещи; он чиновник, как наш чжи-сянь!» — эта должность является повышением для мандарина с медной пуговицей, по рангу примерно равного церковному старосте. Народный энтузиазм достиг апогея, когда я вытащил старый номер Saturday Review и начал читать. Теперь я могу понять чувства великана в караване, который путешествует с места на место и которого показывают везде, где он появляется.

10 мая.

Ниже Коу-Мэнь-Цзы течет горный ручей, через который перекинут грубый мост, опирающийся на фашины, заполненные мусором и рыхлыми камнями. Деревня с левого берега реки выглядит очень живописно, а на склоне холма есть храм, который по-своему является маленькой жемчужиной. Поднявшись немного вверх по реке, мы нырнули в другое горное ущелье, более красивое и дикое, чем вчерашнее. Скалы здесь более смелые и впечатляющие, а склоны холмов покрыты карликовыми дикими фруктовыми деревьями с розовыми цветами, такими же яркими, как дикий рододендрон в Альпах. На низкорослых деревьях и кустарниках также есть несколько нежных побегов, которые вместе со мхами и лишайниками, покрывающими различные пласты скал, добавляют красок пейзажу. Поскольку дорога представляет собой постоянный зигзаг, постоянно натыкаешься на новые сюрпризы и новые формы. Сегодняшняя поездка была бы идеальной, если бы не буря с ветром и песком, которая испортила наше удовольствие. Мы отдыхали в Хун-Тун-Тянь, а ночевали в Лао-Во-Пу, тихом местечке, где постоялый двор, стоящий на повороте дороги, полностью окружен холмами, словно он находится в «чертовой чаше». Сидя в красивом дворе постоялого двора, мы согласились, что, несмотря на плохую погоду и холод (мы находили лед в нескольких местах), мы редко получали больше удовольствия от дня. Одним из преимуществ по сравнению с предыдущими днями было то, что, слоняясь по пути и останавливаясь, чтобы «посидеть и отдохнуть» в разных коттеджах, где нам всегда были рады, мы умудрялись прибывать на постоялый двор после наших слуг, а не до них. Это такая морока — следить за уборкой комнат и размещением лошадей посреди глазеющей толпы зевак.

11 мая.

При спуске с перевала долина расширяется; горный ручей превращается в настоящую реку, которую нам приходится пересекать снова и снова; она очень быстрая, и на бродах вода доходит лошадям до подпруг. Земля здесь тщательно возделана и, будучи хорошо орошаемой, должна быть плодородной. Я видел веселую пожилую пару, вместе обрабатывающую свое маленькое поле: старик с трудом прокладывал борозды мотыгой, а его жена, ковыляя на своих маленьких ножках, сеяла зерно из деревянного сосуда с носиком, как у лейки, по которому она постукивала палкой, чтобы зерно высыпалось постепенно. Надеюсь, у них будет хороший урожай. Нашими двумя местами отдыха были Ква-Ти-Эр и Кво-Цзя-Тунь, большая деревня с особенно неприятными жителями, у которых есть привычка есть много чеснока, а затем дышать в лицо путешественникам. Песчаная буря сегодня днем была одной из худших, что я видел. Она ослепила нас и набросила желтый туман, похожий на гороховый суп, на пейзаж, который настолько красив, насколько его могут сделать горы и река.

12 мая.

Вчера вечером нас предупредили, чтобы мы были начеку и остерегались разбойников, но ничего не произошло. Сегодня утром мы свернули на другой перевал, держа курс на юго-запад. Здесь мы увидели перемену в ландшафте, так как холмы были покрыты деревьями и кустарником, становясь зеленее по мере нашего продвижения на юг. Люди снова подняли крик о разбойниках, но, похоже, они не горят желанием нападать на европейцев; беда в том, что мы обязаны выполнять функции эскорта и не отходить от телеги, которая была бы небезопасна без нас и наших револьверов. Китайцы смертельно их боятся, поэтому судебный пристав из ямыня чжи-сяня в Фэн-Мин-Сяне умолял нас позволить ему ехать с нами для компании и защиты. Он пешком прошел весь путь до Коу-Мэнь-Цзы, чтобы потребовать долг в шесть таэлей (2 фунта стерлингов). Он сказал мне, что ему от пятидесяти до шестидесяти лет и что он является заядлым курильщиком опиума уже более двадцати лет, куря регулярно дважды в день, после каждого приема пищи. Он был здоров и бодр, проходя по тридцать миль в день с тяжелым рюкзаком за спиной, ибо, заботясь о главной выгоде, он собирался совместить свои служебные дела с небольшой торговлей вразнос за свой счет — еще одно доказательство того, что опиум, если его не принимать в больших количествах, в конце концов не так уж и изнуряет. Что касается его воздействия на ум, то некоторые из самых умных китайцев являются заядлыми курильщиками. Должен сказать, что я никогда не видел ничего, что хотя бы отдаленно напоминало ужасы курения опиума, описанные в книгах. Этот человек сказал мне, что опиум по-прежнему дарит ему восхитительные сны, но с сожалением добавил: «Все это глупости, они никогда не сбываются». Первые пятнадцать миль нашего пути пролегали по очень пересеченной местности — ужасная работа для лошадей, — но такой живописной, что если бы появились какие-нибудь разбойники, я бы ожидал, что они выйдут украшенными лентами и в высоких шляпах, как мистер Тапмен. Обычная толпа китайских оборванцев была бы здесь совершенно неуместна. Один спуск, который нам пришлось преодолеть, был настолько крутым, что я ожидал, что наша тяжелая багажная телега полетит вниз кубарем; однако возница проявил изобретательность и импровизировал тормоз из огромного бревна, которое он привязал позади телеги, закрепив его на оси с помощью жгута; это был эффективный, но не очень долговечный тормоз; по мере того как колеса прорезали дерево, он затягивал жгут и таким образом благополучно доставил телегу вниз. С вершины перевала нам открылась великолепная панорама гор, гряда за грядой, поднимающихся на севере и юге, огромными фантастическими массами, с темным передним планом и тающими синими далями. Под нами на юге лежала маленькая долина, окруженная холмами, зеленая от молодой пшеницы и деревьев, почти полностью покрытых листвой, маленький Эдем в пустыне. В дальнем конце этой долины находится симпатичная деревушка под названием Ню-Чуань-Цзы, где мы завтракали в чистом, опрятном постоялом дворе. Мы проехали уже более ста миль через узкие горные перевалы, но вскоре после того, как мы покинули Ню-Чуань-Цзы, наша дорога вышла в долину, настолько широкую, что она была почти равниной. Солнце садилось и освещало горы, отделявшие нас от Китая, когда мы въезжали в Фэн-Мин-Сянь, приятный на вид город, но очень негостеприимный к нам; лучшие постоялые дворы отвергли нас, и нас так осаждали и преследовали после того, как мы нашли место для отдыха, что я был вынужден обратиться к властям, чтобы очистить двор постоялого двора. Власти явились в лице крупного и очень грязного джентльмена с нечесаной косой, который с помощью угроз и ругани обеспечил нам мир и покой.

13 мая.

Конечно, поскольку наш постоялый двор был особенно грязным и плохим, хозяин был пропорционально вымогателем. Он явно был дурным человеком и несколько опустившимся в жизни, и принял нас, несмотря на предрассудки, которые он разделял с остальными своими согражданами, чтобы получить с нас прибыль. Мы были рады избавиться от него, постоялого двора и города. Наш полуденный привал был в совсем другом месте, маленькой деревушке под названием Шоу-Ху-Ин, которая получила свое название от предания, что знаменитый император Канси однажды охотился здесь и убил тигра на том самом месте, где сейчас стоит деревня. Там был только один постоялый двор, довольно скромный, но очень чистый, а несколько горшков с цветами в главной комнате придавали ему вид нарядности. Гостевая комната также служила деревенской школой, все принадлежности которой были разбросаны вокруг. Там был судейский стул и табуреты учеников, покрытые кусочками войлока или овчины — больше роскоши, чем у нас в Итоне, — зачитанные до дыр экземпляры «Сань-цзы-цзин» — «Классики трех иероглифов», букваря китайского мальчика, несколько дешевых письменных принадлежностей и тетрадь, в которой какой-то маленький сорванец делал старательные попытки скопировать цифры и другие простые иероглифы. В качестве украшения висела картина с четырьмя маленькими мальчиками, олицетворяющими времена года, танцующими вокруг корзины с невозможными цветами с самыми гротескными изгибами, с надписью: «Четыре времени года, когда процветают, порождают богатство». В деле просвещения было приятно осознавать, что мы не прерываем занятий, ибо учитель дал себе и мальчикам выходной и отправился на ярмарку в соседнюю деревню По-Ли-Нао, чтобы сходить в театр. Очень забавно слышать, как класс маленьких ребят хором монотонно распевает классику, из которой они не понимают ни слова, причем тона языка создают своего рода каденцию. Система обучения мальчика множеству иероглифов без их смысла, где каждый иероглиф просто представляет для него бессмысленный звук, могла существовать только в Китае. Мы проехали По-Ли-Нао, еще на пятнадцать ли дальше, и к великому изумлению зевак не остановились, чтобы послушать пьесу в исполнении труппы бедных бродячих актеров. «Что! Были в По-Ли-Нао и не пошли смотреть театр! Ай-я! Это странно!» — сказал проходимец, у которого я спросил дорогу. Во всяком случае, мы увидели то, что было лучше, — сам По-Ли-Нао, одно из самых живописно расположенных местечек, которые я видел в Китае. Он стоит у подножия изгиба невысоких холмов, над которыми возвышается величественная гряда темных, зазубренных пиков, а рядом вьется чистый галечный ручей, разбивающийся местами о большие камни; добавьте к этому несколько причудливых китайских зданий, множество деревьев и всю суету ярмарки. Нам снова пришлось преодолевать трудный песчаный путь для тяжелой телеги; мы были в пути 13,5 часов, два часа отдыхали в полдень и проехали всего около тридцати миль. Мы остановились в Ква-Ё-Эр, где, как и во всех маленьких местах, люди были сама любезность, а наш хозяин даже выселил свою семью из собственного дома, чтобы разместить нас с комфортом.

14 мая.

Мы позаботились о том, чтобы наш хозяин, совмещавший профессию военного офицера с профессией владельца постоялого двора, не остался внакладе от своей любезности, и мы расстались с взаимными выражениями доброй воли. Нам пришлось подняться на довольно крутой холм, на вершине которого находится храм бога войны, а затем спуститься в долину Губэйкоу по извилистой дороге, вырубленной ступенями над пропастью, подобно тем, что встречаются в больших масштабах в Швейцарии и Тироле. Не раз во время нашего путешествия по этим горам мне приходили на ум Альпы, не только из-за пейзажа, который, если бы не отсутствие снега и ледников, вполне выдержал бы сравнение, но и из-за зоба и кретинизма, которые, кажется, являются проклятием горных районов. На днях на перекрестке я спросил дорогу у человека, который собирал навоз на топливо; он обернулся и очень просто сказал: «Я ничего не знаю, я всего лишь идиот; спроси его», — указывая на человека, пашущего землю, — «он знает все». Глухота тоже кажется довольно распространенной, вероятно, из-за очень суровой погоды, которая преобладает в течение семи месяцев в году. Старики кажутся вполне бодрыми, если не считать слуха. Я не встречал никого очень преклонного возраста, но один старик семидесяти девяти лет был очень бодр и, по всем признаниям, скорее всего, останется таким, но он был на много лет старше всех, кого я встречал, и все, что старше семидесяти, кажется, рассматривается как нечто необычайное.

Сегодня у нас была изнуряющая поездка: в воздухе было много электричества, что сказалось на нас после нескольких часов в седле. Поскольку мы на целый час опережали наш багаж, мы пустили лошадей пастись и сели у ручья покурить сигару. Как назло, у нас не было спичек; однако неподалеку был дом, поэтому доктор вызвался пойти и попросить огонька. Подойдя к коттеджу, он обнаружил сорок или пятьдесят человек, занятых «белым делом», что является эвфемизмом для похорон, потому что белый — это цвет траура. Около дюжины родственников, друзей и соседей сидели вокруг гроба, плача и причитая по долгу службы, в то время как остальные, ожидая своей очереди скорбеть, курили трубки и пересказывали деревенские сплетни. Они были очень вежливы, и вскоре — поскольку, по-видимому, привлекательность вида иностранцев была выше, чем официальный траур по бедной старушке — все, кроме тех, кто действительно дежурил у гроба, столпились вокруг нас, веселые, насколько это возможно; даже женщины с головами, обвязанными белой тканью, как будто у них болели зубы, вышли взглянуть на нас из-за дома, ухмыляясь и хихикая, как будто они присутствовали на свадьбе.

Мы не заезжали в город Губэйкоу, а остановились в постоялом дворе прямо за воротами; так что мы получили все преимущества прекрасного вида на Великую Китайскую стену и чистого воздуха, вместо чесночной и пропитанной нечистотами атмосферы города.

За все время нашего путешествия от Лама-Мяо до Губэйкоу мы не видели ни одного монгола, не говоря уже о лагере. Земля не подходит для их кочевого и пастушеского образа жизни; она колонизирована исключительно китайцами, в основном фермерами из провинции Шаньдун. Европейцы очень редко следовали этим маршрутом; насколько я могу судить, их видели здесь один, самое большее два раза.

15 мая.

Ровно неделю назад мы дрожали в мехах в Лама-Мяо. Сегодня марлевая рубашка была лишней; мухи были настоящим бедствием. Было слишком жарко, чтобы делать что-либо, кроме сна, который они исключали. Только после обеда мы смогли выбраться наружу. Мы поднялись на холм за постоялым двором, откуда открывался прекрасный вид на закат солнца за высотами, по которым проходит Великая Китайская стена. В долине внизу путники спешили добраться до города до закрытия ворот; замыкало шествие стадо из около сотни свиней — последние путешественники, вошедшие в Китай этой ночью через ворота Губэйкоу.

О Губэйкоу и обратной дороге в Пекин я писал вам в прошлом году, и это письмо уже слишком длинное. Три дня пути привели нас домой, в миссию.

P.S. Кстати, хотя та часть Монголии, которую мы посетили, на картах обозначена как принадлежащая провинции Чжили, чем она и является, насколько это касается ее управления, я говорил о Китае как о стране, ограниченной Великой Китайской стеной. Ни один монгол, живущий за ее пределами, не считал бы себя жителем Китая, и сами китайцы называют места, которые находятся «Коу-вай», за пределами рта или границы, Монголией. На большой карте Китая и Японии Стэмфорда вы увидите, как расположены Чжанцзякоу, Долонор или Лама-Мяо и Губэйкоу — некоторые из других наших мест остановок также указаны, но вы вряд ли узнали бы их по написанию.

20 мая — воскресенье. Обошел несколько антикварных лавок, где мне показали, среди прочего, чудесный кувшин с крышкой из горного хрусталя высотой около фута. Я не видел ничего более изящного в своем роде, чем эта резьба. Во времена Цяньлуна Великолепного, самого большого покровителя искусства, когда из западных гор в качестве дани привозили прекрасный кусок горного хрусталя, нефрита или сердолика, комитет по вкусу решал, какую форму ему придать, и назначал художника, которому это должно быть поручено по императорскому указу.

21 мая. Благочестивые китайцы в эти дни отправляются в паломничество к святыне среди холмов под названием Мяофэншань, чтобы сжечь ароматические палочки как верное профилактическое средство против болезней и всяческих несчастий.

22 мая. Термометр показывает 100 градусов в тени. Жара ужасно гнетущая. К счастью, на следующий день разразилась сильная гроза с градом размером с голубиное яйцо. Это охладило воздух. Формирование градин было любопытным: ледяной узелок, окруженный слоем замерзшего снега, который, в свою очередь, был заключен в лед. Плохо для голов!

27 мая. Вспышка «Небесных цветов», или оспы, вызывает всеобщую панику и вакцинацию. Любому, кто выступает против вакцинации, лучше увидеть последствия этой ужасной болезни в восточном городе; она настолько распространена, что ни один китаец, который не «выпустил небесные цветы», не считается вполне полноценным. Это как чумка у собак в Европе.

29 мая. Обедал с доктором и миссис Уэллс Уильямс в американской миссии, красивой и восхитительной парой, вступающей в средний возраст. Доктор Уильямс, автор китайского словаря и той самой энциклопедической книги «Срединное государство», является одним из самых ученых синологов. Он начал свою карьеру в Китае в качестве миссионера на юге, но его огромные таланты сделали его необходимым для американского правительства, и теперь он является здесь поверенным в делах. Он был очень интересен, рассказывая, среди прочих тем, о бумажных деньгах. Банкноты, по-видимому, были впервые введены во времена династии Сун, во время правления Шао-сина (1170 г. н.э.). В то время меди не хватало, поэтому правительство выпустило большие банкноты (Та Чао) номиналом от 1000 до 5000 медных кэшей и малые банкноты (Сяо Чао) стоимостью от 100 до 700 кэшей. Повсюду были назначены чиновники для выпуска и приема этих банкнот. Их нужно было обновлять в течение семи лет, и пятнадцать кэшей с каждой тысячи удерживались на расходы по их изготовлению. Говорили, что они «кун сы бянь», «удобны как для общества, так и для частных лиц». Марко Поло упоминает о них с похвалой.

1 июня. Мой новый коллега, сэр Эрик Фаркуар, прибыл из Англии. Старый школьный товарищ. Его сопровождал мистер Бренчли, самый искусный путешественник, который, кажется, объездил весь мир, и, будучи великим натуралистом и глубоким наблюдателем, к тому же является очаровательным спутником.

10 июня. Последние несколько дней были заняты тем, что показывали Бренчли достопримечательности Пекина. Сегодня мы отправились завтракать в модный китайский ресторан «Дом вечного процветания» на Та-Ши-Ла-Эр, который мы называем Улицей антиквариата. Чтобы мы могли выглядеть благопристойно и соблюсти десять тысяч приличий, мой слуга Чан-Си настоял на том, чтобы мы ехали в телегах. Ходить пешком так вульгарно! Нас ужасно трясло и ушибло на невообразимых колеях и булыжниках, но наше достоинство было сохранено. Мы нашли «Дом вечного процветания» очень обшарпанным и грязным, и мы бы гораздо лучше позавтракали дома.

15–20 июня. Прибыли еще две группы путешественников. Больше работы в качестве «умного гида».

ПИСЬМО XXVII

Дацзюэсы, Храм Великого покоя, 23 июля 1866 года.

С последней почтой вы не получили от меня письма, потому что я был далеко в Монголии. Моим первоначальным намерением было просто доехать до Чжанцзякоу, чтобы сопровождать Бренчли и организовать его путешествие через Сибирь в Россию. В конечном итоге, однако, группа увеличилась до четырех человек, среди которых была дама, и наша программа выросла соответственно. Мы отправились 21 июня. Мы задержались на четыре или пять дней в Чжанцзякоу из-за мошенничества недобросовестного монгольского владельца верблюдов, который не сдержал своего слова. Впрочем, это яркий, веселый маленький городок, так что я не сильно расстроился. Он был веселее, чем когда-либо, ибо из-за сильной засухи город утром, днем и ночью был заполнен процессиями обеспокоенных земледельцев, молящихся о дожде. В сопровождении писклявых кларнетов, барабанов и гонгов толпа мужчин и мальчиков с венками из ивы на головах и поясах, выше которых их загорелые тела были обнажены, некоторые в повязках из красной бумаги, другие совершающие покаяние с шеями, зажатыми в тяжелую доску, используемую в качестве наказания для заключенных, сопровождала паланкин с крошечным богом внутри к Лун-Ван-Мяо, Храму Короля Драконов, которого, будучи богом воды, хорошо задобрить в случае засухи. Некоторые из молящихся были вооружены копьями и грубыми ружьями, из которых время от времени стреляли, и в целом шума и грохота было достаточно, чтобы порадовать даже китайскую толпу. «Ах! Эти земледельцы!» — сказал китайский джентльмен, который наблюдал за происходящим с величайшим презрением и которого я попросил объяснить это дело; «они никогда не довольны! Всегда слишком много дождя или слишком мало, или еще что-нибудь не так. Непревзойденно!» Молитвы достойных людей, однако, были услышаны, и Король Драконов благосклонно отнесся к их делу, ибо в первый день моего пребывания в Чжанцзякоу разразилась гроза с таким ливнем, какой редко увидишь за пределами тропиков, и все время, пока мы там были, шел дождь. Это совпадение не улучшит шансы американского миссионера, который уже больше года лечит местных жителей Чжанцзякоу, но, несмотря на радикальные аргументы в виде синих пилюль и черных микстур, еще не сделал ни одного новообращенного.

Существует три основных перевала, ведущих из Китая в Монголию: Чжанцзякоу, Губэйкоу и между ними Тушикоу, который меньше и менее важен, но который я еще не видел. План, который я предложил и который мои спутники приняли, состоял в том, чтобы совершить тур по всем трем, следуя по линии за пределами, но в некоторых частях параллельно Великой Китайской стене.

Мы выехали из Чжанцзякоу 30 июня. Было ужасно жарко, но я обеспечил себе убежище от палящего солнца, которое в полдень было бы невыносимым. У каждого из нас были мулы-носилки, своего рода длинная карета, в которой один человек может почти лежать во весь рост, с дышлами сзади и спереди, которые несут на спинах мулы. Это звучит как довольно удобный и роскошный способ передвижения, учитывая, что постель и подушки помещаются внутрь. На самом деле это ужасно тряско и вызывает морскую болезнь; к тому же, как только устроишься в относительно удобном положении и задремлешь (что неизбежно, и от чего становится очень жарко и некомфортно), погонщик мулов требует «выровнять лодку»: «Ваше Превосходительство! Пожалуйста, сядьте немного южнее. Вес Вашего Превосходительства весь на севере! Спина этого мула с северной стороны становится ужасно натертой». Мой погонщик мулов был очень оригинальным персонажем. У него был поразительный талант выкрикивать китайские анакреонтические стихи во весь голос, а также к драматическим декламациям и имитациям популярных актеров. Он всегда последним из погонщиков вставал по утрам, и когда я наконец начал будить его щелчком охотничьего кнута, он только добродушно ворчал и говорил, что «старый лорд», имея в виду меня, очень строг к нему, но от этого он не вставал кормить своих мулов. Он однажды был в Монголии с сэром Фредериком Брюсом, которому он расточал самые восторженные похвалы, на которые способен китаец, поднимая большой палец; слова не могли выразить большего. В целом Ча-Май-Чу — так его зовут — был самым веселым, ухмыляющимся и смешным дьяволом, которого я когда-либо встречал здесь. Когда мы прибывали на постоялый двор, и шестеро погонщиков, согласившись на любезное предложение хозяина: «Вы, шестеро джентльменов» (если бы вы только видели этих шестерых джентльменов!) «поужинаете вместе, я полагаю», садились за грубую пищу, своего рода макароны с чесноком и соленьями, которые они себе позволяют, Ча-Май-Чу обычно доводил остальных пятерых до слез от смеха, и я полагаю, что таким образом ему удавалось вытянуть львиную долю белых нитей.

Поскольку первая часть нашего пути, до Чжан-Ма-Цзы-Циня, была лишь повторением того же путешествия, о котором я писал в своем последнем длинном письме, описывающем мою экспедицию в Лама-Мяо, я избавлю вас от повторения. Дальше мы последовали по новому для меня маршруту, в некоторых местах ранее не посещавшемуся иностранцами. Это может вас заинтересовать. Покинув Чжан-Ма-Цзы-Цинь 3 июля, вместо того чтобы двигаться на север через Монголию, которая в это время года гораздо больше заслуживает своего китайского названия «Земля травы», чем два месяца назад, мы направились на юго-восток обратно в сторону Китая, через песчаную равнину, богато засаженную картофелем и другими культурами. Посреди этого песчаного участка стоит маленькая разваливающаяся китайская деревня под названием Лянь-Хуа-Тань, «фонтан лотоса», по старому преданию, что когда-то там стоял храм, в котором был фонтан, цветущий лотосами. Теперь это случай lucus a non, ибо храм, фонтан и цветы исчезли вместе, а что касается чего-либо процветающего, то едва ли нашлась крыша, под которой мы могли бы позавтракать. Мы направлялись к гряде зеленых холмов, с вершины которых я ожидал увидеть Великую Китайскую стену, которая, однако, не появилась, пока мы не достигли дна изумрудно-зеленой долины с пышной растительностью, лежащей между скалистыми и голыми скалами. Рядом с Тушикоу великий кирпичный монстр показался снова, но в руинах, подкопанный и разрушенный постоянными водотоками. Скалы здесь очень красивые, живописные и поразительные по своим формам. Сам Тушикоу — странный маленький старый городок. Укрепления и стены приходят в упадок, за ними не следят и их не ремонтируют. Через несколько лет, я думаю, его причудливые фронтоны, башни и бесполезные укрепления рассыплются; но, с другой стороны, внутри стен есть лавки, опрятные и аккуратные, и дома, показывающие признаки некоторого процветания. Возможно, в конце концов, есть какой-то метод в кажущемся безумии позволять старым остаткам защиты от пограничных войн идти прахом. Я часто говорил вам, как путешественников здесь беспокоят по прибытии на постоялый двор зеваки и глазеющие. На этой экскурсии это неудобство умножилось стократно из-за того, что с нами была дама. Я был вооружен специальными рекомендательными письмами от министров иностранных дел к высоким мандаринам вдоль дороги, и как только последние слышали, что нас беспокоят, они спешили прислать нам «по-по» (сладости) и защиту, но до того, как это прибыло, я был вынужден взять закон в свои руки, ибо три грязных старых серых негодяя, используя свои мокрые большие пальцы как сверла, проделали дыры в одном из наших бумажных окон, через которые они подглядывали, и были настолько увлечены тем, что видели, что не услышали, как Возмездие подкрадывается на цыпочках, вооруженное охотничьим кнутом. Возмездие, то есть я сам, связал их три противные старые косы вместе и выпроводил их вон с воем, к великому восторгу их друзей и родственников, которые вполне осознавали нарушение Тао Ли, в котором они были виновны. Апелляция к Тао Ли, хорошим манерам или приличиям — это всегда козырная карта, которую можно разыграть, когда возникают трудности с китайской толпой.

Мы пробыли в Тушикоу всего одну ночь, а затем поехали обратно через другой перевал к свежему воздуху степи. Мы провели ночь в маленькой деревушке под названием Чан-Лян. Там был только один постоялый двор, и он был полон, и нам пришлось бы провести ночь под открытым небом, если бы добродушный бакалавр искусств, возвращавшийся из Лама-Мяо в Тушикоу, не согласился поторопиться и уступить нам свою комнату для дамы из нашей группы. Остальным из нас удалось как-то приютиться. Никогда во всех своих странствиях здесь мне не приходилось спать в таких странных местах, как в этой поездке. Деревни были бедными, постоялые дворы — еще хуже; и вместо того чтобы занимать почетное место, мы, мужчины, были вынуждены мириться с дырами, из которых даже нищие в Англии сбежали бы. Однако игра стоила свеч, что касается пейзажа, а воздух Монголии компенсирует все. Даже Альпийский клуб не знает, что такое свежий воздух; они должны приехать в степи.

На следующий день мы завтракали на войлочной фабрике в деревне под названием Та-Тань. То, как китайцы делают войлок, очень грубо и примитивно, но результат превосходит Манчестер и зубчатые колеса. Количество шерсти чешут, взвешивают и равномерно рассыпают по тростниковому мату. Когда уложено достаточное количество, шерсть тщательно разравнивают своего рода плетеным веером и сбрызгивают кипятком; затем мат и шерсть сворачивают и связывают, а рулон, положенный на землю, шесть человек пинают вперед и назад с ноги на ногу в течение пяти минут. Второй слой завершает войлок, который получается превосходным. Хотел бы я дать вам представление об исключительной красоте нашей послеобеденной поездки. После того как мы покинули нашу войлочную фабрику, дорога пролегала через невысокие холмы, вдоль долины, которая была идеально украшена полевыми цветами, в основном желтыми, настоящее золото — дикие розы, лютики, амариллисы, пионы, дафны, лапчатка, гвоздики, пурпурные ирисы, великолепные тигровые и турецкие лилии, а также маки, которые делают императору Китая комплимент, нося его цвета, помимо множества других — масса красот. Резким контрастом с богатством пастбищ являются стада верблюдов, которые в это время года, без шерсти, паршивые, истощенные и настолько слабые, что едва могут передвигаться, выгнаны, чтобы избавиться от язв на спинах и набраться сил для тяжелой работы осенью, зимой и весной. Бедные животные! какими бы жалкими они ни выглядели, это, должно быть, самый счастливый сезон в их году; они вполне заслуживают своего отдыха. Вдоль этого дикого сада мы постепенно поднимались — настолько постепенно, что только достигнув вершины перевала, который открывается между двумя скалами на панораму высоких холмов, гряда за грядой лежащих у наших ног, мы поняли, как высоко мы находимся. Я думаю, что этот вид, каким я его видел, с заходящим вдалеке солнцем и остатками бури, уходящей над горами, — один из лучших, что я когда-либо видел. Сами горы дикие и бесплодные, а в долинах группы деревьев отмечают места, где стоят китайские усадьбы, настолько бедные, что там нельзя купить даже яиц. В одной из них, в месте под названием Па-Ти, наполовину фермерском доме, наполовину постоялом дворе, мы спали, я — в своего рода сарае, моя постель на земле, мой туалетный столик — нижний жернов, а мой умывальник — остов старой телеги. Солнце вставало, когда мы начали спуск по долине, которая действительно является самым грандиозным, что я видел в Китае, и, если не считать прелестей снега и льда, мне кажется, что Альпам нечего показать лучше. Более мрачных и неуклюжих скал быть не может. Они принимают любую мыслимую форму — головы людей, тигры, львы, цитадели с башнями и зубчатыми стенами из живой скалы легко возникают в воображении. Затем есть огромные валуны, которые выглядят так, будто дыхание может их свалить, настолько деликатно они сбалансированы на точках, по-видимому, совершенно не пригодных для того, чтобы выдержать их вес. Это долина, которая заставляет думать о старых сказках о великанах, карликах и замках людоедов. Бедные заурядные китайские трудяги, которые ее населяют, плохо подходят для своего дома. Лучшая часть пейзажа заканчивается примерно в пятнадцати милях вниз по долине, у холма под названием Лама-Шань («Холмы ламы») — две огромные пирамидальные скалы, у подножия которых находится деревня, которой они дают свое имя. На одной скале, высоко на плоской поверхности, на которую трудно взобраться, нарисована грубая картина Будды с ореолом вокруг головы и пальцем и большим пальцем, поднятыми в ортодоксальной форме. Картина старая, но благочестивые руки недавно восстановили ее. В другой скале есть пещера, в которой, как гласит довольно смутное предание, в старые времена лама или ламы уединялись от мира и проводили время в благочестивом созерцании собственных пупков. Их преподобия проявили вкус в выборе своего жилища, ибо это прекрасное место. Мы были избалованы красотой верхней половины долины для нижней половины, но перед нами все еще был прекрасный зазубренный холм, у подножия которого находится Та-Као, наше место остановки, довольно большой город, богатый садами. И что бы сказал Эксетер-холл, если бы услышал, что в этих краях есть места, которые действительно выращивают свои собственные маки? Мы нашли знаменитый постоялый двор в Та-Као, с большими комнатами, свежеоклеенными бумагой; но, как ни странно, 6 июля печи-лежанки или каны были все натоплены. Мы, приехав с прохладных горных бризов, нашли атмосферу сама по себе душной, хотя по сравнению с Пекином это была свежесть; натопленные каны были совершенно невыносимы. Мы завершили долгий день обычной демонстрацией довольно утомительной толпе.

На следующий день мы путешествовали по бедной, но живописной долине, через которую течет горный поток, раздувшийся почти до размеров реки от недавних дождей. Нам пришлось переходить его вброд двадцать два раза в течение дня. На одном из бродов одни из мулов-носилок сломались и разбились вдребезги. Большого ущерба не было, и носилки были залатаны кусочками веревки и парой старых гвоздей. То, как погонщик мулов ругал своих зверей за эту неприятность, было очень забавно. Обращаясь с мулом так, как будто это было человеческое существо, он в своем гневе принялся порочить репутацию его младшей сестры. Будь то человек или мул, лошадь или свинья, или что угодно, что грешит против китайца, он немедленно топчет доброе имя младшей сестры обидчика, осыпая ее всякой грязной бранью, какую только может выговорить. Смешивая свои ругательства, погонщик мулов обращался ко мне с самыми смиренными просьбами не урезать ему плату, переходя от молитвы к брани с удивительной легкостью. Если бы младшая сестра этого мула была виновна хотя бы в половине приписываемых ей злодеяний, наказание, которое было бы равносильно случаю, еще не было бы придумано. Список ее преступлений не пригоден для публикации. Когда мы прибыли в Чай-Лин, единственная комната, которую я мог получить, была совершенно непригодна для жилья из-за духоты и горячего кана, который занимал добрую ее половину, поэтому я спал в своих носилках во дворе постоялого двора, под открытым небом, что было очень прохладно и приятно.

На следующее утро, 8 июля, нас разбудил самый великолепный восход солнца; было так свежо и приятно, что я прошел пешком большую часть дневного пути, к нескрываемому удивлению погонщиков мулов, которые совершенно не могли этого понять. Они поднимают большие пальцы в знак восхищения и громко выражают свое высокое уважение к такой доблести. «Смотрите на старого лорда! Как он идет!» «Он достиг того, чтобы ходить непревзойденно». «Это тело! У наших лордов здесь нет таких тел!» Это была всего лишь десятимильная прогулка; но ни один китайский джентльмен и не подумал бы о попытке совершить такой подвиг. В этот день мы все сошли с ума по жукам, так как один из нашей группы был энтомологом. Под одним деревом ююбы мы нашли так много разновидностей насекомых разных видов, что это стало совершенно захватывающим; даже погонщики мулов заразились лихорадкой и начали проявлять определенный интерес к охоте, но немного боялись добычи. В конце очень красивой горной прогулки мы нашли «Постоялый двор процветающей праведности» с большим двором, полным живописных групп полуголых погонщиков и мульщиков. Мы были хорошо размещены и чувствовали себя очень комфортно.

На следующее утро мы спустились через перевал к Губэйкоу, который показался мне таким же привлекательным, как и всегда. Я остановился на своем старом месте за городом. Разумеется, мы отдохнули день, чтобы путешественники могли прогуляться к Великой Китайской стене. Пока они были заняты сбором кирпичей, папоротников и других сувениров со стены, я познакомился с любопытным персонажем. Это был старый китаец по имени Ли, по профессии травник и натуралист, по призванию — птицевод, а по вдохновению — профессор хиромантии. Он начал с того, что рассказал мне множество любопытных фактов и свойств различных растений и кореньев, но, поскольку их английские названия были мне неизвестны, я не могу их повторить. Некоторые из них, по его словам, излечивали от жара, другие — отталкивали холод. Ящериц он назвал смертельным ядом (при внутреннем употреблении) для лошадей и скота. После того как он побеседовал со мной некоторое время, он попросил посмотреть мою руку; и тут он меня по-настоящему удивил. Он рассказал мне такие вещи обо мне и моей семье, которые, безусловно, известны немногим, кроме нас самих; невозможно, чтобы они стали известны бедному сельскому жителю, обитающему на склоне холма возле маленького захолустного городка на самом краю Азии. Посмотрим, окажется ли столь же верным то, что он сказал о будущем. Линии на руке, по которым он делал свои предсказания, отличались от тех, что принято читать в Европе; он объяснил мне свою науку, но поскольку он делал это стихами и на профессиональном жаргоне, я мало что понял. Впоследствии он пригласил меня в свою хижину — такое милое местечко с великолепной виноградной лозой, обустроенной так, что перед входом получилась крытая пергола. Он проводит здесь жизнь в довольстве, редко выбираясь в город, только когда нужно продать травы или кур. Как только он появился со мной, целая стая грязных маленьких сорванцов, совершенно голых, высыпала навстречу, чтобы поприветствовать его и отдать дань уважения гостю своего отца.

Я надеялся добраться до Жэхэ, императорского дворца и охотничьих угодий, но один из моих спутников отказался продолжать путь, и я был вынужден вернуться в Пекин, не доехав всего два дня до своей цели, которой, впрочем, надеюсь достичь в другой раз.

ПИСЬМО XXVIII

Дацзюэсы, 4 августа 1866 г.

Когда три недели назад я вернулся из Монголии, то обнаружил, что весь свет, то есть те три или четыре дипломата, которые составляют наш круг, очень благоразумно разъехались по деревням. Еще в феврале я забронировал этот «Храм Великого Покоя» и, не теряя времени, отправился сюда. От Пекина далековато, чтобы быть очень удобным, но оно стоит того, чтобы проехать лишнее расстояние, а преимущество находиться в пятнадцати милях от других храмов, населенных европейцами, неоценимо; здесь не докучают постоянными визитами люди, которые, скучая сами, приходят и навязывают свою скуку другим. Переезд в горы — дело хлопотное. Мы вынуждены перевозить буквально все наше хозяйство и почти всю мебель. Думаю, вы бы посмеялись над моей процессией: четырнадцать телег, груженных всякой всячиной — весь наш птичий двор, кудахчущий и гогочущий в клетках и корзинах, и корова с теленком. Вам, кто, конечно, и не подумал бы брать с собой из города в деревню кур, уток и коров, это должно казаться странным: это лишь еще один пример всеобщей перевернутости вещей в Китае, что вновь подтверждается тем фактом, что чем дальше отъезжаешь от города, тем все становится дороже, поскольку нет ни рынка, ни конкуренции, так что владелец бараньей ноги может запрашивать за нее сколько угодно, зная, что вам придется либо покупать по его цене, либо вовсе остаться без нее. Дорога сюда прекрасна: мимо Хайдяня, маленькой деревушки с приличным постоялым двором, где можно увидеть пекинцев, которые десятками, обнаженные по пояс, наслаждаются отдыхом на свой манер с палочками для еды и рисом, чаем и крошечными трубками; мимо Юаньминъюаня и Ваньшоушаня, или, вернее, его руин; мимо цветущих хлебных полей и живописных деревушек, мимо бесчисленных храмов и святилищ, по каменистым дорогам, которые дожди превратили в каналы такой глубины, что возницам приходится бросать жребий, кому раздевать свое очень грязное тело и лезть в воду, чтобы проверить, пройдут ли телеги. Было уже совсем темно, когда я добрался до храма после восьмичасовой поездки под самым жарким солнцем, которое я когда-либо помню. И действительно, на следующий день я получил печальное доказательство его силы: мой гнедой пони, Хоп-о-май-там, который так хорошо вез меня многие сотни миль, пал от солнечного удара после нескольких часов болезни. Бедное маленькое животное! Он был всеобщим любимцем и привязан ко мне не меньше собаки. Когда я спустился в конюшню незадолго до его смерти, он положил голову мне на плечо и так жалобно посмотрел в лицо. Китайский ветеринар (они довольно искусны в этом) утверждает, что его хватил удар накануне, пока его вели под уздцы. Это был самый сильный, самый выносливый маленький зверь, которого вы когда-либо видели, никогда не болел и не хандрил, и привык рысью входить в Пекин после 700-мильного путешествия, как будто только что вышел на утреннюю прогулку. Это третья лошадь, которую я потерял по той или иной причине с прошлого сентября. Невезение, не правда ли?

Это, безусловно, самый красивый храм и самая очаровательная летняя резиденция, которую я видел под Пекином. Храм стоит в гнезде деревьев — кедров, сосен, елей и тополей; через все его дворы протекает вечный источник, и, кажется, здесь всегда дует прохладный ветерок. В то время как наши друзья жалуются, что их жарят и пекут в их храмах, мы здесь наслаждаемся свежим воздухом. Вот перевод описания Дацзюэсы, сделанного одним китайским джентльменом:—

«В семидесяти ли (23 мили) от стен Пекина во времена династии Ляо стоял храм под названием Линцюаньсы, «Храм Духовного Источника». В правление императора Сюань-дэ династии Мин он был восстановлен, а название изменено на Дацзюэсы, «Храм Великого Покоя». Там четыре святилища: первое — Князю небес; второе — Жулай-фо, Будде, который правит на западных небесах; третье — Яоши-фо, Будде, который ведает медициной; а четвертое, последнее святилище, имеет верхний этаж, и в нем находится пуса (божество второго класса) Великого Сострадания. Позади святилищ находится пруд с источником. В нем есть высеченная из камня голова дракона, из пасти которой бьет ключ. Перед прудом стоит пагода, по левую и правую руку от которой растут старые ели, по одной с каждой стороны; о них гласит старое предание, что они никогда не могут перерасти пагоду, поэтому место называется «Сунтацзи», или «Ели и пагода на одном уровне». Кроме того, снаружи святилища Князя небес, с обеих сторон, есть камень, называемый камнем дракона и камнем тигра, из-за их сходства с этими животными. Перед ними каменный мост, по обе стороны которого пруды с водой, а в прудах — источник, цветы лотоса и золотые рыбки. Рядом с прудами растет дерево «когти дракона», по форме напоминающее играющих львов, отчего оно называется Львиным деревом. Храм построен на западе, лицом к востоку; на его южной стороне находится императорская резиденция под названием Сыитан, «Зал четырех приличий». В зале стоит императорский трон. В саду четыре дерева — пионы и два дерева Юйланьхуа, магнолии. Позади этого зала находится «Павильон покоящихся облаков», «Циюньсюань», перед которым переплетаются, словно лес, яркий бамбук и темно-зеленые ели — отличное убежище от жары в разгар лета, где есть на что посмотреть».

Мой друг Лю, написавший приведенное выше описание, упустил одну из главных прелестей этого места. Прямо за «Павильоном покоящихся облаков», в котором мы живем, находится красивейшая альпийская горка, вся покрытая пучками перистой травы, мхов, папоротников и плаунов: вниз по ней, в искусственный бассейн, скрытый от солнца сетью еловых ветвей, низвергается восхитительно прохладный источник с ароматом хвои, который дважды в день устраивает нам великолепный душ — настоящее роскошество. Рядом с моим источником есть маленький летний домик, в котором император Цяньлун однажды вел дела со своими министрами и, вдохновленный влиянием этого места, завершил свою работу к великому удовлетворению, поэтому он назвал этот домик «Павильоном понимания важных дел». Интересно, удалось ли мне дать вам представление о том, какое это прелестное место? Этого почти достаточно, чтобы соблазнить человека стать буддийским монахом и, отрешившись от нереальности этой жизни, провести свой час на земле в размышлениях о красотах безнадежно недостижимой Нирваны (не думаю, что вы знаете, что это такое — и тем лучше. Это будет как то «благословенное слово Месопотамия» для старушки в церкви). Жаль только, что комары и мошки звучат как весьма живое напоминание о реальности неприятного.

Монастырь богато наделен землями, настолько, что не зависит от помощи правительства, на которую, как императорский храм, имел бы право. Место выглядит богаче большинства здешних храмов. Здесь нет пышности, но есть комфортный, зажиточный вид, территория и здания содержатся в надлежащем порядке. По всему саду развешаны объявления для «родственников и друзей», которые могут посещать храм, с призывом воздерживаться от порчи зданий и деревьев, срывания цветов или вырубки бамбука — объявление, дух которого, как в нем сказано, «все порядочные люди будут соблюдать по доброй воле, а те, кто не будет, — оштрафованы». Всего, считая монахов и мирян, при храме работает около пятидесяти человек. Сам настоятель находит это место скучным, поэтому остается в Пекине, развлекаясь. Его заместитель — очаровательный монах, очень чистоплотный и особенно щеголеватый в своих сапогах. Он также очень умен и приходит посидеть со мной часок-другой, беседуя о буддизме. Это чрезвычайно религиозный храм — молитвы, литургии, удары в барабаны и гонги, кажется, не прекращаются. Но за исключением 1-го и 15-го числа каждого месяца и других праздников, послушники несут активную службу, а монахи наслаждаются непрерывным бездельем; они, по-видимому, прокляты неутолимой жаждой, но поскольку для них течет фонтан вечного чая, их не стоит жалеть. Полагаю, вы спросили бы имя моего друга в щегольских сапогах; это было бы грубейшей ошибкой и нарушением хорошего тона с вашей стороны. Когда человек бреет голову и становится монахом, он отрезает себя от всего мира, включая свою семью, чью фамилию он даже больше не носит. Напоминать ему об этом было бы совсем невоспитанно, но поскольку неудобно, чтобы монах — который, как бы он ни отрекался от суеты этой жизни, должен иногда вступать в контакт с этой крайне нереальной идеей, миром — не имел никакого обозначения, он принимает два слова или иероглифа в качестве своего именования, которые ни в коем случае нельзя называть его именем. Вы спрашиваете его, каков его «почетный верх и низ»; это относится к двум иероглифам, один из которых пишется над другим. «Почетный верх и низ» моего друга — Фо Го. Как буддийского монаха нельзя спрашивать о его имени, так и даосского монаха нельзя спрашивать о его возрасте, хотя это один из обычных вежливых вопросов в Китае.

Окрестности здесь так же очаровательны, как и само место. Поля богато возделаны; много живых изгородей, а деревни очень живописны и тенисты. Холмы имеют прекрасные очертания и приобретают красивые цвета по вечерам. Единственное, чего не хватает, — это воды, которой недостает по всей этой части Китая. Нет ничего красивее деревенских коттеджей с их длинными низкими карнизами; у каждого есть свой маленький садик, огороженный забором из высокого проса, по которому вьются тыквы и другие ползучие растения. Обычно есть еще навес из просяной соломы, по которому вьется виноград, и под ним рабочие сидят по вечерам и пьют чай — картина довольства. Храмов, как даосских, так и буддийских, множество. Вчера я вскарабкался на очень красивый храм на вершине большой возвышенности, настолько крутой, что китайцы называют ее «Стенной горой». Я нашел там прелестный маленький монастырь, построенный ярусами — я бы сказал террасами, если бы он не был таким крошечным, — что напомнило мне ярусы рейнских виноградников. Преподобные монахи все уехали в Пекин на гулянку, но меня гостеприимно угостили чаем двое мирян-служителей, за что я в ответ опустошил свой портсигар. Какое странное существование ведут эти люди, примостившись на вершине высокого холма! Они такие домоседы, что, кажется, даже не стремятся спуститься на равнину. А что касается поездок в Пекин, то никто, кроме более состоятельных монахов, и не мечтает о таком развлечении. Вы можете представить, в каком состоянии грубого невежества они живут. Для лиц, выражающих животную тупость, нет ничего равного китайским монахам, кроме тибетских лам, между которыми и слабоумными идиотами нет недостающего звена. Мой друг здесь, Фо Го, — блестящее исключение. Монахи и миряне — все наши соседи — соревнуются друг с другом в любезности к нам. Все они останавливаются, чтобы поболтать, а что касается чая, то я мог бы утопиться в бочке с ним, если бы захотел. Женщины, однако — а в одной деревне есть очень красивые, — дикие, как лесные олени. Когда я въезжаю в один конец деревни, я вижу, как они удирают в свои дома с младенцами на спинах так быстро, как позволяют их бедные деформированные ноги. Если случайно я нагоняю их, они смотрят на меня исподлобья, как будто я действительно тот дьявол, за которого они меня принимают. За все время, что я в Китае, не думаю, чтобы ко мне трижды обращались китайские женщины; редкие исключения — это всегда морщинистые старые ведьмы (конечно, я не считаю нищих). Эти дамы нас не любят. Они всегда первыми поднимают крик «Гуй-цзы» (черти) против нас, и я почти думаю, что они искренне верят, что в нас есть что-то сверхъестественное, или, по крайней мере, что нет такого злодейства, на которое мы не были бы способны. Впрочем, кажется, в прошлом году я рассказывал вам о некоторых их убеждениях относительно нас.

Фаркуар присоединился ко мне 20 июля, привезя с собой доктора Погожева из русской летней резиденции в Бадачу — группы храмов ближе к Пекину, где большинство миссий проводят жаркий сезон. Они в восторге от красоты этого места. Фаркуар, который очень талантливый художник, сделал несколько прекрасных набросков. 25 июля был пятнадцатый день китайской луны, великий день для наших буддийских друзей. В обычные дни послушники бьют в барабаны и гонги и нараспев читают молитвы (которые, впрочем, кажется, никогда не прекращаются), но 1-го и 15-го числа каждой луны высшие священники — чьи повседневные обязанности, кажется, ограничиваются выкуриванием бесконечных и крошечных трубок табака и потягиванием чашки за чашкой янтарного чая — сами берутся за работу, оставляя свой покой и достоинство, чтобы облачиться в черные и желтые одежды и совершать службу вместе с остальными.

Однажды на прогулке к нам подошел человек, который сказал, что он вышел на праздник, и настоял на том, чтобы мы пошли с ним в деревню, где происходило «Жо нао» (веселье). Мы не смогли устоять и пошли с ним, и в переулке этой деревни, на одном из токов, мы нашли небольшую приподнятую сцену. После того как мы подождали некоторое время, в течение которого вся деревня успела высыпать, чтобы хорошенько поглазеть на нас, появился человек с очень маленьким барабаном, тремя парами кастаньет и тремя гонгами. За ним последовали три дамы — одна старая и две молодые, и все отвратительные, — а затем представление началось с инструментальной увертюры в исполнении всей труппы, грохот и дребезжание которой длились пять минут и заставили нас уйти, заткнув пальцами уши. Мы дали бедным людям доллар и были рады сбежать; но деревенские жители были в полном восторге, ведь это были настоящие актеры, приехавшие из самого Пекина, а значит, конечно, выдающиеся! Марио и Гризи, гастролирующие по провинциям, никогда не доставляли большего удовольствия сельской публике.

Ужасно жаркая погода. Помните старое четверостишие, написанное алмазом на стекле в старом Министерстве иностранных дел на Даунинг-стрит:—

Je suis copiste,

Affreux métier,

Joyeux ou triste,

Toujours copier!

Переписывать депеши при температуре 100° в тени, имея под рукой таз с водой и полотенце для крайне необходимого вытирания рук, а также промокательную бумагу поверх чистого листа — это действительно ужасное занятие.

Я обнаружил, что англичане, не владеющие языком, довольно капризны в отношении обмена любезностями, на которых настаивают китайцы. Иногда их невероятно забавляет остановиться и поговорить о пустяках с местными жителями через переводчика, в то время как в других случаях, особенно если есть хоть намек на головную боль, китайцы получают короткие ответы. Сегодня, когда мы гуляли, мы прошли мимо группы крестьян, один из которых, как обычно, вежливо крикнул: «Се и се ба?» (Не хотите ли немного посидеть?)

Ф. — «Что, черт возьми, он говорит?»

Китаец (думая, что будет понятнее, если станет еще громче) — «Се и се ба!»

Ф. — «Не издавай этот проклятый шум!»

Я. — «Он просто просит вас присесть».

Ф. (с яростью) — «Ну, ему не обязательно поднимать такой чертов гам из-за этого!»

Китаец (своим друзьям) — «Джентльмен не очень спокоен», как будто он говорил о норовистой лошади.

Друзья (соглашаясь) — «Ах! эти иностранцы! они действительно ужасные люди. Непревзойденные! непревзойденные!»

Бедные деревенские жители были бы слишком вежливы, чтобы высказывать свое мнение, если бы думали, что их понимают, но я промолчал, чтобы услышать, что они скажут.

16 августа к нашей компании присоединился мой старый друг Дик Конолли, который приехал в качестве второго секретаря — самый жизнерадостный из спутников. [17]

На следующий день мы с ним поехали посмотреть очень знаменитый храм Хэйлунтань, святилище, посвященное Черному Дракону, которое было построено при династии Мин и отремонтировано в правление Канси. Это внушительное сооружение, построенное в три яруса с крышами из императорской желтой черепицы. Здесь Черный Дракон-князь покоится с большим достоинством. Его окружают шесть сателлитов — монстр, который ведает громом, женщина, которая управляет молнией, клерк с пером и книгой, который записывает приказы о выпадении осадков, и трое других, чьи функции не так ясны. Из человеческих служителей был виден только один священник, очень грязный и пропитанный чесноком. Поскольку Черный Дракон, как и все драконы в этой стране, является водным божеством или духом, конечно, есть пруд, в котором он может резвиться. Если бы только его священник делал то же самое!

Сельские жители действительно очень вежливы и добры. На днях мы бродили по деревне, спрятавшейся среди холмов, когда несколько крестьян вышли и принесли нам вкуснейшие груши. Один старый джентльмен, очевидно, важная персона, как раз готовил большое жертвоприношение перед своим домом, чтобы отогнать дьявола. Он соорудил алтарь, на котором были разложены различные фрукты и виноград, а перед ним стояла большая бумажная лодка с куклами в ней. Это должно было быть сожжено, и вместе с запуском множества петард завершало жертвоприношение. Это, по-видимому, 15-й день 7-й луны, праздник усопших духов — своего рода День поминовения всех усопших. Это годовщина, в которую благочестивый китаец поклоняется и воскуряет благовония на могилах своих предков — обычай, из-за которого доминиканцы и францисканцы с одной стороны, и иезуиты с другой, начали свою великую вражду во времена императора Канси. [18] В этот день также проводятся большие церемонии в честь святых покровителей городов, какого-нибудь умершего министра или воина, назначенного императором в качестве стража над каждым городом или частью города. Огромная честь воздается одному из этих святых покровителей, и люди стекаются к его святилищу, чтобы посвятить себя его служению, так что человек, например, который является конюхом в этой жизни, пойдет и предложит себя в конюхи святого в следующей жизни. Изображение этого «Владыки стен», как его называют, проносят по городу, где он, как предполагается, выискивает злодеев. Есть также Князь усопших духов, чье святилище в этот день посещают многие. Сооружается сцена, и нанимаются священники, чтобы читать молитвы и раздавать пищу для духов, чтобы те, кто умер насильственной смертью, могли быть освобождены из Чистилища. В полночь огромные бумажные изображения, помещенные в лодку, чтобы духи могли переправиться через реку Найхэ, своего рода Стикс, торжественно сжигаются, и праздник окончен. Праздник называется Юйланьпэнь, «Собрание чаши и цветка». Мой учитель объясняет это, говоря, что на борту лодки находится буддийское божество по имени Дицзан-ван, который дает призракам усопших чашу и цветок в знак освобождения от их грехов, чтобы они могли пересечь реку, которая является пропастью между ними и Раем.

ПИСЬМО XXIX

Пекин, 7 сентября 1866 г.

Некоторое время назад я был приглашен в театр великим торговцем антиквариатом — Хань Чан-куэем. Поскольку пекинские театры пользуются большой известностью, я должен дать вам некоторое представление о них.

В китайском городе много театров, их местоположение отмечено несколькими масками, манекенами, изображениями черепах или драконов или других странных зверей; хотя, впрочем, никакой вывески не нужно, чтобы указать их местонахождение, ибо адский шум, который исходит от них весь день напролет, привел бы к ним любого. Театры являются собственностью рестораторов, которые нанимают труппу актеров, чтобы те приходили и играли несколько дней, так что труппы постоянно меняют места. Вы входите через длинный проход, который ведет в высокий и просторный зал, освещенный сверху и окруженный галереей. В партере, или основной части зала, стоят столы, за которыми люди сидят, пьют чай, едят сладости или с пакетиками жареных семян дыни и тыквы перед собой. Это место для бедных людей; знать и мода идут на галерею, часть которой разделена на отдельные ложи. В одном конце зала находится приподнятая платформа, без декораций или каких-либо приспособлений, открытая по бокам и отделенная от гримерной двумя дверями с занавесками; в глубине сцены сидит оркестр, пять или шесть исполнителей, каждый из которых играет на нескольких инструментах, которые они берут по очереди, в зависимости от характера музыки. Основные инструменты — скрипки, лютни, кларнеты, флейты, своего рода губной орган и любое количество и разнообразие гонгов, барабанов и тарелок. Я говорю о скрипках и т. д. для простоты, но вы знаете, что китайская скрипка так же похожа на европейскую, как китаец со своей косой похож на европейца в цилиндре.

Ничто не может быть более грубым или примитивным, чем состояние драмы. Трагедии — это сплошное вышагивание и кривляние; рев басом, который, кажется, исходит из сапог актера, или писк фальцетом, достаточно пронзительный, чтобы вызвать зубную боль. Все слова декламируются в своего рода речитативе, который более чем наполовину заглушается барабанами и гонгами. Язык трагедий — старый литературный стиль, очень неясный, и, как будто чтобы сделать его еще более трудным для пекинцев, все актеры подражают сучжоускому диалекту как родному языку сцены. Следствием этого является то, что даже хорошо образованный китаец сделает очень плохое предположение о сюжете, если не прочитал трагедию заранее. Однако непонимание того, что происходит, по-видимому, не влияет на удовольствие публики, девять десятых которой не смогли бы сказать вам, о чем пьеса, не больше, чем я.

Поскольку нет декораций или сценических приспособлений, многое должно быть восполнено воображением. Дама, входящая с сопровождающим в простой одежде пекинского кули, держащая горизонтально с каждой стороны от себя два флага, на которых нарисованы колеса и облака, — это фея, въезжающая в своей облачной колеснице. Воин размахивает кнутом, чтобы показать, что он верхом; чтобы спешиться, он делает пируэт на одной ноге и бросает кнут; чтобы снова сесть, он делает пируэт на другой ноге и подбирает его. Но позвольте мне рассказать вам сюжет трагедии, которую я видел, как объяснил мне Хань Чан-куэй.

Воин в белом ведет вечную вражду с мятежником в красном, который всегда берет над ним верх и исполняет самые поразительные па-соль, строя совершенно ужасающие рожи (усиленные полосами красной, синей и белой краски) к ужасу всей империи, представленной пятью стариками и двумя маленькими мальчиками в белом. Воин в белом, после серии сценических поединков с мятежником в красном, имитировать которые разбило бы сердце нашим лучшим пантомимистам, садится в кресло и поджимает под себя одну ногу, что публика должна понимать как то, что он уснул в одиноком лесу. Затем ему снится, что является призрак его отца, чтобы научить его хитрости и дать меч, с помощью которого он может перехитрить мятежника в красном. Сон представлен тем, что он встает со своего кресла и разыгрывает сцену с призраком отца, после чего садится в ту же позу, что и раньше. Во время одной из речей мертвого отца, которая, возможно, показалась ему, как и мне, довольно утомительной, актер почувствовал жажду, поэтому он попросил чашку чая, которую принес кули, и он выпил ее лицом к публике, полоща горло и выплевывая последний глоток без малейшего внимания к ситуации. Что ж, отец, прошагав прочь, воин снова поджал ногу и проснулся. Финальный бой из многих раундов заканчивается победой воина, достигнутой милостью меча его отца. Мятежник убит и уходит, а победоносная армия, состоящая из четырех хриплых стариков, совершает триумфальный вход в ворота столицы, которые обозначены двумя кули, держащими два шеста с синей хлопчатобумажной занавеской, в которой прорезана дыра.

Костюмы трагиков великолепны. Они расшиты золотом и вышивкой и невероятно ценны. Маски и раскраска лиц до крайности гротескны и отвратительны. Бороды и парики грубы и неуклюже сделаны.

После того как сыграны две или три исторические пьесы, следует фарс, и, право, пора бы немного оживить происходящее. Фарсы несложно понять (хотя я не могу сказать, что понимаю писателей, которых знаю как невежд в китайском языке, и которые говорят, что игра пекинских комиков настолько хороша, что вся пьеса вполне понятна; я знаю, что часто был не в своей тарелке, несмотря на восхитительную игру и то, что я мог понять большую часть диалогов). Диалект — чистый пекинский просторечный, и диалог произносится, за исключением нескольких песен. Женские роли исполняют мальчики, которые до совершенства имитируют семенящую походку и манерность китайских женщин — «походка, грациозная, как плакучая ива» — к их собственным сапогам прикреплены фальшивые маленькие ступни, чтобы завершить иллюзию, которая совершенно идеальна. Этих мальчиков покупают на юге и обучают как учеников. Они не получают жалованья от главы своей труппы, но зарабатывают довольно крупные суммы, посещая банкеты китайских мужчин в городе; когда они не играют, они поднимаются в отдельные ложи к более богатым посетителям, которых развлекают последними сплетнями из-за кулис.

Фарсы слишком непристойны, чтобы я мог сделать что-то большее, чем просто набросать вам один из них. Медея не останавливается перед тем, чтобы сделать что-либо coram populo, поэтому я даю вам своего рода семейное издание Боудлера с сюжетом одного из тех, что я видел.

Молодой джентльмен большого богатства по имени Ван был разорен любовницей по имени Юй Танчунь, которая, как ни странно, хотя все его деньги потрачены, все еще сохраняет к нему влечение. Он же, обнаружив, что у него нет ни гроша, стыдится приближаться к ней, поэтому удаляется в храм, чтобы жить своим умом. Сцена открывается тем, что Юй Танчунь оплакивает его отсутствие и свое одиночество в длинном речитативе и песне (довольно милой для китайской музыки). К ней входит комик — такой хороший актер и такой веселый! — который рассказывает ей, где ее возлюбленный и все о его плачевном состоянии. Она решает пойти и навестить его, и взять ему подарок в 300 таэлей (100 фунтов стерлингов), чтобы позволить ему поехать в Пекин и сдать экзамен. Соответственно, она отправляется в путь, и на сцене ставится стол с пятью подношениями, чтобы изобразить храм, в который она идет под предлогом воскурения ароматических палочек. Как только она видит своего возлюбленного, оба издают дикий вопль и бросаются в объятия друг друга. На то, что следует дальше, совершенно необходимо опустить занавес. Пьеса заканчивается тем, что она дает Вану деньги. Он отправляется в Пекин и возвращается через секунду-другую, блестяще сдав экзамен и получив высокую должность. Иногда, но редко, среди публики присутствуют девушки, и когда это так, справедливо будет сказать, что эти пьесы — грубость которых превосходит всякое вероятие — не даются. В тех случаях афиша составляется из военных и исторических драм, пристойность которых так же неоспорима, как и их скука.

Цена билета в лучшие театры Пекина составляет один тяо (около 8 пенсов) в партер, немного больше на галерею, а отдельная ложа стоит двенадцать тяо. Поскольку все это, как я сказал ранее, спекуляция ресторатора, во время всего представления разносят закуски. Есть человек, который носит с собой длинную трубку (как герр фон Джоэл со своими сигарами в «Эвансе»), который очень настойчив в поиске клиентов. Если стоит жаркая погода, люди в партере снимают куртки и сидят обнаженными по пояс, высиживая все представление с полудня до семи часов вечера, после чего они упаковывают то, что осталось от их фруктов и семян дыни, и уходят домой, не получив и половины того, что хотели.

Я был там три или четыре раза и обнаружил, что пара часов шума и дыма — это предел того, что я могу вынести, к тому же я обнаружил, что поедание по-по из вежливости мешает обеду.

Мое время здесь подходит к концу. Когда я сказал своему учителю, что уезжаю, он замялся и заерзал. Наконец он набрался храбрости и сказал: «Сэр, у меня есть одна последняя просьба к вам. Учителя Запада очень хитры в медицине; они обладают многими секретами. У меня нет детей, и это великая печаль! Горька жизнь человека, у которого нет детей! Тщетно мы возносили наши молитвы богине Гуаньинь, моя жена остается бесплодной. Сэр, если бы вы могли дать мне какое-нибудь лекарство или какой-нибудь амулет, чтобы устранить это зло, за малые услуги можно найти благодарность, но за столь великую услугу — никакой!»

Дорога человеку слава за глубокие знания! Но я был вынужден признать свою несостоятельность.

Я отправляюсь в Японию в понедельник через неделю, а затем прощай, Пекин!

ПРИЛОЖЕНИЕ

КАК ДЕЛАЮТСЯ МАНДАРИНЫ

Литература ни одной страны не так изобилует благородными чувствами, как литература Китая. Счастлив был бы народ, которым управляли бы согласно заповедям Конфуция, Мэн-цзы и Лао-цзы! Высочайшие моральные и политические принципы у всех на устах, на кончике каждого пера. С первого дня поступления в школу китайский мальчик учится слащаво декламировать самые добродетельные наставления мудрецов, однако учение — это единственный путь к состоянию через грабеж, хищения и вымогательство в их самых утонченных формах. С каждым повышением в ранге возможности грабить «Сто фамилий» и обманывать государство умножаются в пропорции, растущей подобно стоимости каратов в бриллиантах: богатство, накопленное некоторыми великими мандаринами, должно быть чем-то баснословным. Возьмем, к примеру, войну с Японией. Китайский солдат, если им правильно руководят и с ним справедливо обращаются, — отличный боец. Трудно поверить, что сыновья храбрецов, которые под командованием Цзэн Гофаня и Сэнгеринчена так упорно защищали мост против французов и англичан в 1860 году, могли быть выбиты из неприступной позиции, такой как Порт-Артур, японцами спустя тридцать лет. Но какие войска могли бы сражаться без еды, оружия, боеприпасов? Еда, оружие, боеприпасы и жалованье — все это осело в карманах мандаринов. Разве сама бригада гвардии стояла бы под огнем, не имея возможности выпустить в ответ ни одного эффективного снаряда? Мне сообщили из авторитетного источника, что в знаменитом морском сражении при Ялу, которое некоторые эксперты приводили как наглядный урок морской войны будущего, с китайской стороны было выпущено только три боевых снаряда, один из которых вывел из строя японский флагман и заставил его уйти в открытое море. Сравнение банковских счетов некоторых великих мандаринов до и после войны было бы интересным исследованием.

Мандарины — приходится использовать старое португальское слово за неимением лучшего — набираются из двух классов: наследственной знати и тех, кто получает должность номинально через экзамен, но часто путем покупки.

Наследственная знать состоит из членов императорской семьи с пятью рангами: гун, хоу, бо, цзы, нань, — которые было принято переводить как герцог, маркиз, граф, виконт, барон.

Высший ранг в императорской семье — это циньван, «родственный князь», или, как мы бы сказали, «принц крови». В некоторых случаях этот титул передается из поколения в поколение; в других существует скользящая шкала вниз через ранги бэйлэ и бэйцзы до ранга гун, или герцога, ниже которого члены императорской семьи не опускаются.

Точно так же и у подданных ранг гун иногда передается по наследству; в других случаях сын гуна становится хоу, сын хоу — бо и так далее. Наследником титула должен быть старший сын одной законной жены, а не наложницы, ибо хотя полигамия существует в Китае, есть, за исключением семьи императора, только одна законно вышедшая замуж жена, и при ее жизни не может быть другой. Младшие сыновья дворян, даже из императорской семьи, не имеют ранга ни по праву, ни по вежливости; но последние обычно возводятся в ранг путем назначения на генеральские должности. Патенты на дворянство нельзя купить, по крайней мере, в теории.

Представитель старшей ветви семьи может, в случае если он бездетен, усыновить ребенка из младшей ветви, и усыновленный таким образом ребенок наследует титул. Иногда случается, что младший брат, который разбогател, подкупит своего старшего брата, чтобы тот усыновил его ребенка в обход законного наследника и его потомства.

Государь является, как и у нас, источником чести, и именно он жалует эти титулы дворянства, которые сопровождаются земельными грантами. Как правило, земля, выделяемая гуну или хоу, не превышала 100 ли = 33 мили в окружности, бо — 70 ли, а двум младшим рангам — 50 ли.

Среди знати Китая выделяются Ба-да-цзя, «Восемь великих семей». Это потомки восьми князей, которые, отказавшись от любых претензий на трон, последовали за правящей династией из Маньчжурии. Их ранг остается неизменным во всех поколениях. Представитель одной из них, князь И, был знаменит в войне 1860 года. Год спустя, во время государственного переворота князя Гуна, он впал в немилость и был «одарен белым платком» (принужден совершить самоубийство).

Но императорская семья и наследственные дворяне в Пекине, будучи, несомненно, ценными инструментами обструкции, составляют лишь бесконечно малую часть того колоссального спрута мошенничества и коррупции, который душит всю огромную империю своими щупальцами. Мириады чиновников, от высокопоставленных вице-королей до мелких кровопийц ранга, примерно равного приходскому сторожу, либо набраны из так называемых выпускников экзаменационных залов, либо получили свое продвижение путем покупки — о последнем способе достижения отличия нечего сказать; он прекрасно прост. Но экзаменационная система очень сложна и заслуживает некоторого внимания.

Следующий отчет о том, как делаются мандарины, основан на моей статье, по большей части переведенной из работы местного выпускника и опубликованной в журнале Macmillan’s Magazine в 1871 году:—

В возрасте от шести до восьми лет китайского мальчика забирают из-под опеки и баловства женских покоев и отправляют в школу, где он получает свои первые уроки чтения и письма как чисто механические процессы. Его учат читать, монотонно распевая отрывки из классиков в ужасном унисоне со своими школьными товарищами, и писать, закрашивая иероглифы, напечатанные на тонкой белесо-коричневой бумаге. Этот предварительный процесс обучения длится около двух лет или более, по истечении которых молодой студент считается достаточно продвинутым, чтобы его обучали смыслу того, что он читает. Книги, которые теперь попадают ему в руки, — это, конечно, знаменитые Четыре книги и Пять классиков, каждый отрывок в которых, со всеми скрытыми неясностями и сомнительными интерпретациями, прилежно и мучительно объясняется ему, пока не только сам текст, но и каждая заметка и комментарий, которыми последующие века ученых покрыли его, не становятся знакомыми ему, как домашние слова. Достигнув этой цели, юноше позволяют совершить полет на собственных крыльях, и он начинает писать эссе и стихи, которые, путем полезного и прилежного чтения, он должен моделировать по лучшим образцам. «Поэзия династии Тан, почерк династии Цзинь, эссе династии Хань», — гласит пословица; этим, со всем смирением, должен стараться следовать студент, на каком бы большом расстоянии он ни находился.

Как только сочинения молодого человека начинают принимать какой-то вид и удовлетворять острой критике его учителя, когда его язык аккуратно соответствует его мыслям, и он не использует ни одной частицы не на своем месте, он может с нетерпением ждать подготовки к сдаче экзамена на степень сюцая, или бакалавра искусств.

Экзаменатор на эту степень — офицер из Ханьлинь (букв. «Лес карандашей»), или Императорской академии Пекина, и специально назначается императором; один экзаменатор назначается для каждой провинции по всей стране, и он проводит свои экзамены из города в город в главных местах провинции, к которой он аккредитован.

Мы предположим, что экзамен проходит в Шуньтяньфу, провинциальной столице Чжили (провинции, в которой расположен Пекин). Экзаменатор, прибыв с немалым высокомерием достоинства, поселяется в Экзаменационном зале внутри города. В назначенный день кандидаты-студенты из различных чжоу и сянь, или меньших городов, которые зависят от Шуньтяньфу, стекаются в зал и занимают свои места, каждый в соответствии с городским округом, к которому он может принадлежать. Как только его паства собрана, экзаменатор выдает две темы, выбранные из Четырех книг, чтобы служить текстами для эссе, и одну тему для упражнения в стихах. Каждый кандидат должен представить два эссе и один набор из двенадцати стихов в рифму; но у него есть много времени, чтобы выполнить свою задачу, ибо экзамен начинается в четыре часа утра, а работы сдаются не раньше, чем между пятью и семью часами вечера. На третий день объявляется экзаменационный список: экзаменатор выписывает имена успешных кандидатов в порядке заслуг и отдает его надзирателям зала, которые, неся его с уважением на головах, выходят и наклеивают его на стену напротив входных ворот. Затем следует сцена волнения, когда студенты осаждают ворота, чтобы найти свои имена в списке. (Оксфорд снова!) «Если они были успешны», — говорит местный отчет, — «они теперь имеют право называть себя сюцаями и так довольны, что в своей радости все на небе и на земле кажется им прекрасным», и они с нетерпением ждут дня, когда получат столь желанную официальную пуговицу. [19] Несчастные провалившиеся должны смириться с этим и попробовать снова. Даже сейчас беды сюцая не закончились; ибо есть второй экзамен, на котором они делятся на три класса — первый класс — это привилегированные выпускники, имеющие право на почетные степени, дающие право стать кандидатами на лучшие гражданские должности. Есть еще одно различие, открытое для привилегированных бакалавров. Раз в двенадцать лет степень па-гун дается представителю каждого мелкого городского округа: она также присуждается успешному участнику экзамена, проводимого среди привилегированных бакалавров, в этом случае она присуждается самому умному, самому уважаемому и самому молодому из своего класса. Когда должны быть сделаны определенные официальные назначения низшего ранга, император вызывает бакалавров степени па-гун ко двору, где их снова заставляют пройти экзамен и делят на три класса. Члены первого класса нанимаются как мандарины с медными пуговицами (чиновники седьмого, восьмого и девятого классов); члены второго класса отправляются быть чжисянями, или магистратами маленьких городов; в то время как остальные имеют право только на работу в качестве помощников на публичных экзаменах.

Таковы, вкратце, почести и должности, доступные человеку, сдавшему первый экзамен. Получение степени цзюйжэнь — дело куда более серьезное.

Этот экзамен проводится в установленные годы; и когда наступает назначенный срок, все бакалавры, жаждущие продвижения по службе, вместе с группой выпускников, называемых цзяньшэн, которые приобрели свою степень за деньги, готовятся к испытанию со страхом и трепетом.

На 6-й день 8-го месяца года издается императорский указ о назначении чиновников, которые должны проводить экзамен. Назначаются три главных экзаменатора и восемнадцать помощников, а также множество подчиненных, которые обыскивают кандидатов при входе, чтобы убедиться, что никто не проносит с собой книги, памятные записки или другие вспомогательные средства; помимо них, имеется внушительный отряд императорских осведомителей, которые следят за всем происходящим и поддерживают своего рода тайную полицию в зале. Все сочинения будущих магистров передаются переписчикам, которые их переписывают, чтобы почерк кандидатов не был узнан экзаменаторами, что могло бы привести к злоупотреблениям, а сделанные копии сверяются с оригиналами специально назначенными для этого клерками. Помимо всех этих лиц, есть 180 мелких чиновников, которые следят за всеми мелкими деталями. Экзамен делится на три части. На 8-й день месяца начинается первая часть. Кандидаты делятся на четыре группы, каждой из которых назначается своя дверь. У каждой двери стоят два императорских осведомителя — один маньчжур, другой китаец, — в чьи обязанности входит отмечать имена кандидатов и раздавать каждому свиток бумаги с указанием номера отведенной ему кельи, куда он несет свой запас провизии и постельные принадлежности, ибо будет заперт в одиночном заключении на три дня и три ночи. Вечером, когда все кандидаты прошли проверку, каждая дверь опечатывается, и вход или выход становится невозможным.

Задания для первой части экзамена состоят из трех эссе по «Четверокнижию» и одного стихотворного сочинения. Первая тема выбирается, или предполагается, что выбирается, самим императором, а остальные — главными экзаменаторами. Газета «Cycle», английское издание, выходящее в Шанхае, однажды опубликовала тексты, выбранные для таких упражнений на экзамене в Учане.

I. Из «Лунь юй», «Бесед и суждений» Конфуция: «Цзы-ю был правителем Учэна, и Учитель сказал ему: “Нашел ли ты там достойного человека?” Он ответил: “Есть Таньтай Мемин, который, идя, не срезает путь и не приходит ко мне в кабинет, кроме как по общественным делам”».

II. Из «Чжун юн» Кун Цзи, внука Конфуция: «Только тот, кто образован, учен, глубок и критичен, обладает способностью выносить здравое суждение».

III. Из «Шан Мэн» Мэн-цзы: «Когда кто-то говорил Цзы-лу, что у него есть недостаток, он был доволен этим. Когда Юй слышал, как кто-то говорит мудрую вещь, он кланялся ему».

Каждое из этих эссе должно было содержать не менее трехсот и не более восьмисот слов.

Темой для поэтического упражнения было: «Наблюдатель за красотами природы настолько поглощен ими, что забывает о смене времен года».

Таковы доказательства превосходной мудрости и учености, в которых, если человек преуспеет, он получает право управлять другими! Китайскую ученость очень трудно достичь; возможно, если бы это было невозможно, мир вряд ли стал бы намного беднее.

Когда темы отобраны и одобрены императором, они запечатываются в ящик и передаются на попечение главного евнуха дворца, чтобы тот вручил их главным экзаменаторам, которые приказывают выгравировать их на дереве и напечатать. На 10-й день месяца эссе сдаются, и кандидаты покидают здание.

Чиновники, получив работы, тщательно изучают их, чтобы увидеть, нет ли в них каких-либо нарушений: если они обнаружат что-то похожее на отступление от предписанного обычая, работы отклоняются, имя провинившегося кандидата вычеркивается из списка, и он лишается права участвовать во втором экзамене. Если работы составлены должным образом, они отправляются в отдел копирования, где их переписывают красными чернилами; оттуда — в отдел сверки и отдел опечатывания, где на них наклеиваются девизы, имеющиеся на оригиналах. Затем они попадают в канцелярию суперинтенданта, который пересылает их восемнадцати младшим экзаменаторам.

С болью и тщанием, измеряя каждое слово и взвешивая до мельчайших деталей уместность каждой частицы, эти ученые мужи приступают к критике лежащих перед ними работ. Те, что находят одобрение в их глазах, помечаются как хорошие и возвращаются суперинтенданту, который передает их трем главным экзаменаторам. Если они не удовлетворяют последних, их выбрасывают в корзину для бумаг, но кандидат все равно сохраняет за собой право считаться прошедшим первое испытание. Если они удовлетворяют главных экзаменаторов, их помечают иероглифом «Чжун», означающим, что они попали в цель; однако лишь ограниченное число кандидатов допускается к получению степени на одном экзамене.

Второй экзамен проходит на 11-й день месяца и состоит в написании пяти эссе по текстам, взятым из «Пятикнижия»; третье испытание, которое проводится 14-го числа месяца, посвящено изложению пяти комплектов вопросов по литературе, политической экономии или общим наукам. Согласно «Cycle», «первый вопрос, заданный в Учане, был критического характера по классике; второй вопрос касался исторических материй; третий — военной колонизации. (Китайское правительство надеялось спасти свои западные провинции, распределяя землю солдатам на пограничной линии, требуя от них быть в постоянной готовности к бою.) Четвертый вопрос касался различных планов, принятых предыдущими династиями при выборе подходящих лиц для занятия государственных должностей. Пятый вопрос касался древней и современной географии Цзинчжоу-фу, течения вод Хань и Янцзы, а также истории озера Дунтин». Ответы на каждый из пяти вопросов должны были содержать минимум пятьсот слов.

Иногда случается, что после того, как список успешных кандидатов составлен, работа какого-нибудь нового бакалавра рекомендуется вниманию экзаменаторов. Если эссе, которые он присылает, демонстрируют выдающиеся способности, их удачливый автор вознаграждается степенью фупан, или помощника магистра; а если список фупан уже заполнен, то он назначается таньлу — отличие, не дающее продвижения в государственном ранге, но делающее его обладателя подходящим для определенных должностей.

Во время экзамена в Учане младший чиновник экзаменационного зала был уличен в передаче рукописей одному из кандидатов. Наказание было скорым. Чиновника обезглавили, кандидата сослали на границы, а выпускника, написавшего подложное эссе, приговорили к казни, как только поймают. Как отмечает автор статьи в «Cycle», из которой я цитирую: «Интересно видеть, что китайские власти так быстро и справедливо наказывают виновных. Если бы какой-нибудь несчастный иностранец был убит этими драгоценными литераторами, губернатор объявил бы, что невозможно тронуть преступников в присутствии мириад членов их ордена». Скорее всего, он либо заявил бы, что не может их найти, либо казнил бы определенное количество тюремных сидельцев в качестве подставных лиц.

Возможно, кандидат был глупым, и денег на взятку либо не хватило, либо их было недостаточно. Но в таком случае так тому и быть, ибо, не давая взятки, он ясно показал свою неспособность занимать высокую государственную должность. Он не признал привилегий класса, в который стремился войти, и дал чиновникам зала возможность проявить немного дешевого рвения в исполнении своего долга, к его великому огорчению.

Когда три испытания закончены и степени присвоены, суперинтендант экзаменационного зала подает прошение императору с просьбой назначить день для публикации имен успешных кандидатов. Обычно это происходит на 10-й день следующего месяца. В первый день церемоний публикации приказывают накрыть стол в зале под названием Чжигунтан, «Зал непревзойденной справедливости». Три главных экзаменатора вместе с двумя главными суперинтендантами торжественно занимают свои места за столом, а по обе стороны, развернутые по диагонали «как крылья гуся», как выражается китайский автор, стоят восемнадцать младших экзаменаторов, все в своих официальных одеждах. Вся эта плеяда учености и мудрости собрана вместе, чтобы засвидетельствовать вскрытие печатей работ и услышать оглашение имен, написанных в списке. На следующее утро, до рассвета, список сворачивается и помещается внутрь почетного паланкина, богато украшенного цветными шелками; формируется процессия, возглавляемая знаменосцами, несущими эмблемы, как на свадьбе, и все небо наполняется звуками барабанов и нежной музыки, гонги бьют, чтобы расчистить дорогу. Сразу за паланкином, содержащим драгоценный список, маршируют главные экзаменаторы и их подчиненные, которые сопровождают его за пределы Драконьих ворот. Эти ворота экзаменационного зала называются так аллегорически, потому что, подобно тому как рыба поднялась из моря на небо и превратилась в небесного дракона, так и успешные кандидаты, благодаря милости учености, сбросили грубую глину, из которой были созданы, и поднялись в небо ранга и славы. Суперинтенданты зала сопровождают список до внешних ворот провинциальной столицы, где он вывешивается на высокой платформе, специально возведенной для этой цели.

Когда список окончательно опубликован, этикет требует, чтобы новые магистры искусств отправились засвидетельствовать свое почтение главным и младшим экзаменаторам. Во время этих визитов пьют много вина, а затем отправляются в театр, где компания наблюдает смертельную скуку исторической пьесы, разбавленную, правда, исполнением грубо непристойных фарсов и потреблением обычных угощений из жареных семян дыни, сладостей, пирожных и чая.

Несмотря на все усилия, номинально направленные на обеспечение справедливости и исключение любой возможности обмана, китайская изобретательность изменила бы сама себе, если бы не нашла способов ускользнуть от всех законов и правил, удовлетворяя тем самым алчность. Хотя имя кандидата неизвестно до тех пор, пока работы не будут изучены и оценены, они будут составлены таким образом, чтобы дать экзаменатору понять, кто является автором — например, путем предварительной договоренности о том, что эссе взяткодателя должно начинаться и заканчиваться определенными словами. С другой стороны, если чиновники отделов копирования и сверки не получили свою плату, они могут с величайшей легкостью сбить работу любого кандидата с толку. И апелляции нет. Копия красными чернилами, которая отправляется младшим экзаменаторам, считается ipsissima verba (самыми словами) автора. Одной опечаткой злобный переписчик может испортить лучшее эссе.

Экзамен на третью и высшую степень, цзиньши, или доктора, по своему характеру существенно не отличается от экзамена на цзюйжэнь, или магистра искусств, за исключением того факта, что, тогда как последний проводится в провинциальных столицах, первый проводится только в Шуньтяньфу, городе, куда должны прибыть кандидаты со всех концов империи. Расходы и трудности того, что может стать очень долгим и дорогим путешествием, естественно, имеют тенденцию ограничивать число претендентов.

После публикации списка успешных кандидатов в императорском дворце в Пекине проводится последний экзамен. В соответствии с результатами этого финального испытания доктора делятся на три класса. Первый класс состоит только из трех лучших людей в порядке заслуг, которые называются соответственно чжуанъюань, банъянь и таньхуа, что можно перевести как «старший спорщик», «второй спорщик» и «золотая ложка»; второй класс содержит от семи до десяти имен; а третий класс состоит из остальных и может насчитывать двести человек или более. Во второй части этого экзамена доктора представляются Сыну Неба, который лично назначает их на различные государственные должности. «Старший спорщик» обычно используется в качестве писаря записей в «Лесу карандашей», в то время как «второй спорщик» и «золотая ложка» назначаются корректорами. Все доктора уверены в получении какого-нибудь назначения, но не в том, что удержат его, если не проявят служебных способностей, самым верным доказательством которых является щедрое открытие тугого кошелька.

«В старые времена, — пишет местный автор, — человеку нужно было лишь получить степень сюцай, или бакалавра, чтобы быть уверенным в получении какой-нибудь должности в государстве. Но в наши дни слишком много тех, кто покупает свой ранг, так что заслуги человека измеряются вместимостью его кошелька, в то время как нужные люди вытесняются с нужных мест. Отсюда и происходит, что многие зрелые ученые, если у них есть достаточно средств, чтобы поддерживать в себе жизнь, да к тому же они люди с духом, предпочтут оставаться в безвестности как частные лица, нежели связываться с такими людьми, которые занимают должности. Хорошие люди держатся в стороне, и чиновники страны — в конце концов, жалкая кучка. Как мы можем удивляться, если недовольство и измена процветают?»

Это слова современного ученого, отдающие, правда, некоторым «зелен виноград». И все же еще за пятьсот лет до Христа Лао-цзы, основатель даосской секты, указывал на тщетность и пустоту системы образования и управления, к которой скатывалась страна. «Если бы некоторые люди, — говорил мудрец, — отказались от своего учения и отбросили свою мудрость, народ получил бы стократную выгоду». Из всех китайских философов Лао-цзы был, вероятно, тем, чье учение о простой добродетели ближе всего подходило к христианскому стандарту. Сам Конфуций, после встречи с ним, сказал своим ученикам: «Я знаю, как летают птицы, как плавают рыбы, как бегают звери, и бегущего можно поймать в силки, плывущего можно подцепить на крючок, а летящего можно подстрелить стрелой. Но есть дракон. Я не могу сказать, как он взбирается на ветер сквозь облака и поднимается на небо. Сегодня я видел Лао-цзы и могу сравнить его только с драконом».

Вряд ли можно сказать, что дела улучшились со старых времен Лао-цзы.

 Click image to see a larger version

УКАЗАТЕЛЬ

Acrobats, 233

Agriculture, soil, etc., 87, 109, 137, 261, 298, 318

Albazines, Russian colony in Peking, 212, Pref. li.

Alcock, Sir Rutherford, at Peking, 177, 182, 184, 189, 240; municipal system established by, at Shanghai, 40

American commercial interests in China, 263

Ancestor worship and religious rites, 171, 222, 345, Pref. xxix.–xxxiv. (See also Monks.)

Anti-foreign feeling in China, 29, 39, 238, Pref. vi.–viii. xi. xiv. xli.

Anting plain, 75

Апаквай, вдова, 284–286

Arithmetic, Chinese method of counting on fingers, 248

Army, Chinese, inferiority of, 83; review, 75; war with Japan, 357

Astrology, belief in influence on health, 94

“Beggar’s Bridge,” Peking, 95, 127

Belgian interests in China, 264

Boat women, 2, 18

Книги о Китае, Предисл. v. xvi. xli. lviii.

Boots, Chinese pockets, 70, 259

Brenchley, Mr., 312, 313

Brick tea made for Mongolia, 272

British Legation, Peking, described, 66

Bruce, Sir Frederic, 71, 317

Буддизм, Предисл. xiii. xiv. xix.

Описанные здания —

British Legation, Peking, 66

Hong-kong houses, 3

Interior of a Peking mandarin’s home, 230

Shih-san-Ling, Ming tombs, 156–162, 249

Храмы (см. это название)

Theatre in Peking, 347

Юаньминъюань, императорский летний дворец, 111–116

Бирма, Предисл. li.

Business methods, 147

Caffieri, 244

Camels, 322

Candida, Christian convert in seventeenth century, 22, 36

Кантон, описание, 17–32; бомбардировка в 1856 г., 24; население, 24; процветание, 29; Шамянь, английский квартал, 30; храмы, 25; сады, 30

Столица, целесообразность переноса, Предисл. xliv. – lvii.

Каваньяри, сэр Луи, убийство в Кабуле, Предисл. viii.

Céladon, Jaspé, 244

Cemeteries, beauty of sites for, 87, 158

Cha Mai Chu, muleteer, 317

Cha Tao, 254

Chai Ling, Mongolia, 326

Chang Chia Ko̔u, frontier town, Mongolia, 261, 265, 313, 315

Chang Hsi, Mr. Mitford’s servant, 178, 246, 249, 270

Chang Leang, Mongolia, 320

Chang-ma-tsze-chin, Mongolia, 283

Chang-Ping-Chou, scene of tragedy of 1860, 153, 155, 249

Chang-tu-ho, Mongolia, 286

Chien-Lung, Emperor, 65, 100, 101, 335

Chien Mên, gate in Peking, 222

Chien Shêng, class of graduates, 365

Chih Hsien, magistrates of small towns, 364

Chihfu town, 45

Chihli, province in which is Peking, 362, Pref. li.

Chi-ling, or Kylin, 157

Chin Shih, degree, 372

Китайские характеристики и т. д. —

Anti-foreign feeling, 29, 39, 238, Pref. vi.–viii. xi. xiv. xli.

Clothing, 185, 190

Country folk, civility of, 96, 129, 294, 304, 345; exception, 138

Dirt of, 34, 95

Domestic life, unknown to foreigners, 229

Ignorance of European life and customs, 124

Inquisitiveness, 96, 123, 258, 295

Noise, love of, 102, 122, 260, 341

Superstitions, a bar to progress, 167

Sweetmeats, fondness for, 171

Thieves, cleverness of, 9

Торговцы, способности, Предисл. xxxix.

Chinese Mesopotamian treaty, 174

Династия Цин (нынешняя), Предисл. xxiii. – xxv.

Ching Ta̔i, Emperor, 244

Cholera, 204

Chopsticks, 78, 232

Chou-Hsin, Emperor, 214

Христианство (см. Религия)

Цзюйжэнь, степень, 364–372

Chu-Yung-Kwan, town, 253

Chung, Minister of Foreign Office, 237

Чунчжэнь, император, Предисл. xxv.

Chwang Yuen, Chinese senior wrangler, 373

Цивилизация Китая, древняя v. современная, Предисл. ix. – xi.

Климент XI, Папа, важное решение, Предисл. xxxiii.

Климат и температура, 80, 87, 106–108, 163, 179, 184, 200, 209, 217, 239, 282, 308, 310, 315, 342; Гонконг, 12; молитвы о дожде и снеге, 88, 209, 217, 314

Cloisonné enamel, 126, 244

Clothing, Chinese, 185, 190

Coalfields, 257

Конфуций —

Enlightened teaching of, Pref. x. xxxii.; worship of, Pref. xxix.–xxxiv.; eulogy of Lao Tsŭ, 374

Conolly, Dick, 344

Cooks, Chinese, ability of, 20, 114

Корея, экспедиция г-на Томаса, 206–208

Country folk, civility of, 96, 129, 294, 304, 345; exception, 138

Crealock, Mr., 57

Currency, 311

Cycle, the, Shanghai paper, quoted, 366, 369

Davis, Sir John, referred to, 150, Pref. v.

Степени (см. Образование)

Denmark, interests in China, 264

Dirt of Chinese, 34, 95

Болезни и медицина —

Chinese doctors and remedies, 93, 107, 116

Cholera, 204

Deafness, 305

Goitres, 305

“Ho ting hung,” poisonous drug, 193

Ophthalmia, 117

Smallpox, 71, 310

Dogs, 23, 82, 96, 164, 246, 275, 281, 285

Domestic life of Chinese, unknown to foreigners, 229

Доминиканцы, Предисл. xxvi. xxx. – xxxiv.

Dragons, myths concerning, 154, 314

Dust storms, 63

Education, early, 361; degrees, 142, 362–373; village school, 303; morality taught, but not practised, 357

Elgin, Lord, 68

Императоры —

Chien-Lung, 65, 100, 101, 335

Ching Ta̔i, 244

Chou-Hsin, 214

Чунчжэнь, Предисл. xxv.

Династии, Предисл. x. xxiii.

Hsien Fêng, 73 (note)

Ka̔ng-Hsi, 212, 302, 345, Pref. xxv. xxvii. xxxi.–xxxv.

Гуансюй (правящий), Предисл. xlix. lvi.

Ming dynasty established, Pref. xvii.; Ming tombs, 156–162, 249

Мин-ди, Предисл. xiii.

Names given to, 160

Shih, builder of the Great Wall, 148

Шуньчжи, Предисл. xxv.

Tao Kwang, 74

Tung Chi, 73 (note)

Ваньли, Предисл. xx.

Wu Wang, 213

Юнчжэн, Предисл. xxxv.

Yung-Lo, 159

Empress Tsŭ Hsi (reigning), history of, 73 (note); choice of capital, Pref. xlvii. xlviii. l. lii.

Empress-dowager, honours paid to, in China, 73 (note)

England, commercial interests in China, 263, Pref. li.; Lord Salisbury’s policy, Pref. liv.

Казнь, китайская, описание, 190–199

Farquhar, Sir Eric, 311, 340, 344

Feet, women’s, 137

Felt, Chinese method of making, 321

Fêng Ming Hsien, Mongolia, 301

“Fêng Shui,” wind and water system, 167

Fireworks, 171

«Цветочные лодки», 19

Fohkien, province, 181

Еда, мастерство китайских поваров, 20, 114; ежедневные трапезы в Гонконге, 13; пиры, данные Хэн-Чи, 77–79, 203; завтрак для европейцев у мандарина, 232; ресторан в Пекине, 312; в монгольских юртах, 279; трудности с пропитанием в сельской местности, 331; дичь, 180; сладости, или «по-по», 171, 203; кирпичный чай в Монголии, 272; «Рис», термин для обозначения еды, 138

France, China question and, 263, Pref. li.

Францисканцы, Предисл. xxvi. xxx. – xxxiv.

Frater, Mr., 128, 150

Funeral, Chinese, 306

Game, 180

Gardens, private, in Canton, 30

Germany, China question and, 263, Pref. xlvii. l.

Бог (христианский), спор о китайском имени, Предисл. xxvi. xxix. xxxi. – xxxiv.

Боги и богини —

Kwan-Ti, god of war, 201, 223, 273

Kwang-Yin, goddess of mercy, 154

Ti Tsang Wang, 346

Tsai-shên, god of commerce, 172

Tsao, god of the hearth, 220

Wên Shên, god of pestilence, 204

Goitres, 141, 305

Gordon, Gen., 84

Правительство, китайское —

Внешняя политика, 85, 118, 169, 174–177, 181, Предисл. xlvii. – l.; страх перед реформами, Предисл. xi.; коррупция чиновников, 360, 370; чрезмерное налогообложение в сельской местности, 153

Правительство, иностранное, прошлая и будущая политика, Предисл. xliv. – lvii.

Great Wall, 137, 148–150, 273, 318

Gros, Baron, 68, 165, 167

Ha Pa Chiao, Mongolia, 289

Hai Tien, village, 331

Hailstones, formation and size, 310

Han Chang-kwei-ti, merchant, Peking, 347

Hart, Sir Robert, 118, 226

“Heavenly Flowers” (smallpox), 310

Hei Lung Tan, temple, 344

Hêng-Chi, Minister of Foreign Affairs, 69, 72, 75–79, 168, 203, 237, 260

Хэнань, провинция, Предисл. xiii.

“Ho ting hung,” poisonous drug, 193

Гонконг —

Landing at, 1–3; general description, 3–15; life in, 12; mixed population of, 5

Horses, 51, 164, 257, 275, 284, 332; horse brigands, 288; horse-fair, 292

House-steamers between Hong-kong and Canton, 16

Сиань, предполагаемое создание в качестве столицы императрицей Цыси, Предисл. l. liii.

Hsiang Shui Pu, town, 257

Hsien Fêng, Emperor, 73 (note)

Hsin Pao An, town, 255

Hsin Tsai, 363

Hsü, Minister of Foreign Affairs, 181

Hsü Hsien Shêng, Mr. Mitford’s teacher, 178

Hsüeh, Minister, degradation of, 182

Hsuên Hwa Fu, town, 260

Hsuan Hua Fu, city, 257

Hung Tu̔ng Tien, Mongolia, 297

Hwai Lai Hsien, town, 254

I, Prince of, 360

Гостиницы и жилье (см. Путешествия)

Inquisitiveness of Chinese, 96, 123, 258, 295

Insects, 91, 101, 123, 139, 326

Intemperance, rarity of, in China, 255

Japan, war with China, 357; civilisation of, Pref. viii. x.

Иезуиты, история в Китае, Предисл. xvii. – xxxvi.

Евреи в Китае, Предисл. xii.

Jo Hol, palace in Manchuria, 101

Джованни Монтекорвино, Предисл. xv.

Jugglers, 234

Junks, 18

Кайфэн, еврейская колония, Предисл. xii.

Ханбалык, древнее название Пекина, Предисл. xv.

Kang (stove), 133

Ka̔ng-Hsi, Emperor, 212, 302, 345; Pref. xxv. xxvii. xxxi.–xxxv.

Kites, 221

Kou Mên Tzŭ, Mongolia, 295

Kowloon, peninsula, 14

Ku, Mr. Mitford’s teacher, 81, 178

Ku Pei Ko̔u, frontier town, Mongolia, 141–150, 307, 315, 327

Ku-Lin-Shu, village, 129

Kung, Prince of, 67–72, 165, 187, 189, 240

Kwa Ti Erh, Mongolia, 298

Kwa Yo Erh, Mongolia, 304

Kwan-Ti, god of war, 201, 223, 273

Гуансюй, император (правящий), Предисл. xlix. lvi.

Kwang—Yin, goddess of mercy, 154

Гуйчжоу, город, Предисл. xlvii.

Kwo Chia Tu̔n, Mongolia, 298

Язык —

Пиджин-инглиш, 4; как г-н Митфорд учил китайский, 81, 91; трудности, случай, 342; точное знание необходимо миссионерам, Предисл. xxxvi.

Lao Tsŭ, founder of Taoist sect, 374

Lao Wo Pu̔, Mongolia, 297

Li, governor of province, 84

Li, herbalist at Ku Pei Ko̔u, 327

Ли Хунчжан, Предисл. xi. xlix. lvii.

Liang, minister, 213

Liang Kung Fu, British Legation, Peking, 66

Lien Hwa Tan, Mongolia, 318

“Ling Chih,” punishment by slow death, 198

Литературный стиль, важность в Китае, Предисл. xix.

Liu, account by, of Ta-Chio-Ssŭ, 333

Liu-Li-Chang, street in Peking, 126, 224

Lizards, 110

Лама-Мяо, Монголия, 290–294

Llama temple, Peking, 119

Ламы (см. Монахи)

Лонгобарди, отец, Предисл. xxii.

Lung Wang Miao, temple, 314

Ма, купец, Кантон, 241–243

Ma Shên Miao, temple, 286

Macao, 32, 264

Мэгро, епископ, Предисл. xxxi. xxxiii. xxxiv.

Manchuria, reigning dynasty from, 360;

Россия и, Предисл. li.

Мандарины —

Attainment of rank, 358–374; unprincipled character of, 217, 357; hostility to foreigners, Pref. vi. xi. xiv. xli.

Martin, Dr., Chinese translation of Wheaton’s International Law, 86

Mas, M. de, Spanish Minister, 168

Медицина (см. Болезни)

Меццабарба, папский легат к Канси, Предисл. xxxiv.

Miao Fêng Shan, shrine, 309

Military review, 75

Династия Мин, Предисл. xvii. xxiii. – xxv.

Мин-ди, император, введший буддизм, Предисл. xiii.

Ming Tombs, Shih-san-Ling, 156–162, 249

Миссионеры —

История ранних миссий, Предисл. xv. – xxxvi.; религиозные разногласия между ними, Предисл. xxix. – xxxiv. xliii.; квалификации, необходимые для успеха в Китае, Предисл. xxxvi. – xxxviii.; французские, 169; неразумная защита новообращенных, Предисл. xlii.; Русская миссия в Пекине, 210, 212; Китайская внутренняя миссия, Предисл. xliii.

Mi-Yün-Hsien, city, 136, 150

Mobbing Europeans, 258, 319

Магометанство, Предисл. xiii. xiv.

Монголия —

Chai Ling, 326

Chang Chia Ko̔u, 313, 315

Chang Leang, 320

Chang-tu-ho, 286

Chinese boundary of, 308

Chinese colonies in, 283, 307

Dogs, 281

Fêng Ming Hsien, 301

Food eaten in yurts, 272, 279

Ha Pa Chiao, 289

Лошади (см. это название)

Hung Tu̔ng Tien, 297

Kou Mên Tzŭ, 295

Kwa Ti Erh, 298

Kwa Yo Erh, 304

Kwo Chia Tu̔n, 298

Lao Wo Pu̔, 297

Lien Hwa Tan, 318

Лама-Мяо, 290–294

Mongols, 120, 134, 281, 284

Niu Chuên Tzŭ, 301

Pa Ta, 273

Pan Shan Tu, 276

Passes into, from China, 315

Po Li Nao, 304

Shi Pa Li Tai, 274

Shou Hu Ying, 302

Shui-Hsien-Tszŭ, 295

Steppes, 274

Ta Kao, 324

Ta Liang Ti, 287

Ta Tan, 321

Tu Shih Ko̔u, 318

Tu-ting, 272

Юрты или хижины, 277–282

Monks and llamas, 27, 88, 104, 291, 336–339, 341, 344, 345

Morales, Spanish Dominican, 31

Моррисон, д-р, цитируется, Предисл. xiii. xli.

Mu-Chia-Yu, 137

Мулы (см. Путешествия)

Murray, Mr., 146, 150

Musical instruments, 121, 222, 233, 348

Наньчан, школа, основанная отцом Риччи, Предисл. xix.

Nanking, meaning of name, 61; suggested as capital in place of Peking, Pref. xlv.–liv.

Нанькоу, город и перевал, 250–254

Nei Nei Shan, mountain, 256

Празднование Нового года в Пекине, 220–226

Niu Chuên Tzŭ, Mongolia, 301

Niu-Lan-Shan, 130

Дворянство Китая, 358–360

Noise, Chinese love of, 102, 122, 260, 341

Ophthalmia, 117

Opium smokers and trade, 300; Pref. xxxix.–xli.

Pa Kung, degree, 364

Pa Ta, Mongolia, 273

Ба Да Цзя, «Восемь великих семей», 360

Pa Ta Chu, Russian summer quarters, 340

Pa Ta Ling, ruins of, 254

Palikao bridge, 57

Palladius, Archimandrite, 210

Palmerston, Lord, 188, 213

Palmistry, 107, 328

Pan Shan Tu, Mongolia, 276

Pang Yuen, Chinese second wrangler, 373

Пантоха, спутник отца Риччи, Предисл. xx.

Пао, мандарин в Чжанцзякоу, 267–269

Parkes, Sir Harry, 38

Раздел Китая, Предисл. l. – liv.

Трудности с паспортами, 266–269

Peiho river, 48–50, 55

Пекин —

“Beggar’s Bridge,” 95, 127

British Legation, 66

Chien Mên gate, 222

Chihli, in province of, 362, Pref. li.

Division into two cities, 61

Dust in, 63

“House of Eternal Prosperity,” restaurant, 312

Ханбалык, древнее название, Предисл. xv.

Llama temple, 119

Liu-li-chang (street), 224

Бесчинства 1900 года, Предисл. xliv. – lvii.

Peking Gazette, 200

Races, 237

Size and population, 64

Street of Lanterns, 221

Tê Shêng Mên (Victory gate), 246

Театр, 347–355

Непригодность в качестве столицы, Предисл. xliv. – liv.

Walls of, 59, 61

Peter the Great, 212

Pi Yün Ssŭ, summer quarters of British Legation, 80, 87–94, 99, 102–111

Pichon, M., French attaché, 204

Pigs and pork, 134

Pigtails, 7, 34

“Pilgrim’s Progress,” Chinese translation, 271

Пиньчунь, миссия в Англию, 226–228

Po Li Nao, Mongolia, 304

“Po-po” sweetmeats, 171, 203

Po-Ting-Qua, Canton merchant, 30

Pogojeff, Dr., Russian Legation, 240, 340

Pok Fo Lum, 15

Polygamy, 359

Population, Peking, 64; Hong-kong, 5; Canton, 24

Portugal, interests in China, 264

“Psalm of Life,” Chinese translation, 70

Pu-ta-jên, Chinese for Sir F. Bruce, 71

Races at Peking, 237; at Tientsing, 50

Rain and snow, prayers for, 88, 209, 217, 314

Rebellion, Tai Ping, 37, 40, 83, 98, 176, 217, Pref. vi.

Религия —

Ancestor worship and religious rites, 171, 222, 345, Pref. xxix.–xxxiv. (see also Monks)

Буддизм, Предисл. xiii. xiv. xix.

Христианство, история в Китае, Предисл. xiv. – xliv. (см. также Миссионеры)

Магометанство, Предисл. xiii. xiv.

Монахи и ламы (см. это название)

Taoism, 374, Pref. xiii.

Терпимость к другим вероисповеданиям, Предисл. xii. xxxviii.

Риччи, отец, жизнь и труды, Предисл. xviii. – xxii. xxix. xxx. xxxvi.

Rice, term for meals, 138

Roads, 57, 253, 300, 331

Rocks, curious shapes, 323;

painting on, 324

Руджиери, отец, Предисл. xviii.

Russia, trade with China, 262, 264; partition question, Pref. li.

Sa, mandarin convicted of theft, 218

Святой Франциск Ксаверий, Предисл. xvii.

Солсбери, лорд, политика, Предисл. liv.

San Ko Lin Sin, General, 105, 358

Sangkolinsin, Mongol chief, 59

Saoul, Corea, 206, 207

Saurin, Mr., 50, 91, 128, 150, 188

Пейзажи —

Холмы близ Пекина, 86; Гонконг, 14; между Пекином и Великой Китайской стеной, 137, 141, 149; Нанькоу и перевал, 250–254; Монголия, 274, 286, 295, 297, 299, 301, 305, 318, 320, 322

Шалль, отец, жизнь и труды, Предисл. xxiv. – xxvii. xxix. xxxvi.

School, village, 303

Scorpions, 91, 108

Servants, number of, necessary, 92; ability of cooks, 20, 114

Shah-Meen, English quarter of Canton, 30

Shan Hsi, town, 201, 202

Шанчуань, где умер св. Франциск Ксаверий, Предисл. xvii.

Шанди, христианский Бог, Предисл. xxvi. xxix.

Shanghai, general description, 37–41; municipal system established by Sir R. Alcock, 40

Shantung, insurrection, 83, 98, Pref. vi.; partition question, Pref. l. li.

Шаоцинфу, первая иезуитская церковь, Предисл. xviii.

Shao-To, 110, 114, 145

Shi Pa Li Tai, Mongolia, 274

Shih, Emperor, builder of the Great Wall, 148

Shih-san-Ling, Ming emperors’ tombs, 156–162, 249

Shi-ling, village, 136

Shops and street life, Peking, 120–126, 309; Canton, 21–24, 31; Tientsing, 52

Shou Hu Ying, Mongolia, 302

Shrines, 154, 252, 309

Shui-Hsien-Tszŭ, Mongolia, 295

Шуньчжи, император, Предисл. xxv.

Shun Tien Fu, town, 362, 373

Skating, 209

Работорговля, описание, 241–243

Smallpox, 71, 310

Spain, interests in China, 264

Ssŭ-Chuan, province, 169

Steppes, Mongolia, 274

Street of Lanterns, Peking, 221

Su, Prince of, 171

Сюй, христианский новообращенный в XVII веке, Предисл. xx. xxxvi.

Сюйцзявэй, католическая миссия близ Шанхая, Предисл. xxii.

Suicide, 202, 360

Sun-Ho, near Peking, 129

Superstition a bar to progress, 167

Sweetmeats, Chinese fondness for, 171, 203

Дацзюэсы, летняя резиденция британской миссии, 330–338

Ta Kao, Mongolia, 324

Ta Liang Ti, Mongolia, 287

Ta Tan, felt factory, Mongolia, 321

Tai Kung, story of, 214

Tai Ping rebellion, 37, 40, 83, 98, 176, 217, Pref. vi.

Taku Forts, 48

Tan Hwa, golden spoon, 373

Tao Kwang, Emperor, 74

Taoism, 374, Pref. xiii.

Tê Shêng Mên, Victory gate, Peking, 246

Tea trade, 4, 97, 272

Telegraph apparatus, attempt to introduce, by Russian Government, 165

Храмы —

“Five Hundred Saints,” Canton, 25

Hei Lung Tan, 344

In hills near Peking, 88

Llama, Peking, 119

Лама-Мяо, Монголия, 290–294

Lung Wang Miao, 314

Ma Shên Miao, Mongolia, 286

Pa Ta Chu, Russian Legation summer quarters, 340

“Punishments,” Canton, 25

Дацзюэсы, летняя резиденция британской миссии, 330–338

Wang-ta-jên Miao, Mongolia, 287

Wo-Fo-Ssŭ, 99

Театр, Пекин, 347–355

Theatricals at British Legation, 216; village, 341

Thieves, cleverness of, 9

Томас, г-н, экспедиции в Корею, 205–208

Thunderstorms, 289, 310

Ti Tsang Wang, a god, 346

Титу, чиновник в Губэйкоу, 144–147

Тянь, Небо или Бог (христианский), Предисл. xxvi. xxix. xxxi. – xxxiv.

Ti̔en-Hou, queen of heaven, 154

Tien Wang, chief of Tai Ping rebellion, 217

Тяньцзинь, общее описание, 50–54

Турнон, патриарх Антиохийский, Предисл. xxxiii.

Торговля —

England and America, 263

Canton, 29

Опиум, Предисл. xxxix. – xli.

Russia, 262, 264

Shanghai, 37

Tea, 4, 97, 272

Tientsing, 53

Торговцы, способности китайцев, Предисл. xxxix.

Путешествия —

Carts, 151, 247, 312

Hong-kong to Canton, 16

Hong-kong to Shanghai, 33

Inns and lodgings, 130, 142, 258, 273, 277–282, 284, 290, 302, 304, 320, 323, 324, 326, 327

Mules, 247; mule litters, 316, 325; muleteers, 249, 264, 269–271, 317

Трудности с паспортами, 144–147

Пекин — Великая Китайская стена, 128–162

Пекин — Монголия, 246–309, 313–329

Roads, 57, 253, 300, 331

Шанхай — Тяньцзинь, 41–50

Tientsing to Peking, 55

Yang-tse-Kiang river, 36

Tree cigala, 101

Tsai-shên, god of commerce, 172

Tsao, god of the hearth, 220

Tsêng Kwo Fan, General, 358; Pref. vii.

Tsu Hsi, Empress (reigning), history of, 73 (note); choice of capital, Pref. xlvii. xlviii. l. lii.

Tsung-Li-Yamên (Chinese Foreign Office), 181, 190, 240

Tu Mu, town, 255

Tu Shih Kou, Mongolia, 315, 318

Tu-ting, Mongolia, 272

Туань, принц, Предисл. lii. lvi.

Tung Chi, Emperor, 73 (note)

Tung-Ling, tombs of Ching emperors, 173

Tung-ta-jên, translator of “Psalm of Life,” 69, 70; Preface to Wheaton’s International Law, 86

Tungchou, 56

Валиньяни, отец, Предисл. xviii.

Вербист, отец, жизнь и труды, Предисл. xxvii. – xxix. xxxvi.

Vlangaly, M., Russian minister, 166

Wade, Mr., chargé d’affaires at Peking, 57, 59, 71

Wampoa, 17

Ваньли, император, Предисл. xx.

Wang-ho-lou, Peking racecourse, 237

Wang-ta-jên Miao, Mongol temple, 287

Wei-ta-jên, Chinese for Mr. Wade, 71

Wên Hsiang, Minister of Foreign Affairs, 85, 173

Wên Shên, god of pestilence, 204

Wên Wang, Emperor, 213

Wheaton’s International Law, Chinese translation, 86, 175

Williams, Dr. Wells, referred to, 73 (note), 310, Pref. xii. xvii. xxiv. xxxi. xxxv.

Wo-Fo-Ssŭ, temple, 99

Wood, scarcity of, 160

Wu Wang, Emperor, 213

Yalu, naval battle of, 358

Yang and Yin, universal principle, 150

Yang Ho, river, 256

Ян Лао-е, мандарин в Пекине, 229–236

Yang-tse-Kiang, river, 36

Yuen-Ming-Yuen, Imperial summer palace, 111–116, 209

Юньнань, Предисл. li.

Юнчжэн, император, Предисл. xxxv.

Yung-Lo, Emperor, 159

Юрта, монгольская хижина, 277–282

КОНЕЦ

Отпечатано R. & R. Clark, Limited, Эдинбург.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Существовало пять татарских династий — Ляо, 907–1125 гг. н. э.; Западная Ляо, 1125–1168 гг. н. э.; Цзинь, которая закончилась в 1234 г. н. э.; Юань, закончившаяся в 1341 г. н. э., и Цин, или нынешняя династия, которая началась в 1627 г. н. э. (Я не принимал во внимание некоторые наложения правлений, которые потребовали бы долгого объяснения.)

[2] Г-н Финн полагает, что они «принадлежали к восстановлению из Халдеи, так как у них были части Малахии и Захарии, они приняли эру Селевкидов и имели много раввинских обычаев». Двое местных христиан, посланных епископом Смитом для выяснения их нынешнего состояния, обнаружили, что они находятся в крайней нищете, невежестве и унынии. Они не знали иврита, но были обучены переписыванию букв Священного Писания. — Уэллс Уильямс, «Срединное царство», ii. 272.

[3] В те дни рикша еще не была изобретена.

[4] Это, следует помнить, было написано в 1865 году и представляло собой самый унылый взгляд, принятый в то время даже теми, кто был самыми мрачными пророками.

[5] Балицяо, Восьмилильный мост (ли — это около трети мили), так назван из-за своего расстояния от Пекина.

[6] В последние годы были достигнуты большие улучшения.

[7] См. примечание, стр. 73.

[8] Это тем более любопытно, что рис отнюдь не является основным продуктом питания в этой части Китая. Он здесь плохой и дорогой, а обычная пища или основной продукт питания людей — просо (бедная еда), в которое они добавляют много чеснока для питательности.

[9] Снесено в 1864 году.

[10] Преступление отцеубийства включает государственную измену, убийство родителей, старших в семье и учителя, в таком почтении держится ученость. Убийство хозяина учеником подпадает под ту же категорию. Говорят, что отцеубийца — это «сова-тигр», так как оба животных, как полагают, пожирают своих родителей. Сова особенно ест голову и глаза своей матери. Смех совы предвещает смерть в семье.

[11] Они были вырезаны год спустя, их убийство привело к неудачной французской экспедиции против Кореи.

[12] В следующем году этот образованный и предприимчивый джентльмен совершил еще одну поездку в Корею на американском корабле. Никто из участников больше не был виден, но до Пекина дошло сообщение, что корейцы сожгли корабль со всей командой в реке недалеко от Сеула.

[13] Ван — принц; циньван — принц первого ранга, который является личным родственником императора.

[14] «Фу», летучая мышь, благодаря каламбуру, также означает счастье. «У фу», пять летучих мышей, или пять видов счастья, являются распространенной эмблемой в китайском орнаменте.

[15] Я должен напомнить читателю, что это было написано в 1866 году.

[16] На Дальнем Востоке дракон, ассоциирующийся в наших мифах с огнем, является духом воды. При чудесном рождении Будды в воздухе появились два небесных дракона, один из которых извергал холодную, а другой — теплую воду, чтобы омыть святого младенца. Отсюда бронзовые драконы часто встречаются в храмах и других местах в качестве водостоков, где на Западе использовалась бы голова льва. Лев как фонтан происходит от древних египтян, чьи астрономы считали, что разлив Нила обязательно должен произойти, когда солнце находится в созвездии Льва.

[17] Увы! И он, и Фаркуар стали жертвами климата и умерли от лихорадки.

[18] См. предисловие.

[19] Существует девять официальных пуговиц, каждая из которых обозначает официальный ранг — каждая разделена на первый и второй классы. Гражданский чиновник имеет преимущество перед военным офицером — cedunt arma togæ (оружие уступает место тоге).

[20] Сравните описание мудрости Соломона, 3-я Царств iv. 29: «И дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум и обширность сердца, как песок на берегу моря. И была мудрость Соломона выше мудрости всех сынов востока и всей мудрости Египтян... И изрек он три тысячи притчей, и песней его было тысяча и пять. И говорил он о деревах, от кедра, который в Ливане, до иссопа, вырастающего из стены; говорил и о животных, и о птицах, и о пресмыкающихся, и о рыбах. И приходили от всех народов слушать мудрость Соломона, от всех царей земных, которые слышали о мудрости его».

[21] «Размышления старого философа Лао-цзы», перевод Джона Чалмерса. Лондон, Trübner and Co.

А. Б. ФРИМЕН-МИТФОРД.

СКАЗАНИЯ СТАРОЙ ЯПОНИИ. С иллюстрациями. Crown 8vo, 3 с. 6 п.

ВАЖНАЯ НОВАЯ РАБОТА О КИТАЕ.

КИТАЙ

Империя долголетия.

ЭЛИЗА Р. СКИДМОР.

С портретом вдовствующей императрицы и более чем 50 другими иллюстрациями. Extra crown 8vo, 8 с. 6 п. нетто.

TIMES. — «Увлекательно и поучительно... Это гораздо больше, чем книга о путешествиях. В своих исследованиях народа, в своих портретных зарисовках ведущих личностей, иностранных и местных, которые заполняют сцену великой китайской драмы, в своем остроумном понимании поставленных политических вопросов она показывает себя проницательным и хорошо информированным наблюдателем, который усердно искал решение, скрывающееся за тайной “страны противоречий, головоломок и загадок”».

SPECTATOR. — «Самая блестящая и интересная картина Империи долголетия, с которой мы знакомы... Ее знания велики, ее способность к живописанию замечательна, а стиль полон света и изящества».

PILOT. — «Очень читабельная книга, переполненная информацией по многим темам и рассказывающая о многих любопытных достопримечательностях».

PALL MALL GAZETTE. — «Самая очаровательная и читабельная книга... Раз взяв в руки, книгу так же трудно отложить, как хороший роман... Мы не можем слишком настоятельно рекомендовать прочтение этой книги всем в настоящее время. Она послужит самым замечательным комментарием к захватывающим событиям, происходящим сейчас на Дальнем Востоке. Есть много хороших иллюстраций».

DAILY NEWS. — «Книгу следует рекомендовать как живой и яркий отчет о китайской жизни и характере. С ее зарисовками сцен и лиц, с которыми сейчас связан весь мир, “Китай, Империя долголетия” появляется в подходящий момент. Она содержит большое количество хороших иллюстраций».

DAILY CHRONICLE. — «Мисс Скидмор сочетает в себе острое и сочувственное наблюдение путешествующей женщины с судейским умом ветерана-судьи. Это высокая похвала, мы знаем, но никто, кто изучал Китай и читает эту книгу, не сочтет ее преувеличенной».

ST. JAMES’S GAZETTE. — «Ее книга, несомненно, будет широко читаться, и она заслуживает изучения во всех отношениях. Портреты и другие иллюстрации чрезвычайно интересны».

MACMILLAN AND CO., Ltd., ЛОНДОН.

MACMILLAN AND CO.

НЕДАВНИЕ КНИГИ О ПУТЕШЕСТВИЯХ

Впечатления о Южной Африке. Достопочтенного Джеймса Брайса, члена парламента, автора «Священной Римской империи» и др. С тремя картами. Третье издание, пересмотренное полностью. С новой вступительной главой, посвященной событиям, вызвавшим нынешний кризис, и текстом Трансваальских конвенций 1881 и 1884 годов. Crown 8vo, 6 с.

Южная Африка сегодня. Капитана Фрэнсиса Янгхазбенда, C.I.E., Индийский штабной корпус. С иллюстрациями. Новое издание. Crown 8vo, 6 с.

От моря до моря и другие очерки. Письма о путешествиях. Редьярда Киплинга. Два тома. Crown 8vo, по 6 с. каждый.

Заметки о спорте и путешествиях. Покойного Джорджа Кингсли, доктора медицины. С вступительными мемуарами его дочери Мэри Х. Кингсли. С портретом. Extra Crown 8vo, 8 с. 6 п. нетто.

Филиппины и окрестности, с некоторым описанием британских интересов в этих водах. Майора Г. Дж. Янгхазбенда, Корпус гидов Королевы, F.R.G.S. С иллюстрациями и картой. 8vo, 8 с. 6 п. нетто.

Девять лет на Золотом Берегу. Преподобного Денниса Кемпа. С многочисленными иллюстрациями и картой. 8vo, 12 с. 6 п. нетто.

В австралийских зарослях и на побережье Кораллового моря. Натуралист в Австралии. Ричарда Семона. Многочисленные иллюстрации и карты. Super Royal 8vo, 21 с. нетто.

Коренные племена Центральной Австралии. Проф. Болдуина Спенсера из Мельбурнского университета и Ф. Дж. Гиллена, заместителя защитника аборигенов. С многочисленными иллюстрациями. 8vo, 21 с. нетто.

MACMILLAN AND CO., Ltd., ЛОНДОН.

Примечание транскрибатора (продолжение)

Ошибки в пунктуации и простые опечатки были исправлены без примечаний. Вариации в написании, дефисах, капитализации и акцентах, особенно китайских имен и мест, оставлены такими, какими они появляются в оригинальной публикации, если не указано иное в следующем:

Стр. 31 – «reburying» изменено на «re-burying» (перезахоронение мертвых)

Стр. 123 – «cicalas» изменено на «cicadas» (живые сверчки и цикады)

Стр. 152 – «Chi-hsien» изменено на «Chih-hsien» (чжисянь, или губернатор города)

Стр. 302 – «Kang Hsi» изменено на «Káng Hsi» (знаменитый император Канси)

Стр. 318 – «Chang-Ma-Tzû-Chin» изменено на «Chang-Ma-Tzŭ-Chin» (Чжан-Ма-Цзы-Цзинь 3 июля)

Стр. 336 – «abbott» изменено на «abbot» (Сам настоятель)

УКАЗАТЕЛЬ – «Chu Jen» изменено на «Chü Jên» (Цзюйжэнь, степень)

УКАЗАТЕЛЬ – «Hung Tung Tien» изменено на «Hung Tu̔ng Tien» (Хунтунтянь, Монголия)

УКАЗАТЕЛЬ – «Shui-Hsien-Tszê» изменено на «Shui-Hsien-Tszŭ» (Шуйсяньцзы, Монголия, 295)

УКАЗАТЕЛЬ – «Te Shêng Mên» изменено на «Tê Shêng Mên» (Дэшэнмэнь, ворота Победы, Пекин)

УКАЗАТЕЛЬ – «Tien» изменено на «Ti̔en» (Тянь, Небо или Бог (христианский))

УКАЗАТЕЛЬ – «Tien-Hou» изменено на «Ti̔en-Hou» (Тяньхоу, королева небес, 154)

УКАЗАТЕЛЬ – «Yung Cheng» изменено на «Yung Chêng» (Юнчжэн, император)

Примечания были переиндексированы и перемещены в раздел ПРИМЕЧАНИЯ после УКАЗАТЕЛЯ.

Наверх