АТЛАНТИЧЕСКИЙ ЕЖЕКВАРУЛЬНИК.

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРЫ, ИСКУССТВА И ПОЛИТИКИ.

ТОМ IX.

M DCCC LXII.

CONTENTS

Подчеркнутые
названия содержатся в этом
номере

CONTENTS.
ISSUE.

A.C., The Experiences of the,
52.

Agnes of Sorrento,
51, 52, 53, 54.

American Civilization,
54.

Author of “Charles Auchester,” The,
56.

Autobiographical Sketches of
a Strength-Seeker,
51.

Childhood, Concerning the Sorrows of,
53.

Clough, Arthur Hugh,
54.

Cooper, James Fenimore,
51.

Ease in Work,
52.

Forester, The,
54.

Fremont’s Hundred Days
in Missouri,
51, 52, 53.

Fruits of Free Labor in the Smaller Islands of the British West
Indies,
53.

German Burns, The,
54.

Health of Our Girls, The,
56.

Hindrance,
55.

Horrors of San Domingo, The,
56.

Individuality,
54.

Jefferson and
Slavery,
51.

John Lamar,
54.

Letter to a Young Contributor,
54.

Light Literature,
51.

Love and Skates,
51, 52.

Man under Sealed Orders,
55.

Methods of Study in Natural
History,
51, 52, 53, 54, 55, 56.

My Garden,
55.

Old Age,
51.

Our Artists in Italy,
52.

Père Antoine’s Date-Palm,
56.

Pilgrimage to Old
Boston,
51.

Raft that no Man made, A,
53.

Richelieu, The Statesmanship of,
55.

Rifle, The Use of the,
53.

Saltpetre as a Source of Power,
55.

Sam Adams Regiments in the Town of Boston, The,
56.

Slavery, in its Principles, Development, and Expedients,
55.

Snow,
52.

“Solid Operations in Virginia”,
56.

South Breaker, The,
55, 56.

Spain, The Rehabilitation of,
53.

Spirits,
55.

Story of To-Day, A,
51, 52, 53.

Taxation,
53.

Then and Now in the Old Dominion,
54.

Walking,
56.

War and Literature,
56.

Weather in War,
55.

What shall We do with Them?,
54.

POETRY.

Astraea at the Capitol,
56.

At Port Royal, 1861,
52.

Battle-Hymn of the Republic,
52.

Birdofredum Sawin, Esq., to
Mr. Hosea Biglow,
51, 53.

Compensation,
54.

Exodus,
54.

Lines written under a Portrait of Theodore
Winthrop,
55.

Lyrics of the Street,
55.

Mason and Slidell: A Yankee Idyl,
52.

Message of Jeff Davis in Secret Session, A,
54.

Midwinter,
52.

Mountain Pictures,
53, 54.

Order for a Picture, An,
56.

Out of the Body to God,
56.

Per Tenebras,
Lumina,
51.

Sonnet,
56.

Southern Cross, The,
53.

Speech of Hon’ble Preserved Doe in Secret Caucus,
55.

Strasburg Clock, The,
54.

Sunthin’ in the Pastoral Line,
56.

Titmouse, The,
55.

True Heroine, The,
51.

Under the Snow,
55.

Volunteer, The,
55.

Voyage of the Good Ship Union,
53.

REVIEWS AND LITERARY NOTICES.

Arnold’s Lectures on translating Homer,
51.

Book about Doctors, A,
54.

Botta’s Discourse on the Life, Character, and Policy of
Count Cavour,
55.

Cloister and the Hearth, The,
52.

De Vere, Aubrey, Poems by,
54.

Dickens’s Works, Household Edition,
55.

Harris’s Insects Injurious to
Vegetation,
55.

John Brent,
54.

Leigh Hunt, Correspondence of,
55.

Lessons in Life,
52.

Müller’s Lectures on the Science of Language,
51.

Newman’s Homeric Translation in Theory and in Practice,
51.

Pauli’s Pictures of Old England,
55.

Record of an Obscure Man,
55.

Tragedy of Errors,
55.

Willmott’s English Sacred Poetry,
52.

FOREIGN LITERATURE,
54, 55.

OBITUARY,
51.

RECENT AMERICAN PUBLICATIONS,
52, 53, 54, 55.

АТЛАНТИЧЕСКИЙ ЕЖЕКВАРУЛЬНИК.

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРЫ, ИСКУССТВА И ПОЛИТИКИ.

ТОМ IX. — ЯНВАРЬ, 1862. — № LI.

МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ
В ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ.

I.

В этой серии статей я намереваюсь изложить историю прогресса естественной истории с самого начала — показать, как люди впервые приблизились к природе, как накапливались факты естественной истории и как эти факты превращались в науку. При этом я представлю методы, используемые в естественной истории, в более широком масштабе и с более масштабными обобщениями, чем если бы я ограничился изучением этой дисциплины в ее нынешнем виде. История человечества в его стремлении понять творение напоминает развитие любого отдельного ума, занятого тем же делом. У нее есть свое детство с первым распознаванием окружающих предметов; и действительно, ранние наблюдатели кажутся нам детьми в их первых попытках понять мир, в котором они живут. Но эти усилия, которые сейчас кажутся нам ребяческими, были первыми шагами на той ниве знания, которая столь обширна, что весь наш прогресс, кажется, лишь показывает, как много еще предстоит сделать.

Аристотель является представителем учености античности в естественных науках. Будучи великим греческим умом своего дня и лидером всей интеллектуальной культуры своего времени, он был прежде всего натуралистом, и его труд по естественной истории является летописью не только его собственных исследований, но и всего предшествующего изучения в этой области. Очевидно, что даже тогда было сделано многое, и, упоминая об определенных особенностях человеческого тела, которые он не описывает подробно, он отсылает своих читателей к известным трудам, говоря, что примеры по существу можно найти в анатомических учебниках.
1
1. См.: Аристотель, Зоология, книга I, глава XIV.

Странно, что во времена Аристотеля, две тысячи лет назад, такие книги находились в общем употреблении, а в наше время мы все еще испытываем недостаток в элементарных учебниках по естественной истории, имеющих особое отношение к животным нашей собственной страны и адаптированных для использования в школах. Один факт из «Истории животных» Аристотеля поразителен и затрудняет для нас понимание многого из ее содержания. Ему и в голову не приходило, что может настать время, когда греческий язык — язык всей культуры и науки его времени — перестанет быть языком всех образованных людей. Поэтому он мало заботился о том, чтобы охарактеризовать упоминаемых им животных иначе, чем по их общепринятым названиям; а из его описаний их повадок и особенностей многое ускользает от нас из-за их локального характера и выражения. Также полностью отсутствуют систематическая форма, какая-либо классификация или структура, выражающие деление животного царства на большие или меньшие группы. Его единственными делениями являются роды и виды: классы, отряды и семейства, какими мы понимаем их сейчас, совершенно чужды греческому представлению о животном царстве. Рыб и птиц, например, они считали родами, а их различных представителей — видами. Они также группировали четвероногих в противоположность животным с ногами и крыльями и отличали тех, кто производит на свет живое потомство, от тех, которые откладывают яйца. Но хотя система природы не была знакома даже их великому философу, и Аристотель не пришел к идее классификации на общих принципах, он все же стимулировал поиск более тесных родственных связей между животными благодаря указанным им различиям. Он разделил животное царство на две группы, которые назвал Enaima и Anaima, то есть животные с кровью и животные без крови. Мы должны помнить однако, что под словом кровь он обозначал только красную жидкость, циркулирующую у высших животных; тогда как жидкость, сродни крови, существует у всех животных, у некоторых она разноцветная, а у очень многих других — бесцветная.

После Аристотеля прошел долгий период без каких-либо дополнений к информации, оставленной нам им. Рим и Средние века не дали нам ничего, и даже Плиний едва ли добавил хоть один факт к тем, что записал Аристотель. И хотя великие натуралисты XVI века придали новый импульс этому изучению, их исследования были главным образом направлены на детальное ознакомление с животными, которых им довелось наблюдать, в сочетании с комментариями к трудам древних. Систематическая зоология мало продвинулась благодаря их усилиям.

Мы должны обратиться к прошлому веку, к Линнею, прежде чем мы обнаружим, что история подхвачена там, где ее оставил Аристотель, а некоторые из его предположений получили новое развитие и жизнеспособность. Аристотель различал только роды и виды; Линней ухватился за эту идею и дал специальные названия другим группам разного веса и значения. Помимо видов и родов, он дает нам отряды и классы, считая классы наиболее всеобъемлющими, затем отряды, затем роды, затем виды. Однако он не представлял эти группы как различающиеся по своей природе, но лишь по своему диапазону; они оставались для него, как роды и виды для Аристотеля, лишь большими или меньшими группами, не основанными на различных категориях строения и не ограниченными ими. Он разделил животное царство на шесть классов, которые я привожу здесь, поскольку у нас будет повод сравнить их с другими классификациями:
Млекопитающие, Птицы, Пресмыкающиеся, Рыбы, Насекомые, Черви.

То, что эта классификация выражала все, что было известно в прошлом веке о самых общих отношениях между животными, лишь показывает, как трудно обобщать в таком вопросе; и мы не должны ожидать, что это легкая задача, если вспомнить огромное количество видов (около четверти миллиона), уже отмеченных натуралистами. Линнею тем не менее удалось найти общий признак, по которому можно было объединить большинство его классов; но млекопитающие, та группа, к которой принадлежим мы сами, оставались весьма несовершенными. Действительно, в более ранних изданиях своей классификации он не применяет название «млекопитающие» к этому классу, а называет высших животных четвероногими, характеризуя их как животных с четырьмя ногами и покрытых шерстью или волосами, которые производят на свет живое потомство и вскармливают его молоком. Допуская таким образом внешние признаки в качестве признаков класса, он исключил многих животных, которые по своему способу размножения, а также по дыханию и кровообращению принадлежат к этому классу не в меньшей степени, чем четвероногие, — как, например, все китообразные (киты, морские свиньи и им подобные), которые, хотя у них нет ног и их тела не покрыты шерстью или волосами, тем не менее рождают живое потомство, выкармливают его молоком, теплокровны и дышат воздухом. По мере того как об этих животных узнавали больше, среди современных натуралистов возникали серьезные дискуссии и критика относительно классификации Линнея, и все это вело к более четкому пониманию истинных отношений между животными. Сам Линней в последнем издании «Системы природы» показывает нам, какой важный прогресс он совершил с тех пор, как впервые обнародовал свои взгляды; ибо он заменяет там название четвероногих на название млекопитающих, включая в их число китов, которых он характеризует как дышащих воздухом, теплокровных и рождающих живое потомство, выкармливаемое молоком. Таким образом, самые недостатки его классификации побуждали натуралистов к новой критике и исследованию истинных границ классов и привели к признанию важнейшего принципа: такие группы основаны не на внешнем виде, а на внутреннем строении, и внутреннее строение, следовательно, является тем, что следует изучать. Группа четвероногих была не единственной дефектной в этой классификации Линнея; его класс червей также был крайне разнородным, ибо он включил в их число моллюсков, слизней, морских звезд, морских ежей и других животных, которые не имеют абсолютно никакого отношения к классу червей.

Но какими бы ни были ее недостатки, классификация Линнея была первой попыткой сгруппировать животных в соответствии с определенными общими структурными признаками. Его последователи и ученики сразу же занялись изучением различий и сходств между животными, что вскоре привело к значительному увеличению числа классов: вместо шести их вскоре стало девять, двенадцать и более. Но до времен Кювье не существовало великого принципа классификации. Факты накапливались и более или менее систематизировались, но они еще не были упорядочены согласно закону; все еще не хватало принципа, с помощью которого можно было бы их обобщить и придать смысл и жизнеспособность всему целому. Именно Кювье нашел ключ. Он сам рассказывает нам, как он впервые начал в своих исследованиях внутреннего устройства животных использовать свои вскрытия с целью найти истинные отношения между животными, и как в дальнейшем его знание анатомии помогало ему в классификациях, а его классификации снова проливали новый свет на его анатомические исследования — таким образом, каждая наука помогала оплодотворять другую. Он не был из числа тех поверхностных наблюдателей, которые спешат объявить о каждом новом факте, который им случайно удается обнаружить, и его первая статья
2
2. О новом сближении, которое необходимо установить между классами, составляющими животное царство (фр.). Известия Музея, т. XIX.
, специально посвященная классификации, представила миру зрелый плод многолетних исследований. За ней последовал его великий труд «Царство животных». Он говорил, что животные объединяются в свои наиболее всеобъемлющие группы не по особым признакам, а по различным планам строения — формам, как он их называл, в которые были отлиты все животные. Он говорит нам об этом столь восхитительным языком, что я должен, чтобы отдать должное его мысли, привести ее в его собственных словах:

«Если рассматривать животное царство согласно принципам, которые мы только что изложили, избавившись от предрассудков, основанных на издревле принятых делениях, принимая во внимание лишь организацию и природу животных, а не их размеры, их полезность, большую или меньшую степень наших знаний о них или все прочие второстепенные обстоятельства, обнаружится, что существуют четыре главные формы, четыре общих плана, если можно так выразиться, по которым, по-видимому, были смоделированы все животные и дальнейшие деления которых, какими бы титулами натуралисты их ни наделяли, суть лишь весьма незначительные модификации, основанные на развитии или прибавлении некоторых частей, ничего не меняющие в сущности плана» (фр.).

Ценность этого принципа была вскоре проверена его применением к уже известным фактам, и было обнаружено, что животные, чья принадлежность ранее вызывала сомнения, теперь сразу же получали свое истинное место в отношении других животных путем выяснения того, построены ли они по тому или иному из этих планов. Таких планов или структурных концепций Кювье нашел во всем животном царстве всего четыре, которые он назвал позвоночными, моллюсками, членистыми и лучистыми.

С этим новым принципом в качестве основы исследования натуралисту было уже недостаточно знать определенное количество признаков, характерных для определенного числа животных, — он должен был проникнуть достаточно глубоко в их организацию, чтобы найти секрет их внутреннего строения. Пока он не способен на это, он подобен путешественнику в незнакомом городе, который смотрит на экстерьер совершенно новых для него зданий, но ничего не знает о плане их внутренней архитектуры. Способность разглядеть в готовом строении план, по которому построено все целое, теперь необходима каждому натуралисту.

Было много критики по поводу этого деления Кювье и много попыток изменить его; но хотя в деталях его классификации были сделаны некоторые улучшения, все отступления от его великого основополагающего принципа являются ошибками и лишь уводят нас в сторону от признания истинных родственных связей между животными.

Каждый из этих планов может быть сформулирован в самых общих терминах. У позвоночных имеется позвоночный столб, заканчивающийся заметной головой; этот столб имеет дугу сверху и дугу снизу, образуя двойную внутреннюю полость. Части симметрично расположены по обе стороны от продольной оси тела. У моллюсков части также расположены в соответствии с двусторонней симметрией по обе стороны тела, но тело имеет лишь одну полость и представляет собой мягкую, концентрированную массу без четкой индивидуализации частей. У членистых имеется лишь одна полость, и части здесь снова расположены по обе стороны от продольной оси, но у этих животных все тело разделено от одного конца до другого на поперечные кольца или членики, подвижные по отношению друг к другу. У лучистых мы теряем из виду двустороннюю симметрию, столь преобладающую у остальных трех, за исключением крайне второстепенного элемента строения; план этого низшего типа представляет собой органическую сферу, в которой все части находятся в определенном отношении к вертикальной оси.

Таким образом, эти крупнейшие подразделения животного царства основаны вовсе не на каких-то особых признаках, а просто на общей структурной идее. Каким бы поразительным ни было это утверждение, современными натуралистами оно было встречено прохладно: они с трудом могли охватить широкие обобщения Кювье, и, возможно, здесь имела место также некоторая ревность к грандиозности его взглядов. Каковы бы ни были причины, его принцип классификации не был оценен по достоинству; однако он проложил новую дорогу для исследований и дал нам ключевую ноту к пониманию естественных родственных связей между животными. Ламарк, его современник, не признавая истинности этого принципа, разделил животное царство на два крупных подразделения, которые он называет позвоночными и беспозвоночными. Эренберг также позднее объявил о другом делении по двум направлениям — животные с непрерывным сплошным нервным центром и животные с простыми рассеянными нервными узелками.
3
3. Подробнее о различных системах зоологии см. в эссе Агассиса о классификации в его труде «Материалы по естественной истории Соединенных Штатов», т. I.

Но в обеих этих последних классификациях не было реального прогресса, по крайней мере что касается первичных подразделений; ибо они соответствуют старому делению Аристотеля по признаку наличия или отсутствия крови — Enaima и Anaima. Это совпадение между системами, основанными на разных фундаментах, может научить нас тому, что каждая структурная комбинация включает в себя определенные присущие ей необходимости, которые сблизят животных независимо от того, по какому набору признаков мы пытаемся их классифицировать; так что деление Аристотеля, основанное на циркулирующих жидкостях, или деление Ламарка, основанное на отсутствии или наличии позвоночника, или деление Эренберга, основанное на различиях нервной системы, охватывают одну и ту же область. Ламарк также пытался использовать способности животных в качестве основы для их разделения. Но наши знания о психологии животных все еще слишком несовершенны, чтобы оправдать подобное их использование. Его деления на апатичных, чувствительных и интеллектуальных животных носят совершенно теоретический характер. Он помещает, например, рыб и рептилий среди интеллектуальных животных в отличие от ракообразных и насекомых, которых он относит ко второму подразделению. Но можно было бы ломать голову над тем, каким образом первые проявляют больше интеллекта, чем вторые, или почему последние должны быть помещены среди чувствительных животных. С другой стороны, некоторые из животных, которых он называет апатичными, как было доказано более поздними исследователями, проявляют привязанность и заботу о своем потомстве, что кажется совершенно несовместимым с эпитетом, который он к ним применил. На самом деле мы так мало знаем о способностях животных, что любая классификация, основанная на наших нынешних сведениях о них, неизбежно окажется весьма несовершенной.

Было предпринято множество модификаций великих подразделений Кювье. Некоторые натуралисты, например, выделили часть лучистых и членистых, настаивая на некоторых особых структурных признаках и принимая их за более важные и общие характеристики их соответствующих планов. Все последующие исследования подобных мнимых улучшений показывают их ретроградный характер, лишь яснее доказывая, что Кювье обнаружил в своих четырех планах все великие структурные идеи, на которых основано все колоссальное разнообразие животных. Этот результат имеет большее значение, чем может показаться на первый взгляд. От него зависит вопрос о том, представляют ли все подобные классификации лишь индивидуальные впечатления и мнения людей или же в природе действительно существует нечто, навязывающее нам определенные деления среди животных, определенные родственные связи, определенные ограничения, основанные на существенных принципах организации. Являются ли наши системы изобретениями натуралистов или лишь их прочтением Книги Природы? И может ли эта книга иметь более одного прочтения? Если эти классификации не являются простыми изобретениями, если они не представляют собой попытку классифицировать изучаемые объекты ради нашего собственного удобства, тогда они суть мысли, которые, обнаруживаем мы их или нет, выражены в природе, — тогда природа есть творение мысли, продукт интеллекта, воплощенный согласно плану, а следовательно, предумышленный; и в изучении природных объектов мы приближаемся к мыслям Создателя, читаем Его замыслы, интерпретируем систему, которая принадлежит Ему, а не нам.

Все отклонения от простоты и грандиозности этого деления животного царства проистекают из неспособности провести различие между планом и исполнением плана. Мы позволяем деталям заслонить сам план, который существует совершенно независимо от особых форм. Я надеюсь, что мы найдем во всех этих планах смысл, который докажет, что они являются частями единого великого замысла и творением единого Разума.

II.

Исходя из того взгляда, что существует тесная аналогия между тем, как каждый отдельный исследователь проникает в природу, и ходом науки в целом в истории человечества, я продолжаю свой очерк последовательных шагов, которые привели нас к нашему нынешнему состоянию знаний. Я начал с Аристотеля и показал, что этот великий философ, хотя и подготовил свод всех знаний, принадлежавших его времени, тем не менее не чувствовал необходимости ни в какой системе или научном языке, отличающемся от обычного способа выражения его эпохи. Он представляет свою информацию как человек с открытыми глазами, повествуя в привычном стиле о том, что он видит. По мере распространения цивилизации и появления представителей науки в других странах, помимо Греции, стало необходимым иметь общий научный язык, техническую номенклатуру, объединяющую множество объектов под общими именами и позволяющую каждому натуралисту легко и просто выражать результаты своих наблюдений способом, понятным всем остальным исследователям естественной истории.

Линней разработал такую систему, и именно ему мы обязаны простейшим и всеобъемлющим научным способом обозначения животных и растений. Сначала может показаться несомненным преимуществом отказаться от общепринятых народных названий и принять незнакомые, но пара слов объяснения сделает эту цель понятной. Заметив, например, тесные связи между определенными членами более крупных групп, Линней дал им имена, которые должны были быть общими для всех и которые называются родовыми именами — так же как мы говорим «утки», когда хотим назвать одним словом крякву, свиязь, американскую свиязь и т. д.; но к этим родовым именам он добавил уточняющие эпитеты, называемые видовыми именами, чтобы указать на различные виды в каждой группе. Например, лев, тигр, пантера, домашняя кошка составляют такую естественную группу, которую Линней назвал Felis, кошка, обозначая весь род; но вид он обозначает как Felis catus, домашняя кошка, Felis leo, лев, Felis tigris, тигр, Felis panthera, пантера. Так же он назвал всех собак Canis; но для различных видов у нас есть Canis familiaris, домашняя собака, Canis lupus, волк, Canis vulpes, лисица и т. д.

В некоторых семействах растительного царства мы можем лучше оценить применение этой номенклатуры, поскольку у нас есть нечто соответствующее ей в народной речи. У нас есть, например, одно название для всех дубов, но мы называем различные виды болотным дубом, красным дубом, белым дубом, каштановым дубом и т. д. Так Линней в своей ботанической номенклатуре назвал все дубы общим родовым именем Quercus (характеризуя их по их плоду — желудям, общим для всех) и уточнил их как Quercus bicolor, Quercus rubra, Quercus alba, Quercus castanea и т. д., и т. д. Его номенклатура, будучи столь простой в применении, сразу же приобрела чрезвычайную популярность и сделала его великим научным законодателем своего века. Он настаивал на латинских названиях, потому что, если бы каждый натуралист использовал свой собственный язык, это привело бы к величайшей путанице, и эта латинская номенклатура двойного значения была принята всеми. Другое преимущество этой биноминальной латинской номенклатуры заключается в предотвращении путаницы, часто возникающей из-за использования одного и того же названия для обозначения разных животных в разных частях света, — как, например, название «малиновка» (Robin), используемое в Америке для обозначения птицы из семейства дроздовых, совершенно отличной от малиновки Старого Света, или использования разных названий для одного и того же животного, таких как окунь (Perch), американский голавль (Chogset) или таутог (Burgall) для нашего куннера. Ничто не должно осуждаться сильнее, чем переоценка технической стороны дела, когда название ценят выше самого предмета; но некоторое знакомство с этой номенклатурой необходимо каждому исследователю природы.

До сих пор усовершенствования в науке носили преимущественно словесный характер. Теперь выступил вперед Кювье и добавил принцип. Он показал, что все животные построены по определенному количеству четких планов. Этот эпохальный шаг, значение которого еще не осознано в полной мере; ибо, если бы его важность была понята, усилия натуралистов были бы направлены на дальнейшую иллюстрацию отличительных характеристик всех планов, — вместо чего их внимание привлекло главным образом разделение животного царства на большие и меньшие группы, причем некоторыми из них оно было доведено до крайности. Линней начал с шести классов, Кювье довел их число до девятнадцати, и в конце концов животное царство было подразделено последующими исследователями на двадцать восемь классов. Это умножение делений, однако, вскоре породило важный вопрос: в какой степени эти деления естественны или присущи самим объектам, а не зависят от индивидуальных взглядов?

В то время как Линней указал классы, отряды, роды и виды, другие натуралисты обнаружили среди животных и другие деления, называемые семействами. Ламарк, который до того, как начать изучение животного царства, был выдающимся ботаником, принес в свои зоологические исследования свои прежние методы исследования. Семейства в растительном царстве давно уже различались французскими ботаниками; и нельзя изучать группы, которые они называют этим именем, не заметив, что, хотя они объединяют и описывают их по другим признакам, они были бессознательно приведены к их объединению общим сходством их облика и складов. Возьмите, например, семейства сосен, дубов, буков, кленов и т. д., и вы сразу почувствуете, что помимо общих признаков, данных в технических описаниях этих деревьев, между ними существует и общее сходство, которое естественным образом побудило бы нас связать их вместе, даже если бы мы ничего не знали о прочих особенностях их строения. Путем инстинктивного признания этого семейного сходства между растениями ботаники были приведены к поиску структурных признаков, на которых их можно объединить, и группы, основанные таким образом, обычно соответствуют комбинациям, подсказываемым их внешним видом.

Подобным же образом Ламарк объединил животных в семейства. Его метод был принят французскими натуралистами в целом и снискал особую благосклонность Кювье, который был особенно успешен в ограничении семейств среди животных и в их удачном наименовании, обычно выбирая имена, выражающие признаки, на которых были основаны группы, или заимствуя их у хорошо знакомых животных. Многое, поистине, зависит от приятного звучания и значимости имени; ибо идея доходит до ума легче, когда она хорошо выражена, и имена Кювье были одновременно простыми и многозначительными. Его описания также поразительны своей графической точностью — они дают все существенное и опускают все чисто второстепенное. Он открыл нам ключ к своему прогрессу на своем собственном выразительном языке:

«Я должен был поэтому, и эта обязанность отняла у меня немало времени, я должен был вести параллельно анатомию и зоологию, вскрытия и классификацию; искать в моих первых замечаниях по организации лучших распределений; использовать их для получения новых замечаний; снова применять эти замечания для совершенствования распределений; вывести, наконец, из этого взаимного оплодотворения двух наук друг другом зоологическую систему, способную служить введением и проводником в области анатомии, и свод анатомических доктрин, способных служить развитием и объяснением зоологической системы» (фр.).

Глубоко прискорбно, что столь многие натуралисты полностью упустили из виду этот многозначительный совет Кювье — сочетать зоологические и анатомические исследования, чтобы прийти к более четкому пониманию истинных родственных связей между животными. Подводя итог одним словом, он говорит нам, что секрет его метода заключается в «сравнении» — постоянном сравнении и сравнении во всем огромном диапазоне его знаний об организации животных и построении на основе как различий, так и сходств тех широких обобщений, под которые он подвел все структуры животных. И этот метод, столь плодотворный в его руках, содержит урок и для всех нас. В нашей стране растет интерес к изучению природы; но в то время как существуют сотни элементарных работ, иллюстрирующих коренных животных Европы, здесь мало таких книг, которые удовлетворяли бы спрос на информацию об обитателях нашей земли и вод. Мы тем самым вынуждены все больше обращаться к собственным исследованиям и все меньше — к авторитетам; и истинный метод получения независимых знаний — это как раз тот самый метод Кювье: сравнение.

Давайте применим его самым простым образом к природным объектам. Предположим, мы видим вместе собаку, кошку, медведя, лошадь, корову и оленя. Первая особенность, которая бросается нам в глаза как общая для любых двух из них, — это рога у коровы и оленя. Но как связать кого-либо из остальных с ними? Мы исследуем зубы и находим, что у собаки, кошки и медведя они острые и режущие, в то время как у коровы, оленя и лошади они имеют плоские поверхности, приспособленные для пережевывания и разжевывания, а не для разрезания и разрывания. Мы сравниваем эти особенности их строения с привычками этих животных и обнаруживаем, что первые плотоядны, что они захватывают и разрывают свою добычу, в то время как остальные являются травоядными или пасущимися животными, живущими исключительно на растительных веществах, которые они жуют и перемалывают. Далее мы сравниваем лошадь и корову и обнаруживаем, что у лошади есть передние зубы как на верхней, так и на нижней челюсти, в то время как у коровы они есть только на нижней; и идя еще дальше и сравнивая внутренние особенности с внешними, мы находим это расположение зубов в прямой связи с различным строением желудка у этих двух животных — корова имеет желудок с четырьмя отделами, приспособленный к способу пищеварения, при котором пища подготавливается ко второму жеванию, в то время как у лошади желудок простой. Сравнивая корову и оленя, мы находим, что пищеварительный аппарат у обоих одинаков; но хотя у обоих есть рога, у коровы рог полый и остается в течение всей жизни прочно прикрепленным к кости, в то время как у оленя он сплошной и сбрасывается каждый год. Имея перед собой эти факты, мы не можем колебаться в том, чтобы поместить собаку, кошку и медведя в один отдел как плотоядных животных, а остальных трех — в другой отдел как травоядных животных; и заглянув немного дальше, мы замечаем, что, подобно корове и оленю, коза и овца имеют раздвоенные копыта и все они являются жвачными, в то время как лошадь имеет цельное копыто, не жвачная и должна поэтому быть отделена от них, даже если, подобно им, она травоядная.

Это лишь простейшая иллюстрация этого сравнительного метода, взятая из самых знакомых объектов; но тот же самый процесс в равной степени применим к самым сложным проблемам в структурах животных и даст нам ключ ко всем истинным родственным связям между ними. Воспитание натуралиста теперь заключается главным образом в обучении тому, как сравнивать. Если он обладает какой-либо способностью к обобщению, то, собрав свои факты, эта привычка к ментальному сравнению приведет его к принципам, к великим законам комбинации. Нас не должно обескураживать то, что процесс этот медленный и кропотливый, а результаты одной жизни в конце концов очень малы. Было бы неуместно показывать здесь, сколь мал общий итог работы, проделанной даже великими исключительными людьми, чьи имена известны во всем цивилизованном мире. Но мне по крайней мере может быть дозволено рассказать о моих собственных усилиях и резюмировать в самых кратких словах результат работы моей жизни. Я посвятил всю свою жизнь изучению природы, и тем не менее одно предложение может выразить все, что я сделал. Я показал, что существует соответствие между последовательностью рыб в геологические времена и различными стадиями их роста в яйце — это все. Так случилось, что этот результат нашел применение и к другим группам и привел к другим заключениям подобного рода. Но каков он есть, он был достигнут с помощью этой системы сравнения, которая, хотя я говорю о ней сейчас в ее применении к изучению естественной истории, одинаково важна в любой другой области знаний. Тем же путем достигаются самые зрелые результаты научных исследований в филологии, этнологии и физических науках. И позвольте мне сказать, что общество должно поощрять чисто интеллектуальные усилия ученых мужей столь же заботливо, как оно поддерживает свои начальные школы и практические институты, которые обычно считаются гораздо более полезными и важными для общественности. Ибо из какого другого источника мы извлечем высшие результаты, которые постепенно вплетаются в практические ресурсы нашей жизни, как не из исследований тех самых людей, которые изучают науку не ради ее пользы, а ради ее истинности? Именно это придает ей благороднейший интерес: наука должна изучаться ради истины, и даже не ради ее пользы для человечества, — вот как ученый муж изучает природу. Применение науки к полезным искусствам требует иных способностей, иных качеств, иных инструментов, чем те, которыми владеет он; и поэтому я утверждаю, что человек науки, который следует за своими штудиями вплоть до их практического применения, неверен своему призванию. Практик всегда готов подхватить работу там, где ученый оставляет ее, и приспособить ее к материальным нуждам и потребностям повседневной жизни.

Публикация положения Кювье о том, что животное царство построено по четырем планам, вызвала необычайное волнение в научном мире. Все натуралисты принялись проверять его, и многие вскоре признали в нем великую научную истину, в то время как другие, которые больше думали о том, чтобы выдвинуться на первый план, чем о продвижении науки, предлагали слабые поправки, которые при дальнейших исследованиях неизбежно отвергались. Были, однако, среди этих критических замечаний и дополнений такие, которые действительно являлись улучшениями и затрагивали моменты, упущенные Кювье. Блэнвиль, в частности, взял за основу элемент формы у животных — разделены ли они на две стороны, лучисты ли они, ассиметричны ли и т. д. Однако он совершил ошибку, дав весьма замысловатые названия животным, уже известным под более простыми. Зачем, например, называть всех животных с частями, лучисто расходящимися во всех направлениях, Actinomorpha или Actinozoaria, когда они уже получили выразительное название лучистых? Казалось, что это новая система, тогда как на деле это было лишь новое имя. Эренберг точно так же сделал важное различие, когда объединил животных согласно различию в их нервных системах; но он также без нужды отяготил номенклатуру, когда добавил к названиям Anaima и Enaima Аристотеля наименования Myeloneura и Ganglioneura.

Но моей целью не является изложение здесь всех классификаций различных авторов, и поэтому я отойду в сторону от многих известных из них, таких как труды Бурмейстера, Мильн-Эдвардса, Зибольда и Станниуса, Оуэна, Лейкарта, Фогта, Ван Бенедена и других, и перейду к рассказу об одном исследователе, который сделал для прогресса зоологии не меньше, чем Кювье, хотя он сравнительно мало известен у нас. Карл Эрнст фон Бэр предложил классификацию, основанную, подобно классификации Кювье, на плане; но он признал то, чего Кювье не сумел разглядеть, а именно важность разграничения типа (под которым он понимает ровно то же, что Кювье под планом) и усложнения строения, — иными словами, между планом и исполнением плана. Он признал четыре типа, которые точно соответствуют четырем планам Кювье, хотя он называет их разными именами. Давайте сравним их.

Cuvier.
Baer.

Radiates,
Peripheric,

Mollusks,
Massive,

Articulates,
Longitudinal,

Vertebrates.
Doubly Symmetrical.

Хотя, возможно, и менее удачные, названия Бэра выражают те же идеи, что и названия Кювье. Под периферическими он подразумевал тех, у кого все части сходятся от периферии или окружности животного к его центру. Кювье лишь обращает это определение вспять в своем названии лучистых, обозначая животных, у которых все части расходятся лучами от центра к окружности. Под массивными Бэр обозначил тех животных, у которых строение мягкое и концентрированное, без очень четкой индивидуализации частей — ровно тех животных, которых Кювье объединил под своим названием моллюсков, или мягкотелых животных. В выборе эпитета продольный Бэр оказался менее удачлив; ибо все животные имеют продольный диаметр, и это слово поэтому было недостаточно специализированным. И тем не менее его продольный тип точно отвечает членистым Кювье — животным, у которых все части расположены в последовательности артикулированных члеников вдоль продольной оси. Кювье выразил это членистое строение в названии членистых; в то время как Бэр в своем названии продольных сослался лишь на расположение суставов в продольной последовательности, в непрерывную цепочку, так сказать, один за другим. Для дважды симметричного типа его название лучше из двух; ибо название позвоночных у Кювье намекает лишь на позвоночник, в то время как Бэр, являющийся эмбриологом, указывает в своем названии и на способ их роста. Он знал то, чего не знал Кювье, а именно что при своем первоначальном формировании зародыш позвоночного разделяется на две складки: одна заворачивается вверх над позвоночником, чтобы заключить в себе все чувствительные органы — спинной мозг, органы чувств, все те органы, посредством которых выражается жизнь; другая заворачивается вниз под позвоночник и заключает в себе все те органы, посредством которых поддерживается жизнь — органы пищеварения, дыхания, кровообращения, размножения и т. д. Таким образом, в этом типе существует не только равное разделение частей по обе стороны, но также разделение сверху и снизу, создавая тем самым двойную симметрию в плане, выраженную Бэром в данном им названии. Бэр был совершенно оригинален в своем замысле этих четырех типов, ибо его статья была опубликована в самый тот же год, что и статья Кювье. Но даже в Германии, на его родине, его идеи не были полностью оценены по достоинству; странно, что это так, ибо, если бы его соотечественники признали его гений, они могли бы претендовать на то, чтобы считать его ровней великому французскому натуралисту.

Бэр также заложил основы науки эмбриологии под руководством своего учителя Доллингера. Его исследования в этом направлении показали ему, что животные не только построены по четырем планам, но и растут согласно четырем способам развития. Позвоночное возникает из яйца иначе, чем членистое, членистое — иначе, чем моллюск, моллюск — иначе, чем лучистое. Кювье показал нам лишь четыре плана в их взрослом состоянии; Бэр пошел на шаг дальше и показал нам четыре плана в процессе их формирования. Но его величайшим научным достижением является, пожалуй, открытие того, что все животные происходят из яиц и что все эти яйца вначале идентичны по субстанции и строению. Удивительное и неутомимое исследование, спрессованное в это простое утверждение о том, что все животные происходят из яиц и что все эти яйца идентичны в самом начале, вполне может вызвать наше восхищение. Это яйцо состоит из внешней оболочки — желточной мембраны, содержащей более или менее плотную жидкость, желток; внутри нее находится вторая оболочка, так называемый зародышевый пузырек, содержащий несколько иную и более прозрачную жидкость, и в жидкости этой второй оболочки плавают одна или несколько так называемых зародышевых точек. На этой стадии своего роста все яйца микроскопически малы, но каждое из них обладает такой стойкостью своего индивидуального жизненного принципа, что еще не было известно ни одного яйца, которое отклонилось бы от образца животного-родителя, породившего его.

III.

С того времени, как Линней показал нам необходимость научной системы в качестве каркаса для упорядочивания научных фактов в естественной истории, количество подразделений, принимаемых зоологами и ботаниками, неуклонно возрастало. К родам и видам добавлялись не только семейства, отряды и классы, но они также дополнительно умножались за счет подразделений различных групп. Но по мере увеличения числа делений они теряли в точной значимости, и становилось все более сомнительным, насколько они верны природе. Более того, эти деления понимались разными натураристами неодинаково: то, что одни называли семействами, другие именовали отрядами, в то время как отряды одних были классами других, пока не стало возникать сомнение в том, имеют ли эти научные системы какое-либо основание в природе или означают что-либо большее, чем то, что Линнею, например, было угодно назвать определенные группы животных одним именем, тогда как Кювье предпочел назвать их другим.

Эти подразделения представляют собой, во-первых, наиболее всеобъемлющие группы — первичные деления, называемые одними ветвями, другими — типами и разделяемые некоторыми натураристами на так называемые подтипы, означающие лишь более ограниченное очертание группы того же рода; далее у нас идут классы, и они также подразделялись на подклассы, затем отряды и подотряды, семейства, подсемейства и трибы; затем роды, виды и разновидности. Что касается вопроса о том, действительно ли эти группы существуют в природе или являются лишь выражением индивидуальных теорий и мнений, стоит изучить труды ранних натуралистов, чтобы проследить тот естественный процесс, посредством которого была достигнута научная классификация; ибо в этом, как и в других отделах знания, практика всегда предшествовала теории. Мы делаем что-то прежде, чем понимаем, почему мы это делаем: речь предшествует грамматике, разум предшествует логике; и точно так же деление животных на группы на основе инстинктивного восприятия их различий предшествовало всем нашим научным символам веры и доктринам. Давайте поэтому приступим к рассмотрению значения этих имен в том виде, в каком они приняты натуралистами.

Когда Кювье предложил свои четыре первичных деления животного царства, он добавил свой довод в пользу их принятия — поскольку, говорил он, они построены по четырем различным планам. Весь прогресс в нашей науке со времен его эпохи подтверждает этот результат; и я попытаюсь показать, что в основании животного царства действительно лежат четыре и только четыре такие структурные идеи и что все животные подпадают под ту или иную из них. Но из этого не следует, что, раз мы пришли к здравому принципу, мы тем самым безошибочны в нашей практике. Из-за невежества мы можем неверно расставить животных и отнести их к не той группе. Это ошибка, однако, которую исправляет более глубокое понимание их организации; и опыт постоянно доказывает, что всякий раз, когда строение животного понято до конца, не возникает никаких колебаний относительно того, к какому типу оно принадлежит. Следовательно, мы можем проверить достоинства этих четырех первичных групп на основе свидетельств, предоставляемых исследованиями. Уже было замечено, что эти планы могут быть представлены самым абстрактным образом без какой-либо отсылки к конкретным животным. Лучистость выражает одним словом идею, на которой основан низший из этих типов. У лучистых мы не находим заметной двусторонней симметрии, как у всех остальных животных, но всестороннюю симметрию, в которой нет правого и левого, нет переднего и заднего концов, нет верха и низа. Они представляют собой сфероидные тела; однако, хотя многие из них напоминают нам сферу, их ни в коем случае нельзя сравнивать с математической сферой, но скорее со сферой органической, настолько как бы насыщенной жизнью, что она порождает бесконечное разнообразие лучистой симметрии. Вся организация упорядочена вокруг центра, к которому сходятся все части, или, в обратном смысле, от которого все части расходятся лучами. У моллюсков имеется продольная ось и двусторонняя симметрия; но продольная ось у этих мягких концентрированных тел не слишком заметна; и хотя два конца этой оси отличны друг от друга, различие это выражено не столь резко, чтобы мы могли сразу сказать для всех них, какой конец является передним, а какой задним. В этом типе правое и левое преобладают над другими диаметрами тела. Стороны являются наиболее заметными частями — они нагружены важными органами, отягощены теми особенностями строения, которые придают ему характер. Устрица — хороший пример этого, с ее двойной створкой, столь вздутой с одной стороны и столь плоской с другой. В расположении всех коллекций моллюсков происходит бессознательное признание этого факта; ибо, хотя коллекционеры не выставляют свои образцы с каким-либо намерением проиллюстрировать эту особенность, они инстинктивно придают им положение, наилучшим образом рассчитываемое на то, чтобы продемонстрировать их отличительные характеристики, и для достижения этого они неизбежно располагают их таким образом, чтобы были видны бока. У членистых также имеется продольная ось тела и двусторонняя симметрия в расположении частей; голова и хвост четко обозначены, а правая и левая стороны различны. Но преобладающая тенденция в этом типе — развитие спинной и брюшной областей; здесь верх и низ преобладают над правым и левым. Именно спина и нижняя сторона преобладают над любой другой частью структуры у членистых. Тело разделено от конца до конца последовательностью поперечных перетяжек, образующих подвижные кольца; но характер животного, его поразительные черты всегда находятся сверху или снизу и особенно развиты на спине. Любая коллекция насекомых или ракообразных является доказательством этого; будучи всегда инстинктивно расставленными таким образом, чтобы показать преобладающие черты, они неизменно демонстрируют спину животного. Продольный профиль членистого не имеет никакого значения; в то время как у моллюска, напротив, вид в профиль наиболее наглядно иллюстрирует структурный характер. В высшем подразделении — позвоночных, столь характерно названном Бэром дважды симметричным типом, — через все тело проходит сплошной столб с дугой сверху и дугой снизу, образуя таким образом двойную внутреннюю полость. В этом типе голова является главной особенностью; она представляет собой, так сказать, перегруженный конец продольной оси, настолько насыщенный жизненной силой, что он образует интеллектуальный мозг, который у человека поднимается до такого превосходства, что командует и управляет всем организмом. Структура расположена выше и ниже этой оси: верхняя полость содержит все чувствительные органы, а нижняя полость вмещает все те органы, посредством которых поддерживается жизнь.

В то время как Кювье и его последователи проследили эти четыре различных плана, какими они предстают у взрослого животного, Бэр открыл для нас новую область исследований в эмбриологии четырех типов, показав, что для каждого из них существовал особый способ роста в яйце. Рассматривая их с этой точки зрения, мы увидим, что эти четыре типа с их четырьмя способами роста, по-видимому, полностью заполняют план или контур животного царства и не оставляют никаких оснований ожидать какого-либо дальнейшего развития или какого-либо другого плана животной жизни в этих пределах. Яйца всех животных являются сферами, такими, какими я их описал; но у лучистых вся периферия трансформируется в зародыш, так что благодаря разжижению желтка он становится полой сферой. У моллюсков зародыш лежит поверх желтка, поглощая всю его субстанцию через нижнюю сторону, образуя таким образом массивное плотное тело вместо полого. У членистого зародыш повернут в положение, прямо противоположное положению моллюска, и поглощает желток на спине. У позвоночного зародыш разделяется на две складки: одна заворачивается вверх, другая вниз, выше и ниже центрального позвоночника. Эти четыре способа развития, по-видимому, исчерпывают возможности примитивной сферы, которая лежит в основе всей животной жизни, и поэтому я считаю, что Кювье и Бэр были правы, утверждая, что все животное царство охватывается этими четырьмя структурными идеями.

Лейкарт предложил подразделить лучистых на две группы: кишечнополостных, включающих полипов и акалеф, или медуз, и иглокожих, включающих морских звезд, морских ежей и голотурий. Основанием для такого разделения служит тот факт, что у последних органы заключены в собственные стенки, отличные от стенки тела; тогда как у первых органы образованы внутренними складками внешней стенки тела, как у полипов, или выдолблены в веществе тела, как у медуз. Это не предполагает различия в плане строения, но лишь различие в реализации этого плана. И те и другие одинаково лучисты по своему строению, и когда Лейкарт выделил их в качестве особых первичных типов, он принял различие в материальном выражении плана за различие в самом плане. Подобным же образом некоторые натуралисты выделяли червей из остальных членистых в отдельный раздел. Но структурный план этого типа представляет собой тело, разделенное поперечными сужениями или члениками; и то обстоятельство, что эти членики равномерно расположены от одного конца тела до другого, как у червей, или что передние членики срослись, образуя два отдела тела, как у ракообразных, либо разделены на три отдела тела, как у крылатых насекомых, ни малейшим образом не влияет на типичный характер строения, которое остается одинаковым во всех случаях. Ветви, или типы, представляют собой, следовательно, естественные группы животного царства, основанные на планах строения или структурных идеях.

Что же такое классы? Являются ли они меньшими подразделениями, различающимися лишь по масштабу, или же они основаны на особых признаках? Я полагаю, что истинна вторая точка зрения, и что признаки классов имеют значение, совершенно отличное от их простого диапазона или охвата. Эти подразделения основанны на определенных категориях строения; и если бы в мире было всего одно животное какого-либо класса, обладай оно теми признаками, на которых основан класс, оно было бы столь же обособлено от всех других животных, как если бы его род насчитывал тысячи особей. Бэр приблизился к идее классов, когда разграничил план строения, или тип, и степень совершенства строения. Но хотя он понимает различие между планом и его реализацией, его представления относительно различных особенностей строения не столь точны. Он, например, не различает сложность данного строения и способ реализации плана, причем и то и другое объединяется в том, что он называет степенями совершенства. И тем не менее без этого различия невозможно понять разницу между классами и отрядами; ибо классы и отряды основываются на верной оценке этих двух категорий, которые совершенно отличны друг от друга и отнюдь не имеют одинакового значения. Далее, совершенно отличной от обеих является характерологическая форма, которую нельзя смешивать ни со сложностью строения, на которой основаны отряды, ни с реализацией плана, на которой покоятся классы. Пример покажет, что форма не служит ориентиром для определения классов или отрядов. Возьмем, к примеру, голотурию — представителя высшего класса лучистых — и сравним ее с червем. Оба они имеют длинные цилиндрические тела; но одно имеет параллельные деления вдоль длины тела, а другое — тело, разделенное поперечными кольцами. Хотя по внешней форме они похожи друг на друга, одно есть червеобразный лучистый организм, другое — червеобразное членистое, причем каждое обладает структурой своего собственного типа; так что они не принадлежат даже к одному великому разделу животного царства, не говоря уже об одном классе. Подобный пример мы находим у китов и рыб: китов долгое время считали рыбами из-за их формы, тогда как сложность их строения показывает, что они представляют собой низший отряд класса млекопитающих, к которому принадлежим и мы сами, причем этот класс основан на особом способе реализации плана, характерного для позвоночных, в то время как отряд, к которому принадлежат киты, зависит от сложности их строения по сравнению с другими представителями того же класса. Мы можем поэтому сказать, что ни форма, ни сложность строения не отличают классы, но просто способ реализации плана. У позвоночных, например, как мы отличаем класс млекопитающих от других классов этого типа? По особому развитию мозга, по дыханию легкими, по двойному кругу кровообращения, по рождению живых детенышей и вскармливанию их молоком. В этом классе хищные звери образуют особый отряд, превосходящий китов или травожирных животных в силу более высокой сложности своего строения; и по той же причине мы ставим обезьян выше всех их. Но среди хищных мы отличаем медведей как семейство от семейства собак, волков и кошек из-за их иной формы, которая не подразумевает различия ни в сложности строения, ни в способе реализации их плана.

АГНЕС ИЗ СОРРЕНТО.

ГЛАВА XVIII.

ПОКАЯНИЕ.

Ход нашей истории требует, чтобы мы вернулись в монастырь капуцинов, к борениям и испытаниям его настоятеля; ибо в его руках находится непререкаемая власть, которая должна определить будущую жизнь Агнес.

Ни преступная податливость, ни опрометчивое впадение в искушение не привели его к тому, что он полюбил ее. Искушение встретило его на прямом пути долга; яд был вдохнут вместе с ароматом слажнейших и животворящих цветов: и он не мог ни уклониться от этого искушения, ни перестать вдыхать эту губительную сладость, не признав себя побежденным в том пункте, где, по его мнению, уступить означало погибнуть. Тонкий и коварный визит отца Иоганна в его келью возымел действие: он основательно пробудил его к полному осознанию своего положения и заставил ощутить неотложную, абсолютную необходимость направить всю энергию своей воли, все ресурсы своей природы на преодоление нынешних трудностей. Ибо он чувствовал тонкой интуицией, что за ним уже следят и его подозревают; любой неверный шаг теперь, любое колебание, любое изменение в манере обращаться со своими кающимися женщинами будут злонамеренно замечены. Военное воспитание его ранних лет все еще оставляло в его душе мощный остаток личного мужества и чести, заставлявший его считать трусостью побег там, где он должен был победить, и потому он устремил лицо свое, как кремень, к победе.

Но перебирая свой внутренний мир и оглядывая предстоящую ему работу, он ощущал то чувство раздвоенности личности, которое часто становится столь отчетливым в истории людей с сильной волей и страстью. Ему казалось, что внутри него живут два человека: один — бурный, страстный, обезумевший; другой — тщетно пытающийся с помощью власти, разума и совести усмирить бунтаря. Дисциплина монастырской жизни, чрезвычайные аскетические подвиги, к которым он себя приговорил, монотонное одиночество его существования — все это вело к экзальтации нервной системы, которая в итальянском темпераменте всегда несоразмерно развита; и когда эти призрачные арфные струны нервов однажды основательно расстраиваются, ярость и буря этого диссонанса порой совершенно сбивают с толку самое искусное самообладание.

Но он чувствовал, что с самим собой нужно что-то делать, и делать немедленно; ибо через несколько дней ему снова предстояло встретиться с Агнес на исповеди. Он должен встретиться с ней не со слабой трепещущей душой и страстными страхами, но спокойным, как Судьба, неумолимым, как Страшный суд. Он должен выслушать ее исповедь не как человек, а как Бог; он должен вынести свои суждения с божественным бесстрастием. Он должен погрузиться в тайники ее сокровенного сердца и, следуя с тонким анализом за всеми извилистыми путями тех нитей, которые ощупью прокладывали свой слепой путь к земной любви, должен безжалостно вырвать их прочь. Хорошо умел он предостеречь ее от коварства земных привязанностей; лучше кого бы то ни было он мог показать ей, как имя, слитое с ее молитвами и возносимое перед священным алтарем в самые уединенные и торжественные ее часы, может в конце концов заполнить все ее сердце слишком опасно дорогим присутствием. Он должен направить ее взгляд в те мистические высоты, где ее ожидал неземной брак, ее запечатанная и духовная невеста; он должен неуклонно торопить ее шаги к необратимому исходу.

Все это предстояло ему. Но прежде чем это могло свершиться, он должен был усмирить самого себя — он должен был сделаться спокойным и безбитным, в смертельной решимости; и какая молитва, какое покаяние могли помочь в этом? Если все то, что он уже испробовал, потерпело столь жалкую неудачу, то на что было надеяться? Он решил на время оставить всякое человеческое общество и вступить в один из тех мрачных периодов уединения от земных бесед, которые хорошо известны в анналах святости как наиболее плодотворные духовными победами.

Соответственно, на следующий день после разговора с отцом Иоганном он поразил монахов, объявив им, что собирается покинуть их на несколько дней.

«Мои братья, — сказал он, — на меня возложено бремя страшного покаяния, которое я должен искупить в одиночестве. Я покидаю вас сегодня и заклинаю не пытаться следовать за моими шагами; но, если вы надеетесь избежать ада, бодрствуйте и подвизайтесь за меня и за самих себя все то время, пока меня не будет. Через несколько дней я надеюсь вернуться к вам с обновленной духовной силой».

В тот вечер, пока Агнес и ее дядя сидели вместе в своем апельсиновом саду, смешивая свои прощальные молитвы и гимны, отца Франческо окружали сцены совсем иного характера.

Тот, кто смотрит на цветущие поля и синие моря этого очаровательного края, думает, что Острова Блаженных едва ли смогли бы найти на земле более подходящий образ; и он не может осознать, пока опыт не докажет ему обратное, что находится в непосредственной близости от мрачной и унылой местности, которая способна служить воплощением не меньших гоблинских ужасов проклятых.

Вокруг подножия Везувия лежат прекрасные деревни и виллы, обвитые розами и налитые виноградом, чей сок обретает тепло от дыхания его подземных огней, в то время как прямо над ними поднимается край более грозный, нежели тот, который может быть создан действием любых обычных причин бесплодия. Там огромные пространства, постепенно поднимающиеся вверх, являют собой запустение столь своеобразное, столь совершенно не похожее ни на одно обычное одиночество природы, что вступаешь в него с тем содроганием, которое мы испытываем перед лицом чего-то всецело неестественного. Со всех сторон тянутся гигантские змеевидные извивы черной лавы, их необъятные складки свернуты во всевозможные немыслимые узлы, словно в своих огненных муках они боролись, вились и сплетались вместе, а затем остыли и почернели, сохранив на себе нестираемые следы тех ужасных катаклизмов. Ни травинка, ни цветок, даже самый выносливый лишайник не пробиваются, чтобы оживить абсолютную мертвенность пейзажа. Глаз блуждает от одной черной бесформенной массы к другой, и всюду возникает все тот же образ чудовищной жуткой жизни — гоблинских корчей и странных демонических мук в какую-то минувшую эпоху. Сами шаги отдают неестественным металлическим звоном, а одежда, задевая шероховатую поверхность, рвется и истрепывается от ее острого, безжалостного прикосновения, словно сама ее природа столь безжалостна и едка, что малейшее соприкосновение обнажает это.

Солнце как раз заходило над прекрасным Неаполитанским заливом с его заколдованными островами, его усыпанным драгоценностями городом, его цветущими деревнями, изукрашенными и окропленными причудливыми переливами и вспышками призматического света и тени, словно они принадлежали какой-то сказочной стране вечного праздника и песнопений, когда отец Франческо остановился во время своего трудного восхождения на гору и, усевшись на канатных грядах черной лавы, посмотрел вниз на мирный пейзаж.

Над его головой, позади него, поднимался черный конус горы, над вершиной которого плыли ленивые облака тонкого белого дыма, окрашенные вечерним светом; вокруг него простиралась пустынная, истерзанная пустошь — такая засушливая, такая сверхъестественно унылая; а внизу, подобно мягкому заколдованному сну, лежали прекрасный залив, сверкающие белые виллы и башни, живописные острова, скользящие паруса, испещренные, исчерченные и окрашенные в фиолетовые, розовые и пурпурные тона вечернего неба. Тонкий серп молодого месяца и одна сверкающая звезда трепетали в розовом воздухе.

Монах утер со лба пот, вызванный трудом поспешного восхождения, и прислушался к колоколам Ave Maria, звонившим в разных церквях Неаполя и наполнявшим атмосферу мягким трепетом торжественно падающих звуков, словно духи в воздухе подхватывали и повторяли снова и снова ангельское приветствие, которое тысяча земных уст произносила в ту самую минуту. Механически он присоединился к молению, которое в тот момент объединяло сердца всех христиан, и, когда слова слетели с его губ, он с грустным, тоскливым томлением подумал о часе смерти, о котором они возвещали.

«Это должно прийти в конце концов, — сказал он. — Жизнь — лишь миг. Почему я так труслив? Почему так не хочу страдать и бороться? Разве я воин Господа и страшусь лагерных тягот, тоскуя по легкости двора прежде, чем заслужил ее? Отчего мы требуем счастья? Почему мы, грешники, должны быть счастливы? И все же, о Боже, отчего мир со столь прекрасным лицом лежит здесь, столь радостный, столь опоясанный великолепием и красотой, если нам никогда не суждено наслаждаться им? Если покаяние и труд — это все, для чего нас сюда послали, почему бы не сотворить мир мрачным и пустынным, как этот вокруг меня? — тогда не было бы ничего, что могло бы нас соблазнить. Но наш путь — непрекращающаяся борьба; природа создана лишь для того, чтобы ей сопротивлялись; мы должны пройти по острому лезвию меча над огненной бездной в Рай. Ну же! — без малодушия! — пусть я обращусь спиной ко всему дорогому и прекрасному, как сейчас к этому пейзажу!»

Он поднялся и начал отвесное восхождение на конус, спотыкаясь и карабкаясь по огромным сдвигающимся блокам разбитой лавы, которые скрежетали и хрустели под его ногами резким металлическим звоном. Порой какой-нибудь расколотый осколок с тихим звоном скатывался вниз по крутой тропе позади него, а иногда казалось, что вся рыхлая черная масса сверху вот-вот сорвется лавиной прямо ему на голову; — он почти надеялся на это. Иногда он останавливался, сломленный тяжестью подъема, и присаживался на мгновение на черном обломке, и тогда его взор блуждал по широкой и мирной панораме внизу. Он казался себе мухой, примостившейся на каком-то неровном бугорке отвесной стены, и испытывал странное, воздушное чувство радости от того, что находился так меж землей и небом. Ощущение облегчения, красоты и умиротворения охватывало его, словно он действительно был существом отрешенным и бесплотным, частью гармоничного и прекрасного мира, раскинувшегося внизу; через мгновение он вздрогнув просыпался и возобновлял свой трудный путь с угрюмым и упорным постоянством.

Наконец он достиг вершины горы — этого призрачного, странного края, где рыхлая, горячая почва, крошившаяся под его ногами, была вовсе не благотворной матерью-землей, а едкой массой пепла и коррозийных минералов. Мышьяк, сера и множество едких и горьких солей таились во всем, к чему он прикасался, каждая щель в земле шипела удушливым паром, в то время как клубящиеся тучи тусклого, мрачного дыма и глубокий глухой гул, подобный грохоту огромной печи, возвещали о его близости к великому кратеру. Он проник в мрачную сень и встал у самого края огромного бассейна, образованного скалистым валом вокруг погруженной равнины, посреди которой поднимался черный конус подземной печи; она потрескивала и гудела, время от времени выплевывая раскаленные камни и шлаки или исторгая медленные, извивающиеся потоки жидкого огня.

Серные утесы были окрашены во множество ярких оттенков коричневого и оранжевого цветов из-за примеси различных руд, но их яркость казалась странной и неестественной, а головокружительные вихри пара, то окутывавшие всю сцену мраком, то рассеивавшиеся то здесь, то там, казалось, увеличивали мрачную бездну до неопределенных размеров. Время от времени из самых недр горы доносился некий судорожный всхлип глухого звука, земля содрогалась под ногами, и обломки окружающих скал откалывались и падали с грохочущим эхом в глубину; в такие мгновения казалось, что сама гора вот-вот обрушится и погребет его в своих руинах.

Отец Франческо, хотя и ослепленный дымом и задыхающийся от пара, не мог успокоиться, не спустившись в бездну и не исследовав самую сокровенную глубину ее тайн. Выверяя свой путь с помощью веревки, которую он закрепил за прочный выступающий утес, он начал медленно и мучительно карабкаться вниз. Ветер дул поперек расселины сзади, унося от него ядовитые испарения, иначе он неминуемо задохнулся бы. Однако у него ушло некоторое время на то, чтобы совершить спуск; но в конце концов он благополучно очутился на темном полу мрачного замкнутого пространства.

Извивающиеся, смоляно-черные волны лавы зияли то тут, то там раскаленными докрасна трещинами и швами, отчего казалось, будто это лишь тонкая корка над какой-то бездонной глубиной расплавленного огня, чьи стоны и бурление были слышны внизу. Эти темные застывшие валы поскрипывали и прогибались под ногами монаха и жгли ему ступни сквозь грубые сандалии; однако он продолжал спотыкаться. Время от времени его нога проваливалась там, где лава застыла более тонкой коркой, и он судорожно отдергивал ее от зловещего раскаленного металла внизу. Посох, на который он опирался, то и дело вспыхивал ярким пламенем, попадая в какую-нибудь раскаленную выемку, и ему приходилось сбивать огонь о более прохладную поверхность. Тем не менее он шел дальше, полузадохнувшись от горячего и едкого пара, но влекомый тем болезненным, неестественным любопытством, которое овладевает человеком во сне наяву. Большой конус в центре был той точкой, которой он желал достичь, — ближайшей точкой, доступной человеку у этой вечной тайны огня. Он дрожал от непрерывной вибрации, глухого, пульсирующего подземного звука, похожего на прибой моря перед бурей, и лава, переливавшаяся через его края, медленно катилась вниз со странным скрипом; это казалось сгущенной, усиленной сущностью и выражением вечного огня, поднимающимся и все поднимающимся из какого-то неисчерпаемого источника горения.

Отец Франческо подошел так близ, как только позволяли удушающая жара и пар, и, опираясь на посох, стал пристально всматриваться. Зловещий свет огня падал неземным отблеском на его бледные, ввалившиеся черты, его дикие, изнуренные глаза и разорванные, беспорядочные одежды. В ужасном уединении и тишине ночи он почувствовал, как его сердце замерло, словно он и впрямь коснулся собственной рукой врат вечного горя и ощутил ее огненное дыхание на своей щеке. Ему чудилось, будто швы и расселины, светившиеся зловещими линиями среди темных волн, разверзнутся еще шире и явят губительные тайны какого-то мира огненного отчаяния внизу. Ему мерещилось, будто он слышит позади и вокруг себя издевательский смех демонов и тот смутный гам смешанных воплей и стенаний, который Данте описывает как наполняющий сумрачные подступы к той злосчастной обители, куда никогда не входит надежда.

«О Боже, — воскликнул он, — ради этой суетной человеческой жизни! Они едят, пьют, танцуют, поют, женятся и выходят замуж, у них есть замки, сады и виллы, и сама красота Рая, кажется, реет над всем этим — а рядом пылает и ревет вечный огонь! Безумцы, требующие потакания своим прихотям и счастья в этой жизни, когда речь идет о том, чтобы избежать вечных мук! Если я трепещу перед этим внешним дворищем Божьего гнева и правосудия, каковы же должны быть огни ада! Это лишь земные огни; они могут сжечь лишь тело: те созданы для сожжения души; они не увядают, как не увядает душа. Каково же это — быть увлеченным вниз, вниз, вниз, в бездну душевного огня, более жаркого, чем этот, на веки веков? Это со временем могло бы принести милосердную смерть: у тех не будет конца».

Монах пал на колени и исторг пронзительные моления. Каждое нервное окончание и каждая жилка в нем казались напряженными до предела в его молитвенной агонии. Это был не крик о чистоте и мире, не нежная тоска по прощении, не сыновнее раскаяние в грехе, но нервная мука того, кто вопит в непосредственном предчувствии невыносимой пытки. Это был крик человека на дыбе, отчаянный визг того, кто чувствует, что тонет в горящем жилище. Подобное страдание нашло воплощение в знаменитой арии Страделлы «Pietà, Signore», которая до сих пор возвещает нашим ушам в своих диких стонах и жалобных воплях религиозные воззрения его эпохи; ибо нет такой грани итальянского разума, которая не нашла бы выражения в ее музыке.

Когда угнетение от жары и серного пара стало невыносимым, монах пошел назад и с трудом взобрался по крутым склонам кратера, пока не достиг вершины наверху, где сравнительно свободный воздух освежил его. Всю ночь он бродил взад и вперед по той унылой окрестности, то прислушиваясь к печальному гулу и треску огня, то возвышая голос в покаянных псалмах или напевах того устрашающего гимна «Dies Iræ», который суммирует весь тот интенсивный страх и ужас, какими религия Средневековья облекала идею финальной катастрофы человечества. Порой он простирался ниц лицом к удушливой почве, молясь с мучительным напряжением, пока природа не падала в обморок временного истомения и сон, помимо его воли, не одолевал его.

Так протекли мрачные часы ночи, пока на востоке не забрезжил рассвет, превращая весь синий зыбкий настил моря в багряное сияние и принося вместе с поднимающимся ветерком лай собак, мычание коров, песни тружеников и лодочников — все свежее и бодрящее после ночного покоя.

Отец Франческо услышал звук приближающихся шагов, карабкающихся по лавовой тропе, и вздрогнул с нервной тревогой. Вскоре он узнал бедного крестьянина из окрестных мест, чьего ребенка он выхаживал во время опасной болезни. Тот нес с собой небольшую корзинку яиц, дыню и свежую зеленую зелень.

«Доброе утро, святой отец, — произнес он, смиренно кланяясь. — Я видел, как вы шли сюда вчера вечером, и едва мог уснуть, думая о вас; а моя добрая жена Терезина настояла, чтобы я вышел разыскать вас. Я взял на себя смелость приношение небольшое; это лучшее, что у нас было».

«Благодарю тебя, сын мой, — сказал монах, с тоской глядя на свежее, честное лицо крестьянина. — Ты задал себе слишком много хлопот из-за такого грешника. Я не должен позволять себе подобные поблажки».

«Но ваше Преподобие должно жить. Послушайте, — сказал крестьянин, — по крайней мере, ваше Преподобие возьмет яичко. Смотрите, как ловко я могу его приготовить, — добавил он, воткнув свою палку в небольшую выемку скалы, откуда, словно из предохранительного клапана, с шипением вырывалась струя горячего пара, — смотрите, я укладываю яйцо в эту маленькую щель, и оно будет готово в мгновение ока. Наш добрый Бог дарует нам огонь здесь даром».

Было что-то целительно-доброе и жизнерадостное в поступке и выражении лица этого человека, что ворвалось в перенапряженные и смятенные размышления монаха подобно дневному свету, рассеивающему жуткий сон. Честное, любящее сердце видит любовь во всем; даже огонь является его отцовским помощником, а не карающим врагом.

Отец Франческо взял готовое яйцо молчаливым жестом благодарности.

«Если я осмелюсь сказать, — продолжал ободренный крестьянин, — вашему Преподобию следует поберечь себя. Если человек не станет кормить себя, добрый Бог не станет кормить его; а у нас, бедняков, и так слишком мало друзей, чтобы позволить таким, как вы, умереть. Ваши руки дрожат, и вы выглядите изнуренным. Право же, вам следовало бы принять что-нибудь еще, ради самой любви к бедным».

«Сын мой, я обязан нести тяжелое покаяние и совершить великую брань. Благодарю тебя за незаслуженную доброту. Оставь меня теперь одного и больше не приходи тревожить мои молитвы. Иди, и да благословит тебя Бог!»

С этими словами крестьянин опустил корзинку и дыню и сказал: «Что ж, я все равно оставлю эти вещи здесь и умоляю ваше Преподобие поберечь себя. Терезина всю ночь изводилась со страху, как бы с вами чего не случилось. Младенец, которого вы исцелили, вырос крепким малышом и ест за двоих, и это целиком благодаря вам; так что она не может этого забыть. Она хлопотливая женщина, эта Терезина; а когда ей в голову забредет какая мысль, она жужжит, жужжит, как муха в бутылке, и твердит, что ваше Преподобие изводит себя по кусочку, и говорит: „Что станется со всеми бедняками, когда его не станет?“ Так что ваше Преподобие должно нас простить. Мы все делаем к лучшему».

Сказав это, мужчина повернулся и принялся съезжать и скользить вниз по крутым золистым склонам горного конуса с такой ловкостью, что в несколько мгновений достиг подножия; и он шел дальше, напевая себе под нос веселый мотивчик, рефрен которого и поныне можно услышать в тех местах. Пара слов из этой веселой песенки долетела до слуха монаха —

«Tutta gieja, tutta festa».

Столь веселым и воздушным был ее звенящий каданс, что он походил на музыкальный смех, рожденный под солнечными небесами, и впорхнул в мрачный дым и мрак вершины горы точно бабочка звука. Он отозвался в печальном, свинцовом ухе монаха примерно так, как, воображаем мы, могло бы показаться пение малиновки над могилой, сумей холодный спящий внизу хоть на миг пробудиться к его восприятию. Если это и вызвало один полный сожаления вздох и привлекло один блуждающий взгляд вниз к элизийскому раю, улыбающемуся у подножия горы, он мгновенно подавил это чувство и придал своему лицу прежнюю мертвенную неподвижность.

ГЛАВА XIX.

СГУЩАЮЩИЕСЯ ТУЧИ.

После отъезда ее дяди во Флоренцию жизнь Агнес омрачалась и терзалась самыми разными причинами.

Во-первых, ее бабушка была угрюма и мрачна и, хотя ничего не говорила напрямую о предмете, бывшем ближе всего ее сердцу, каждым взглядом и действием давала понять, что считает Агнес крайне неблагодарной и упрямой девчонкой. Затем царило постоянное внутреннее смятение — нескончаемый, изнурительный ряд самоопросов и недоверия к себе, боль чуткой души, которая каждую минуту сомневается, не впадает ли она в грех. Отсутствие доброго дяди в это время лишило ее сильнейшей опоры, на которую она опиралась в своих затруднениях. Веселый, легкий и упругий по темпераменту, всегда полный свежо рождающихся и прекрасных мыслей, как итальянская лощина — цветов, этот очаровательный старик казался, пока оставался с Агнес, дверью в новый и прекрасный мир, где она могла ходить в лучах воздуха и солнца и находить выражение для тысяч мыслей и чувств, которые во все остальное время лежали в холодном подавлении в ее сердце. Его советы всегда были столь здравыми, его сочувствие столь быстрым, его преданность столь пламенной и жизнерадостной, что рядом с ним Агнес чувствовала, как бремя ее жизни незаметно облегчается и некто словно несет его за нее, точно ангел-хранитель.

Теперь же все они обрушились на нее с силой, в тысячу раз большей, чем прежде. Никогда она так сильно не нуждалась в советах и руководстве — никогда у нее не было столько внутренних вопросов, требующих разрешения и прояснения для собственного разума; однако она думала со странной дрожью о своем следующем визите к духовнику. Тот суровый человек, столь леденящий, столь устрашающий, столь далекий от любого понимания человеческих слабостей, как осмелится она выложить перед ним все тайны своей груди, особенно когда ей придется признаться в нарушении его строжайших предписаний? У нее была еще одна встреча с этим запретным сыном погибели, но как это произошло, она не знала. Как такое могло случиться? Вместо того чтобы закрыть глаза, отвернуться и читать молитвы, она выслушала страстное признание в любви, и его последнее слово назвало ее своей женой. Ее сердце трепетало всякий раз, когда она думала об этом; и почему-то она не могла быть уверена, что это был именно трепет раскаяния. Все это казалось ей странным сном; и порой она смотрела на свои маленькие смуглые руки и удивлялась, действительно ли он целовал их, он — великолепное странное видение мужчины, принц из сказочной страны! Правда, Агнес никогда не читала романов, но она была воспитана на легендах о святых, и не было в них чуда, доступного человеческому воображению, о котором там не рассказывалось бы. Принцы приходили из Китая, Варварии, Абиссинии и всяких других странных глухих мест, чтобы преклонить колени перед прекрасными, непреклонными святыми, которые даже не поворачивали головы, чтобы взглянуть на них; но она поступила, как она сознавала, гораздо более по-земному, и тем самым создала себе работу для исповеди и покаяния. И все же она определенно не собиралась этого делать; встреча произошла так внезапно, так неожиданно; и так или иначе он заговорил, и он не ушел, когда она попросила его; и она вспомнила, как он выглядел, когда стоял прямо перед ней в дверях и говорил, что она услышит его, — как краска приливала к его лицу, какой огонь горел в его больших темных глазах; он выглядел так, будто собирался совершить что-то отчаянное тогда; от этих воспоминаний у нее и сейчас перехватывало дыхание.

«Эти принцы и вельможи, — думала она, — так привыкли повелевать, неудивительно, что они заставляют нас чувствовать, будто все должно быть по их воле. Я слышала, как бабушка называла их волками и стервятниками, готовыми растерзать нас, бедный люд; но я уверена, что он кажется мягким. Я уверена, что это не грешно и не жестоко с его стороны — хотеть сделать меня своей женой; и он, конечно, не мог знать, почему это неправильно; и это поистине прекрасно с его стороны — так сильно любить меня. О, если бы я только была принцессой и он любил меня так, как бы я радовалась тому, чтобы оставить все и пойти к нему одной! И тогда мы молились бы вместе; и я действительно думаю, что это было бы намного лучше, чем молиться в полном одиночестве. Он говорил, что мужчин подстерегает гораздо больше искушений. Ах, это правда! Как могут кроты, роющие землю, знать об опасности орлов, взмывающих к самому солнцу? Пресвятая Матерь, взгляни на него с милосердием и спаси его душу!»

Таковы были мысли Агнес в день, когда она готовилась к исповеди; и всю дорогу до церкви они роились, растворялись и появлялись вновь в новых формах в ее сознании, подобно серебристым облакам дыма, которые непрестанно клубились и плыли над Везувием.

Лишь одно оставалось незыблемым и неизменным — решимость поведать обо всем своему духовнику. Когда она опустилась на колени у исповедальни с закрытыми глазами и начала шепотом свой отчет, она старалась чувствовать себя так, словно говорит на ухо одному лишь Богу — тому Богу, чей дух, как ее учили верить, временно присутствует в Его служителе, перед которым надлежало обнажить сокровенное сердце.

Сидевший внутри только что вернулся из своего уединенного пристанища, его разум и нервы находились в состоянии неестественного напряжения — некоей экстатической ясности и спокойствия, которые он принял за победу и мир. В те уединенные дни, когда он странствовал вдали от человеческих бесед и был окружен лишь предметами запустения и мрака, он прошел через столько же фаз странного, неестественного опыта, сколько клубилось вокруг него порхающих дымных завитков.

В человеческой природе и ее возможностях есть глубины, которые никогда не замерял никакой лот, — дикие, одинокие радости фанатического экстаза, совершенно ненасытная жажда самоистязания, способная со временем перевернуть всю человеческую систему и превратить ад в рай. Иначе как мы можем понять факты, описываемые как в индуистских, так и в христианских сказаниях, о тех мужчинах и женщинах, которые находили столь странный восторг в медленных пытках, продолжавшихся из года в год, пока боль не становилась привычкой тела и разума? Говорят, что после пыток на дыбе реакция перенапряженных нервов вызывает ощущение самого изысканного облегчения и покоя; и точно так же, когда разум и тело изнурены и истерзаны до самого внешнего предела выносливости, возникают дикие пульсации и экстазы, странное небесное ясновидение, которое мистик приветствует как сошествие Нового Иерусалима в свою душу.

Отцу Франческо, когда он спускался с горы, казалось, что он оставил свое тело позади, что он покинул землю и земные вещи; его ноги, касаясь земли, казалось, ступали не по шероховатой, сопротивляющейся почве, а по упругому облаку. Он видел странный избыток красоты в каждом цветке, в каждом листе, в зыбкой синеве моря, в красных изрытых гротами скалах, нависавших над берегом, с их пурпурными, зелеными, оранжевыми и желтыми переливами цветочно-лиственного гобелена. Песни рыбаков на пляже, крестьянские девушки, срезающие цветущий корм для скота, — все казалось ему наделенным неестественным очарованием. Подобно тому как человек, смотрящий через призму, видит тонкую радужную каемку на каждом предмете, он созерцал прославленный мир. Прежнее «я» казалось ему чем-то навсегда ушедшим и миновавшим. Он смотрел на себя как на другого человека, который согрешил и страдал и теперь покоился в блаженном успокоении; и он наивно думал, что все это — незыблемая реальность, и верил, что теперь он неуязвим для любых земных впечатлений, способен слушать и судить с бесстрастным спокойствием бесплотного духа. Он не знал, что это высокое спокойствие, эта тонкая ясность были лишь наиболее интенсивной формой нервной чувствительности и столь же живо восприимчивы к любому смертному впечатлению, сколь витализированная химическая пластинка восприимчива к малейшему действию солнечных лучей.

Когда Агнес начала исповедь, ее голос, казалось ему, проходил сквозь каждый нерв; казалось, он чувствовал, как ее присутствие трепещет сквозь само дерево исповедальни. Он был поражен и охвачен ужасом перед лицом собственного волнения. Но когда она заговорила о встрече с кавалером, он задрожал с головы до ног от неукротимой страсти. Долго подавляемая природа вернулась в бурной реакции. Он крестился снова и снова, пытался молиться и благословлял те защитные тени, которые скрывали его волнение от бессознательной девушки рядом с ним. Но он стиснул зубы в смертельной решимости, и его голос, когда он допрашивал ее, звучал режуще и холодно, как кристаллы льда.

«Зачем ты слушала хоть слово?»

«Отец мой, это было так внезапно. Он разбудил меня от сна. Я ответила ему прежде, чем подумала».

«Тебе не следовало спать. Это была греховная праздность».

«Да, отец мой».

«Смотри же, к чему это привело. Враг твоей души, бодрствующий вечно, выбрал этот момент, чтобы искусить тебя».

«Да, отец мой».

«Хорошо исследуй свою душу, — произнес отец Франческо тоном суровой строгости, заставившей Агнес затрепетать. — Разве ты не нашла тайного удовольствия в его словах?»

«Отец мой, боюсь, что нашла», — произнесла она дрожащим голосом.

«Я знал это! Я знал это!» — пробормотал про себя священник, в то время как крупные капли выступили у него на лбу от напряжения подавляемой борьбы. Агнес думала, что последовавшая за этим торжественная пауза вызвана ужасом, который внушили ее собственные грехи.

«Ты ведь не желала тогда от всего сердца и по-настоящему, чтобы он ушел от тебя?» — продолжал холодный, суровый голос.

«Да, отец мой, желала. Я желала, чтобы он ушел всей душой».

«И тем не менее ты говоришь, что находила удовольствие в его близости», — произнес отец Франческо, сознавая, как каждая струна его собственного существа, даже в этот грозный час, вибрирует от какого-то отчаянного, жалкого счастья при мысли о новой близости к ней.

«Ах, — вздохнула Агнес, — это правда, отец мой, горе мне! Пожалуйста, скажи, как я могла избежать этого? Я обрадовалась прежде, чем сообразила».

«И с тех пор ты с удовольствием думала о том, что он сказал тебе?» — продолжал духовник с нарастающей по мере разговора суровой строгостью.

«Я думала об этом», — пролепетала Агнес.

«Остерегайся шутить со святым таинством! Отвечай откровенно. Ты думала об этом с удовольствием. Исповедуйся».

«Я не совсем понимаю себя, — сказала Агнес. — Я думала об этом отчасти с удовольствием, а отчасти с болью».

«Хоотела бы ты пойти с ним и стать его женой, как он говорил?»

«Если бы это было правильно, отец, а иначе нет».

«О глупое дитя! О ослепленная душа! Думать о правильности в связи с неверным и еретиком! Разве ты не видишь, что все это — козни сатаны? Он может принимать обличье ангела света. Неужели ты думаешь, что этого еретика можно вернуть в лоно Церкви силами глупой девчонки? Неужели ты думаешь, что ему нужны твои молитвы? Почему он не ищет молитв Церкви — святых мужей, обладающих властью перед Богом? Он насаживает на крючок эту личину, чтобы поймать твою душу. Ты веришь мне?»

«Я обязана верить вам, отец мой».

«Но ты не веришь. Твое сердце идет вслед за этим нечестивым человеком».

«О, отец мой, я не хочу этого. Я вовсе не желаю и не чаю увидеть его вновь. Я лишь молюсь о нем, дабы его душа не погибла».

«Значит, он ушел?»

«Да, отец мой. И он ушел с моим дядей, святейшим монахом, который взялся за дело его спасения. Он слушает моего дяди, у которого есть надежды вернуть его в Церковь».

«Это хорошо. А теперь, дочь моя, выслушай меня. Ты должна вырвать из своего сердца всякий след и воспоминание об этих словах греховной земной любви, которые он произнес. Такая любовь сожжет твою душу во веки веков огнем неугасимым. Если ты сможешь исторгнуть все корни и следы этого из своего сердца, если постом, молитвой и покаянием ты сможешь стать достойной невестой твоего божественного Господа, тогда твои молитвы обретут силу, и ты сможешь преуспеть в обеспечении его вечного спасения. Но выслушай меня, дочь моя — выслушай и трепещи! Если ты хоть когда-нибудь уступишь его любви и отвратишься от этого небесного брака, чтобы последовать за ним, ты совершишь его и свое собственное проклятие; во веки веков он будет проклинать тебя, пока огонь бушует и пожирает его, — он будет проклинать тот час, когда впервые увидел тебя».

Эти слова были произнесены с такой неистовой силой, которая казалась почти сверхъестественной. Агнес содрогнулась и затрепетала; смутное чувство вины подавило и обескуражило ее; она казалась самой себе самой пропащей и падшей из человеческих существ.

«Отец мой, я не сочту ни одно покаяние слишком суровым, если оно сможет очистить мою душу от этого греха. Я уже дала обет благословенной Матери пешком отправиться в Святой Город, вознося молитвы у каждого алтаря и в каждом святом месте; и я смиренно прошу вашего благословения».

Это заявление принесло уму монаха чувство облегчения и избавления. Он уже чувствовал в той страшной буре смятения, которую пробудила в нем эта исповедь, что природа не мертва и что он бесконечно далек от победы бесстрастного спокойствия, чем предполагал. Он все еще оставался человеком, разрываемым человеческими страстями, любовью, которую он никогда не смел выразить, и ревностью, которая жгла и корчилась от каждого слова, вырванного им у ее неосведомленного объекта. Совесть начала нашептывать ему на ухо, что продолжать эту духовную диктатуру над той, чье каждое слово лишало его мужества, небезопасно для него самого, что это означает подвергать себя непрекращающемуся искушению, которое в какой-нибудь помраченный, мрачный час зла может ввергнуть его в акты ужасного кощунства; и он вновь ощущал тот дикий, бурный мятеж своей внутренней природы, который так тревожил его перед уходом из монастыря.

Это предложение Агнес показалось ему компромиссом. Оно отлучит ее от него лишь на время, она отправится под его присмотром и руководством, а он постепенно восстановит свое спокойствие и самообладание в ее отсутствие. Ее паломничество по святым местам станет наилучшей и подобающей подготовкой к торжественному обряду бракосочетания, который навеки отделит ее от всех человеческих уз и сделает недоступной для любых притязаний человеческой любви. Поэтому после паузы он ответил:

«Дочь моя, твой план одобрен. Подобные паломничества всегда считались в Церкви богоугодными делами, и на них почивает особое благословение».

«Отец мой, — сказала Агнес, — у меня с самого детства было в сердце желание стать невестой Господа; но моя бабушка, которая воспитала меня и которой я обязана дочерним послушанием, категорически запрещает мне: она и слышать об этом не хочет. Не далее как в прошлый понедельник она сказала мне, что мне все равно что вонзить ей нож в сердце, если я заговорю об этом».

«А ты, дочь моя, ставишь чувства какого-то земного друга выше любви твоего Господа и Творца, Который отдал за тебя Свою жизнь? Выслушай, что Он говорит: „Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня“».

«Но у моей бедной старой бабушки нет никого на свете, кроме меня, и она еще не провела ни одной ночи без меня; она стареет, и она трудилась ради меня все свои лучшие дни; ей будет очень тяжело потерять меня».

«Ах, фальшивое, лживое сердце! Разве твой Господь не трудился для тебя? Разве Он не носил тебя на руках все годы твоей жизни? И ты поставишь любовь смертного человека выше Его любви?»

«Да, — ответила Агнес с некоей непреклонной кротостью, — но мой Господь не нуждается во мне так, как бабушка; Он во славе и никогда не постареет и не ослабеет; я не могу трудиться для Него и ухаживать за Ним так, как за ней. Я пока не вижу ясного пути; но когда она уйдет или если святые побудят ее дать согласие, тогда я буду принадлежать одному Богу».

«Дочь моя, в твоих словах есть доля правды; и если твой Господь принимает тебя, Он расположит ее сердце. Пойдет ли она с тобой в это паломничество?»

«Я молилась о том, чтобы она пошла, отец, — чтобы ее душа пробудилась; ибо боюсь я, дорогая старая бабушка сочла свою любовь ко мне сетью, — она слишком много думала о моих интересах и слишком мало о собственной душе, бедная бабушка!»

«Что ж, дитя мое, я наложу на нее это паломничество в качестве покаяния».

«Я недавно тяжко обидела ее, — сказала Агнес, — отвергнув предложение руки и сердца от человека, к которому она привязалась всем сердцем, и потому она не слушает меня так, как бывало прежде».

«Ты поступила правильно, отказав, моя дочь. Я поговорю с ней об этом, покажу ей, как велик грех противления святому призванию в душе, которую Господь призывает к Себе, и предпишу ей искупить вину, соединившись с тобой в этом святом деле».

Агнес вышла из исповедальни, даже не взглянув на лицо своего духовника, который сидел внутри, прислушиваясь к шелесту ее платья, когда она поднималась, — прислушиваясь к мягким шагам ее удаляющихся ног и молясь о даровании ему сил не смотреть ей вслед: и он не посмотрел, хотя чувствовал, будто жизнь уходит вместе с ней.

Агнес обошла неф по проходу и направилась в небольшую боковую часовню, где перед образом святой Агнессы всегда горел светильник, и, опустившись там на колени, стала ждать, пока бабушка закончит исповедь.

«О милая святая Агнесса, — произнесла она, — сжалься надо мной! Я бедная, невежественная девушка и впала в тяжкий грех; но я не хотела делать зла — я старалась поступать правильно; молись за меня, чтобы я победила, как ты. Моли нашего дорогого Господа послать тебя с нами в это паломничество и спасти нас от всех злых и жестоких людей, которые причинили бы нам вред. Как Господь избавил тебя в тяжелейших испытаниях, сохранив душу и тело чистыми, как лилия, о, моли Его сохранить и меня! Я горячо люблю тебя — храни меня и веди».

В те времена Церкви подобные обращенные к прославленным святым молитвы стали обычными среди всех христиан. Их не рассматривали как поклонение, во всяком случае не более, чем подобное излияние доверия к любимому и почитаемому другу, еще пребывающему во плоти. Среди гимнов Савонаролы есть один, обращенный к святой Марии Магдалине, к которой он питал особую преданность. Великая истина о том, что Бог не есть Бог мертвых, но живых, что все живы для Него, в те века для истинно религиозных людей составляла часть духовного сознания. Святые Торжествующей Церкви, став едино с Христом, как Он едино с Отцом, почитались причастными к части Его божественности и служили тем посредническим началом, через которое осуществлялось Его руководящее правление на земле; и считалось, что сочувствующее сердце способно привлечь их излиянием своих чувств, так что их присутствие часто омрачало будничную жизнь облаком исцеляющей и защищающей благодати.

Если восторженность преданности этим невидимым друзьям становилась чрезмерной и обретала язык, подобающий лишь Богу, это было не более чем то, что пылкая итальянская натурá всегда проявляла по отношению к видимым предметам привязанности. Любовь у итальянца всегда стремится стать поклонением, и некоторая лексика поэтов, обращенная к земной любви, поднимается до такой интенсивности выражения, которая подобает лишь Единой, Суверенной, Вечной Красоте. Даже в сочинениях Цицерона можно видеть, что этот страстный, обожающий вид любви не ограничивается современностью. Теряя дочь, в которой сосредоточилось его сердце, он не находит утешения иначе как в возведении храма в ее память — слепое стремление к современному культу святых.

Агнес встала после молитвы и с опущенными глазами, продолжая шептать губами молитвы, направилась к купели со святой водой, которая находилась в тусклом, тенистом углу, где расписное окно отбрасывало золотисто-фиолетовые сумерки. Внезапно в полумраке послышался шелест одежды, и усыпанная драгоценностями рука попыталась подать ей святую воду на кончике пальца. Этот знак христианского братства, распространенный в те времена, Агнес приняла почти механически, коснувшись своим тонким пальцем протянутого и сотворив крестное знамение, в то время как она подняла глаза, чтобы увидеть, кто там стоит. Постепенно туман рассеялся в ее сознании, и до нее дошло осознание того, что это кавалер! Он двинулся к ней с сияющей улыбкой на лице; но внезапно она побледнела, как та, что увидела призрак, и, оттолкнув его обеими руками, слабо произнесла: «Иди, иди!» — и повернулась, умчавшись по проходу так же бесшумно, как солнечный луч, присоединившись к бабушке, которая шла из исповедальни с мрачным и угрюмым челом.

Старой Эльсе было предписано присоединиться к внучке в этом предприятии паломничества, и она восприняла это указание с таким же внутренним упорством, с каким процветающий прихожанин с Уолл-стрит воспринял бы предложение посетить затянувшееся религиозное собрание в разгар делового сезона. Не то чтобы паломничества были не святыми и не благодатными делами, — она была слишком хорошей христианкой, чтобы не признавать этого, — но почему святые и благодатные дела должны навязываться именно ей? Нашлось бы достаточно святых, которым нравились подобные вещи; и люди могли добраться до небей и без этого — пусть и не с триумфальным входом, но скромным путем, — а амбиции Эльсы относительно положения и сокровищ в духовном мире носили весьма умеренный характер.

«Ну что же, теперь, надеюсь, вы довольны, — сказала она Агнес, таща ее за собой без особой нежности; — вы добились того, что меня отправили в паломничество, — и мои старые кости должны будут трястись вверх и вниз по всем холмам отсюда до самого Рима, — а кто присмотрит за апельсинами? Их все раскрадут, до единого».

«Бабушка», — начала Агнес умоляющим голосом...

«Ой, заткнись! Я знаю, что ты собираешься сказать: „Добрый Господь позаботится о них“. Дай-то бог! У Него и так забот полон рот со всеми теми людьми, которые каркают и распевают псалмы, как вороны, а все свои дела оставляют на Него!»

Агнес шла опечаленная, с глазами, полными слез, которые катились одна за другой по ее бледным щекам.

«Вот Антонио, — продолжала Эльса, — возможно, присмотрел бы за хозяйством. Он парень добрый и еще вчера спрашивал, не может ли он чем-нибудь нам помочь. Ради тебя он это делает, — но тебе мало дела до того, кто любит тебя или что делает для тебя!»

В этот момент они встретили старуху Хокунду, которую мы ранее представили читателю как привратницу монастыря. На руке у нее висела большая квадратная корзина, которую она наполняла для практических нужд.

«Ну надо же, слава святой Агнессе, я наконец нашла вас, — сказала она. — Я хотела поговорить насчет твоих кровавых апельсинов для засахаривания. От нашей дорогой милостивой госпожи, королевы, пришел заказ приготовить партию для ее собственного благословенного стола, и можешь быть уверена, я ни у кого другого их не возьму. — Но что это, мое сердечко, мой ягненок? Плачешь? Слёзы в этих милых глазах? Что стряслось на этот раз?»

«Хватит тут и моего горя! — сказала Эльса. — Тоскливый мир, в котором мы живем. Шагу нельзя ступить, чтобы не встретить напасти. Если воспитываешь девочку одним способом, так ведь за ней всякий увивается, и нет никакого покоя; а если воспитываешь ее иначе, у нее в голове одни облака, и никакой от нее пользы в этом мире. Посмотри на эту девчонку, — разве все не говорят, что ей уже пора замуж? — но никакого замужества для нее! Ничего ей не нужно, кроме как отправиться в Рим на паломничество, — и какая от этого польза, я хочу знать? Если нужно молиться, милые святые знают, что она занимается этим с утра до ночи, — а в последнее время она по три-четыре раза за ночь встает для какой-нибудь молитвы».

«Ну-ну, — сказала Хокунда, — кому же пришла в голову эта идея?»

«О, отец Франческо и она придумали это вдвоем, — и непременно нужно, чтобы я тоже шла».

«Ну, знаешь, в конце концов, моя милая, — сказала Хокунда, — знаешь, я ведь тоже однажды совершила паломничество, и это не так уж плохо. Человек от этого получает немало, в конце концов. Всякий сунет тебе что-нибудь в руку по дороге, и к тебе относятся так, будто ты кто-то чуть выше обычного; а затем в Риме какая-нибудь принцесса или герцогиня, или иная знатная дама омывает тебе ноги, и дает хороший ужин, и, возможно, новый костюм, и всё такое прочее, — и бац, глядишь, в придачу перепадает кругленькая сумма денег, если умело вести дело. Паломничество — это в конце концов неплохо; видишь массу прекрасных вещей и каждый день что-то новенькое».

«Но кто станет присматривать за нашим садом и обихаживать деревья?»

«Ох, ну вот же есть Антонио и старуха Мета, его мать, — многозначительно подмигнув Агнес, произнесла Хокунда. — Полагаю, там найдется кому протянуть руку помощи и удержать всё в порядке, пока малышка не вернется. Если дело идет к свадьбе, паломничество приносит семье удачу. Все святые принимают благосклонно то, что к ним идут издалека, и охотнее оказывают услугу, когда в ней нуждается человек. Блаженные святые такие же, как все остальные, — они любят, чтобы к ним относились с должным вниманием».

Этот взгляд на паломничество с материальной точки зрения произвел на Эльсу большее впечатление, чем самые искусные призывы отца Франческо. Она начала соглашаться, хотя и с неохотным видом.

Хокунда, видя, что ее слова произвели некоторое впечатление, развила свой успех на духовной почве.

«Конечно, — добавила она, — я не знаю, как у вас, а я знаю, что у меня так или иначе набежал целый список грехов за всю жизнь. Когда я таскалась туда-сюда со своим стариком по всей стране — то в этом замке, то в том лагере, а время от времени при разграблении города или деревни, или чего-то в этом роде, — прости нас святые! — кажется, в такие времена ввязываешься во всякие не самые лучшие дела. Правда, священник отпускал это раз за разом; но всё же паломничество — дело хорошее, чтобы всё было наверняка, на случай, если добрые дела в конце концов окажутся меньше грехов. Поверь, паломничество — это солидная гиря на чашу весов; а когда дело доходит до рая и ада, знаешь ли, милая моя, тут нельзя быть слишком осторожной».

«Что ж, это вполне может быть правдой, — сказала Эльза, — хотя, что касается моих грехов, я старалась держать их в регулярном порядке и балансировать по мере того, как жила. Я всегда исправно ходила на исповедь и никогда не упускала ни йоты или титла из того, что велел святой отец. Но в твоих словах что-то есть; нельзя быть уверенным на сто процентов; так что я покорно заставлю свои старые кости совершить этот поход».

Тем вечером, когда Агнес сидела в саду на закате, а ее бабушка суетилась то внутри, то снаружи, разговаривая, вздыхая и торопясь с приготовлениями к предстоящему предприятию, вдруг в ветвях над ее головой послышался шорох, и к ее ногам упал букет розовых бутонов. Агнес подняла его и увидела свернутую среди цветов записку. В ту же минуту вспомнив утреннее появление кавалера в церкви, она ни капли не сомневалась, от кого она. Столь ужасным было воздействие сцены в исповедальни, что мысль о близком присутствии возлюбленного вызывала лишь страх. Она побледнела; руки ее задрожали. Она закрыла глаза и помолилась, чтобы ее не оставили наедине с чтением этой записки; а затем, собрав всю свою решимость, она с силой перебросила букет через стену. Он летел всё ниже и ниже, в мрачную, тенистую бездну, и затерялся во влажных пещерах внизу.

Кавалер стоял за стеной в ожидании какого-нибудь ответного знака на свое послание. Ему и в голову не приходило, что Агнес даже не станет его читать, и он был ошеломлен, увидев, как его выбросили с такой явной грубостью. Он вспомнил ее бледный, испуганный взгляд при виде его утром. То были не безразличие или неприязнь, а смертельный страх, отразившийся на этом бледном лице.

«Эти мерзавцы обрабатывают ее, — в гневе произнес он, — наполняя ее голову пугающими образами и терзая ее чувствительную совесть до тех пор, пока она не видит грех в самых естественных и невинных чувствах».

От отца Антонио он узнал о намерении Агнес отправиться в паломничество, и ему страстно хотелось встретиться и поговорить с ней, чтобы предложить ей свою защиту от опасностей, которые он понимал гораздо лучше нее. Ему даже в голову не приходило, что дверь для любого возможного общения будет вот так внезапно закрыта перед ним.

«Ну что ж, — сказал он про себя с помрачневшем челом, — пусть будет по-ихнему здесь. Ей придется пройти через мои владения, прежде чем она доберется до Рима, и я найду место, где я смогу быть услышанным, без всяких там священников и бабушек, которые могли бы помешать или воспрепятствовать. Она моя, и я позабочусь о ней».

Но бедной Агнес пришлось вынести женскую долю страданий — страх, самобичевание и тоску, которые стоило ей каждое подобное движение. Невольный трепет при виде возлюбленного, при получении вестей от нее, сознательная борьба, стоившая ей усилий при отбрасывании его подарка назад, — всё это отмечалось ее обвиняющей совестью как бесчисленные грехи. На следующий день она снова отправилась к своему духовнику и ступила на те более мрачные и холодные тропы покаяния, с помощью которых, по мнению ее современников, лучше всего должно было воспитываться избранничество Господне. До сих пор ее религия была радостным и естественным выражением ее нежной и благочестивой натуры в соответствии с более прекрасными и привлекательными формами благочестия ее Церкви. В течение года, когда духовник, сам того не осознавая, следовал за ней, а не вел ее, ее духовной пищей были прекрасные старые гимны и молитвы, в неоднократном повторении которых она не находила утомления. Но теперь в ее разуме завязался неестественный конфликт, направляемый духовным наставником, у которого каждое естественное и нормальное движение души уступило место череде болезненных и нездоровых переживаний. С того дня Агнес носила на сердце одно из тех острых орудий пыток, которые в те времена считались средством обретения внутренней благодати, — крест с семью стальными остриями в память о семи скорбях Марии. Она постилась с такой строгостью, что это встревожило ее бабушку, которая в глубине души проклинала тот день, когда она вообще привела ее к святости.

«Всё это кончится лишь тем, что испортится ее красота — она станет тощей, как тень, — говорила Эльса; — а ведь прежде она была хороша».

Но это не испортило ее красоты — это лишь изменило ее характер. Округлость форм и румянец растаяли, но вместо них появилась та строгая, прозрачная ясность облика, тот духовный свет и сияние, которые старые флорентийские живописцы придавали своим Мадоннам.

Удивительно, как все религиозные упражнения и средства приобретают черты той натуры, которая ими пользуется. Боль и покаяние, которые столь многие в ее дни переносили как трусливое средство для отвращения божественного гнева, казались ей, с ее точки зрения, смиренным путем приобщения к страданиям ее Искупителя. «Jesu dulcis memoria» — вот мысль, которая несла искупающую сладость с каждой болью. Сможет ли она таким образом, через страдание со своим Господом, обрести силу спасать, подобную Его силе, — силу, которая спасла бы столь дорогую и столь подверженную опасности душу! «Ах, — думала она, — я отдала бы свою кровь по капле, лишь бы это послужило его спасению!»

ИСТИННАЯ ГЕРОИНЯ.

Какой она была? Не знаю я сказать.

Знал Бог — любил ее отлично, благодать.

Два сына славных седины ее ласкали,—

И муж их, почивая, обретал покой вдали.

И почему ее так дети любили,

И блаженной нарекали, узнают все в силе:

Она эгоистичной мысли не знала никогда,

И дел своих заслуг не ценила со труда.

Она умела быть беспристрастной вопреки любви,

И выше всякой ненависти пребывали дни ее твои;

В больничных кельях те, кто уход от нее знавал,

Говорили, что с нею дивной мягкости свет сиял.

То страшное доверие знала она всегда,—

Провести бессмертные души сквозь года;

Но Любовь и Истина указывали верный путь,

И Благочестие являло ясность света чуть-чуть.

Она учила их быть чистыми и правдивыми всегда,

И храбрыми, и сильными, и учтивыми без труда;

Она заставляла их уважать седины стариков,

И чувствовать тяготы бедняка среди оков.

Она всегда привлекала их к своей стороне;

Дом был их сокровищем и гордостью в цене:

Его еда, питье, кров радовали больше всего,

И там находили они самое сладкое успокоение свое.

И часто, когда тени спускались вокруг,

И сумерки настраивали на нужный лад вдруг,

Она пела о многих благородных делах,

И отмечала с радостью их внимание в глазах.

И больше всего она замечала их загоревшиеся взоры,

Когда рассказывала про победные уборы,

Что сделали Звезды и Полосы именем громким,

Страну их богатой в славе славным звоном.

Это была благородная земля, говорила она, —

Ее беднейшие дети не знали нужды в хлебе сполна;

Она была столь обширна, богата, свободна,

Что за морем пели ее хвалы всегодно;

И тысячи искали ее благодатного берега вновь,

И никто больше не был беден и лишен друзей без слов;

Все благословляли имя Вашингтона в тот миг,

И любили Союз, каждый сердцем велик.

Она заставляла их чувствовать частью себя

Живого сердца великой нации, любя.

Так они росли, истинные мальчики-патриоты,

И не ведали всех материнских заботы.

Печален был час, когда громкий ропот

Из великой черной надвигающейся тучи топот

Заставил миллионы почувствовать приближение дыхания

Безумных вихрей, несущих смерти изваяния!

Она молилась, чтоб небо скорее светлым стало,

И заставляла сыновей готовиться к бою немало.

Храбрые юноши! — их рвение ясно доказало тогда,

Что в такой час юноши могут быть мужами всегда!

Днем она ходила от двери к двери повсеместно,—

Люди ловили ее душу, ранее неизвестную прелестно;

Ночью она молилась, строила планы и мечтала,

Пока утренний красный свет молнией войны не предстала.

Клич раздался; шагнули вперед ее сыновья

В воинском блеске сверкающего ружейного огня:

Все еще шагая навстречу страшным опасностям суровым,

Они оборачивались, чтоб поймать ее огненный взгляд словом.

Ни страхов, ни нежных сожалений она не знала,

Но с гордостью смотрела, как они исчезают из виду немало:

«Господи, сохрани их такими!» — сказала она и повернулась

Туду, где ее одинокий очаг в огне шевельнулся.

ДЖЕФФЕРСОН И РАБСТВО.

Каждый, кто глубоко чувствует те истины, на которых наши великие люди древности основали эту Демократию, и кто ясно видит те великие линии политической архитектуры, благодаря которым она только и устоит твердо или поднимется высоко, находит в прямом плане и труде главным образом деятельность шести мужей.

Их можно разделить на три группы.

Во-первых, три человека, которые посредством череды серьезных размышлений, обретавших форму то в метких словах, то в смелых поступках, сделали больше всего для основания Республики: и эти трое — Вашингтон, Адамс и Джефферсон.

Во-вторых, два человека, которые как государственные деятели через здоровое разделение между двумя великими естественными политическими курсами и как политики через здоровый антагонизм между двумя великими естественными партиями сделали больше всего для созидания Республики: и эти двое — Джефферсон и Гамильтон.

В-третьих, три человека, которые, имея четкую теорию в головах и глубокое убеждение в сердцах, воздействуя на нацию через проповеди, послания, программы, намеки, шутки, инсинуации, через каждую форму крылатого слова, сделали больше всего для того, чтобы направить этот народ в простое русло гуманистической мысли, и поэтому сделали больше всего для укрепления Республики: и эти три человека — Франклин, Джефферсон и Ченнинг.

Итак, возвышаясь над пылью, поднятой в наших давних спорах, и окидывая широким взором эту Демократию, мы видим Джефферсона прочно укоренившимся в каждой из этих групп.

Если мы поищем в трудах Джефферсона и в современных ему записях, чтобы выяснить, какова была та сила, которая принесла ему эти позиции, мы обнаружим, что это было вовсе не личное мастерство в заискивании перед друзьями или запугивании врагов. Ни один здравомыслящий человек не выходил после беседы с ним с долей той венирации, которую испытывали те, кто сидел у ног Вашингтона, Гамильтона или Ченнинга. Позиция его также не была обязана ораторскому искусству: он не умел обращаться ни со сладкими словами, ни с возвышенными речами. И тем не менее, вопреки этим недостаткам, он воздействовал на нацию с огромной силой.

Истинным секретом этой силы было, прежде всего, то, что Джефферсон видел бесконечно глубже в принципы зарождающейся Демократии и бесконечно дальше в ее будущее функционирование, чем любой другой человек его времени. Те, кто серьезно читает его, часто останавливаются в изумлении перед свидетельствами почти чуду подобного предвидения. Даже в массе того, что люди называли его ребячеством, часто содержатся зародыши огромной ценности — требующие, возможно, лет, чтобы проявить жизнь, но непременно живые в конце концов.

В качестве последних примеров этого возьмем три зародыша-истины, которые недавно полностью воплотились в жизнь после того, как их топтали ногами в течение пятидесяти лет.

В начале нашей национальной жизни Джефферсон выступил против узурпаций национальной судебной власти. Сразу же его сторонники разделились главным образом между теми, кто скорбел, и теми, кто хранил молчание; в то время как его противники разделились лишь между теми, кто смеялся, и теми, кто проклинал. Но кто смеется теперь? Джефферсон предвидел это слишком хорошо. Узурпации национальной судебной власти проявились в самых отвратительных формах — в обиходных изречениях (obiter dicta) решения по делу Дреда Скотта и в использовании казуистики для запутывания наших защитников и освобождения наших предателей.

Возьмем пример другого рода. В начале своей карьеры Джефферсон представил план защиты гаваней с помощью канонерских лодок и плавучих батарей. Это было частично осуществлено, причем лишь частично; поэтому план потерпел неудачу. Над этими канонерскими лодками и батареями его враги никогда не уставали упражняться в остроумии и, казалось, нанесли блестящий удар по его предвидению и бережливости. Но в эти последние годы многие американцы, помимо нас самих, посещая Кронштадт во время блокады союзным флотом, видели не только то, как союзники потерпели неудачу в завоевании в первое лето из-за нехватки канонерских лодок, но и то, как русские великолепно защищали себя во второе лето с их помощью. Нам также показали, что не только хорошую работу могли выполнять те суда, что приводились в движение паром, но и то, что большее число судов, приводимых в движение гребцами, принесло огромную пользу не только в изнурении неприятеля, но и в защите всего уязвимого побережья. Вот вам план Джефферсона до последней буквы. Вот презренная мысль прошлого стала гордым фактом настоящего. Вот как Самодержец воздвиг памятник нашему великому Демократу, снискав хвалу Джефферсону долго после того, как его враги и их фракционный смех угасли навсегда.

Но возьмите то, что основная масса образованных американцев считала хронической причудой Джефферсона, — его убеждение в том, что сердце Англии неизменно враждебно ко всей нашей свободе и процветанию. Когда мы сегодня противостоим страшному шторму, который английские рассуждения и насмешки побудили нас встретить лицом к лицу, и слышим возвышающиеся над слабыми английскими пожеланиями успеха искажения фактов, насмешки, упреки, злобные пророчества, кто из нас скажет, что английский характер и политика 1861 года не были лучше предвидены Джефферсоном в 1820 году, чем нами в 1860-м?

Столько можно сказать о проницательности и предвидении Джефферсона. Но было еще более великое качество, обеспечившее ему место в каждой из этих трех великих групп, — его вера в Демократию.

В то время, когда Французская революция испугала даже Берка, а британская конституция, по мнению многих, совратила даже Вашингтона, Джефферсон твердо держался своей великой веры в права и возможности народа. Единственным следствием потрясений и неудач того периода для него стало то, что его тревога порой становилась болезненной, а действия — судорожными. Отсюда многое из того, что многим казалось несправедливым подозрением в адрес Адамса, преследованием Гамильтона и неуважением к Вашингтону. И тем не менее всё это было лишь содроганием того сильного ума в борьбе и крушении его эпохи — простыми спазмами фанатизма, доказывающими силу его веры в Демократию.

Джефферсон, признаваемый всеми людьми, не скованными провинциальными традициями, обладающим этим предвидением и этой верой, стал для огромной партии идолом, и из его сочинений извлекаются оракулы. Но жрецы у его святилищ, отупев от почестей, в конце концов до того затуманили его настроения и исказили его аргументы, что тысячи честных людей с горечью видят в нем поборника того рабского деспотизма, который сегодня цветет пышным цветом в измене. Поэтому нам стоит попытаться узнать, является ли Джефферсон — бог олигархов — тем же Джефферсоном-демократом. Давайте самым простым и честным из возможных путей попытаемся постичь его подлинные взгляды на рабство — такими, какими они зарождались, когда он так много сделал для основания Республики; какими они процветали, когда он так много сделал для созидания Республики; какими они были переработаны и отточены, когда он так много сделал для укрепления Республики.

Вся образовательная среда юности Джефферсона меньше всего на свете могла побудить его поддержать рабство или оправдывать его. Человек, сделавший больше всего для внедрения в его сознание идей моральной и политической науки, был доктор Уильям Смолл, либеральный шотландец; человек, больше всего направлявший его занятия юриспруденцией и осмысление социальных проблем, — Джордж Уит. Обоим Джефферсон признавался в глубочайшем долге за их усилия по укреплению его разума и обретению им твердой почвы. При этом из всех людей в этой стране в то время эти двое меньше всего были склонны поддерживать прорабовладельческие теории или толерантно относиться к прорабовладельческой болтовне. Ибо в то время как в отношении основательности Смоллы имеется изобилие общих свидетельств, в отношении основательности Уита свидетельства самые недвусмысленные. Нам достаточно взять первый том «Сочинений Джефферсона», изданный по распоряжению Конгресса, и мы найдем антирабовладельческое письмо Джефферсона доктору Прайсу, написанное в 1785 году, в котором он призывает доктора бороться против прорабовладельческих идей у молодежи и увещевать виргинскую молодежь «исправить это безобразие». Между делом он упоминает мистера Уита как уже приносящего великое благо в этом направлении среди той же молодежи и объявляет его «одним из самых добродетельных характеров, чьи взгляды на предмет рабства недвусмысленны».

Столько можно сказать о прямых влияниях на раннее развитие Джефферсона.

Изучая, в свою очередь, косвенные влияния на его раннее развитие, мы видим, что реформаторская литература того времени исходила почти исключительно из Франции. Активные, серьезные люди повсюду усваивали теории и фразы Вольтера, Руссо и Монтескьё, чтобы использовать их против любой тирании. Оружие это было страшным — оно часто жгло и оставляло страшные шрамы на тех, кто им размахивал, — однако не было и шанса из тысячи, что человек, однажды усвоивший сколько-нибудь значительную часть этих идей, мог бы когда-либо поддержать рабство. Всякий, кто в то время изучал «Общественный договор» или защиту Жана Каласа, совершая любые другие грехи, был не более склонен пропагандировать систематическое угнетение, чем те, кто сегодня читает с благоговением доктора Арнольда и Чарльза Кингсли; и всякий, кто в то время усердно читал «Дух законов», был столь же неизбежно обречен бороться с рабством, как и любой человек, чтущий сегодня Ченнинга или Теодора Паркера. Те французские мыслители влили столько жара и света в молодой разум Джефферсона, что любой поганый сорняк тиранической софистики или прорабовладельческого парадокса должен был иссохнуть.

И молодой государственный деятель развивался под этим влиянием так, как мы и следовало ожидать. На двадцать седьмом году жизни он заседал в Виргинской палате бюргеров, и его первым усилием в законодательстве было, по его собственным словам, «усилие разрешить эмансипацию рабов, которое было отвергнуто, и, по правде говоря, при королевском правлении ничто либеральное не могло рассчитывать на успех». Вся его деятельность в те годы, будь то в качестве общественного или частного лица, показывает, что его ненависть к рабству была ожесточенной. Но в этот период основания было столько насущной работы, что эта ненависть выливалась не столько в планомерную осаду, сколько в серию генеральных сражений. Предстояло сделать колоссальный объем работы, и Джефферсон принял на себя ее основную тяжесть. Он взял на себя треть работы по пересмотру и кодификации законов Виргинии и сделал даже больше. Он предпринял, по его собственным словам, «особый ряд трудов, составивших систему, при которой были бы искоренены до последней нити все следы древней или будущей аристократии». Он добился отмены законов о майорате, и это предотвратило аристократическое поглощение земли; он добился упразднения права первородства, и это уничтожило всякий шанс возрождения феодальных семей; он добился восстановления свободы совести, и это сокрушило все надежды на установление официальной Церкви; он протащил законопроект о всеобщем образовании — ибо так, по его словам, народ будет «способен понимать свои права, отстаивать их и разумно осуществлять свое участие в самоуправлении». Во всей этой работе его тонкий здравый смысл всегда пробивал дорогу сквозь вопросы, перед которыми другие люди останавливались или спотыкались. Так, при обсуждении вопроса о первородстве, когда Исаак Пендлтон предложил в качестве компромисса принять еврейский принцип и выделить двойную долю старшему сыну, Джефферсон сразу же проник в суть вопроса. Как он сам рассказывает: «Я заметил, что, если старший сын может съесть вдвое больше или сделать двойную работу, это могло бы служить естественным свидетельством его права на двойную долю; но будучи равным в своих способностях и потребностях со своими братьями и сестрами, он должен быть равен и при разделе отцовского наследства. И таковым было решение остальных членов».

Но столь яростное сопротивление бастионам аристократии и такая проницательность в прорыве сквозь ее веские аргументы завели его еще дальше. Логика заставила его перейти от атак на аристократию к атакам на рабство, точно так же как логика заставляет сегодняшних конфедеративных олигархов переходить от защиты рабства к защите аристократии. Он неизбежно должен был бороться с этой гнуснейшей из тираний и наносил быстрые выпады и тяжелые удары. В 1778 году он внес законопроект о предотвращении дальнейшего ввоза рабов в Виргинию. «Это, — говорит он, — прошло без сопротивления и остановило прирост зла за счет импорта, оставив на будущее окончательное искоренение». Годы спустя он писал следующее: «Я иногда спрашивал себя, стала ли моя страна лучше оттого, что я вообще жил: я не знаю, стала ли. Я был орудием совершения следующих деяний». Среди этих деяний было ровно десять. Ровно десять великих достойных дел в жизни вроде джефферсоновской! — и одно из них он объявляет «актом, запрещающим ввоз рабов».

Следом за этим последовала схватка пожестче — его третья крупная законодательная атака на рабство. В своем пересмотре законов Виргинии он представил «законопроект об эмансипации всех рабов, родившихся после принятия акта». К этому прилагался план обучения молодых негров, таким образом получивших свободу.

Чтобы следовать за Джефферсоном и понимать его, мы должны помнить, что Виргиния, воспитавшая его, не уступала ни дюжине меньших штатов в плодородии, предприимчивости и республиканском духе. Ее лучшие люди были противниками рабства. Усилия ее лидеров были направлены на иные вещи, нежели планы обложения устрицами или хищения доходов свободных негров. Из Виргинии того времени звучали направленные против негритянского рабства страстные обличительные речи Патрика Генри, поразительные пророчества Мэдисона и декларация Вашингтона: «Мой голос не будет отсутствовать в деле отмены рабства по закону».

В качестве зеркала виргинского государственного деятеля в его обращении с правами человека возьмите «Диссертацию о рабстве с предложением постепенной его отмены в штате Виргиния, написанную Сент-Джорджем Таккером, профессором права в Колледже Вильгельма и Марии и одним из судей Генерального суда в Виргинии», опубликованную в 1791 году. Она доказывает, что между принятием акта 1782 года, разрешающего манумиссию, и 1791 годом было освобождено более десяти тысяч рабов. Возникает искушение поверить, что новая массучусетская школа почерпнула свой пыл из этой старой виргинской школы; ибо этот друг Джефферсона говорит о «непоследовательности призыва к Богу о свободе в нашей революции и навязывании нашим согражданам, отличающимся от нас цветом кожи, рабства в десять тысяч раз более жестокого, чем тяготы и притеснения, на которые мы жаловались». Таково было изречение виргинской школы государственного управления, в которой воспитывался Джефферсон.

И его взгляды развивались, как и следовало ожидать. По случаю требования инструкций для первых виргинских делегатов в Конгресс относительно обращения к Королю Джефферсон составил документ, который, хотя им и очень восхищались, сочли слишком смелым. В одном пассаже он превосходит своих учителей, говоря: «По самым ничтожным причинам, а порой и вообще без всяких видимых причин Его Величество отвергал законы наиболее благотворного свойства. Отмена домашнего рабства является великим предметом желания в этих Колониях, куда оно было несчастно введено в их младенческом состоянии. Но, прежде чем освободить имеющихся у нас рабов, необходимо исключить всякий дальнейший импорт из Африки. Тем не менее наши неоднократные усилия осуществить это посредством запретов и введения пошлин, которые могли бы составить запрет, до сих пор пресекались вето Его Величества, — тем самым отдавая предпочтение выгодам нескольких британских каперов перед непреходящими интересами американских Штатов и правами человеческой природы, глубоко уязвленной этой позорной практикой».

Эти слова горячи и ярки, но они лишь искры по сравнению с полнополыхающим светилом свободы, которое наш государственный деятель выдал позже. Ибо возьмите Декларацию независимости в том виде, в каком она вышла из Карпентерс-холла после того, как любящие рабство плантаторы Юга и любящие деньги судовладельцы Севера, как им казалось, сделали ее нейтральной, и мы все, и Севера, и Юга, признаем в ней самый смелый антирабовладельческий документ из существующих. Почему иначе северные демагоги высмеивают ее, а южные — поносят? И все же Джефферсон сделал ее гораздо более сильной и резкой против негритянского рабства, чем она есть сейчас. Присмотритесь к хорошо известному факсимиле:

он вел жестокую войну против самой человеческой природы, попирая ее самые священные права на жизнь и свободу в лицах отдаленного народа, который никогда не оскорблял его, захватывая и угощая его в рабство в другое полушарие или обрекая на мучительную смерть при перевозке туда, эта пиратская война, позор неверных держав, есть война христианского короля Великобритании, решившего поддерживать рынок, где ЛЮДИ должны покупаться и продаваться, он извратил свое вето для подавления любой законодательной попытки запретить или ограничить этот отвратительный промысел: и чтобы это собрание ужасов не было лишено ни одной яркой детали, он ныне подстрекает самых этих людей подниматься с оружием среди нас и покупать ту свободу, которой он их лишил, убивая людей, которым он их также навязал; таким образом искупая прошлые преступления, совершенные против свобод одного народа, преступлениями, которые он побуждает их совершать против жизней другого.

Там стоит по сей день этот драгоценный оригинал — горячие первые мысли и холодные вторые мысли, всё собственной рукой Джефферсона. Взгляните на мгновение на богатый поток внутреннего свидетельства, проходящий через этот черновой набросок и через все его помарки, исправления и выразительные выделения, — свидетельство глубочайшей ненависти не только ко всякой тирании, но и ко всякому рабству. Так, после того как он написал пассаж «решившего поддерживать рынок, где ЛЮДИ должны покупаться и продаваться», мысль продолжает гореть в его сознании; ибо, потеплившись несколько мгновений, она вспыхивает вновь, пишется снова в той же фразеровке, с тем же проявлением эмфазы, прежде чем он спохватывается и стирает ее. Затем также слова «христианского» и «ЛЮДИ» — единственные слова, выделенные тщательной рукописной печатью крупных букв; и это кропотливое движение его пера отмечает ущерб, который он счел большим; ибо самые крупные буквы и глубочайшая эмфаза зарезервированы для слова «ЛЮДИ». Очевидно, это слово указывает на несправедливость, которую, по мнению Джефферсона, «беспристрастный мир» навеки сочтет высшим злом.

Мы отметили борьбу Джефферсона против рабства при основании Республики: перейдем к его трудам по созиданию Республики.

В 1782 году он выпустил «Заметки о Виргинии». Его противостояние рабству здесь столь же свирепо, как и прежде, но оно принимает различные формы — порой обрушиваясь на ненавистную систему потоком фактов, порой сокрушая ее сухой, холодной логикой, порой пронзая ее смертоносными вопросами и предложениями и порой со своим пылающим отвращением ко всякому угнетению кусая и прожигая каждую прорабовладельческую теорию.

Но приступая к «Заметкам», мы должны понимать соотношение образа мыслей Джефферсона и его образа действий. В его мышлении рабовладельческая система явно являлась нарушением всей совокупности добрых принципов, ибо он называет ее «злом»; нарушением морали, ибо он называет ее «безобразием»; нарушением справедливости, ибо он называет ее «несправедливостью»; нарушением республиканских притязаний, ибо он называет ее «чудовищным пятном»; нарушением здоровой деятельности наших институтов, ибо он называет ее «болезнью»; нарушением всего нашего общественного счастья, ибо он называет ее «проклятием». Но его стиль работы был более спокойным и хладнокровным — часто вызывая недовольство тех, чьи планы действий формируются вдали от любого непосредственного вовлечения в рабовладельческую систему.

Этот союз пламенной мысли и хладнокровного действия, разумеется, навлек на Джефферсона обвинения со стороны двух больших классов. Один класс видел лишь его образ мыслей и не доверял ему как мечтателю. Для них он является поставщиком оракулов в изложении из вторых рук от Вольтера и Дидро. Другой класс изучал его планы практической филантропии со всеми его проницательными изысканиями и простыми обсуждениями в сельском хозяйстве, финансах, механике и архитектуре и высмеивал его как кустаря-одиночку. Для таких Джефферсон кажется этакой старорежимной особой — разъезжающей в экипаже, приспособленном для регистрации длины поездок, прогуливающейся в сапогах, приспособленных для регистрации длины пеших прогулок, разбирающейся в погоде и глубокомысленной в обращении с дымящимися печными трубами и овцеводством.

Но спорили ли люди над ним как над мечтателем или смеялись над ним как над кустарем, они в основном заблуждались, ибо спорили и смеялись над тем самым сочетанием, которое делало его сильным. Ни в одном другом американце не были столь счастливо совмещены высочайшее мастерство в теории и высочайшая сила в практике.

Замечания в «Заметках о Виргинии» о цветной расе ясны и справедливы. Он тщательно изучил и изложил всё, что можно было узнать в его время. В целом его исследование в высшей степени обнадеживает тех, кто надеется на благополучие этой расы. Но необходимо сделать одно различие. Что касается тех глубоких взглядов на характер и судьбу расы, которые приходят лишь благодаря наблюдению долгого исторического развития, в широком диапазоне климата, в огромном разнообразии социального положения, Джефферсон, как он признается, не мог знать почти ничего — по той же причине, по которой самый проницательный наблюдатель норманнских разбойников Вильгельма Завоевателя и саксонских свинопасов не смог бы предсказать ту великую доминирующую расу, которая произошла от них в результате свободного роста и хорошего воспитания. Но, с другой стороны, из всего того, что проистекает из наблюдения повседневной жизни черной расы, каковой она тогда была, он знал почти всё.

Он заявляет, что черная раса уступает белой разумом, но не сердцем. Стихи чернокожей Филлис Уитли кажутся ему не столь значительными; но письма чернокожего Игнатиуса Санчо он хвалит за глубину чувств, счастливый склад мысли и легкость стиля, хотя и не находит в них глубины рассуждения. Он не восхваляет умственные способности этой расы, но наконец, словно сознавая, что при развитии в условиях свободы они могли бы быть много лучше, цитирует гомеровские строки:

«Зевс непреложно решил, что в тот самый день, когда

Человек становится рабом, он теряет половину своей ценности».

А вскоре после этого он заявляет, что это «лишь подозрение, будто чернокожие уступают в одаренности тела или ума»,— что «в памяти они равны белым»,— что «в музыке они в целом одарены тоньше белых точным слухом на ритм и мелодию».

Но есть одно утверждение, которое мы особенно рекомендуем тем, кто ищет эффективную военную политику в нынешнем кризисе. Джефферсон заявляет о негров, что они «по меньшей мере так же храбры, как белые, и более предприимчивы». Не объясняет ли эта истина тот факт, что один из самых дерзких поступков в нынешней войне был совершен чернокожим?

Еще позже Джефферсон говорит: «Будет ли или не будет дальнейшее наблюдение подтверждать предположение о том, что Природа оказалась менее щедра к ним в дарах рассудка, я верю, что в дарах сердца она обойдется с ними справедливо. Склонность к воровству, клеймом которой их наградили, должна приписываться их положению, а не какому-либо извращению нравственного чувства. Человек, в пользу которого не существует никаких законов собственности, вероятно, чувствует себя менее обязанным уважать те законы, что созданы в пользу других. Рассуждая за самих себя, мы полагаем за основу, что законы, дабы быть справедливыми, должны обеспечивать взаимность прав,— что без этого они суть лишь произвольные правила поведения, основанные на силе, а не на совести; и я задаю хозяевам задачу на размышление: не были ли религиозные предписания против посягательств на собственность созданы как для него, так и для его раба,— и не может ли раб столь же оправданно взять немного у того, кто отнял у него все, сколь он может убить того, кто убил бы его самого. То, что изменение отношений, в которые поставлен человек, должно менять его представления о моральном добре и зле, не ново и не свойственно лишь цвету кожи чернокожих».

Здесь Джефферсон выдвигает ту самую мысль, за которую Герриту Смиту несколько лет назад угрожали карой за измену.

Но процитируем далее тот же источник:

«Несмотря на эти соображения, которые неизбежно подрывают их уважение к законам собственности, мы находим среди них многочисленные примеры строжайшей честности и столь же частые, как и среди их образованных хозяев, примеры благожелательности, признательности и непоколебимой верности. Мнение о том, что они уступают в способностях рассуждения и воображения, следует высказывать с большой осторожностью».

Старая горячая мысль вновь вспыхивает в главе «Об определенных манерах и обычаях». Могут ли люди выступать против прокламаций абоционистских съездов после столь пламенных слов Джефферсона?

«Вся торговля между господином и рабом есть непрерывное упражнение в самых бурных страстях, в самом неумолимом деспотизме с одной стороны и униженном подчинении с другой. Наши дети видят это и учатся подражать этому; ибо человек — животное подражательное. Если бы родитель не находил побуждений ни в своем человеколюбии, ни в своем эгоизме, чтобы сдерживать необузданность страсти по отношению к своему рабу, достаточным основанием всегда должно было бы служить присутствие его ребенка. Но обычно этого недостаточно. Родитель бушует, ребенок смотрит со стороны, перенимает черты гнева, принимает те же манеры в кругу младших рабов, дает волю худшим страстям и таким образом, будучи взлелеян, воспитан и ежедневно упражняем в тирании, неизбежно оказывается запечатлен ее отвратительными чертами. Человек должен быть чудовищем, чтобы сохранить свои манеры и нравственность неиспорченными при таких обстоятельствах». (Здесь огонь начинает вспыхивать вокруг слов.) «И какому проклятию должен быть предан государственный деятель, который, позволяя половине граждан» (заметьте это слово) «попирать права» (заметьте это слово) «другой половины, превращает одних в деспотов, а других в врагов, разрушает нравственность первых и amor patriae вторых! И можно ли считать свободы нации надежными, когда мы уничтожили их единственное прочное основание — убежденность в умах людей в том, что их свободы являются дарами Бога, что они не могут быть нарушены иначе как под Его гневом?» (Теперь прорывается пророчество. Вся страница мгновенно пылает.) «Воистину, я трепещу за свою страну, когда размышляю о том, что Бог справедлив; что Его справедливость не может вечно спать; что, принимая во внимание лишь численность, природу и естественные средства, поворот колеса Фортуны, обмен положением входят в число возможных событий; что это может стать вероятным вследствие сверхъестественного вмешательства! Всемогущий не имеет ни одного атрибута, который мог бы встать на нашу сторону в таком споре».

Не без основания Джефферсон говорит сразу после этого, что «невозможно сохранять хладнокровие и прослеживать эту тему сквозь различные соображения политики, морали, естественной и гражданской истории». Ибо ни один абоционист никогда не клеймил рабовладельческую систему более пламенными словами.

В 1784 году Джефферсон составил ордонанс об управлении Западной территорией. Один известный пункт гласит:

«После 1800 года от Рождества Христова ни в одном из названных Штатов не должно быть ни рабства, ни подневольного состояния, иначе как в наказание за преступления, в совершении которых данная сторона будет признана лично виновной».

В «Жизни Джефферсона» Рэнделла — труде во многих отношении замечательном — этот пункт снабжен толкованием, будто Джефферсон намеревался лишь предотвратить огромный новый ввоз рабов из Африки для заселения территории; но мистер Рэнделл проявил бы гораздо большую проницательность, если бы добавил к этой полуправде, что идея юридического овладения этим проклятием и его удушения проистекает из идей «Заметок», как раскаленный металл течет из огненной печи,— что Ордонанс 1784 года был лишь чеканкой истинной монеты, извлеченной из тех старых сияющих мыслей и слов.

Но ненависть Джефферсона к рабству не менее яростна и в его письмах.

Доктор Прайс пишет в Англии памфлет против рабства, и Джефферсон немедленно берется за перо, чтобы побудить его писать еще и яснее для Америки, и более непосредственно обращаясь к американским юношам, говоря в утешение: «Севернее Чесапика вы можете встретить здесь и там противника вашего учения, как можете встретить здесь и там убийцу». Он с надеждой отзывается о настроениях в Виргинии, направленных на то, чтобы «исправить это безобразие», — называет борьбу против рабства «увлекательным зрелищем справедливости, борющейся с алчностью и угнетением», — говорит о враждебной рабству стороне как о «священной стороне». Дата — 1785 год.

Это приветствие нападкам доктора Прайса послужит противоядием против ядовитого заявления мистера Рэнделла о том, что Джефферсон выступал против вмешательства в рабовладельческие институты со стороны тех, кто живет за пределами Рабовладельческих Штатов.

В 1786 году Джефферсон писал, чтобы исправить изложение М. де Меуснье об уже предпринятых усилиях по эмансипации; и, ссылаясь на владение рабами народом, который громко требовал свободы и храбро сражался за нее, он говорит:

«Какая поразительная, какая непостижимая машина есть человек, — способный выносить труд, голод, удары плетей, заключение и саму смерть ради защиты собственной свободы и в следующее мгновение оставаться глухим ко всем тем побуждениям, чья сила поддерживала его в испытании, и обрекать своих ближних на такое рабство, один час которого чреват большим страданием, чем века того, против которого он восстал с оружием в руках!»

Итак, именно в самом Джефферсоне кроется источник того яда, которым искренние люди по всей стране жалят до смерти организацию, укравшую его имя ради уничтожения его идей.

В 1788 году Джефферсон, будучи министром в Париже, получает записку от М. де Варвиля с предложением членства в Обществе содействия отмене работорговли. Особенное положение вынуждает Джефферсона отказаться, но он считает необходимым заявить: «Вы знаете, что никто не желает более страстно увидеть упразднение не только торговли, но и самого состояния рабства».

Здесь нет никакой уклончивости, никаких тоскливых поисков лазеек, никаких скрытых закидываний удочек для поимки сторонников, нет ни малейшего зародыша софизма или лжи. Человек отвечает больше, чем его просят. Разве нет в нынешнем скудном положении чего-то освежающего в этой старой искренности?

Но некоторые полагали, будто более поздним высказываниям Джефферсона против рабства недостает искренности. Давайте разберем этот вопрос.

Весь мир знает, что, когда несправедливость уязвляет человека, делая его яростным и громким, его прямые высказывания часто имеют малую ценность; но его оговорки в скобках часто имеют огромную ценность. Это один из простейших принципов домашней повседневной критики, помогающий искателям истины там, где бушует словесная война, будь то среди государственных деятелей или извозчиков.

Теперь же в письме Джефферсона к доктору Гордону, написанном в 1788 году, он сильно взволнован собственным рассказом о позорных опустошениях его имущества британской армией. Как раз в тот момент, когда его негодование было наиболее горячим, из его сердца и из-под его пера вырвалась одна из этих побочных мыслей, один из тех фрагментов основополагающей идеи этого человека, которые в такие моменты искатели истины всегда выжидают. Джефферсон говорит о Корнуоллисе:

«Он уничтожил все мои растущие посевы кукурузы и табака; он сжег все мои амбары, содержавшие те же запахи прошлого года, предварительно взяв ту кукурузу, которая была ему нужна; он использовал, как и следовало ожидать, все мое стадо крупного рогатого скота, овец и свиней для пропитания своей армии и увел всех лошадей, годных к службе,— у тех же, что были слишком молоды для службы, он перерезал горла; и он сжег все изгороди на плантации, превратив ее в абсолютную пустушь. Он увел также около тридцати рабов. Если бы это было сделано для того, чтобы даровать им свободу, он поступил бы правильно».

Но мы обращаемся к кажущемуся несоответствию между этими тысячами искренних заявлений Джефферсона как частного лица и холодным, официальным тоном Джефферсона как государственного секретаря. На этом высоком посту он истребует рабов у испанской власти во Флориде и требует компенсации за рабов, увезенных британцами при эвакуации Нью-Йорка. На мгновение этот переход от личного тепла к дипломатической прохладе подобен русскому погружению из парной бани в сугроб.

И все же, если искатели истины не станут останавливаться ради сетований, они легко найдут полное объяснение. Будучи частным лицом в штате, имеющим дело со своим собственным правительством, Джефферсон имел право перевернуть небо и землю против рабства, и он храбро делал это; но как общественный служащий нации, имеющий дело с иностранными государствами, его права и обязанности были иными, и его тон должен был быть иным. Как частное лицо, писавшее для человека как такового, Джефферсон с легкостью забывал все различия между нациями. Он писал столь же охотно и подробно об отвратительности рабства Меуснье и Варвилю во Франции или Прайсу и Пристли в Англии, как и любому из своих соседей; но как общественный служащий нации, писавший Хаммонду или Виару, представителям иностранных держав, он не приносил извинений за наши бедствия. Англия вполне могла быть готова сыграть роль Дивеса, но Джефферсон не был тем государственным деятелем, который поставил бы Америку в положение Лазаря, просящего подаяния и показывающего язвы.

Но нам предстоит отметить еще одно изменение в методах работы и борьбы Джефферсона.

По мере того как он трудился и сражался в этот второй период, который для удобства ссылок мы называем созидательным периодом, он был вынужден обратиться к новым методам. В предыдущий период мы видели, как он думал, говорил и работал против любых попыток основать прорабовладельческие теории или практики. Пыл тогда был лучшим качеством для работы, а быстрота — лучшим качеством для борьбы. Но теперь дело обстояло иначе. Институт, который Джефферсон ненавидел, вопреки его борьбе был прочно укоренен. Земля была полна башен рабовладельческой аристократии. Он видел, что его способ борьбы должен измениться. Его прежний путь был хорош в былые дни, ибо строителей башен можно согнать с их работы стремительной атакой или внезапным залпом; но башни, когда они построены, требуют методичного обстрела и искусной минной работы.

В 1797 году Джефферсон, обращаясь в письме к Сент-Джорджу Такеру, говорит о единственно возможной эмансипации как о «компромиссе между страстями, предрассудками и реальными трудностями, каждое из которых сыграет свою роль в этом процессе». Впоследствии в своих письмах к Монро и Руфусу Кингу он выступает за план колонизации в каком-либо не слишком удаленном месте. Но пусть никто на этом основании не записывает Джефферсона в сторонники школы «ничегонеделания» северных демагогов или безумной школы южных фанатиков, которые провозглашают эту язвенную массу красотой и воют на всех, кто отказывается от ее заражения. Ибо заметьте в том же письме к Сент-Джорджу Такеру всю страстность теории Джефферсона: каким бы горьким ни был памфлет Такера против рабства, он говорит: «Вы знаете мое согласие с его доктринами». Заметьте также всю силу практики Джефферсона: говоря об эмансипации, он заявляет: «Чем скорее мы запустим какой-либо план, тем больше надежды на то, что ему будет позволено мирно дойти до его конечного результата». И вот вновь прорывается пророчество. «Но если что-то не будет сделано, и сделано скоро, мы станем убийцами собственных детей». «Если бы мы начали раньше, нам, вероятно, позволили бы вести процесс освобождения более продолжительное время; но каждый день промедления сокращает время, которое мы можем отвести на эмансипацию».

Здесь нет и следа теории, навлекающей нынешнее несомненное зло на великое белое население ради будущего сомнительного блага для меньшего черного населения. И это нигде не было понято лучше, чем среди рабовладельческих олигархов его собственного времени. Обратите внимание на один яркий пример.

В 1801 году Джефферсон был избран президентом на тридцать шестом голосовании. Тридцать пять раз Делавер, Мэриленд и Южная Каролина голосовали против него. В следующем году мистер Ратледж из Южной Каролины, испытывая зуд продемонстрировать Конгрессу свои интересы в Банкомбе и свои отношения ко вселенной, разглагольствовал в обычном стиле, но проговорился об одной истине, за которую мы, как искатели истины, говорим ему спасибо. Он сказал:

«Позвольте мне заметить, что помимо возражений, общих для моего друга из Делавера и для меня, существовало одно сильное возражение, которое я ощущал с особой остротой. Оно проистекало из твердого убеждения, что означенный джентльмен [Джефферсон] придерживается в отношении определенного рода собственности в моем штате мнений, которые, если бы они получили всеобщее распространение, поставили бы ее под угрозу».

Мы переходим теперь к президентству Джефферсона. В этот период не было больших возможностей нанести эффективный удар по рабству; однако некоторые ожесточились из-за истории о том, будто он поддерживал планы по отмене ограничений на рабство в Огайо. Такие авторы не удосужились подумать, что куда вероятнее, будто несколько южных конгрессменов, жаждавших завербовать сторонников, ложно приписали себе благосклонность президента, чем то, что Джефферсон нарушил ограничения в отношении рабства, которые сам же и спроектировал. Затем последовали петиции абоционистских обществ против рабства в Луизиане; и Хилдрет обвиняет Джефферсона в медлительности с оказанием помощи, но не должны ли мы здесь принять во внимание трудности сложившейся обстановки? Разве не следует придать определенный вес заявлению Джефферсона Керчивалу о том, что в его администрации «усилия в отношении мира, рабства и религиозной свободы целиком соответствовали квакерству»?

Мы переходим теперь к третьему великому периоду, в течение которого он как мыслитель и писатель сделал столь многое для укрепления Республики.

Прежде всего, в этот период мы видим его пересматривающим перевод и организующим публикацию «Комментария на “Дух законов”» Де Траси. Он прикладывает бесконечные усилия, чтобы прочно закрепить его в Америке; привлекает своего старого соратника по абоционизму Сент-Джорджа Такера к его распространению; делает его учебником в Виргинском университете; велит своему другу Кабеллу читать его, ибо это «лучшая книга о государственном устройстве в мире». При этом данная «лучшая книга о государственном устройстве» губительна для любой формы тирании или рабства; ее аргументы пронзают все их заблуждения и сокрушают всю их софистику. Тот знаменитый довод, который заставляет Элисона любить Австрию, а Палмера — Луизиану, — довод о том, что народ лучше всего воспитывать для свободы и религии путем умаления его ума и связывания рук, — в этой книге разбивается в прах аргументами и сжигается инвективами.

Приближаясь к последним годам жизни Джефферсона, мы находим несколько его писем о рабстве. Некоторые считали их простыми грудами пепла — жалкими остатками пылающих мыслей и слов прежних лет. Это заблуждение огромно. Прикоснитесь к этой мнимой куче пепла — и те мысли и слова взметнутся, пылая, как встарь.

В 1814 году Эдвард Коулз решительно нападает на рабство и призывает великого демократа уничтожить его. Одобряющий ответ Джефферсона представляет собой исчерпывающий итог его созревших взглядов на рабство. Возьмем в качестве образцов несколько высказываний.

«Чувства, которыми проникнуто все письмо, делают честь как уму, так и сердцу автора. Мои собственные взгляды на предмет рабства негров уже давно известны публике, и время лишь послужило им новым подтверждением. Любовь к справедливости и любовь к отечеству в равной степени отстаивают дело этих людей, и это смертельный упрек нам в том, что они столь долго взывали к нам напрасно».

«Час эмансипации приближается в шествии времени. Он придет; и будет ли он ускорен благородной энергией нашего собственного разума или кровавым процессом Сан-Доминго… это страница нашей истории, которая еще не перевернута».

«Что касается метода, которым должно быть осуществлено это трудное дело, то, если нам позволено будет совершить его самим, я не вижу предложения, столь же целесообразного в целом, как освобождение тех, кто родится после определенного дня».

«Это предприятие — для молодых, для тех, кто сможет продолжить его и довести до завершения. Оно будет иметь все мои молитвы».

Неудивительно, что это письмо Джефферсона Коулзу, судя по всему, было тщательно предано забвению южными издателями сочинений Джефферсона.

Возьмите также письма к мистеру Барроузу и доктору Хамфрису 1815–1817 годов. В них выражается разочарование отсутствием более общего антирабовладельческого настроя среди молодежи; выражается надежда, что «время смягчит нравы господина и просветит раба»; выражается вера в то, что рабство уступит, «ибо мы живем не в мире, не управляемом законами и силой Верховного Деятеля».

Вступая теперь в бурный период дебатов по Миссури, мы встречаем у Джефферсона одно высказывание, которое поначалу удивляет и огорчает нас, — мнение, высказанное в письме к Лафайету, что распространение рабства «смягчит это зло повсеместно и облегчит средства избавления от него». Ошибка эта поистине груба. Для всех нас, обладающих политическими знаниями, навязанными событиями после смерти Джефферсона, она кажется чудовищной. Но сколь бы непростительной ни была такая теория теперь, была ли она таковой тогда?

У Джефферсона не было перед глазами опыта этих последних сорока лет слабости, нищеты и варварства в наших новых Рабовладельческих Штатах, а также той живучести, которую рабство разделяет со столь многими другими вредоносными побегами. И потому он опрометчиво высказал это мнение. Пусть оно останется; и пусть замечание о «географических линиях» и две-три суровые критики северян, исторгнутые из него в ходе накала Миссурийской борьбы, будут привязаны к нему и отданы олигархам. Эти выражения были вызваны у него старостью — его досадой на несправедливые нападки, его подавленностью из-за приближения бедности, его страданиями под натиском болезней. Любое из тех смелых заявлений времен расцвета его мужественности навсегда сотрет всякую память о них.

Мнение, высказанное Джефферсоном в тот же период о том, что «федеральное правительство не может вмешиваться в дела рабства в штатах», все наши партии принимают ныне как мирную политику; но если нас вынудят вести противоположную военную политику, пусть наши генералы вспомнят заявление Джефферсона относительно захвата его рабов Корнуоллисом: «Если бы это было сделано для того, чтобы даровать им свободу, он поступил бы правильно».

Но есть одно письмо, над которым следует задуматься всем северным государственным деятелям. Оно предостерегает их сурово, ибо было написано за очень короткое время до смерти Джефферсона; оно предупреждает их резко, ибо оно задело того, кого Север особенно чествовал. Этот сын Севера выступил в Конгрессе с известной неудачной речью и отослал ее Джефферсону. В своем ответе старый государственный деятель заявляет:

«Что касается вопроса о законности рабства, то есть о праве одного человека присваивать себе способности другого без его согласия, я, безусловно, остаюсь при своих ранних мнениях. Однако в том, что касается права третьих лиц вмешиваться в отношения между сторонами и влияния конституционных модификаций на эту претензию, мы, вероятно, ближе друг к другу».

Это был удар, нанесенный метко, — хоть и по тому, кто ныне глубоко почитаем. Мы можем отвергнуть второстепенную мысль в письме, но мы будем гордиться главным исповеданием политической веры в последний год жизни Джефферсона; и мы не забудем, что последнее из его писем о рабстве бичевало худший грех северного государственного управления.

Итак, Джефферсон в своем подходе к рабству был истинным политическим провидцем и прорицателем — всегда готовым изречь нечто определенное; в то время как «ведущие деятели», узурпировавшие в последние дни его имя, не являются ни политическими провидцами, ни прорицателями, но суть простые политические факиры, которые всю свою жизнь стремятся достичь политического блаженства, торжественно делая, видя и говоря — ничего.

Джефферсон был истинным политическим воином, и его битва за права человека соотносится с битвой олигархов против них так же, как военное искусство Кортеса соотносится с военным делом ацтеков. Он — человек, полный мощной мысли, подкрепленной цивилизацией; они — люди, пытающиеся поддержать свою веру в идолов, пытающиеся напугать боевой раскраской, пытающиеся устрашить военным кличом, пытающиеся досадить ливнями жалких ацтекских стрел.

Джефферсон был оратором — не в том смысле, что он потчевал мелкие собрания наркотическими словами, чтобы усыпить совесть, или едкими словами, чтобы убить совесть, а в том, что он дал миру те решительные, истинные слова, которые еще пронзят всякую тиранию и рабство.

Джефферсон был основателем демократической системы, сильной и полнокровной: «ведущие деятели» прикрепили его имя к аристократической системе под вопли толпы.

Это великое древо Свободы, которое мы все пытаемся посадить, вырастет, разумеется, не так, как хочется нам, а так, как угодно Богу и Природе. Одни ветви будут буйными из-за слишком щедрого солнечного света — другие узловатыми и кривыми из-за слишком яростных бурь. Нам незачем находить изъяны в каком-либо росте, но мы можем восхищаться одними ветвями и ценить определенные плоды больше других. Некоторые прививки, сделанные самыми благородными руками, часто распускались скверным нравом и приносили горькие и кислые плоды. Некоторые плоды были того убогого мертвомордого свойства — великолепные снаружи, но внутри обращенные в пепел,— жалкие «протекционистские» прожекты и тому подобное. Мир еще может увидеть, что ветви с самыми прочными волокнами и плоды с богатейшим вкусом произошли от прививок, сделанных именно такими сильными людьми в теории и практике, каким был Томас Джефферсон.

ПОВЕСТЬ О НАШИХ ДНЯХ.

ЧАСТЬ IV.

Час спустя вечер выдался духовитым, воздух — мутным, непрозрачным, с желтыми полосами краски, распластавшимися на западе: в лесах и на фермах царила угрюмая тишина; по сути, лишь та темная, необъяснимая тишина, что предшествует буре. Но Лоис, спускавшаяся по горной дороге, напевая про себя и отбивая такт концом хлыстика по деревянному мернику, остановилась, когда ощутила это. Ее затуманенному воображению это казалось чем-то большим, чем просто увядающее небо: нечто торжественное и неведомое, намекающее на грядущее зло. Карликовые сосны на обочине слабо хмурились на нее сквозь серую дымку; даже серебристые гольцы в лужах, мимо которых она проходила, в испуге шарахались в сторону и прятались в грязевых лунках. Внезапная тишина таила в себе смутную тревогу. Она окликнула старого ослика и поехала быстрее вниз по холму, словно спасаясь от какой-то нависшей, невидимой угрозы. Она увидела, как наверх по дороге поднимается Маргарет. Позади нее шел фаэтон и несколько всадников: она съехала на тележке в камни, чтобы дать им проехать, и в этот момент увидела в экипаже лицо мистера Холмса. Он не смотрел на нее; его голова была повернута к серой дали. Живой взгляд Лоис уловил весь смысл происходящего для женщины, сидевшей рядом с ним. Лицо это задело ее: вовсе не прекрасное, как говорил Полстон, — пресное и жестокое. Она была одета в желтое: этот цвет показался девушке с ее тонким инстинктом, остро реагирующим на любую мелочь, насмешливым и издевательским. Она не знала, что это цвет фальши, и что подобные женщины — самая смертоносная фальшь. Пока фаэтон медленно катился вниз, Маргарет приблизилась, встретившись с ним на обочине, пыль от колес удушала воздух. Лоис увидела, как та подняла глаза, а затем внезапно замерла, вцепившись в забор, когда они поравнялись с ней. Холодный блуждающий взгляд Холмса обратился на маленькую запыленную фигурку, стоявшую там, бедную и презренную. Полстон называл его глаза голодными: дикий голод вскипел в них сейчас; серая тень поползла по его застывшему лицу, когда он смотрел на нее в это молниеносное мгновение. Фаэтон скрылся в одно мгновение, оставив ее одну на грязной дороге. Один из мужчин оглянулся и затем с улыбкой шепнул что-то даме. Она повернулась к Холмсу, когда тот закончил, устремив свой светлый, смущающий взгляд на его лицо и смягчив голос.

«Фред клянется, что женщина, которую мы обогнали, была твоей первой любовью. Неужели ты был столь рыцарственен? Должно ли это было стать вторым романом о “Короле Кофетуе и нищенке”?»

Он встретил ее взгляд и разглядел яростное требование за мягкостью и персифлажем. Он не ответил на него, но, повернувшись к ней, преобразился в того мужчину, появление которого в качестве своей добычи она почитала за такую гордость, — человека, бесконечно далекого от Стивена Холмса. Блестящим она называла его — искренним, обаятельным, щедрым. Она думала, что хорошо знает его; считала рабом своей трепещущей руки. Гордясь своим рабом, она позволила руке как-то порхнуть вниз вместе с цветами, которые она держала, пока та не коснулась его жестких пальцев, а ее щеки не залил румынский румянец. Бессильная, губчатая рука — какая же мертвая хватка была у нее на его жизни! Он ни разу не оглянулся на неподвижную, запыленную фигурку на дороге. Что это Полстон говорил о том, чтобы умереть с голоду ради доброго слова? Любовь? Ей было тошно от этой тошнотворной болтовни — он вытравил ее из своего сердца с диким презрением. Он вспомнил своего отца в ночь его смерти: тот бредил в слабости, повторяя, что Бог есть любовь. Был ли Он? Неудивительно тогда, что Он был Богом женщин, детей и неудачников. Что до него самого, то с этим было покончено. Он был здесь с куда более твердой целью, чем поддаваться слабостям плоти. Он сделал свой выбор — прямой, трудный путь наверх; он был глух теперь и навсегда к любым словам доброты или жалости. Что касается этой женщины рядом с ним, он будет справедлив к ней во имя справедливости к самому себе: она никогда не узнает отвращения в его сердце; справедлив к ней, как и ко всем живым существам. Какое-то маленькое, подлое сомнение затянувшее угрюмый шепот о купле и продаже — о продаже, — но он отмахнулся от него с хохотом. Он сидел там, неотрывно повернув голову к ней: царственное лицо, называла она его, и она была права — это было царственное лицо, с той же поверхностной, застывшей улыбкой на губах; ни один унылый стоп не рвался в тот день к Богу с таким трагическим пафосом, думается мне; с тем же тупым осознанием того, что это была ночь испытания его жизни — что вместе с невзрачной фигуркой на обочине он отвернулся от любви, доброго счастья и тепла, от всего слабого и бесполезного в мире. Он сделал свой выбор; он будет придерживаться его — он будет придерживаться его. Он повторял это снова и снова, заглушая смертоносное грызение своего оскорбленного сердца.

Мисс Херне вполне была довольна, сидя рядом с ним, — собой и восхищенным миром. Она не имела представления о ночах испытаний в жизни. Не многие искушения пробивались сквозь ее огрубелый, дряблый темперамент, чтобы ранить ее поражением или триумфом. Для нее не существовало скрытого течения борьбы в тех людях, мимо которых она проходила, между собой и незримой силой, над которой насмехался Холмс, чье имя было любовь; они были не более чем движимым имуществом, приятным или безобразным на вид, хорошо или плохо одетым. В ее жизни не было темных железных прутьев, за которые ее душа могла бы цепляться и безумно трясти их — ничего «неправильного в мире, что предстоит разгадать со временем». Маленькая Маргарет, сидевшая у грязной дороги, тупо водя пальцами по корням клевера и глядя на то место, где проехали колеса, быть может, смотрела на жизнь иначе; — или старый Джо Яре у печного огня, с черным лицом и седыми волосами, склоненными над порванным старым букварем, который дала ему Лоис. Эта ночь, пожалуй, значила для них нечто большее, чем просто дождливые часы для сна, — время, на которое они будут оглядываться в предстоящей жизни как на час, когда добро и зло явились к ним, и они сделали свой выбор, и, как выразился Холмс, остались верны ему.

Становилось прохладнее и темнее. Холмс оставил фаэтон перед въездом в город и повернул назад. Он собирался навестить эту Маргарет Хоут, сказать ей, что он намерен сделать. Поскольку он собирался оставить после себя чистую репутацию. Никто не должен был обвинить его в недостатке чести. Эта девушка, единственная из всех живых существ, имела право видеть его таким, каков он есть, оправданным перед самим собой. Почему у нее было это право, я не думаю, что он отвечал себе. К тому же он должен был повидаться с ней хотя бы по делу. Она должна была сохранить свое место на фабрике: он не станет начинать новую жизнь с несправедливого поступка, отнимая кусок хлеба изо рта Маргарет. Маленькая Маргарет! Он внезапно остановился, глядя вниз в глубокую лужу воды на обочине. Какое безумие усталости пронеслось в его мозгу в ту минуту, я не знаю. Он стряхнул его. Уж не сошел ли он с ума? Жизнь стоила для него большего, чем для других людей, думал он; и, пожалуй, был прав. Он медленно шел сквозь прохладные сумерки, глядя по сторонам на бледное, испуганное лицо луны, укутанное в облака; при всей своей железной выдержке он не смел взглянуть на темную фигуру впереди него на дороге. Она сидела там, ровно на том же месте, где он ее оставил: он знал, что так и будет. Когда он подошел ближе, она поднялась, не глядя на него; но он заметил, как она сжала руки за спиной, а пальцы слабо теребили друг друга. Это была ее старая детская привычка, когда ей было страшно или больно. Ему стоило лишь сказать слово, и он мог бы быть спокойным и твердым — она была такой ребенком по сравнению с ним: он всегда так о ней думал. Он медленно подошел к ней и остановился; когда она подняла на него глаза, он развязал полотняный чепец, скрывавший ее лицо, и откинул его назад. Как осунулось и устало это маленькое лицо! Бедное дитя! Он ласково обнял ее за плечи своей сильной рукой и наклонился, чтобы поцеловать ее руку, но она отдернула ее. Боже! Зачем она это сделала? Разве она не знала, что он мог бы склонить голову под ее ногу в этот момент, так безумно он жалел женщину, которую обидел? Не любовь, думал он, сдерживая себя, — это была лишь справедливость, проявить доброту к ней.

«Ты болела, Маргарет, эти два года, пока меня не было?»

Он не расслышал ее ответа; лишь увидел, что она подняла глаза с бледной, жалостливой улыбкой. Требовалось лишь слово, думал он, — очень доброе и твердое: и нужно было спешить — он не вынесет этого долго. Но он держал ее маленькие, поношенные пальцы, поглаживая их с невыразимой нежностью.

«Ты позволь этим пальцам работать на меня, Маргарет, — произнес он наконец, — когда я стану хозяином на фабрике».

«Значит, это правда, Стивен?»

«Это правда, — да».

Она неуверенно поднесла руку к голове: он крепко сжал ее, а затем отпустил. Какое право он имел касаться пыли на ее туфлях — он, купленный и проданный? Она некоторое время молчала; когда же заговорила, голос ее звучал слабо и болезненно.

«Я рада. Я видела ее, знаешь ли. Она очень красива».

Ее пальцы снова теребили друг друга; на лице застыла странная, отсутствующая улыбка, пытавшаяся казаться радостной.

«Ты любишь ее, Стивен?»

Теперь он был достаточно спокоен и тверд.

«Не люблю. Ее деньги помогут мне стать тем, кем я должен быть. Она не нуждается в любви. Ты ведь хочешь, чтобы я преуспел, Маргарет? Никто никогда не понимал меня так, как ты, хоть ты и была ребенком».

Ее лицо целиком озарилось.

«Я знаю! Я знаю! Я понимала тебя!»

Чуть позже она проговорила тише:

«Я знала, что ты ее не любишь».

«В реальной жизни нет такой вещи, как любовь, — произнес он своим ожесточенным голосом. — Ты поймешь это, когда станешь старше. Когда-то я и сам верил в нее».

Она ничего не сказала, лишь наблюдала за медленным движением его губ, не заглядывая ему в глаза, — не так, как бывало в прежние времена. Все тайные счеты, существовавшие между душами этого мужчины и этой женщины, вышли наружу и обнажились на их лицах.

«Раньше я думал, что тоже люблю, — продолжал он своим низким, жестким тоном. — Но это сдерживало меня, Маргарет, и...»

Он умолк.

«Я знаю, Стивен. Это сдерживало тебя...»

«И я отбросил это. Я отбросил это сегодня вечером навсегда».

Она не произнесла ни слова; стояла совершенно тихо, склонив голову на грудь. Его совесть теперь была чиста. Но он почти пожалел, что сказал это: она была таким слабым, больным созданием. Наконец она опустилась на землю, зарыв лицо в ладони с дрожащим всхлипыванием. Он не смел больше доверять себе и заговорить.

«Я не гордая — как подобает женщине», — устало произнесла она, когда он вытер ее липкий лоб.

«Значит, ты любила меня?» — прошептал он.

Лицо ее вспыхнуло от немужского торжества; ее хилое тело отпрянуло от него.

«Я любила тебя, Стивен. Я люблю тебя и сейчас — таким, каким ты мог бы быть, а не таким, каков ты есть, — не с этими холодными, бесчеловечными глазами. Я понимаю тебя — понимаю. Я знаю, что ты лучший человек, чем ты сам полагаешь этой ночью».

Она повернулась, чтобы уйти. Он положил руку ей на плечо; что-то, чего мы никогда не видели на его лице, пробилось наружу — та лучшая душа, которую она знала.

«Вернись, — хрипло произнес он, — не оставляй меня наедине с самим собой. Вернись, Маргарет».

Она не вернулась; стояла, прислонившись к полуразрушенной стене, лишившись внезапно обретенных сил. Воцарилось тяжелое молчание. Ночь медленно пульсировала вокруг них. Какая-то запоздалая птица поднялась из прибрежных зарослей у лужи и со испуганным криком захлопала уставшими крыльями, растворившись в темноте. Его глаза сквозь сгущающуюся тень пожирали слабое, дрожащее тело, встречаясь с душой, смотревшей на него — столь же сильной, как и его собственная. Было ли это из-за того, что она знала и верила в него, — все чистое и сильное в его растоптанной природе безумно рвалось на свободу? Он подавил это; урок, усвоенный за годы самообучения, нельзя было одолеть в одно мгновение.

«Бывали времена, — произнес он приглушенным, беспокойным голосом, — когда я думал, что ты принадлежишь мне. Не здесь, а до этой жизни. Моя душа и плоть жаждут и алчут тебя, Маргарет».

Она не ответила; ее руки слабо суетились.

Он подошел ближе и протянул руки туда, где она стояла, — его тяжелое, властное лицо было бледным и влажным.

«Ты нужна мне, Маргарет. Без тебя я теперь стану ничем. Иди, Маргарет, маленькая Маргарет!»

Она подошла к нему и вложила свои руки в его.

«Нет, Стивен», — сказала она.

Если в ее голосе и звучала боль, она подавила ее ради него.

«Никогда, я бы никогда не смогла помочь тебе — такому, каков ты есть. Возможно, это случилось бы когда-то. Прощай, Стивен».

Ее детская манера напомнила ему о прежних днях, когда эта девушка была ему дороже собственной души. Она оставалась такою и теперь. Он прижимал ее к себе, заглядывая ей в глаза. Она заерзала с беспокойством; она не смела доверяться своему решению.

«Ты придешь? — сказал он. — Это могло бы случиться — это еще будет».

«Быть может, — смиренно промолвила она. — Бог добр. И я верю в тебя, Стивен. Когда-нибудь я буду твоей: мы не можем иначе, даже если бы захотели: но не такой ты».

«Ты не любишь меня?» — воскликнул он, отбросив ее руку.

Она ничего не ответила, запахнула поплотнее влажную шаль и повернулась, чтобы уйти. Всего мгновение они стояли, глядя друг на друга. Если бы стоявшая там темная угловатая фигура была железным роком, втаптывающим ее юную жизнь в безысходное отчаяние, она забыла об этом сейчас. Женщины вроде Маргарет склонны забывать. Его взгляд по-прежнему пылал неумолимым вопросом.

«Я буду ждать тебя вон там, даже если умру первой», — прошептала она.

Он подошел ближе, ожидая ответа.

«И... я люблю тебя, Стивен».

Он прижал ее к груди и припал холодными губами к ее губам, не произнеся ни слова; затем повернулся и медленно оставил ее.

Она не подала знака, не проронила ни слезинки, стоя и глядя ему вслед. Все было кончено: она сама так решила, и все же — он не мог уйти! Бог не допустил бы этого! О, он не мог оставить ее, не мог! — Он медленно спускался с холма. Знал ли он или заботился о том, было ли это для нее испытанием жизни и смерти? — Он не оглянулся. Ну и что, если не оглянулся? Его сердце было верным; он страдал при уходе; даже сейчас он шел тяжело. Прости ее Бог, если она была несправедлива к нему! — Какое это имело значение, если он был суров в этой жизни и немного причинил ей боль? Все уладится — там, за чертой, со временем. Но жизнь была долгой. — Она не станет садиться, как бы ни была больна: он может оглянуться, и его огорчит вид ее страданий. — Он шел медленно; однажды он остановился, чтобы что-то подобрать. Она увидела его резко очерченное лицо и полузакрытые глаза. Как часто эти глаза заглядывали в ее душу, и та отвечала! Больше они никогда так не посмотрят. — У места, где дорога сворачивала в город, росло дерево. Если он вернется, он непременно повернет там. — Как устало он шел и как медленно! — Если он болен, та прекрасная женщина сможет быть рядом с ним, помочь ему. — Она больше никогда не прикоснется к его руке — никогда больше, никогда, если только он не вернется сейчас. — Он был близко от дерева: она закрыла глаза, отвернувшись. Когда она взглянула снова, перед ней лежала лишь голая дорога, желтая и мокрая. Все было кончено.

Сколько она просидела там, она не знала. Она пару раз пыталась подняться и дойти до дома, но огоньки казались столь далекими, что она оставила эту затею и сидела тихо, чувствуя лишь сырые камни, на которые опиралась головой, да полосу грязной дороги. В какой-то момент, она не знала когда, рядом раздался тяжелый шаг, и грубая рука потрясла ее за руку там, где она в бессилии согнулась, вычерчивая пальцем линии раствора между камнями. Это был Ноулз. Он окинул ее пронзительным взглядом и проворчал:

«Катарсис выискиваешь, да? Застал твоего отца за рассуждениями о Бурбонах, вот и воспользовался шансом прийти поискать тебя. Меня он и час не хватит. У этого человека есть природная тяга к измене против народа. Господи, Маргарет! Какую бы гордую старую голову он донес до гильотины! Как бы он смотрел на эту canaille!»

Он помог ей подняться, достаточно мягко.

«Твой чепец как мокрая тряпка», — бросил он с вороватым взглядом на ее изможденное лицо. Голодное лицо — всегда, с ее жизнью, не получающей подпитки от скудных крох добра; но сегодня оно было отсутствующим от полного опустошения.

Она поднялась, пытаясь бодро рассмеяться, и пошла рядом с ним по дороге.

«Ты видел эту размалеванную Иезавель сегодня вечером, и...» — осекшись на полуслове.

Она не слышала его, и он упрямо шагал следом, изредка издавая фырканье, ворчание или иное нечленораздельное ругательство в адрес упрямой грязи. Наконец она остановилась, тяжело и судорожно вздохнув. Глядя на нее, он принялся растирать ее безжизненные руки — его огромное, неказистое лицо бледнело. Когда ей стало лучше, он серьезно произнес:

«Ты мне нужна, Маргарет. Не дома, дитя мое. Я хочу тебе кое-что показать».

Он резко свернул с ней с главной дороги на тропинку, помогая ей идти, украдкой наблюдая за ней, но продолжая свои бессвязные, похожие на медвежье ворчание речи. Если это задевало ее боль, досаждая ей, ему было все равно.

«Я хочу показать тебе кусочек ада: самую окраску. Ты в подходящем состоянии: это пойдет тебе на пользу. Я там пастор. Духовенство сейчас не может уделять этому внимание: они слишком заняты измерением божественной истины с помощью доктрины о правах штатов или Чикагской платформы. В результате религия уступает большинству. Ты сможешь? Тут всего один шаг».

Она шла дальше с безразличным видом. Ночь была безветренной и темной. Черные влажные порывы ветра время от времени проносились сквозь беспросветный туман, ударяя ее по лицу холодом. Доктор умолк, подгоняя ее и с тревожным беспокойством наблюдая за ней. Наконец они вышли к железнодорожному полотну с длинными составами пустых товарных вагонов.

«Мы почти пришли, — прошептал он. — Пора бы тебе узнать свою работу и забыть о своей слабости. Проклятие изнеженных поколений. „Высокая нормандская кровь“, — пф!»

В заборе зиял пролом. Он провел ее сквозь него в грязный двор. Внутри находился один из тех трактиров, которые можно встретить на окраинах больших городов, притоны самого низкого покроя. Это заведение представляло собой дымчатую каркасную постройку на сваях над открытым пространством, где рылись свиньи. Полтора десятка пьяных ирландцев играли в покер сальной колодой карт в пристройке. Он повел ее по шаткой лестнице в единственную комнату, где чадящая сальная свеча бросала шафрановый отблеск во тьму. У дверей их встретил зловонный запах. Она отшатнулась, дрожа.

«Иди сюда!» — сказал он яростно, сжав ее руку. «Женщины, столь же прекрасные и чистые, как ты, приходили в такие притоны — и никогда не возвращались. Твое нежное дыхание слабеет от этого? И это ты — последовательница кроткого и смиренного Иисуса! Посмотри сюда! И сюда!»

Комната кишила людьми. Женщины, праздные бродяжки, раздувшиеся от виски, грязные, полусонные или курящие, валялись на полу и при их появлении затянули хор жалобного попрошайничества. Полуголые дети ползали вокруг в лохмотьях. На влажных заплесневелых стенах висела картина Бенисийского Мальчика, а рядом — Пио Ноно с пастушеским посохом и обычной надписью: «Паси овец моих». Доктор посмотрел на нее.

«„Tu es Petrus, et super hanc…“ — Боже мой! Что есть истина?» — пробормотал он с горечью.

Он потащил ее ближе к женщинам, сквозь темноту и скверный запах.

«Посмотри им в лица, — прошептал он. — Нет ни одной из них, кто не был бы живой ложью. Разве они могут поделать это? Подумай о веках крепостного права и суеверий, сквозь которые проползла их кровь. Подойди ближе — сюда».

В углу спала куча полураздетых чернокожих. Они направлялись по подземной железной дороге в Канаду. Бесчувственные, чувственные несчастные, у которых тут и там виднелись широкий меланхоличный лоб и отчаянные челюсти. Один маленький пиканини протер сонными глазами и рассмеялся им.

«Сколько плоти и крови вне рынка, невзвешенных!»

Маргарет подняла ребенка, целуя его смуглое лицо. Ноулз посмотрел на нее.

«Ты бы стала прикасаться к ней? Я забыл, что ты родилась на Юге. Положи его и пошли».

Они вышли за дверь. Маргарет остановилась, оглядываясь назад.

«Разве я назвала это кусочком ада? Это лишь проблеск внутренней жизни Америки — спаси нас, Боже! — где все люди рождаются свободными и равными».

Воздух в проходе становился все более зловонным. Она откинулась назад, обессиленная и содрогаясь. Он не обращал на нее внимания. Страсть этого человека, ужасная жалость к этим людям исторглись сейчас из его души, сделав его лицо бледным, а глаза потускневшими.

«А ты, — сказал он свирепо, — ты сидишь у обочины дороги, имея помощь в своих руках и Христа в своем сердце, и называешь свою жизнь погибшей, споришь со своим Богом из-за того, что эта масса эгоизма оставила тебя, — из-за того, что твоя жалкая надежда рухнула! Посмотри на этих женщин. Какова их потеря, как ты думаешь? Вернешься ли ты, чтобы нудно проводить свою жизнь, хныкая над своей угасшей мечтой, и обратишься к Шекспиру за трагедией, когда она тебе понадобится? Трагедия! Подойди сюда — дай мне послушать, как ты называешь это».

Он провел ее через проход, вверх по узкому лестничному маршу. Наверху сидела пожилая женщина в кричащем чепце, кивая головой — просыпаясь время от времени, чтобы покачаться из стороны в сторону и затянуть пронзительный ирландский плач.

«Ты знаешь того кочегара, которого убили на фабрике месяц назад? Конечно же нет — что такие люди для тебя? У него была девушка, которая любила его, — ты знаешь, каково это? Теперь она мертва, здесь. Она спилась до смерти — самое неживописное самоубийство. Я хочу, чтобы ты посмотрела на нее. Тебе больше не нужно краснеть за ее жизнь позора; она мертва. — Хетти здесь?»

Женщина поднялась.

«Здесь, сударь. Здесь, мэм. Она выглядит прекрасно в своем выходном костюме. Говорят, саваны вышли из моды, мэм».

Она на цыпочках прошла по полу к чему-то белому, лежавшему на доске со свечой в изголовье, и стянула простыню. Под ней лежала мертвая девочка пятнадцати лет, почти ребенок, — ее гибкая, хрупкая фигура была наряжена в клетчатую юбку в полоску и испачканный выцветший бархатный лиф, шея и руки обнажены. Маленькое лицо было правильных черт, изможденное, с выражением терпения во сне; мягкие светлые волосы были забраны со стонущего лба. Маргарет склонилась над ней, содрогаясь, и приколола свой носовой платок к мертвой шее ребенка.

«Как она молода!» — пробормотал Ноулз. «Милосердный Бог, как она молода! — Что ты говоришь?» — резко бросил он, увидев, как зашевелились губы Маргарет.

«„Кто из вас без греха, первый брось на нее камень“».

«О, дитя, это философия былых времен. Положи руку сюда, на ее мертвое лицо. Разве твоя потеря похожа на ее утрату?» — сказал он тише, вглядываясь в тупую боль в ее глазах. Он назвал ее эгоистичной болью.

«Отпусти меня, — сказала она. — Я устала».

Он вывел ее на прохладную открытую дорогу, ведя ее довольно нежно — поскольку видел, что девушка страдает.

«Что ты будешь делать? — спросил он ее тогда. — Еще не поздно — поможешь мне спасти этих людей?»

Она беспомощно заломила руки.

«Чего ты от меня хочешь? — воскликнула она слабо. — Мне и так хватает с чем бороться».

Крепкая темная фигура перед ней словно возвысилась и окрепла; в бледном свете лицо человека обнажило страшную жизненную цель.

«Я хочу, чтобы ты делала свою работу. Это тяжело; это истощит твои силы, мозг и сердце. Отдай себя этим людям. Бог призывает тебя к этому. Некому им помочь. Откажись от любви и мелких надежд женщин. Помоги мне. Бог призывает тебя к этому труду».

Она шла вслепую: он следовал за ней. Годами он готовил эту девушку помогать ему в своем плане: теперь он не отступится. Он возлагал большие надежды на свой план: он намеревался отдать все, что имел; это была благороднейшая из целей. Он думал, что однажды он подействует как закваска на гниющую массу под страной, которую он так сильно любил, и возвысит ее до новой жизни. Если он потерпит неудачу — если он потерпит неудачу и спасет хоть одну жизнь, его труд не будет потерян. Но он не мог потерпеть неудачу.

«Домой!» — сказал он, останавливая ее, когда она добралась до калитки. — О, Маргарет, что такое дом? Из таких домов, как тот притон вон там, день и ночь раздается крик о помощи — и никто не слушает».

Она была слаба; ее рассудок помутился.

«Бог ли призывает меня к этому труду? Призывает ли Он меня?» — стонала она.

Он с жадным вниманием следил за ней.

«Он призывает тебя. Он ждет твоего ответа. Поклянись мне, что поможешь Его людям. Откажись от отца, матери и любви и спустись вниз, как это сделал Христос. Помоги мне подарить свободу, истину и любовь Иисуса этим несчастным на краю ада. Живи с ними, возвысь их вместе с собой».

Она подняла глаза, белая как полотно; она была слабой-слабой женщиной, изнывающей от жажды естественной для нее пищи из любви.

«Это моя работа?»

«Это твоя работа. Послушай меня, Маргарет, — мягко произнес он. — Кому ты нужна? Ты одинока этой ночью. Нет ни единого человеческого сердца, которое называло бы тебя самым близким и дорогим. Трепещи, если хочешь, — это правда. Человек, на которого ты растратила свою душу, оставил тебя в ночи и холоде ради своей невесты — сидит рядом с ней сейчас, держа ее руку в своей».

Он подождал мгновение, глядя на нее сверху вниз, пока она не поймет.

«Думаешь, ты заслужила это от Бога? Я знаю, что там, на грязной дороге, ты посмотрела на Него и знала, что это несправедливо; что ты поступила правильно, и это была твоя награда. Я знаю, что в течение этих двух лет ты уповала на Христа, которому поклоняешься, чтобы Он все исправил, чтобы дал тебе то, чего желает твое сердце. Сделал ли Он это? Услышал ли Он твою молитву? Заботит ли Его твоя слабая любовь, когда народы земли идут ко дну? Что Его заботит твоя жалкая надежда, когда сама земля, на которой ты живешь, — это давильня, по которой однажды пройдутся ярость и гнев Всемогущего Бога? О Христос! — если есть Христос, помоги мне спасти ее!»

Он поднял глаза — его лицо было бледным от боли. Спустя время он сказал ей:

«Помоги мне, Маргарет! Твоя молитва была эгоистичной; она не была услышана. Откажись от своей праздной надежды на то, что Христос поможет тебе. Поклянись мне в эту ночь, когда ты потеряла все, отдать себя этому труду».

Буря была темной и ветреной: теперь она медленно стихала, теплый летний дождь падал мягко, а свежая синева широко проступала из-за серости. Маргарет показалось это благословением, ибо ее рассудок стал крепче, здоровее.

«Я не буду клясться, — произнесла она слабо. — Я думаю, Он услышал мою молитву. Я думаю, Он ответит на нее. Он был человеком и любил так же, как мы. Моя любовь не эгоистична; это лучший дар, который дал мне Бог».

Ноулз неторопливо дошел с ней до дома. Он не был обескуражен. Он знал, что борьба еще впереди; что, когда она останется одна, ее вера в далекого Христа поколеблется; что она ухватится за эту работу, чтобы заполнить свои пустынные руки и изголодавшееся сердце хотя бы по иной причине — чтобы чувством долга заглушить свое неизъяснимое чувство утраты. Он прекрасно разбирался в женском сердце, этот Ноулз. Он молча оставил ее, и она прошла через темный коридор в свою комнату.

Сбросив сырую шаль, она села на пол, прислонив голову к низкому стулу — тому самому, который отец подарил ей на Рождество, когда она была маленькой. Как же Холмс и ее отец были привязаны друг к другу! Каждое Рождество он проводил с ними. Теперь она припомнила их все. «Он сидел рядом с ней сейчас, держа ее руку в своей». Она повторяла это про себя, хотя в этом не былорудно разобраться.

Спустя долгое время ее мать подошла к двери со свечой.

«Спокойной ночи, Маргарет. О боже, твои волосы мокрые, дитя!»

Ибо Маргарет, целуя ее на ночь, приклонила голову на минуту к ее груди. Та на мгновение погладила ее по волосам, а затем отвернулась.

«Мама, ты не могла бы остаться со мной сегодня ночью?»

«Ну что ты, Мэгги — отец хочет, чтобы я почитала ему».

«О, я знаю. Он вспоминал меня сегодня вечером — отец?»

«Не особенно; мы вспоминали старые времена — в Виргинии, знаешь ли».

«Я знаю; спокойной ночи».

Она вернулась к стулу. Там был Тайдж — ведь он обычно проводил половину времени на ферме. Она обвила руками его голову. Бог весть, как одиноко было бедной девочке, когда она так тепло прижала собаку к сердцу: не только ради его хозяина; это было все, что у нее оставалось. Наконец он устал и заскулил, пытаясь выбраться.

«Хочешь уйти, Тайдж?» — сказала она и открыла окно.

Он выпрыгнул, а она смотрела, как он направляется к городу. Какая же это была мелочь! Но даже ни одна собака не «называла ее самой близкой и дорогой».

Давайте будем молчать; историю этой ночи читать не нам. Думаете ли вы, что Тот, Кто в далекой туманной Жизни держит миры в Своей руке, знал или заботился о том, как одиноко было этому ребенку? Что с того, что она заламывала свои тонкие руки, изнемогая от медленных, безумных, одиноких слез? — разве мир не нуждался в спасении, как говорил Ноулз?

Он тоже был одинок; Он пришел к Своим, и Свои Его не приняли: и вот, пока борющийся мир отдыхал в бессознательном состоянии бесконечного спокойствия правоты, Он приблизился к ней с человеческими глазами, которые любили, но не были любимы и страдали от этой боли. И, доверяя Ему, она лишь произнесла: «Яви мне мою работу! Ты, Который уносишь боль мира, помилуй меня!»

По крайней мере в ту ночь Холмс вымел из своей души все сомнения и нерешительность; одна из сторон его натуры была побеждена — окончательно, как он думал. Полстон, если бы он увидел его лицо, когда тот медленно шагал по улице домой к фабрике, вспомнил бы лицо своей матери в день ее смерти. Как эта суровая старуха встретила смерть лицом к лицу! зачем ей было бояться? она была так же сильна, как и он. В чем она пренебрегла долгом? ее руки были чисты: она шла навстречу своей заслуженной награде.

С Холмсом дело обстояло иначе, разумеется, с его самобытной душой. То была жизнь, которую он принял этой ночью, как он думал, — жизнь роста, труда, свершений, вечную.

«Ohne Hast, aber ohne Rast» — его любимые слова. Ему нравилось изучать натуру человека, который их произнес; потому что, полагаю, она была похожа на его собственную: титаническая сила выносливости, бесконечная способность любить, ненавидеть и страдать, а поверх всего (отличительная черта этого человека) — холодный, умозрительный разум, который заглядывал в страсти и глубины его растущего «я» и спокойно отмечал их, как урок на все времена.

«Ohne Hast». Медленно продвигаясь сквозь ночную тьму, он укреплял себя мыслью о том, как все в природе достигает совершенной жизни через медленную, узкую неизменность цели — каждая жизнь завершена сама по себе; почему же тогда его собственная не должна быть таковой? Безветренная серость, звезды, камень под его ногами одиноко стояли во вселенной, воплощая каждый свою собственную душу в деяние. Если и существовала какая-то всеобъемлющая гармония, единая душа во всем, он ее не видел. Ноулз — этот старый скептик — верил в нее и называл ее Любовью. Даже сам Гете, как там говорилось? «Der Allumfasser, der Allerhalter, fasst und erhält er nicht dich, mich, sich selbst?»

В этих словах, когда он задерживался на них мыслью, крылась странная сила, подобная полупонятой музыке — столь простая и нежная, будто они изошли из глубин женского сердца: она тронула его глубже, чем его способность к самоконтролю. Пф! Это была мечта Фауста; у него тоже была своя Маргарет, он пал из-за этой любви.

Он медленно пошел дальше к фабрике. Если имя или эти слова и пробудили тонкое раскаяние или тоску, он похоронил их под покровом невозмутимого спокойствия. Всплывут ли они когда-нибудь подобно разгневанным призракам того, что могло бы быть, чтобы насмехаться над этим человеком, — могло сказать лишь будущее.

Проходя по освещенным газом улицам, Холмс на каждом шагу встречал сердечные приветствия. Какой же он справедливый, умный малый! — говорили люди: один из тех людей, которых успех делает лучше; справедливый до ущемления собственных интересов; видел истинную ценность в каждом, даже в самом последнем; не имел ни единой искры тщеславия; презирал всякое надувательство и показуху, как можно было заметить, хотя никогда об этом не говорил; в юности он был угрюмым, с бурными симпатиями и антипатиями, но успех невероятно улучшил его. Так что Холмс пользовался популярностью, хотя нищие избегали его, а ленивые итальянские шарманщики никогда не протягивали к нему свои бубны.

Фабричная улица была темной; здание отбрасывало свою огромную тень на площадь. Оно должно быть пустым, полагал он; обычно оставался лишь один рабочий для поддержания огня в печах. Проходя по одному из нижних проходов, он услышал голоса и свернул в сторону, чтобы проверить. Управление было нестрогим, а в случае пожара фабрика не была застрахована: под стать беспечности Ноулза.

Это были Лоис и ее отец — Джо Яр работал кочегаром в ту ночь. Они находились в одной из больших котельных в подвале — весьма уютное местечко в ту штормовую ночь. Две или три дверцы широких кирпичных печей были открыты, и огонь бросал румяный отблеск на каменный пол, мерцая в темных уголках теней, что казалось очень домашним после дождя и грязи снаружи. Лоис, во всяком случае, судя по всему, так и считала, поскольку она устроила стол из ящика для товаров, покрыла его белой скатертью и была занята приготовлением настоящей трапезы для отца — стоя на коленях перед красными углями, переворачивая что-то на железном противце, в то время как ломтики ветчины испускали облако сочного, возбуждающего аппетит запаха.

Старый кочегар только что закончил гасить внешние печи и расставлял на столе синие тарелки, сосредоточенно выравнивая их. Он постарел, как и говорил Полстон, — заметил Холмс, сильно ссутулился, с низким, надсадным кашлем; его грубая одежда была удивительно чистой: это, конечно, чтобы угодить Лоис. Она поставила на стол ветчину и немного пузырящегося кофе, а затем сдернула с гикориевой доски перед огнем румяные, рассыпчатые ломтики виргинского кукурузного хлеба.

«Вот и вы, отец, с пылу с жару, — лицо ее горело, — вот — вы — получаете, — уговариваю поесть. — Ой, мистер Холмс! Отец! Ну как же, вы ведь только что поужинали?»

Она подошла с заискивающим видом. Какие задумчивые карие глаза были у бедной калеки! Еще несколько лет назад он присел бы с этими двумя бедными душами и плотно пообедал бы: теперь у него не было сердца для подобных глупостей.

Старый Яр стоял на заднем плане, держа шляпу в руке, согнувшись в своей раболепной негритянской манере, с испуганным вниманием поглядывая на Холмса.

«Ты остаешься здесь, Лоис?» — спросил он мягко, повернувшись спиной к старику.

«Только чтоб принести ему ужин. Я не могла бы пробыть всю ночь на фабрике, — старая тень набежала на ее лицо, — не могла бы, понимаете. Он не против».

Она в тишине быстро перевела взгляд с одного на другого, заметив испуг на лице отца.

«Вы же знаете отца, мистер Холмс? Он вернулся. Это он».

Старик робко шагнул вперед.

«Это я, хозяин Стивен».

Угрюмое, скрытное лицо вызвало у Холмса отвращение. Он коротко кивнул.

«Вы были добры к моей девочке, пока меня не было, — произнес он, переведя дыхание. — Я благодарю вас, хозяин».

«Не стоит. Это было ради Лоис».

«Ради нее я и вернулся сюда. Это был риск, — с безмолвным молящим взглядом на Холмса, — но ради нее я подумал, что попробую. Я знаю, что это был риск; но я думал, что те, кто заботился о Ло, будут милосердны. Она хорошая девочка, Ло. Она все, что у меня есть».

Лоис подтащила тяжелый ящик.

«У нас нет стульев; но вы присядете, мистер Холмс?» — смеясь, накрыла она его скатертью. «Здесь теплое место. Отец учится во время своей смены, а я учительница» — показала она истрепанный старый букварь.

Старик с готовностью подался вперед, заметив мелькнувшую на лице Холмса улыбку.

«Это медленная работа, хозяин, медленная. Но Ло — хороший учитель, и я стараюсь — я очень стараюсь».

«Работа идет не медленно, сэр, учитывая, что у отца не было таких преимуществ, как у меня. Он был...»

Она осеклась, понизив голос, а лицо ее залил жаркий румянец стыда.

«Я знаю».

«Разве это не оправдание, хозяин, учитывая, что поначалу я ничего не знал? Подумайте об этом, хозяин. Я стараюсь стать другим человеком. Ради Ло. Я стараюсь».

Холмс не обратил на него внимания.

«Спокойной ночи, Лоис», — мягко сказал он, когда она зажгла его лампу.

Он положил на стол немного денег.

«Ты должна их взять, — видя ее смущение. — Скажем, за содержание Тайгра. Я его больше не вижу. Купишь себе яркое новое платье, запомни».

Она поблагодарила его, и ее глаза засияли, когда она посмотрела на латаное пальто отца.

Старик последовал за Холмсом на выход.

«Мастер Холмс...»

«Прекрати это, — сурово произнес Холмс. — Всякий, кто преступает закон, отвечает за это. Это не мое дело».

Старик яростно сжал руки, стараясь сдержаться.

«Никто не знает об этом, кроме вас, — произнес он приглушенным голосом. — Ради Бога, будьте милосердны! Это убьет мою девочку — это убьет ее. Дайте мне шанс, хозяин».

«Ты доставляешь мне хлопоты. Я должен поступать по справедливости».

«Это несправедливо, — яростно бросил он. — Какая мне польза возвращаться туда? Я катился вниз, вниз, и увлекал за собой других. Какая польза вам или остальным от того, что я буду там? Чтобы внушить мне страх? Плохая учеба из страха. Кто научил меня тому, что правильно? Кому было дело? Никому не было дела до моей души, пока я не начал воровать и грабить; а тогда судья, присяжные и тюремщики с радостью набросились на меня. Дадите ли вы мне шанс? Дадите ли?»

Перед ним было отчаянное лицо, но Холмс никогда не ведал страха.

«Отойди в сторону, — спокойно сказал он. — Завтра я увижусь с тобой. Можешь не пытаться сбежать».

Он прошел мимо него и не спеша поднялся через пустующую фабрику в свою комнату.

Старик присел на нижнюю ступеньку на несколько мгновений, совершенно тихо, медленно и монотонно сминал свою шляпу, глядя на заплесневелую паутину на стене. Наконец он поднялся и вошел к Лоис. Слышала ли она? Старое шрамированное лицо девушки казалось на годы старше, подумал он, — но, возможно, это была лишь причуда воображения. Она какое-то время ничего не говорила, двигаясь вокруг него медленно, с новой нежностью; даже ее голос изменился, став взрослее. Он старался держаться бодро, доедая свой ужин: ей незачем знать об этом до завтра. Он выберется из города этой ночью, или... Существовали разные способы побега. Когда он закончил, он велел ей идти, но она отказалась.

«Позвольте мне остаться на ночь, — сказала она. — Я не боюсь фабрики».

«Ну что ты, Ло, — рассмеялся он, — бывало же, ты говорила, что твоя гибель спрятана здесь, где-то поблизости».

«Я знаю. Но есть вещи хуже смерти. Но все образуется, — упрямо повторяла она, бормоча про себя, пока ее лицо покоилось на коленях в то время как она вглядывалась вдаль, — все образуется».

Мерцающие тени менялись и угасали в течение часа. Мужчина сидел тихо. В прошедших годах было мало такого, что могло бы смягчить его мысли по мере того, как они становились отчаянными и жестокими: на него обрушивались угнетение и порок, которые он изрыгал обратно из своего горького сердца. И в будущем было немногое: сплошная полоса наказания до самого конца. Он был стариком: разве это легко вынести? Что с того, что он был черным? что с того, что он родился вором? что с того, что вся угрюмая месть его природы сделала его изгоем среди самых бедных бедняков? Неужели в этой душе, за которую умер Христос, не было никакой скрытой доброты, которую добрая рука не смогла бы пробудить к жизни? Никакой? Кое-что, как мне кажется, рвалось наружу в прикосновении его руки, цеплявшейся за подол платья его ребенка, когда она приближалась к нему, с робкой нежностью матери, касающейся волос своего умершего младенца — как чего-то священного, далекого, но в то же время очень близкого: что-то в его старом, отмеченном печатью преступления лице — взгляд, похожий на взгляд этой собаки, кладущей голову мне на колено, немая, бесполезная любовь в его глазах и смутное воспоминание о причиненном его душе зле в давно минувший день. Зле для обоих, скажете вы, возможно; но если так, то непоправимом и никогда не возмещенном. Никогда?

«Ты должна идти, моя малышка», — произнес он наконец.

Все, что бы он ни сделал, должно было быть сделано быстро. Она подошла, расчесывая пальцами тонкие седые пряди.

«Отец, я толком не понимаю, в чем дело. Но останься со мной — останься, отец!»

«У тебя много друзей, Ло, — сказал он со вспышкой ревности. — Нет никого похожего на тебя — никого».

Она прижалась своей уродливой головой и шрамированным лицом к его руке так, чтобы он мог их видеть. Если ее и ранило когда-либо то, какой она была, если она и сравнивала себя с горечью с красивыми, любимыми женщинами, то теперь она была рада и благодарна за каждый изъян и уродство, которые приближали ее к нему и делали ее более дорогой.

«Они добры, но мало кто любит меня истинной любовью, как ты. Останься, отец! Перетерпи это, что бы ни случилось. Наступит хорошее время, отец».

Он поцеловал ее, ничего не отвечая, и пошел с ней по улице. Когда он оставил ее, она подождала, а затем, подкравшись обратно, спряталась возле фабрики. Бог весть, какой смутный страх таился в ее голове; но она вернулась, чтобы следить и помочь.

Старый Яр бродил по большим ткацким цехам фабрики, и в его затуманенном, колеблющемся сознании четко запечатлелся лишь один факт — что этажом выше спокойно спит человек, который завтра причинит ему худшее, чем смерть. Бесцельно шагая вверх и вниз с факелом кочегара в руке, мысленно возвращаясь к прожитым годам и будущим годам, ощущая сквозь все это мертвую ненависть к безжалостному человеку наверху — и время от времени, возможно, обращаясь к более приятным мыслям о том, что было теплым и радостным в его жизни: о давних сборах кукурузы, когда он был мальчиком в «Алабаме», — о плоскодонке, которую молодой хозяин подарил ему однажды, первой вещи, которой он действительно владел: он гордился ею почти так же сильно, как Лоис, когда она родилась. Вспоминая прежде всего хорошие моменты своей жизни, он возвращался к Лоис. Там все было хорошим, к чему можно было вернуться. Какой же пухленькой малышкой она была! Вспоминая с горьким раскаянием, как всю жизнь он намеревался попытаться поступить лучше ради нее, но все откладывал и откладывал до самого теперь. И теперь — неужели его не ждет ничего иного, кроме как вернуться и сгнить вон там? Неужели это конец лишь потому, что он никогда не учился ничему лучшему и был «проклятым ниггером»?

«Я не оставлю свою девочку! — бормотал он, шагая взад и вперед. — Я не оставлю свою девочку!»

Если Холмс и спал этажом выше, дневные испытания, о которых мы ничего не видели, возвращались во сне с большей остротой. Пока сильное «я» в этом человеке пребывало в оцепенении, любая более святая сила, таившаяся в нем, вырывалась наружу, неустрашимая перед поражением и неутомимая, принимая форму снов — тех пренебрегаемых посланников Бога, чтобы утешить, очаровать и выманить его к более полной, более доброй жизни. Будем надеяться, что они действительно выманили его; будем надеяться, что даже в том нереальном мире лучшая природа человека в конце концов восторжествовала и потребовала своей награды до того, как на него обрушилась страшная реальность.

Лоис в сыром, пахнущем свежестью лесоматериальном складе сидела, свернувшись калачиком в одном из щелистых укрытий, образованных выступающими досками. Она вспомнила, как играла в них, прежде чем устроиться на фабрику. Фабрика — даже теперь, при смумном предчувствии какого-то неопределенного зла в будущем, фабрика поглощала весь страх в своей извечной ненавистной тени. Какая бы опасность ни приближалась к ним, она крылась в ней, исходила из нее, знала она в своей спутанной, затуманенной манере мышления. Она вырисовывалась теперь вместе с квадратным лоскутом пепельного неба наверху, черная, тяжелая от лет пережитой агонии и утрат. В исполненной надежд, теплой жизни Лоис это было единственное непостижимое чудовище. Ее сокрушенный разум, ее нераскрытые способности смутно противились своей обиде на эту массу железа, труда и нечистых запахов, не осознавая никакой безжалостной силы, которая ею управляла. Это было чудовище, думала она в сонную, пугающую ночь — чудовище, заставлявшее ее бодрствовать с тупым, таинственным ужасом.

Когда ночь стала душной и достигла своего предела, она вздрогнула от полудремы, увидев, как ее отец украдкой вышел и направился по улице. Должно быть, она спала, подумала она, протирая глаза и провожая его взглядом, а затем, выбравшись наружу, повернулась, чтобы бросить взгляд на фабрику. Она пронзительно закричала от ужаса. Теперь это было живое чудовище — в одно мгновение ожившее от огня, быстрого, жадного пламени, выпрыгивающего змеиными языками из сотен его пастей, голодных языков пламени, безумствующих и извивающихся по направлению к ней, а под всем этим глухой и полый рев, сотрясавший ночь. Призывало ли оно ее к смерти? Она повернулась, чтобы бежать, и тут... Он был один, он погибал! Он был так добр к ней! Она заламывала руки, застыв на мгновение. В ее сердце жила отважная надежда, а на устах — никогда не остающаяся без ответа молитва, когда она хромала своей медленной, хромой походкой к открытой черной двери и, бросив один прощальный взгляд назад, вошла внутрь.

ДЖЕЙМС ФЕНИМОР КУПЕР.

Издание нового собрания сочинений романов Купера, подошедшее к концу, дает нам прекрасную возможность выполнить долг, которым «Мага» пренебрегала слишком долго, и сказать несколько слов о гении этого великого писателя, а попутно и о характере человека, который был бы заметной, если не сказать выдающейся личностью, даже если бы он не написал ни единой строки. Эти романы стоят перед нами в виде тридцати двух прекрасных томов малого формата, хорошо изящно напечатанных, изысканно иллюстрированных и во всех внешних аспектах заслуживающих самой щедрой похвалы. Вполне справедливо издатели посвящают это издание «первого американского романиста» «Американскому народу». Ни один из наших великих писателей не является столь всецело американским, как Купер; ни один не уловил и не воспроизвел столь широко и точно дух наших институтов, характер нашего народа и даже виды природы в этом нашем Западном мире. Он был патриотом до глубины души; он любил свою страну страстной, но не слепой любовью: именно разумная, бдительная, разборчивая привязанность связывала его сердце с родной землей; и поэтому, хотя никто не защищал свою страну более энергично, когда она была права, никто так же смело не обличал ее недостатки и не давал предупреждений и советов без утайки там, где чувствовал в них необходимость.

Возможно, это одна из причин, почему у Купера больше поклонников, или во всяком случае меньше хулителей, за рубежом, чем на родине. На континенте Европы его романы повсеместно читаются с жадным, безоговорочным восхищением. Его популярность по меньшей мере равна популярности Скотта; и мы полагаем, можно было бы собрать немало свидетельств, доказывающих, что она даже превосходит ее. Но упомянутый нами факт — далеко не единственное объяснение этого. Он был первым писателем, познакомившим зарубежные страны с характерами и событиями американской приграничной и лесной жизни; а его описания индейских манер и черт характера значительно превосходили по свежести и силе, если не по правдоподобию, все то, что появлялось до них. Его романы открыли новую, нетронутую живу интереса и стали откровением человечности в аспектах и под влиянием обстоятельств, доселе остававшихся незамеченными зрелой цивилизацией Европы. Читательский вкус, пресытившийся бесконечными имитациями феодальных и средневековых образов Скотта, с новым восторгом обратился к столь оригинальным фигурам — столь полным лесной мощи и дикой природной грации, как Натти Бампо и Ункас. Европейские читатели, кроме того, встретили эти очерки с безоговорочным, ибо неискушенным, восхищением. Мы же, обладая лучшими знаниями, подходили к вопросу более критически и видели, что рисунок порой грешил неточностями, а краски казались ярче жизненных.

Проницательный наблюдатель может уловить параллель между отношением Купера к Америке и отношением Скотта к Шотландии. Скотт был таким же истинным шотландцем, каким Купер был американцем: но Скотт был тори в политике и епископальцем в религии, в то время как большинство шотландцев являются вигами в политике и пресвитерианами в религии. В Скотте, как и в Купере, элементы страсти и сочувствия были настолько сильны, что он не мог оставаться нейтральным или молчаливым в отношении великих вопросов своего времени и места. Таким образом, хотя шотландцы гордятся Скоттом, как им и подобает, — хотя у него есть среди соотечественников самые страстные и восторженные почитатели, — доля тех, кто воздает его гению холодную и неохотную дань уважения, в Шотландии, пожалуй, выше, чем в любой другой стране христианского мира. «Остальная часть человечества признает существенную правдивость его описаний и его верность всем первозданным инстинктам и симпатиям человеческой природы»; но шотландцы не могут забыть, что он выступал против Закона о реформе, изобразил ковенантеров епископальной кистью и создал изящный и героический образ ненавистного Клавэрхауса.

Романы Купера по датам их публикации охватывают период в тридцать лет: начиная с «Предосторожности» в 1820 году и заканчивая «Путями часа» в 1850 году. Создание тридцати двух томов за тридцать лет делает честь его созидательной энергии, а также систематическому трудолюбию его привычек. Но даже они не исчерпывают всех его литературных трудов за эти двадцать девять лет. Мы должны добавить пять томов военно-морской истории и биографий, десять томов путешествий и очерков о Европе, а также огромное количество периодических и полемических сочинений, большинство из которых ныне спрятано в том огромном кошеле, куда Время складывает свои подаяния для Забвения. Его литературные произведения, помимо романов, уже сами по себе были бы достаточны, чтобы избавить его от упреков в праздности. При оценке заслуг писателя и его права на память следует непременно учитывать как количество, так и качество его труда; и при подведении итогов дела нашего великого романиста перед судом потомства этот момент следует выдвинуть на первый план.

Первый роман Купера «Предосторожность» был опубликован, когда ему шел тридцать первый год. Он появился на свет благодаря случайности и представлял собой заурядное произведение, столь же уступающее лучшим из его последующих работ, сколь «Часы досуга» Байрона уступают «Чайльд-Гарольду». Это была вялая и бесцветная копия экзотических образцов: простая чешуйка, соскобленная с поверхности разума писателя, не обладающая ни красотой, ни животворящим теплом, способными ее рекомендовать. Мы говорим это на основе смутных впечатлений, стирать которые неустанно трудились многие долгие годы, и признаемся, что потребовалось бы совместное усилие долгого морского путешествия и скудной библиотеки, чтобы заставить нас перечитать его заново.

И тем не менее, каково бы оно ни было, оно произвело определенное впечатление в момент своего появления. Стандарт, по которому его судили, был весьма далек от того, который применялся бы к нему ныне: между ними лежала вся та разница, что существует между клубникой в декабре и клубникой в июне. Американская литература тогда лишь начинала «пробиваться лучом», подобно горной маргаритке Бернса, и поднимать свой хрупкий стебелек над родной землей. Время поистине миновало — и один наш знакомый, еще не старый человек, утверждает, что прекрасно помнит его, — когда школьники и студенты, ревниво оберегавшие честь отечественной литературы, были вынуждены ссылаться для примера на такие труды, как «География» Морза и «История евреев» Ханны Адамс; но это был лишь слабый, сумеречный свет, озарявший восток и суливший грядущий день. Ирвинг только что завершил свою «Книгу эскизов», которая нежилась в лучах безоговорочной популярности. Дана в задумчивой и созерцательной красоте «Праздного человека» обращался к более узкой аудитории. Персивал незадолго до этого опубликовал небольшой поэтический сборник; недавно появилась «Фанни» Галлека, равно как и небольшой том стихов в двенадцатидольном формате за авторством Брайанта, содержавший «Века» и полдюжины стихотворений поменьше. «Новоанглийская сказка» мисс Седжвик была опубликована примерно в то же время. Но значительная часть тех, кто ныне почитается нашими способнейшими писателями, была еще неизвестна или только начинала подавать признаки того, кем они являются. Доктор Ченнинг уже прославился как красноречивый и мощный проповедник, но широкая публика еще не разглядела в нем то замечательное сочетание возвышенности мысли с магическим очарованием стиля, которое вскоре должно было раскрыться в его эссе о Милтоне и Наполеоне Бонапарте. Тикнор и Эверетт были профессорами Гарвардского колледжа, придавая умам студентов новый импульс своими восхитительными лекциями; кроме того, последний руководил изданием «Североамериканского обозрения». Ни тот, ни другой еще не приобрели ничего, кроме локальной известности. Прескотт, жизнерадостный и беспечный молодой человек — жизнерадостный и беспечный вопреки частичной слепоте, — баловнествуемый обществом и кумир своего дома, молча и решительно готовился к избранному им служению посредством широкого и основательного курса терпеливых занятий. Бэнкрофт находился в Германии и работал по-немецки. Эмерсон был студентом предпоследнего курса колледжа. Готорн, Лонгфелло, Холмс, Уиттьер и По были школьниками; миссис Стоу — школьницей; Уиппл и Лоуэлл находились в детской, а Мотли и младший Дана не так давно из нее вышли.

«Предосторожность», хотя и посредственный роман, все же оставалась романом — канонической длины, с сюжетом, персонажами и событиями; и здесь и там в нем проскальзывал штрих подлинной силы, как в сорок первой главе, где действие происходит на борту военного корабля, ведущего свои призы в порт. Он нашел множество читателей и вызвал немалое любопытство относительно того, кем же мог быть его автор.

«Предосторожность» была опубликована 25 августа 1820 года, а «Шпион» — 17 сентября 1821 года. Второй роман представлял собой значительный шаг вперед по сравнению с первым и буквально покорил публику. Мы достаточно зрелы, чтобы помнить его первое появление; то животное любопытство и горячие споры, которые он пробудил; ту критику, которую он вызвал; и, прежде всего, то воодушевленное восхищение, с которым его встретили все, кто был молод или не отягощен критическим умом. Отчетливо можем мы вспомнить и тот захватывающий дух восторг, с которым мы склонялись над его страницами в те счастливые дни, когда аппетит ума к книгам был столь же ненасытен, как аппетит тела к хлебу с маслом, и все, чего мы требовали от автора, — это роман, в котором вдоволь сражений. Чтобы подготовить себя к задаче, которую мы взяли на себя в этой статье, мы перечитали «Шпиона» во второй раз; и поистине удручающим оказался контраст между воспоминаниями мальчика и впечатлениями мужчины. Это была разница между театром при газовом освещении и театром при дневном свете: золото оказалось мишурой, драгоценные камни — стеклом, цветы — батистом и цветной бумагой, кубки — позолоченным картоном. Мучительно рассеялся идеальный свет, и хорошо знакомая сцена предстала в разоблачающем дневном свете. С недоверчивым удивлением, при постоянной борьбе между прошлыми образами и нынешними прозрениями, мы были вынуждены признать невероятность сюжета, неуклюжесть стиля, неловкость диалогов, неестественность многих персонажей, абсурдность многих происшествий и тягостность некоторых сцен. Но при всем этом непредвзятое, хотя и критическое суждение не могло не признать, что эти серьезные недостатки сопровождались яркими достоинствами, которые ходатайствовали о смягчении литературного приговора. Роман был отмечен правдой, искренностью и жизненной силой, которых не предвещало его предшественник. Хотя история была невероятной, она с самого начала властно захватывала внимание, и это держание не ослабевало до самого конца. Какую бы критику он ни вызывал, никто не мог назвать его скучным — единственное преступление в книге, которое не прощают ни боги, ни люди, ни прилавки. Если повествование порой текло вяло, то бывали моменты, когда события проносились с такой ослепительной стремительностью, что впечатлительный читатель затаивал дыхание над страницей. Образ Вашингтона оказался тщательно прописанной неудачей, и автор в более поздние годы сожалел, что ввел этот августейший образ в художественное произведение; однако Харви Бёрч был оригинальным наброском, удачно задуманным и в целом хорошо выдержанным. Его загадочная фигура была признана новым приобретением в репертуаре романиста, а не простым видоизменением уже существовавшего типа. И прежде всего «Шпион» обладал обаянием реальности; он отдавал почвой; это была первая успешная попытка бросить поэтический свет на американскую историю и сделать для нашей страны то, что автор «Уэверли» сделал для Шотландии. Множество офицеров и солдат Войны за независимость были еще живы, получая награду за свои ранние опасности и лишения в благодарном благоговении, которое питали к ним современники их детей и внуков. Бесчисленные традиционные анекдоты о тех мрачных днях страданий и борьбы, не зафиксированные в печати, все еще таились в памяти людей и рассказывались зимними ночами у очага фермерского дома; и ни для какой части страны это не было более справедливо, чем для того региона, в котором разворачивается действие романа. Энтузиазм, с которым его там читали, был лучшей данью существенной верности его описаний. По всей стране он привлек на свою сторону мощное патриотическое чувство; и что бы ни говорили критики, автор испытывал удовлетворение от сознания, что сердце народа было с ним.

За рубежом «Шпион» был встречен с не меньшим благосклоннием. Он вскоре был переведен на большинство европейских языков; и даже «великолепный Восток» открыл для него свои редко отворяющиеся врата. В 1847 году в Исфахане была опубликована персидская версия; и к настоящему времени он, возможно, перешагнул через китайскую стену и радует критиков с косичками и узкоглазых красавиц Пекина.

Успех «Шпиона», несомненно, определил призвание Купера и сделал его литератором. Но он еще не нашел, в чем кроется его истинная сила. Его подготовка и образование не были таковыми, какие могли бы показаться хорошей подготовкой к литературной карьере. Его чтение было беглым и не обширным; а привычка к сочинительству не была выработана в ранние годы. Поистине, в самом стиле, в обращении с инструментами своего ремесла Купер никогда не достигал легкости и мощи мастера. В его первых двух романах нехватка технического мастерства и литературной выучки была очевидна; а пейзажи, темы и персонажи этих романов не предоставили ему возможности извлечь пользу из тех особых преимуществ, которые достались ему от событий его детства и юности. В младенчестве он был отвезен в Куперстаун — место, которое его отец только начал отвоевывать у владычества дикой природы. Здесь он получил свои первые впечатления как о внешнем мире, так и о жизни и нравах. В возрасте шестнадцати лет он стал мичманом на флоте Соединенных Штатов и оставался на службе в течение шести лет. Отец, который, готовя сына к профессии литератора, отправил бы его в младенчестве в глушь, а в шестнадцать лет на море, казалось бы, бил бы мимо цели; но в этом, как и во многом другом, есть высший промысел, формирующий наши несовершенные замыслы. Если бы Купер обладал самыми лучшими схоластическими преимуществами, которые могли предоставить школы и колледжи Европы, они не смогли бы подготовить его к той работе, которую он был предназначен совершить, столь же успешно, как те внешне неблагоприятные элементы, о которых мы упомянули выше; ибо Натти Бампо был плодом его лесного опыта, а Лонг Том Коффин — его морской жизни.

«Пионеры» и «Лоцман» были опубликованы в 1823 году; «Лионель Линкольн» — в 1825 году; а «Последний из могикан» — в 1826 году. Мы можем отложить «Лионеля Линкольна» в сторону как одно из его наименее успешных произведений; но три других никогда не превосходились и редко равнялись какими-либо из его многочисленных последующих трудов. Все мощные и почти все привлекательные качества его гения проявились в этих трех романах в высшей степени и в самой полной мере. Если бы он не написал ничего больше — хотя мы упустили бы много интересных повествований, восхитительных картин и энергично обрисованных характеров, — мы не уверены, что его слава не была бы столь же великой, как теперь. Из них и из «Шпиона» можно почерпнуть исчерпывающий материал для составления правильной оценки его достоинств и недостатков. В них его сила и слабость, его дары и изъяны представлены в полной мере. Здесь, следовательно, мы можем остановиться и, не продолжая далее его литературную биографию, приступить к изложению нашей оценки его претензий как писателя. Любой критик, который макает перо в чернила, а не в желчь, предпочтет хвалить, а не порицать; поэтому мы разделаемся с наименее приятной частью нашей задачи в первую очередь и начнем с его изъянов и недостатков.

Искусное построение сюжета — это достоинство, которого публичный вкус больше не требует, и оно, следовательно, стремительно превращается в одно из утраченных искусств. Практика публикации романов последовательными номерами, так что одна часть печатается раньше, чем написана другая, несомненно, является одной из причин этого. Но английские и американские читатели не приучены к этому совершенству в произведениях своих лучших авторов художественной прозы; и поэтому они нечувствительны к его отсутствию. Это, конечно, не одна из сильных сторон Скотта. «Том Джонс» Филдинга в этом отношении превосходит любой из «Уэверских романов» и не имеет себе равных, насколько нам известно, в английской литературе. Но, вынося суждение о писателе-романисте, мы не можем отказаться от исследования его достоинств в этом пункте. Хорошо ли рассказаны его истории, просто как истории? Семетрично ли построены и гармонично ли развиты его сюжеты? Вероятны ли его происшествия? И все ли они способствуют развязке? Отвергает ли он весь эпизодический материал, который загромождал бы течение повествования? Обладают ли его романы единством действия? Или они представляют собой лишь серию зарисовок, нанизанных друг на друга безо всякой связи причины и следствия? Купер, если судить его по этим правилам, определенно не заслуживает никакой похвалы. Его сюжеты не построены тщательно или искусно. Его происшествия неправдоподобны сами по себе, и они не следуют одно за другим в естественной и обусловленной прогрессии. Его персонажи попадают в переделки, от которых их должно было спасти разумное применение обычных способностей; и они спасаются с помощью невероятных средств и невозможных орудий. Нужный человек появляется столь неожиданно и таинственно, будто он свалился с облаков, или вынырнул из моря, или выполз из трещины в земле. Развязка его историй часто осуществляется приемами, столь же невероятными, как нарушение законов природы. Его лица действуют без достаточных мотивов; они бросаются в ненужные опасности; они вверяют свою судьбу с простодушной наивностью вероломным рукам.

В художественных произведениях мастерство писателя ярче всего проявляется тогда, когда развитие сюжета обеспечивается естественными и вероятными событиями. Множество событий происходит в истории и в обычной жизни, которые хороший вкус отвергает как недопустимые в произведении воображения. Внезапная смерть от болезни или несчастного случая — явление не столь уж редкое в реальной жизни; но ее нельзя использовать в романе для распутывания сложного клубка обстоятельств, не выдавая некоторой бедности изобретательности у писателя. Тот художник лучший, кто реже использует происшествия, лежащие вне проторенного пути наблюдения и опыта. В конструктивном мастерстве ранг Купера невысок; ибо все его романы более или менее открыты для критики в том, что в них слишком часто используются события, которые крайне маловероятно могли бы произойти. Он заводит своих персонажей в столь грозные опасности, что шансы против их спасения составляют миллион к одному. На нашу доверчивость делается такой набег, что фонд вскоре истощается, и банк прекращает платежи.

В иллюстрацию вышеприведенных строгих замечаний мы сошлемся на один-единственный роман — «Последний из могикан», который каждый признает одним из самых интересных его произведений, полных стремительного движения, блестящих описаний, спасений на волосок от гибели, захватывающих приключений, которые молодые люди читают, вероятно, с большим увлечением, чем любое другое из его повествований. В первой главе мы обнаруживаем у Форт-Эдуарда, на верховьях Гудзона, двух дочерей полковника Манро, командира форта Уильям-Генри на берегах озера Джордж; хотя почему они находились на первом из этих постов под защитой незнакомца, а не со своим отцом, не поясняется. Приносят известие о приближении Монкальма с враждебной армией индейцев и французов с севера; и юные леди незамедлительно отправляются в путь к более передовому и, следовательно, более опасному посту, хотя благоразумие и привязанность продиктовали бы прямо противоположный курс. И это еще не все. Генерал Уэбб, командир Форт-Эдуарда, по настоятельной просьбе полковника Манро отправляет ему подкрепление в полторы тысячи человек, которые маршируют через лесную чащу по военной дороге с барабанным боем и развевающимися знаменами; и все же, как ни странно, юные леди не сопровождают войска, а отправляются в путь в тот же самый день по тропинке, не имея никакого иного эскорта, кроме майора Хейварда, и ведомые индейцем, чья преданность якобы гарантирована тем, что он был высечен за пьянство по приказанию полковника Манро. Причина, приводимая для столь абсурдного поведения, которое в реальной жизни едва ли не доказало бы, что причастные к нему лица не обладали тем здравым и рассудительным умом и памятью, каких закон требует в качестве обязательного условия для составления завещания, заключается в том, что враждебные индейцы, промышляющие случайными скальпами, будут кружить около колонны войск и тем самым оставят тропинку нетронутой. Но слуги этой компании следуют по маршруту колонны: мера, как нам говорят, продиктованная проницательностью индейского проводника, дабы уменьшить следы их следа, если, паче чаяния, канадские дикари будут рыскать так далеко впереди своей армии! Воистину, вся проницательность форта казалась сосредоточенной в особе индейца. Сколь многого из этой невероятности можно было бы избежать, если бы действие было обратным, и юные леди, ввиду сгущающейся тучи войны, были отправлены из более уязвимого и менее надежно охраняемого пункта форта Уильям-Генри в безопасную цитадель Форт-Эдуарда! Тогда малочисленность эскорта и риски путешествия были бы объяснены и оправданы необходимостью самого дела; и последующие события романа можно было бы легко приспособить к указанному нами изменению.

Один из лучших романов Купера — как произведение искусства, пожалуй, самый лучший — это «Браво». Но характер Якопо Фронтони представляет собой своего рода моральную невозможность, и разъяснение тайны, висящей над его жизнью и поведением, которая искусно приберегается до самого последнего момента, оказывается вследствие этого неудовлетворительным. Он представлен как молодой человек благороднейших качеств и способностей, который в надежде спасти отца, несправедливо заключенного в тюрьму Сенатом, соглашается принять на себя роль и нести позор общественного браво, или убийцы, хотя абсолютно невиновен. Эта фальшивая позиция дает пищу для множества весьма эффектных сцен и инцидентов, и характер во многих отношениях обрисован превосходно. Но когда приходит финал, мы откладываем книгу и говорим: «Этого не могло быть никогда: добродетельный и благородный юноша не мог в течение многих лет слыть самым отвратительным из людей; законы природы и законы человеческого разума запрещают это: столь грандиозная паутина лжи не могла быть соткана без единой бреши; мы можем поверить во многое из организованного и безжалостного деспотизма Венеции, но могла ли она творить чудеса?»

Дальнейшие иллюстрации этого же изъяна можно было бы легко привести, если бы эта задача не была столь неблагодарной. Ни книги, ни картины, ни мужчин и женщин не следует судить по их недостаткам. Достаточно сказать, что Купер никогда не писал романа, в отношении которого читатель не должен был бы отложить в сторону свое критическое суждение о структуре сюжета и взаимозависимости происшествий и позволить увлечь себя стремительному течению повествования, не допытываясь слишком любознательно о природе средств и орудий, используемых для придания движения потоку.

В обрисовке характеров Купер может претендовать на большую, но не безоговорочную похраву. Это расплывчатое утверждение; а чтобы провести более четкую границу различия, мы должны сказать, что он обычно успешен — порой превосходно — в изображении лиц, в которых сильные первобытные черты не были стерты трением искусственной жизни, и обычно неуспешен, когда имеет дело с теми, у которых первоначальные характеристики менее выражены, или которые были сглажены образованием и отполированы обществом. Это лишь перефразирование той критической мысли, что его лучшие персонажи — люди скромного социального положения. Он владеет кистью энергично, но сама кисть не имеет тонкого кончика. Из всех детей его мозга Натти Бампо — всеобщий любимец, и в этом народное суждение определенно право. Он представляет собой оригинальную концепцию — и не столько удачно задуманную, сколько искусно исполненную. Это было рискованное предприятие — представить характер задом наперед и позволить нам увидеть заключительные сцены его жизни в первую очередь, подобно еврейской Библии, начало которой находится в конце; но гений автора восторжествовал над опасностями этой задачи и подарил нам обрисовку столь же цельную и симметричную, сколь поразительную и энергичную. Невежественный в книгах, простой и доверчивый, незлобивый сам и не подозревающий никакого зла в других, обладающий умеренными интеллектуальными способностями, он вызывает наше восхищение и уважение своим мужеством, любовью к природе, мастерством в лесном деле, безошибочным нравственным чувством, сильными привязанностями и теми жилами поэзии, которые проходят сквозь его суровую натуру, подобно золотым жилам в кварце. Лонг Тома Коффина можно описать как Кожаный Чулок, претерпевший морскую метаморфозу, — с гарпуном вместо винтовки и в бушлате вместо охотничьей рубахи. В обоих можно обнаружить те же первобытные элементы: тот же ограниченный умственный кругозор в сочетании с профессиональным или техническим мастерством; те же благородные привязанности и безошибочные нравственные инстинкты; то же религиозное чувство, принимающее порой форму фатализма или суеверия. Любовь Лонг Тома к морю подобна любви Кожаного Чулка к лесам; неприязнь первого к суше сродни неприязни последнего к расчищенным местам. Сам Купер, как сообщает нам его дочь, в последние годы был менее удовлетворен Лонг Томом Коффином, чем большинство его читателей, и из двух персонажей считал фигуру Болтропа более удачной работой. Мы не можем согласиться с этой сравнительной оценкой; но мы признаем, что к Болтропу в народном суждении отнеслись не вполне справедливо. Это лишь краткий набросок, но выполненный чрезвычайно хорошо. Его смерть — это крупица мужественного и подлинного пафоса; и в его беседах с капелланом то тут, то там проскальзывает искра истинного юмора, которую мы ценим тем больше, что юмор определенно не был одним из лучших даров автора.

Антонио, старый рыбак из «Браво», — еще один превосходно обрисованный персонаж, в котором мы можем проследить нечто вроде семейного сходства с вышеупомянутыми охотником и матросом. Сцена, в которой его исповедует кармелитский монах в его лодке под полуночной луной на Лагунах, — одна из лучших, какие нам известны во всей литературе художественной прозы, оставляющая в душе неизгладимое впечатление торжественной и патетической красоты. В «Землемере» (в оригинале: The Chainbearer) янки-скваттер Тысячеакров — отталкивающая фигура, но написанная мощной кистью. Энергия характера, или, вернее, действия, являющаяся результатом страстной любви к деньгам, верна человеческой природе. Заключительные сцены его суровой и беззаконной жизни, в которых его скрытая привязанность к верной жене бросает закатный отблеск на его жесткую и эгоистичную натуру и не дает ей стать совсем уж ненавистной, рассказаны впечатляюще и тронуты подлинной трагической силой.

С другой стороны, Купер обычно терпит неудачу, когда берется за изображение персонажа, требующего для своего успешного воплощения тонкого наблюдения и деликатной руки. Его герои и героини склонны злоупотреблять привилегией, издавна принадлежащей таким особам, — быть пресными. Он также не умеет уловить и воспроизвести непринужденную грацию и бессознательное достоинство высокородных мужчин и женщин. Его джентльмены, молодые они или старые, как правило, чопорны, педантичны и банальны; а его дамы, особенно юные леди, столь же лишены индивидуальности, как фигуры и лица на модных картинках. Их личные и душевные чары расписаны со всей скрупулезностью паспорта; но, в конце концов, мы не можем не думать, что эти прекрасные создания с волосами, брови, глазами и губами самого ортодоксального и одобренного образца сделали бы очень мало для того, чтобы помочь кому-то пережить дождливый день в загородном доме. Судья Темпл в «Пионерах» и полковник Ховард в «Лоцмане» — весьма почтенные и респектабельные джентльмены, но, оглядываясь в поисках материала для приятного обеда, мы не думаем, что они заняли бы очень высокое место в списке. Они являются честными образцами своего класса — образованного джентльмена на закате лет, многие из которых встречаются в последующих романах. Им недостает тех естественных черт индивидуальности, которыми в реальной жизни одно человеческое существо отличается от другого. Они уязвимы для одной этой общей критики: автор постоянно напоминает нам о качествах ума и характера, на которых он основывает их претензии на благосклонность, не заставляя их проявляться естественно и бессознательно в ходе повествования. Обсуждаемый нами недостаток можно проиллюстрировать, сравнив таких персонажей этого класса, каких обрисовал Купер, с полковником Толботом в «Уэверли», полковником Маннерингом и советником Плейделлом в «Гае Маннеринге», Монкбарнсом в «Антикварии» и старым Осбалдистоном в «Роб Рое». Все они старики: все они люди образованные и занимают социальное положение джентльменов; но у каждого есть определенные черты, которых нет у других: каждый обладает отличительным индивидуальным ароматом — ощутимым, но не поддающимся описанию, подобно вкусу фрукта, — которого лишены хорошо одетые и хорошо ведущие себя манекены Купера.

В обрисовке женской прелести и совершенства Купер, как принято считать, потерпел неудачу — по крайней мере, сравнительно. Но в этом отношении ему едва ли воздали полную справедливость; и это можно объяснить тем фактом, что это неблагоприятное суждение было вынесено на основании героинь его более ранних романов. Конечно, такие леденцы на палочке, как Фрэнсис Уортон, Сесилия Ховард и Элис Манро, оправдывают общее впечатление. Но было бы столь же несправедливо судить о том, на что он способен в этом отделении, по его признанным неудачам, сколь составлять представление о гении Микеланджело по станковой картине «Мадонна с младенцем» в Уффици во Флоренции. Ни у одного человека не было более справедливой оценки и более высокого благоговения перед достоинством женщины, чем у Купера. В отношении женщин его манеры всегда отличались рыцарской учтивостью, смешанной по отношению к домашним с нежнейшей заботливостью. Его собственная натура была крепкой, самоуверенной и по сути мужественной: такие мужчины всегда чтят женщин, но понимают их тем лучше, чем старше становятся. В этом кроется немалая доля истины для утверждения, что мужчины склонны сильнее любить своих первых жен, но лучше обращаться со своими вторыми женами. Таким образом, читатель, который берется за его произведения в хронологическом порядке, заметит, что героини его более поздних романов обладают большим духом и характером, обрисованы более проницательным штрихом, сильнее захватывают интерес, чем героини ранних. Урсула Малбон — девушка более прекрасная, чем Сесилия Ховард или даже Элизабет Темпл. Точно так же, когда ему доводится изобразить женщину, которая в силу своего положения в обществе или особых обстоятельств, в которые она попадает, движима более глубокими источниками чувств, вынуждена проявлять более суровую энергию, чем ведомо женщинам, взращенным под защитным куполом благополучия и цивилизации, — когда он рисует сердце женщины, разбуженное великими опасностями, согнетенное тяжелыми скорбями, истощенное сильными страстями, — мы узнаем ту же мастерскую руку, которая подарила нам столь мощные картины характеров другого пола. Иными словами, Купер не силен в изображении тех туманных и деликатных прелестей, которые принадлежат исключительно женщине и отличают ее от мужчины; но он обычно успешен в наброске у женщины тех качеств, которые присущи обоим полам. В «Браво» донна Виолетта, героиня, богатая и высокородная молодая леди, ничем особенным не примечательна; но Гельсомина, дочь тюремщика, рожденная в низшем сословии, воспитанная в более суровой школе дисциплины и борьбы, — прекрасное и цельное создание, постоянно являющее мужественную энергию и выносливость и при этом не теряющее ничего из женственного обаяния. Рут в романе «Плакучая Ива» (в оригинале: The Wept of the Wish-ton-Wish), Хетти Хаттер, слабоумная и здравомыслящая девушка в «Зверобое», Мейбел Данэм и молодая индейская женщина «Роса Июня» в «Следопыте» — дальнейшие тому примеры. Никто не может прочитать книги, в которых представлены эти женщины, и сказать, что Куперу не хватало способности изображать тончайшие и высочайшие свойства женской природы.

Купера нельзя поздравить с успехом в тех немногих попытках, которые он предпринял для изображения исторических личностей. Вашингтон, предстающий перед нами в «Шпионе», — это формальный механизм, столь же лишенный живого характера, как автоматовый трубач Мельцеля. Это, признаем мы, был очень трудный объект как из-за своеобразных черт Вашингтона, так и из-за благоговения, с которым его имя и память почитаются его соотечественниками. Но набросок Пола Джонса, совершенно другого человека и гораздо более легкого объекта, в «Лоцмане» едва ли лучше. В обоих случаях неудача проистекает из того факта, что автор постоянно пытается произвести законный эффект умственных и моральных качеств путем тщательного перечисления внешних атрибутов. Харпер, под коим именем выведен Вашингтон, появляется всего в двух-трех сценах; но во время них мы так много слышим о торжественности и впечатлительности его манер, о суровости его бровей, о неподвижности его взгляда, что у нас складывается представление о довольно тягостном человеке, и мы сочувствуем облегчению Уортонов, когда он удаляется в свою комнату и избавляет их от своего устрашающего присутствия. Мистер Грей, олицетворяющий Пола Джонса, проработан более тщательно, но результат далек от удовлетворительного. Нам так постоянно говорят о его спокойствии и отрешенности, о его внезапных вздрагиваниях и всплесках чувств, о его тихом голосе, о его приступах задумчивости, что совокупное впечатление сводится к манерности и самосознанию, а не к простой, страстной и героической натуре. Мистер Грей совсем не кажется нам похожим на безрассудного, пламенного и отчаянного шотландца из истории. Его поведение и беседа, как они описаны в пятой главе романа, неестественны и невероятны; и мы не удивляемся, что первый помощник капитана не знал, что делать с таким мелодраматическим и нравоучительным джентльменом под личиной лоцмана.

Купер, как излишне и говорить, обильно черпал из индейской жизни и характера материалы для своих романов; и среди иностранных народов значительная часть его репутации объясняется именно этим фактом. Цивилизованные мужчины и женщины всегда с удовольствием читают об обычаях и нравах дикой жизни; а те, у кого внешняя видимость вещей подчинена желаниям ума, обожают наделять их теми идеальными качествами, которых они не находят — или думают, что не находят — в окружающем их искусственном обществе. Купер не имел никаких особых возможностей изучать посредством личного наблюдения характеристики индейской расы, но он, несомненно, читал все, до чего мог дотянуться в иллюстрацию этого предмета. Никто не может поставить под сомнение живость и динамичность его забросок или их яркую цветовую гамму. Он пишет кистью, обмакнутой в сияние наших закатных небес и в багрянец наших осенних кленов. Когда бы он ни выводил индейцев на сцену, мы можем быть уверены, что перед нами развернутся захватывающие сцены: что затрещат винтовки, засверкают томагавки и стрелы полетят стремниной сквозь воздух; что вокруг его героя или героини будет заплетена сеть опасностей, из ячеек которой он или она будут извлечены благодаря какому-то неожиданному стечению счастливых обстоятельств. Мы ожидаем череды поразительных происшествий и стремительного течения повествования без пауз и вялых интервалов. Мы не возражаем против того, что он идеализирует своих индейцев: это извечная привилегия романиста. Он может сделать их быстрыми на ногу, грациозными в движениях и наделить формой аполлона; он может вложить столько выразительности, сколько ему угодно, в их черные глаза; он может мозаично украшать их речь столь свободно, сколь пожелает, поэтическими и образными выражениями, заимствованными из видов внешнего мира: для всего этого есть авторитет, и можно сослаться на первоисточники в его подтверждение. Но мы имеем право требовать, чтобы он не переходил границы разума и возможности и не изображал своих краснокожих движимыми мотивами и ведомыми чувствами, которые совершенно несовместимы с неумолимыми фактами этого дела. Мы признаемся, что относимся более чем скептически к индейцу поэзии и романтики: подобно верблюду немца, он рожден из глубин собственного сознания писателя. Поэт берет самые тонкие чувства и наилучшие эмоции цивилизации и образованности и прививает их к лучшим качествам дикой жизни; что все равно что художнику изобразить дуб, приносящий розы. Жизнь североамериканского индейца, как и всех людей, стоящих на самом базисе цивилизации, — это постоянная и часто проигрываемая борьба за простое выживание. Жало животных потребностей служит его главным мотивом к действию, а полное удовлетворение животных потребностей — его высшим идеалом счастья. «Благородный дикарь», набросанный поэтами, уставшими от фальши, неискренности и низости искусственной жизни, на поверку оказывается весьма неблагородным существом, когда его видишь при «открытом дневном свете» правды. Он эгоистичен, чувственен, жесток, ленив и бесчувственен. Высшие украшения характера, сладостнейшие эмоции, тончайшая чувствительность, составляющие арсенал романиста, не являются и не могут являться порождением так называемого естественного состояния, которое по сути своей является состоянием неестественным. Мы верим в то, что Логан произнес речь, переданную Джефферсоном, слово в слово, не больше, чем в то, что Чатхэм произнес речь в ответ Уолполу, начинающуюся со слов: «Преступление быть молодым человеком...»; хотя мы не сомневаемся, что репортеры в обоих случаях имели нечто прекрасное и хорошее в качестве отправной точки. Мы принимаем с покорностью, более того, с восхищением таких персонажей, как Магуа, Чингачгук, Сускесус, Таменунд и Канончет; но когда дело доходит до Ункаса в «Последнем из могикан», мы останавливаемся и качаем головами с недоверчивым сомнением. То, что молодой индейский вождь влюбляется в красивую квартеронку вроде Коры Манро — ибо она была не больше и не меньше чем ею, — вполне естественно; но то, что он проявляет свою страсть с такой деликатностью и утонченностью, невозможно. Мы объединяем под одним и тем же именем все влечения и притяжения пола, но аппетит дикаря отличается от любви образованного и цивилизованного человека так же, как древесный уголь отличается от алмаза. Чувство любви, в отличие от страсти, есть один из последних и лучших результатов христианства и цивилизации: ни в чем дикая жизнь не отличается от цивилизованной так сильно, как в отношениях между мужчиной и женщиной и в привязанностях, объединяющих их. Ункас — грациозный и прекрасный образ; но он вовсе не индеец.

Теперь мы переходим к более благодатной части нашей задачи и переходим к тому, чтобы сказать несколько слов о тех многочисленных поразительных достоинствах, которые отличают произведения Купера и принесли ему столь широкую популярность. Популярность — лишь один из критериев достоинства, и не самый высокий, если измерять ее количеством читателей в любой отдельно взятый момент времени без учета их вкуса и суждений. В этом смысле «Шотландские вожди» и «Фаддей Варшавский» когда-то были столь же популярны, как и любые романы Уэверли. Но романы Купера обладают непреходящим достоинством и наверняка сохранят свое место в литературе языка. Нравы, привычки и костюмы Англии сильно изменились за последние сто лет; но Ричардсона и Филдинга читают до сих пор. Мы должны ожидать соразмерных изменений в этой стране в течение следующего столетия; но мы можем с уверенностью предсказать, что в 1962 году молодые и впечатлительные сердца будут опечалены судьбой Ункаса и Коры и будут ликовать, когда фрегат капитана Мансона уйдет от мелей.

Несколько страниц назад мы говорили о недостатке мастерства Купера в структуре его сюжетов и о его слишком частых обращениях к невероятным происшествиям для продвижения хода его историй. Но большинство читателей мало заботит этот изъян, при условии, что автор не обнаруживает бедности изобретательности и преуспевает в том, чтобы сделать свои повествования интересными. В этом отношении Купер никогда не дает повода для той инстинктивной и бессознательной критики, которая является единственной разновидностью, пугающей автора, поскольку от нее нет апелляции. Плохо, когда пьесу прогоняют свистом, но еще хуже, когда ее прогоняют зевками. Однако над страницами Купера его читатели никогда не зевают. Они никогда не спотыкаются в середине одной из его историй. Судьбы его персонажей прослеживаются с захватывающим и нарастающим интересом до самого конца. Напрасно звенит обеденный колокол или часы бьют час отхода ко сну: книгу нельзя отложить, пока мы не узнаем, удастся ли Элизабет Темпл выбраться из леса без того, чтобы быть сожженной заживо, или разрешить тайну, висящую над жизнью Якопо Фронтони. Он обладает в полной мере тем первостепенным и существенным для романиста достоинством, как плодородие изобретательности. Ресурсы его гения — как в придумывании происшествий, так и в создании характеров — неисчерпаемы. Его действие разворачивается на море и в лесу, в Италии, Германии, Швейцарии и Испании, посреди изысканности и прелести цивилизации и суровости и лишений приграничной и пионерской жизни; но везде он движется с легкой и привычной поступью, и везде, хотя и могут быть мотивы и повод для детальной критики, мы признаем существенную правду его картин. Во всех его романах действие развивается быстро, а движение оживленно: его происшествия могут быть неправдоподобными, но они толпятся друг за другом так тесно, что у нас нет времени задаваться вопросом: прежде чем одно впечатление успевает стать привычным, сцена меняется, и новые объекты приковывают внимание. Любое быстрое движение бодрит как душу, так и тело; и при чтении романов Купера мы испытываем удовольствие, аналогичное тому, что будит кровь, когда мы правим резвой лошадью или плывем при десятиузловом ветре. Эта плодовитость в изобретении происшествий — столь же важный элемент в составе романиста, как хороший голос у певца. Мощное художественное произведение может быть создано писателем, не обладающим этим даром; но такие произведения обращаются к сравнительно ограниченной публике. Для обычного ума ни одно свойство романиста не является столь завораживающим, как это. «Калеб Уильямс» — история удивительной силы; но у «Айвенго» на каждого его читателя приходится тысяча.

Оценивая романистов по количеству и разнообразию персонажей, которыми они обогатили репертуар художественной литературы, место Купера, если и не самое высокое, то очень высокое. Плодовитость его гения в этом отношении сродни его плодовитости в изобретении происшествий. Мы можем простить портретной галерее столь масштабной то тут, то там плохо прорисованную фигуру или лицо, лишенное выражения. За исключением Скотта и, пожалуй, Диккенса, какой писатель прозаической художественной литературы создал большее число персонажей, врезающихся в память настолько, что намек на них отлично понимается в образованном обществе? Филдинг рисовал сельских сквайров, а Смоллетт — моряков; но ни один из них не вторгался в чужие владения, и он не мог бы предпринять такую попытку без неудачи. Некоторые из наших современных романистов обладают ограниченным списком персонажей; у них есть полдюжины типов, которые мы узнаем так же неизбежно, как лицо и голос актера в короле, любовнике, священнике или разбойнике: но Купер — не просто маньерист, вечно копирующий самого себя. Его диапазон очень широк: он включает белых людей, краснокожих и чернокожих — матросов, охотников и солдат — юристов, врачей и священнослужителей — прошлые поколения и нынешние — европейцев и американцев — цивилизованную и дикую жизнь. Не все его обрисовки успешны; некоторые даже неудачны; но отклонения его гения должны рассматриваться в связи с протяженностью орбиты, по которой он движется. Мужество, заставившее его подвергнуть себя стольким рискам неудачи, само по себе является доказательством осознанной силы.

Стиль Купера не обладает легкостью, грацией и разносторонней мощью Скотта, или сочным, идиоматичным характером Теккерея, или изысканной чистотой и прозрачностью Готорна: но это мужественный, энергичный стиль, в котором мы непременно находим хорошие слова, если не самые лучшие. У него есть определенные нужды, но нет заметных изъянов; если он не всегда вызывает восхищение, он никогда не оскорбляет. У него нет высшей отделки; он иногда обнаруживает небрежность; но это естественное одеяние, в которое мощный разум облачает свои концепции. Это стиль человека, который пишет из полного ума, не думая о том, что он собирается сказать; и это само по себе обладает определенного рода достоинством. Его описательные способности высокого порядка. Его любовь к природе была сильна; и, как это обычно бывает с интеллектуальными людьми, она скорее возрастала, чем убывала по мере его старения. Это была не медитативная и самосознающая любовь чувствительной души, которая ищет в общении с внешним миром избавления от бремени и борьбы человечества, а сердечное наслаждение всецело здоровой натуры, школьническое чувство праздника, живущее в мужественной груди. Его прекраснейшие отрывки — это те, в которых он представляет энергии и возможности человечества в сочетании с поразительными или прекрасными картинами природы. Его гений, который порой движется с «принуждением и трудоемким полетом», когда имеет дело с искусственной жизнью и манерами и речью цивилизованных мужчин и женщин, здесь обретает всю свою мощь и несется и парит на победоносном и неотразимом крыле. Морской бриз, свежий воздух и широкий горизонт прерий, полуденная темнота леса непременно оживляют его увядающие силы и вдохновляют его разум дыханием новой жизни. Здесь он у себя дома и в своей стихии: он — лебедь на озере, орел в воздухе, олень в лесу. Побег фрегата в пятой главе «Лоцмана» — хорошо известный отрывок такого рода, и ничто не может быть прекраснее. Техническое мастерство, поэтическое чувство, стремительность повествования, четкость деталей, яркость колора, жизнь, мощь и динамизм, дышащие и пылающие в каждой строке, образуют сочетание высочайшего литературного достоинства. Это столь же хорошая марина, как и лучшие работы Тёрнера; и мы не можем дать ей более высокой похвалы. Мы слышим свист ветра в снастях и рев безжалостного моря, ревущего в поисках добычи; мы видим белые гребни волн, вспыхивающие призрачным светом во мраке, и лихой корабль, закрученный как пузырь неотразимым течением; мы затаиваем дыхание, читая об ухищрениях и маневрах, которые большинство из нас лишь наполовину понимает, и испускаем долгий вздох облегчения, когда опасность позади и корабль выходит в открытое море. Похожий отрывок, хотя и отличающийся более тихой и нежной красотой, — это описание охоты на оленя на озере в двадцать седьмой главе «Пионеров». По сути, весь этот роман полон прекраснейших проявлений авторского гения. Ни в одно из своих произведений он не вложил столько теплоты личного чувства и жара ранних воспоминаний. Его собственное сердце бьется в каждой строке. Свежие ветры зари жизни веют над его страницами, и неиспарившаяся роса висит на них. Он весь окрашен в богатые тона сочувственной эмоции. Все привлекательное в жизни первопроходцев воспроизведено с существенной правдой; но картины тронуты теми более тонкими лучами, которые время изливает на воспоминания детства. С каким духом и силой описаны все характерные происшествия и сцены нового поселения — стрельба по голубям, ловля басса, охота на оленей, приготовление кленового сахара, рождественская стрельба по индейшкам, зимние поездки на санях! Как отчетливо написаны его пейзажи — глубокий, непроницаемый лес, мерцающий водоем, грубый облик и нелепая архитектура новорожденной деревни! Как полна зачаточной поэзии речь Кожаного Чулка! Несоответствия и особенности общественной жизни, являющиеся результатом внезапного наплыва населения в глушь, также хорошо обрисованы; хотя и кистью менее свободной и яркой, чем та, с которой он пишет виды природы и движения естественного человека. Что касается структуры сюжета и вероятности происшествий, роман открыт для критики; но такова завораживающая сила, висящая над ним, что критиковать его невозможно. Сделать это было бы столь же неблагодарно, как исправлять язык и произношение старого друга, который пробуждает своей беседа увядающие воспоминания о школьных и студенческих годах.

Купер был бы лучшим писателем, если бы обладал в большей степени качеством юмора и более острым чувством смешного; ибо это избавило бы его от слишком частой привычки вплетать как в свое повествование, так и в диалоги, но чаще в последние, обрывки избитой морали и крупицы сентиментальности, столь затертые, что они утратили весь свой глянец. В целом его гений невыгодно смотрится в диалогах. Его персонажи не всегда выказывают должное уважение к краткости человеческой жизни. Они произносят длинные речи, читают скучные проповеди и вентилируют весьма самоочевидные положения с величайшей торжественностью произнесения. Их дискурсу недостает не только сжатости, но и приправы. Иногда их заставляют говорить так, что сила карикатуры едва ли может зайти дальше. Например, в «Пионерах» судья Темпл, входя в комнату своего дома и видя огонь из кленовых бревно, восклицает Ричарду Джонсу, своему сородичу и фактотуму: «Как часто я запрещал использование сахарного клена в моем жилище! Вид этого сока, как он выступает от жары, тягостен для меня, Ричард». И в другом месте его заставляют сказать дочери: «Помни о жаре июля, моя дочь; и не отваживайся дальше, чем сможешь вернуться до полудня» (в оригинале: retrace before the meridian). Мы можем быть уверены, что никакой человек, рожденный женщиной, сетуя по поводу горения кленовых бревен, никогда не говорил о том, что сок «выступает» (exudes); или, давая дочери предостережение против долгих прогулок, никогда не переводил возвращение домой до полудня в «ретросирование до меридиана» (retracing before the meridian). Это почти так же плохо, как то, что серр Пирси Шафтон называет коров «молочными матерями стад».

Точно так же живое восприятие смешного избавило бы Купера от определенных особенностей фразеологии и неловкости выражений, часто встречающихся в его романах, которые легко могли сорваться с пера при быстроте сочинения, но за которые мы удивляемся, как они могли быть упущены в гранках. Несколько примеров проиллюстрируют нашу мысль. В подробном описании личных прелестей Сесилии Ховард в десятой главе «Лоцмана» нам рассказывают о «маленькой руке, которая казалась краснеющей от собственных нагих красот». В «Пионерах», говоря о голове и лве Оливера Эдвардса, он произносит: «Самый воздух и манера, с которыми этот член горделиво держал себя поверх грубого и даже дикого облачения» и т. д. В «Браво» мы читаем: «Когда незнакомец проходил мимо, его сверкающие органы катились по фигурам гондольера и его спутника» и т. д.; и снова в том же романе: «Пакет был принят спокойно, хотя орган, бросивший взгляд на его печать» и т. д. В «Последнем из могикан» цвет лица Коры кажется «заряженным цветом богатой крови, которая казалась готовой прорвать свои границы». Это всего лишь тривиальные погрешности; и если бы они не исправлялись столь легко, было бы гиперкритицизмом обращать на них внимание.

Каждый автор в области художественной литературы, будь то в прозе или в стихах, вкладывает в свои произведения больше или меньше своих личных черт ума и характера. Это в полной мере относится и к Куперу; и значительная часть ценности и популярности его романов должна быть приписана тем бессознательным выражениям и откровениям, которые они дают о достопочтенных и привлекательных качествах этого человека. Брайант в своем превосходно написанном и проницательном биографическом очерке, первоначально произнесенном в качестве панегирика и теперь предваряющем «Предосторожность» в издании Таунсенда, рассказывает, что выдающийся литератор, между коим и Купером некоторое время существовало досадное охлаждение, после прочтения «Следопыта» заметил: «Пусть говорят о Купере все что угодно, человек, написавший эту книгу, — не только великий человек, но и добрый человек». Это справедливая дань уважения; и впечатление, произведенное таким образом отдельным произведением, подтверждается всеми. Нравственная природа Купера была всецело здравой, и все его моральные инстинкты были верны. Его произведения показывают, сколь высоко он ценил две великие хранительницы добродетели: мужество в мужчине и чистоту в женщине. Во всех его романах мы не припомним ни единого выражения сомнительной морали. Он никогда не берется привлекать наши симпатии к неправильной стороне. Если его хорошие персонажи не всегда обаятельны, он никогда не поступает насилие добродетели, представляя привлекательные качества в сочетании с пороками, которые в реальной жизни ожесточают сердце и огрубляют вкус. Мы не находим на его страницах тех моральных монстров, в которых тончайшая чувствительность, богатейшие дары, благороднейшие настроения соединены с бессердечным распутством или не менее бессердечным мизантропом. Он никогда не лукавит с правильным; он не вступает в перемирие с неправильным; он не допускает никаких компромиссов по таким пунктам. Как восхитителен в своем нравственном аспекте характер Кожаного Чулка! он невежественен и обладает весьма умеренным умственным кругозором или хваткой; но какое достоинство, более того, величие придают ему его благородные моральные качества — его неуклонная прямота, бескорыстие, героизм, теплые привязанности! Ни один писатель не мог бы обрисовать такой характер столь хорошо, если бы не обладал инстинктивной и бессознательной симпатией к своему интеллектуальному порождению. Похвала того же рода принадлежит Лонг Тому Коффину и Антонию, старому рыбаку. Элементы характера — правда, мужество и привязанность — одинаковы во всех. Харви Бёрч и Якопо Фронтони — родственные концепции: оба находятся в фальшивой связи с окружающими; оба берут на себя добровольное бремя дурной славы; оба живут и движутся в атмосфере подозрения и недоверия; но в обоих цель освящает и возвышает средства; элемент обмана в обоих лишь добавляет к восхищению, в конце концов пробуждаемому. Воплощение в жизнь подобных замыслов — обрисовка характера, который непрестанно плетет паутину неправды и тем не менее сквозь все сохраняет наше уважение и в конце концов обеспечивает наше благоговение, — было нелегкой задачей; но успех Купера безупречен.

Куперу посчастливилось родиться с крепким телосложением и на всю жизнь сохранить благословение отменного здоровья. Он никогда не страдал от угрызений совести желудка или протестов мозга; его произведения принадлежат человеку, который всегда хорошо переваривал обед и никогда не знал головной боли. Его романы, подобно романам Скотта, дысят свежестью и солнцем здоровья. От них веет мужественными вкусами, активными привычками, крепким сном, вкусом к простым радостям, умеренными наслаждениями и сохранением в зрелом возрасте свежей впечатлительности юности. Его гений всецело мужественен. Ему недостает острой проницательности, деликатной дифференциации, тонкого анализа, умения уловить и зафиксировать исключительные особенности; но в огромной мере он обладает способностью представлять широкие характеристики общечеловеческой природы. Именно этой способности он обязан своей широкой популярностью. В данный момент в любой общественной или прокатной библиотеке Англии или Америки романы Купера неизменно пользуются спросом. Он писал для большинства, а не для избранных; он попал в самую точку общепринятого ума; изысканный и требовательный литературный аппетит может и не прельститься его творениями, но здоровый вкус естественного человека находит в них пищу в равной степени доступную и приятную.

В мужественной, смелой, несколько импульсивной натуре, подобной натуре Купера, следовало ожидать предрассудков; и он был человеком сильных предрассудков. Среди прочего у него была антипатия к жителям Новой Англии. Его персонажи, как мужчины, так и женщины, часто являются янки, но они почти неизменно карикатурны; то есть наделены всеми несимпатичными характеристиками и непривлекательными чертами, которыми наделяют жителей Новой Англии их недоброжелатели. Если бы он хоть раз пожил среди них, обладая своим быстрым даром наблюдения и по сути благожелательным суждением о людях и жизни, он не преминул бы исправить свои заблуждения и понять, что принял изнанку гобелена за лицевую сторону.

Купер, обладая весьма острым чувством несправедливости, сознавая неисчерпаемую силу, будучи полон бурных импульсов и не слишком одарен тем безопасным качеством, которое именуется благоразумием, был человеком, способным ввязываться в споры. Ему было суждено, и он никак не мог этого избежать, находиться в оппозиции к господствующим вокруг него общественным настроениям. Родись он в России, он едва ли избежал бы ссылки в Сибирь; родись он в Австрии, он потратил бы лучшие годы в Шпильберге. При деспотическом правительстве он был бы яростным республиканцем; в католической стране он оказался бы самым бескомпромиссным протестантом. Он твердо верил в институты собственной страны; а его широкое сердце, наделенный надеждой темперамент и крепкая душа делали его демократом; но в его демократии не было ни малейшего оттенка радикализма. Он верил, что человек имеет право править собой и способен к самоуправлению; но правительство, подчинение импульса закону он отстаивал так же сурово, как и самый заядлый монархист или аристократ в христианском мире. Он не признавал никакой власти, не являющейся легитимной; но он не терпел никакого сопротивления легитимной власти. Все его чувства, порывы и инстинкты были присущи джентльмену; а вульгарные манеры, грубые привычки и пренебрежение к правам других были ему крайне неприятны. Находясь в Европе, он решительно и ценой немалых затрат времени и труда защищал Америку от несправедливых обвинений и невежественной критики; а на родине с не меньшим мужеством и энергией он плыл против течения общественного мнения там, где считал его неверным, и противостоял тем грозным посягательствам на права, в которых множество объединяется для угнетения одиночки. Его долгая тяжба с прессой была слишком важным эпизодом в его жизни, чтобы мы могли обойти его молчанием, хотя наши рамки позволяют сделать лишь беглый намек на него. Мнение, которое сложится о действиях Купера в этом вопросе, в значительной степени будет зависеть от темперамента критика. Робкие люди, осторожные люди, люди, любящие свой покой, назовут его донкихотским, опрометчивым, безрассудным за то, что он ввязался в спор, в котором у него было много шансов потерять и мало — приобрести; но возражение на такие выпады заключается в том, что, если бы люди всегда прислушивались к ленности, робости и эгоизму, ничто доброе никогда не было бы совершено и ни один произвол не был бы исправлен. Купер, возможно, был рассудителен не во всем, что говорил и делал; но в том, что он был прав в главном, как в мотивах, так и в поведении, мы твердо убеждены. Он действовал из высокого чувства долга; в движивших им импульсах не было примеси мстительности или корыстолюбия. Самую суровую и беспощадную критику он принимал как совершенно допустимую, пока она оставалась в пределах литературного суждения; но любое нападение на его личный характер, особенно любое обвинение или намек, содержащие моральное пятно, он стерпеть не пожелал. Он воззвал к законам страны, чтобы защитить свою репутацию и наказать обидчиков. Долгой и доблестной была война, которую он вел, — одинокая, без поддержки война, — в то время как все многоглавые гидры прессы шипели и изрыгали на него свой яд, и не было никого, кто встал бы рядом и пожелал ему удачи. Но он упорствовал и, более того, преуспел: иными словами, он добился всех существенных плодов успеха. Он отстоял принцип, за который боролся: он заставил газеты держаться в рамках литературной критики; он подтвердил изречение президента Джексона о том, что «отчаянное мужество делает человека большинством».

Два его романа, «Домой» и «Обретенный дом», несут на себе сильный отпечаток чувств, которые привели к его спору с прессой. После их публикации он сильно заинтересовался известным движением против рентных платежей, которое так долго сотрясало штат Нью-Йорк; и три его романа, «Сатанстоу», «Бленосец» и «Краснокожие», составляющие единое повествование, были написаны в связи с этой темой. Многие заядлые читатели романов, подозреваем мы, избегают этих книг отчасти из-за непрерывности сюжета, а отчасти из-за наличия в них морали; но мы уверяем их, что, если по этим причинам они проходят мимо, они теряют как удовольствие, так и пользу. Они написаны со всей энергией и силой его расцвета; в них много сильных сцен и превосходно прописанных характеров; картины колониальной жизни и нравов в «Сатанстоу» оживленны и восхитительны; и во всех юридических и этических вопросах, за которые ратует автор, он совершенно прав. В своем предисловии к «Бленосцу» он говорит: «По нашему мнению, Нью-Йорк в данный момент является опозоренным штатом; и его позор проистекает из того факта, что его законы попираются ногами, а предпринимаемые усилия по их приведению в исполнение совершенно несоразмерны поставленной цели». Никто не станет отрицать, всякое ли содружество является опозоренным штатом, против которого могут быть справедливо выдвинуты такие обвинения; и любой, кто знаком с историей этого скверного дела, согласится, что в момент выдвижения обвинение не было преувеличенным. Кто не восхитится мужеством человека, который отважился написать и напечатать подобное суждение против штата, уроженцем, гражданином и жителем которого он являлся, и в котором общественные настроения были яростно против этого? И здесь мотивы Купера были совершенно бескорыстны: он почти не имел финансового интереса в вопросе о рентных бунтах; он писал все ради чести, без примеси корысти. Его самый последний роман, «Часы бодрствования», представляет собой энергичное обличение недостатков суда присяжных в тех случаях, когда яростные общественные настроения уже рассмотрели вопрос и осудили заключенного. История невероятна, а главный герой — существо невозможное; но интерес поддерживается до самого конца, в книге множество впечатляющих сцен, она изобилует проницательными и здравыми наблюдениями о жизни, нравах и политике, а вся юридическая часть отмечена такой проницательностью и верностью истине, которые ни один профессиональный читатель не может не отметить с восхищением.

Характер Купера как человека тем более восхитителен для нас, что он отличался сильными сторонами, не столь распространенными в нашей стране и не поощряемыми ее институтами. У него хватило мужества бросить вызов большинству; у него хватило мужества противостоять прессе: и не из-за горечи неудач, не из-за ущемленного тщеславия, не из-за уязвленного самолюбия, а из героического чувства долга. Сколь легкую жизнь мог бы он купить ценой дешевых добродетелей молчания, покорности и соглашательства! Книготорговцы осыпали бы его золотом; общество ласкало бы его; политическое признание увенчало бы его: ему стоило лишь следить за ходом общественных настроений и так себя повести, чтобы казаться ведущим там, где он лишь следовал, и все блага посыпались бы к его ногам. Но он предпочел плыть против течения, говорить неприятные правды. Он подал в этом отношении полезный пример — тем более ценный, что у стольких не хватило мужества и уверенности в себе, чтобы подражать ему. Более двадцати лет назад Токвиль сказал: «Я не знаю другой страны, где бы существовало столь мало истинной независимости ума и свободы дискуссий, как в Америке», — слова, которые, боимся мы, не менее верны и сегодня, чем в момент их написания. Неустрашимое мужество Купера казалось бы менее восхитительным, будь он жестким, холодным, суровым и бесчувственным: но он не был ни тем, ни другим, ни третьим. Он был полон теплых привязанностей, сердечен, сочувственен и добродушен; у него было женское нежное сердце; он был самым верным из друзей; и в собственном доме никто не был мягче, любезнее и милее него. Удары, которые он получал, падали на сердце, воспринимавшее их остро; но он не менее решительно обнажал грудь для борьбы оттого, что она не была защищена панцирем бесчувственности.

Но мы должны подойти к концу этой длинной статьи. Мы не можем придать ей тот интерес, который проистекает из личных воспоминаний. Мы видели Купера однажды, и только однажды. Это было как раз в год перед его смертью, в его собственном доме и среди пейзажей, которые его гений обессмертил. Это был яркий лучезарный день середины лета, и мы вместе гуляли по селению и вокруг берегов озера, над которым скользило каноэ Индейца Джона. Его собственный облик был столь же солнечным, как и улыбающееся небо над нами; старость не коснулась его своим парализующим перстом: его крепкое телосложение, упругая походка и оживленный взгляд сулили еще двадцать лет энергичной жизни. Его дородная фигура, здоровое лицо и легкая напускная резкость манер напоминали скорее о его изначальной профессии, чем о жизни и нравах литератора. Он выглядел человеком, который много жил под открытым небом, на которого падал дождь и против которого дул ветер. Его беседа была сердечной, непринужденной и восхитительной своей откровенностью и полнотой, но не отличалась остротой или блеском; вы помнили здоровый звон его слов, но не сами слова. Мы помним, как мы стояли вместе на берегах озера — берегах довольно скромных, а озеро не может претендовать на какой-либо эпитет выше, чем просто «прелестное», — и он произнес: «Полагаю, было бы патриотично заявить, что это живописнее Комо, но мы-то знаем, что это не так». Мы нашли общую струну в наших одинаковых впечатлениях от красоты Сорренто, о котором и о своем проживании там он говорил с заразительным воодушевлением. Кто бы мог подумать, что эта богатая и изобильная жизнь так близка к своему завершению? Ничто не могло быть более полностью удовлетворяющим, чем то впечатление, которое он оставил в этой короткой и уединенной встрече. Его манеры и движения выдавали того же мужественного, храброго, верного, сердечного человека, который запечатлен в его книгах. Мы благодарны за выпавшую нам привилегию увидеть, побеседовать и пожать руку автору «Следопыта» и «Лоцмана»: «это удовольствие — повидать великого человека». Отчетливо сквозь сгущающиеся туманы лет встают его лицо и облик перед мысленным взором: образ мужественной уверенности в себе, открытой храбрости, благородных порывов; верный друг, открытый враг; человек, которого многие не понимали, но понять которого не мог никто, не уважая и не любя его.

СКВОЗЬ МРАК — К СВЕТУ.

Я знаю, как в те золотые часы,

Когда летний свет заливает пучину,

Прекраснейшие из звезд небесных

Незримо взбираются по лучезарному крутому склону.

Орион препоясывается пламенем;

И, подобно царю, с восточных морей

Является Альдебаран со своею свитой

Гиад и Плеяд.

В далекой зенитной гордости Близнецы

Воздвигают бок о бок свои светящиеся троны;

И Сириус с Проционом источают

Сияние, какого не знает день.

И величественный Лев, не устрашившись,

Огненным шагом преследует Солнце,

Чтобы ринуться вниз в западный пламень,

Возвышенно затерявшись в завоеванной славе.

Я знаю: если мне суждено нести

Бледную утреннюю вахту с Скорбью и Болью,

Мои глаза увидят их собиравшуюся мощь,

Величественно восходящую сквозь мрак вновь.

И когда Зимнее Солнцестояние удерживает

Солнце на его укороченной тропе,

Когда надежда, рост и радость позади,

И вся наша жатва завершена,

Когда, пораженный, подобно нашей смертной Жизни,

Омраченный и остывший, Год слагает с себя

Ту летнюю красу, что он носил,

Свои летние звезды Лиры и Короны,

Плотным строем золотой поступи

Они приходят, когда сумерки наполняют небо,

Те сильные и суровые часовые,

Чтобы нести свою более могучую вахту на высоте.

О, кто станет страшиться мрака и холода

Или бояться печальных и убывающих дней,

Разве Бог не раскрывает лишь таким образом

Более широкую славу перед его взором?

Разве преданная Истина, и святое Доверие,

И царственная Сила, бросающая вызов Боли,

Суровое Мужество и верное Братство

Не рождаются вновь из глубины?

Дорогая Страна нашей любви и гордости!

Так дарована твоя бурная зима!

Так сквозь грозящие ужасы

Взгляни вверх и приветствуй свое возгорающееся небо!

ЛЮБОВЬ И КОНЬКИ.

В ДВУХ ЧАСТЯХ.

ЧАСТЬ I.

ГЛАВА I.

УЗЕЛ И МУЖЧИНА, КОТОРЫЙ ЕГО РУБИТ.
Констернация! Констернация в заднем кабинете Бенджамина Браммаджа, эсквайра, банкира с Уолл-стрит.

Вчера сюда явился господин управляющий Уиффлер из Дандербанка, что на Верхнем Гудзоне, чтобы объявить: «Если не предпринять что-либо немедленно, то Дандербанкский литейный и железоделательный завод должен будет закрыться». Президент Браммадж немедленно созвал своих директоров. И вот они сидели вокруг зеленого стола, такие же унылые, как гости на пиру Бармецида.

И они вполне могли быть унылыми! Стояло розовое летнее солнцестояние, самый длинный и прекрасный день всего года. Но розовый цвет и солнце покинули Уолл-стрит. Шумный Кризис, буксирующий черную Панику, подобно пыхтящему паровому буксиру, тащащему заряженный и готовый к уничтожению трехдечный корабль, внезапно ворвался в сферу Кредита.

Подобно тому как все зеленые пяденицы исчезают десятого числа каждого июня, так и десятого июня этого года все деньги в Америке зарылись в землю и стали как бы несуществующими. Все люди и все вещи были готовы обанкротиться. Стоило рухнуть последнему кирпичу, как полетел бы весь ряд.

В дирекции Дандербанкского завода состояло десять директоров.

При этом нередко из десяти директоров пятеро мудры, а пятеро глупы: пятеро мудрых, которые загребают все фонды компании в виде жалованья и комиссионных за индоссирование ее векселей; пятеро глупых, которые не получают ни жалованья, ни комиссионных, ни дивидендов — поистине ничего, кроме брани от акционеров и репутации воров. Иными словами, пятеро из десяти — карманники; остальные пятеро — карманы, которые следует обчищать.

Так получилось, что все дандербанкские директора оказались честными и глупыми, за исключением одного. Он, Джон Чурм, честный и мудрый, находился на Западе, упираясь своими геркулесовыми плечами в колеса застопорившейся железной дороги. Эти честные малый не желали крушения Дандербанка по нескольким причинам. Во-первых, было неприятно терять свои вложения. Во-вторых, одно крупное банкротство могло предать Кредит в руки Кризиса с Паникой на хвосте, после чего любые инвестиции оказались бы под угрозой. В-третьих, что стало бы с их директорской репутацией? Начиная с президента Браммаджа и донизу, каждый из этих джентльменов являлся одним из карманов, подлежащих обиранию во множестве компаний. Каждый следовал первой моде Уолл-стрит, его приглашали ссудить свое имя и приобрести акции в каждом новом предприятии. Любой из них мог бы пройти по деловой части города в длинной лоскутной тоге, сшитой из газетных объявлений правлений, в которых гордо фигурировало его имя. Если бы Дандербанк прогорел, тога оказалась бы разорвана и мгновенно превратилась бы в не подлежащие починке лохмотья. Первый же разрыв ознаменовал бы всеобщий крах. Как избежать этой катастрофы? — вот в чем состоял вопрос.

— Изложите дело, господин управляющий Уиффлер, — попросил президент Браммадж своим напыщенным тоном, хотя напыщенность эта временно немного спала.

Некомпетентный Уиффлер хныкая изложил свою историю.

Признания бессильного исполнительного директора — жалкое чтиво. Длинную мрачную жалобу Уиффлера повторять не стоит. Он принял процветающее предприятие, вел дела на свой лад, и теперь крах стал неизбежным. Он закупал сырье в огромных количествах и скверно перерабатывал его в некондиционный материал, который никто не хотел покупать. У него образовалась задолженность по зарплате рабочим. Он попытался запугать их, когда они потребовали свои деньги. Они оскорбили его и пригрозили прекратить работу, если им не заплатят немедленно. «Сборище отвратительных головорезов, — заявил Уиффлер, — и жить среди них долгое время небезопасно».

— Удалитесь, пожалуйста, господин управляющий, — попросил президент Браммадж. — Совет обсудит меры помощи.

Чем больше они обсуждали, тем сильнее была констернация. Никто не сказал ничего дельного, кроме мистера Сэма Гвелпа, неповоротливого сына и преемника его покойного отца.

— Черт побери! — изрек он. — Нам придется пустить все на самотек!

В это собрание имбецилов неожиданно вошел мистер Джон Чурм. Он заставил двигаться свои западные железнодорожные составы и только что вернулся в город. Теперь он был готов приложить эти геркулесовы плечи к любой застрявшей в грязи и разваливающейся телеге.

Мистер Чурм не привык быть директором в слабых компаниях. Он вошел в Дандербанк недавно в качестве душеприказчика своего друга Дамера, год назад сведенного в могилу глупой женой.

Ежовый вид Чурма и его резкая манера составляли резкий контраст с Браммаджем. Сам же Браммадж отличался дряблой плотью, а давящий своей вежливой приказчицкой угодливостью стиль его молодости естественным образом перерос в манеру поведения, исполненную величайшей напыщенности.

Десятый директор выслушал речитатив президента об их трудностях, шедший в сопровождении хора со стороны Совета.

— Господа, — произнес директор Чурм, — вам нужны две вещи. Первая — Деньги!

Он произнес это каббалистическое слово с такой магической силой, что весь воздух мгновенно заполнился веселой стаей золотых американских орлов, каждый из которых нес на спине двойного орла и серебряный доллар в когтях; и казалось, вся почва Америки проросла монетой, словно луг после ливня желтыми бутонами одуванчиков.

— Деньги! да, Деньги! — пробормотали директора.

Теперь это слово показалось добрым предзнаменованием.

— Вторая вещь, — возобновил новоприбывший, — это Человек!

Директора переглянулись и такого существа не увидели.

— Нынешний управляющий Дандербанка — тупица, — заявил Чурм.

— Каламбур! — выкрикнул Сэм Гвелп, проснувшись после дремоты.

Несколько директоров по подсказке завели льстивый смешок.

— Порядок, господа! Порряядок! — строго произнес президент, постукивая ножом для бумаги.

— Нам нужен Человек, а не Уиффлер! — продолжил Чурм. — И один такой у меня на примете.

Все заглянули ему в глаз.

— Не будете ли вы столь любезны назвать его? — робко произнес старик Браммадж.

Он хотел увидеть Человека, но опасался, что странное создание может оказаться опасным.

— Ричард Уэйд, — говорит Чурм. Они его не знали. Имя звучало весомо.

— Он побывал в Калифорнии, — сообщил тот, кто его предложил.

Дрожь пробежала вокруг зеленого стола. Им представился растрепанный головорез, лохматый, как бизон, в красной фланелевой рубашке и высоких сапогах, опоясанный целым арсеналом револьверов и ножей боуи, на фоне мустангов, игроков в монте и судов Линча.

— Мы должны заполучить Уэйда, — авторитетно заявляет Чурм. — Он знает железо как свои пять пальцев. Он умеет обращаться с людьми. Я поддержу его своим бланковым чеком на любую сумму, выписанным на его имя.

Тут ропот одобрения, переросший в овацию, вырвался у директоров.

Каждому было известно, что Геологический банк считает депозиты Чурма фундаментальным пластом своего благосостояния. Они лежали там в хранилищах, словно подстилающий гранит. Когда наступали горячие времена, они вздымались горой, чтобы поддержать весь мир.

Бланковый чек Чурма казался реющим в воздухе орифламмой победы. Тот, на чье имя он выписан, мог прибыть хоть с Ботани-Бей; он мог носить бороду до колен, а пояс его мог быть забит гаубицами и бумерангами; его могли неоднократно вешать комитеты бдительности и столь же часто снимать с петли и возвращать к жизни гальванизмом; но размахивая этим чеком, действительным на любую сумму меньше миллиона, любой директор на Уолл-стрит становился его рабом, другом и братом.

— Давайте выберем мистера Уэйда аккламацией! — закричали директора.

— Но, господа, — возразил Чурм, — если я даю ему свой бланковый чек, у него должна быть полная свобода действий, и никто не должен вмешиваться в его управление.

Каждый директор, от президента Браммаджа и ниже, скривил мину при этом условии.

Вмешиваться в дела Дандербанка и предлагать нелепые невыполнимости было одной из их величайших привилегий.

— Как угодно, — продолжил Чурм. — Я называю компетентного человека, джентльмена и отличного парня. Я обеспечиваю его всеми наличными, какие ему понадобятся. Но у него должен быть свой путь. Теперь — принимайте его или отвергайте!

Подобных деспотичных речей в той директорской комнате еще не слыхивали. Они помедлили. Но они вспомнили про свои рекламные тоги, оказавшиеся под угрозой. Бланковый чек манил их перед глазами.

— Мы берем его, — сказали они, и Ричард Уэйд единогласно стал новым управляющим.

— Завтра утром он будет в Дандербанке и примется за дело, — сказал Чурм и отправился уведомить его.

После этого констернация улетучилась из сердец Браммаджа и его соратников.

Они с хорошим аппетитом пообедали за зеленым столом, и президент уверенно заметил:

— Пожалуй, никакого особого кризиса в конце концов не будет.

ГЛАВА II.

КАЗАРМЫ ДЛЯ ГЕРОЯ.
Уэйд собрал пожитки и тем же днем сел на поезд Гудзоновой железной дороги до Дандербанка.

Он глотал пыль, задыхался от свежего воздуха, проливал слезы над угольной гарью, отказывался от «леденцов», вызывал восхищение у всех хорошеньких девушек и ненависть у всех тщедушных мужчин в поезде и благополучно прибыл на свою станцию.

Он остановился на платформе, чтобы оценить сухопутные и водно-транспортные преимущества своего нового обиталища.

— Июньское солнце не имеет себе равных, — размышлял он вслух, — река великолепна, холмы хороши, а Хайлендс на севере вполне респектабельны; но поселение одичало. Место и люди выглядят ленивыми, порочными и пристыженными. Полагаю, те трубы — мой литейный завод. Дым поднимается так, будто печи плохо питаются и слабы легкими. Ничто, как я посмотрю, не выглядит живым, кроме того странного маленького пароходика, что подходит к причалу, — «А. Амбастер», веселое название для судна!

Уэйд оставил багаж на станции и прошел через селение. Никакая позолота июньского заката не могла сделать его чем-то иным, кроме как заурядным местечком. В серый день оно показалось бы унылым, а в бурю — совершенно мрачным.

— Надо подыскать цивилизованный дом для постоя, — подумал незнакомец. — Остановиться в трактире я никак не могу. От него разит ромом, и смрад этот доходит до небес.

Вскоре наш исследователь обнаружил аккуратное белое двухэтажное жилище домашнего вида на верхней улице, с видом на реку.

— Это обнадеживает, — подумал он. — Здесь на крыльце розы, у окна гостиной пианино или по крайней мере фисгармония, и застрахованы они в «Мутьюэл», как гласит табличка общества. И если эта миловидная особа в черном, которую я вижу накрывающей стол в задней комнате, — вдова, я остановлюсь здесь.

На двери значилось имя Перри Пертетта, а напротив вывеска деревенской лавки со смешанными товарами намекала, что Перри скончался. Намек был вполне прозрачным. Уэйд прочел: «Ринджав, преемник покойного П. Пертетта».

— Стоит попытаться проникнуть сюда, спасаясь от окружающего языческого варварства. Предложу вдобе свои услуги постояльца.

Сказав так, Уэйд позвонил в дверь под розами. Ему открыла хорошенькая, стройная, изящная белокурая девица.

— Это объясняет розы и фисгармонию, — подумал Уэйд и спросил: — Могу я увидеть вашу матушку?

Появилась матушка. «Мягкая, робкая, привыкшая полагаться на покойного Перри и нуждающаяся в друге», — проанализировал Уэйд, поклонившись. Он предложил себя в качестве постояльца.

— Я и не знала, что об этом вообще заходил разговор, — жалобно ответила вдова; — но я говорила, что нам одиноко после кончины мистера Пертетта, и если новый священник...

Тут она умолкла. Покрой костюма Уэйда был не духовным. Он не сутулился, как новый священник. Он не был бледным, исхудалым и облаченным в нездоровое черное сукно, подобно оному. Его загорелое лицо было открытым, смелым и незнакомым с размышлениями о Первородном Грехе или Полной Испорченности.

— Я не новый священник, — слегка улыбнувшись в усы, произнес Уэйд, — а новый управляющий Литейным заводом.

— Мистер Уиффлер уходит? — воскликнула миссис Пертетт.

Она посмотрела на дочь, которая тихо всхлипнула и выбежала из комнаты.

— Что заставляет мою дочь Белль переживать, — говорит вдова, — так это то, что у нее был друг — ну, не будет преувеличением сказать, что они были почти помолвлены, — и он был мастером в отделочном цехе завода. Но Уиффлер каким-то образом испортил его, точно так же, как он портит все, к чему прикасается; и прошлой зимой, когда Белль отсутствовала, Уильям Тарбокс — так его зовут, и голова его полна изобретений — пустился во все тяжкие, пристрастился к выпивке, потерял самоуважение, опустился с мастера до простого рабочего и все ниже катится по наклонной.

После того как сердце вдовы раскрылось таким образом, Уэйд вошел в него в роли утешителя. Это одновременно открыло ему и комнаты для постоя. Вскоре он обосновался в больших и малых передних комнатах наверху, распаковывая свой багаж и устраиваясь как дома.

Вскоре управляющий Уиффлер заглянул посмотреть на своего преемника. Внешность того ему не понравилась. Новому человеку полагалось выглядеть ничтожным, слабым или жуликоватым, чтобы угодить предшественнику.

— Как долго вы рассчитываете продержаться? — с полуусмешкой спрашивает Уиффлер, наблюдая, как Уэйд вешает карту и гравюру лицом к лицу.

— До тех пор, пока мы с рабочими или мы с Компанией сможем ладить.

— Даю вам неделю на то, чтобы переругаться с теми и другими, и еще одну на то, чтобы все предприятие полетело к чертовой бабушке. А теперь, если вы готовы, я пройдусь с вами по счетам и докажу это.

Сам Уиффлер, наглый, трусливый и надутый шарлатан, если не мошенник, уже был достаточной причиной для любого краха, подумал Уэйд. Но эту свою уверенность он высказывать не стал.

ГЛАВА III.

КАК СНЕСТИ ГОЛОВУ ГИДРЕ!
На следующее утро ровно в десять Уиффлер передал Уэйду ключ от сейфа и удалился разорять какую-нибудь другую собственность, если удастся раздобыть таковую. Уэйд проводил его до калитки.

— Рад убраться с тонущего корабля, — заявил экс-босс. — Завод пойдет ко дну, к гадалке не ходи. И я считаю, что вовремя избавился от лап этих людей. Это задиристая, матерящаяся, пьющая шайка чертовых головорезов. Мастера ничуть не лучше рабочих. Я никогда не чувствовал себя в безопасности рядом с ними.

— Дурная компанейка, не так ли? — размышлял Уэйд, возвращаясь в контору. — Надо толкнуть им небольшую резкую речь в качестве инаугурационной.

Он велел ударить в колокол и созвать людей в главном цехе.

Работа в неэффективном, бессистемном ключе все еще продолжалась.

В то время как в огромных печах ревели жаркие огни, дым поднимался из пыльных ям, где остывали титанические отливки. Огромные краны, одомашненные тяжелыми цепями, возвышались над дверями печей, готовые поднять дымящиеся бадьи с расплавленным металлом и вылить его с пылу с жару в ожидающие пасти форм.

Сырье лежало вокруг большими кучами, ожидая, пока огонь дозреет его. Здесь громоздилась стопка длинных, грубых, ржавых чушек, неуклюжих, как дубинки сынов Анака. Там виднелась куча коротких, толстых масс, сваленных как попало, — сырье из близлежащих рудников, которое необходимо было смешать с привозным сырьем, прежде чем оно сможет принести большую пользу в цивилизованном мире.

Здесь же находилось и готовое сырье: маховик, достаточно крупный, чтобы заставить вращаться самый бугристый астероид без малейшего биения; крейцкопф, шатун и шток поршня, помогающие гигантскому океанскому пароходу рассекать волны; легкое балансирное коромысло для вращения лопастей быстроходного речного судна и прочие детали механизмов, просившиеся лишь на сборку и оживление паром, после чего они принялись бы за работу с полным усердием.

С черных потолочных балок свисали густые складки полумрака, представляющего собой смесь пыли и дыма. Дюжина солнечных лучей, пробивавшихся сквозь закопченные стекла закопченных окон верхнего яруса, заставала эту смесь в столь плотном и осязаемом состоянии, что они вылепляли из нее ряды золотых брусков, висящих вверху рядами, словно трубы органа не по вертикали.

Уэйд исполнился возмущения, озираясь по сторонам и видя, как столько хорошего материала и доброй силы растрачивается впустую из-за отсутствия небольшой воли и мастерства обуздать эту силу и распорядиться материалом. Он терпеть не мог банкротство и хаос.

— Все, что им здесь нужно, — это голова, — подумал он.

Он потряс собственной головой. Находившийся в ней мозг был хорошо развит здоровыми упражнениями. Он заполнял свою черепную коробку и не гремел сухим ядрышком и не казался мягким, как гнилое. Это был крепкий, мускулистый мозг. Его владелец чувствовал, что может положиться на него в усилии так же, как на свои легкие в крике, на ноги в прыжке или на кулак в убедительном споре.

По удару колокола «дурная компанейка» рабочих собралась вместе. Их насчитывалось более двух сотен, хотя завод работал не в полную силу. Им объявили, что «этот придурок Уиффлер вышвырнут вон, а появился новый тип, который выглядит довольно сумасбродным и хочет повидаться с ними, чтобы дать им понять, дурак он последний или нет».

Так что все рабочие подтянулись из разных уголков завода посмотреть на нового начальника.

Они подошли с непринужденной и несколько развязной походкой — изрядное количество грубиянов, среди которых кое-где попадались и отъявленные головорезы. Некоторые по ходу дела размахивали и подбрасывали исключительно от избытка силы тяжелые кувалды, которыми они стучали по лысым блестящим шляпкам своих наковален. Иные орудовали длинными кочергами, как копьями.

Закопченные парни, все лица в полосах, словно черноногие индейцы в боевой раскраске. Их волосатые груди выставлялись напоказ там, где иные щеголяют тщательно выглаженными манишками. У некоторых рукава были засучены до локтей, чтобы продемонстрировать компактные сгибатели и разгибатели. Другие закатали фланель до самого плеча, обнажая бугристые мышцы верхней части рук. Они носили передки, подвязанные на шее, словно детские нагрудники, — или на талии, на манер кокетливых вещиц, столь любимых молодыми домохозяйками. Но в этих огромных лоскутах кожи или холста не было никакого кокетства, и они были измазаны и перепачканы сажей куда сильнее любого нагрудника, когда-либо страдавшего от бутербродов с патокой или лепки грязевых пирогов.

Они неторопливо и развязно приблизились и встали вольно, не без грубоватой грации, изогнутой линией, свитой и завязанной узлом, точно змея.

В десяти шагах стоял новый Геркулес, которому предстояло снести те две сотни хохолков неповиновения этой Гидры.

Он оглядел их, а они его — с таким же хладнокровием. Он прочел и пометил про себя каждого подошедшего — хорош ли, плох ли или колеблется — и отметил каждого так, что узнал бы среди мириадов.

Рабочие противостояли Руководителю. Стоял вопрос: кто окажется хозяином в Дандербанке — эти двести человек или один?

Кто же босс? Старый вопрос.

Его приходится разрешать всякий раз, когда новый человек претендует на власть, и неизменно разгорается борьба, пока все не решится грубой силой ума или мускулов.

Уэйд составил на этот счет твердое мнение. Он подождал мгновение, пока рабочие не утихли. Он был саксонцем ростом в шесть футов и тридцати лет от роду. Он уверенно стоял на своих двоих, словно уже видывал и людей, и обстоятельства. Его рот выглядел твердым, чело — тяжеловесным, нос — рубином — это рабочие могли видеть. Но рубиновые носы не всегда подкреплены крепким корпусом. Кажущиеся тяжеловесными лбы порой не несут за собой ничего, кроме балласта и хлама. Твердость может крыться лишь в усах, в то время как скрывающийся под ними рот — всего лишь глупая щель. Все это рабочие знали.

Уэйд заговорил — коротко и резко, как пневматический молот, когда ему нужно придать форму заготовке.

— Я новый управляющий. Ричард Уэйд — мое имя. Я позвонил в колокол, потому что хотел увидеть вас и чтобы вы увидели меня. Вы знаете не хуже меня, что этот завод находится в плачевном состоянии. Так продолжаться не может. Он должен подняться и выплачивать вам регулярную зарплату, а Компании — прибыль. Каждый из вас должен быть на месте к удару колокола и работать на совесть. Вы этого не делали — и сами знаете. Вы гнали гнилое железо — материал, за который любой честный цех постеснялся бы взяться. Теперь здесь будет перевернута новая страница. Платить вам будут исправно, но вы должны отрабатывать свои деньги. Я не намерен терпеть около себя никаких бездельников, лоботрясов или бунтарей. Я буду работать до седьмого пота, и каждый из вас тоже, либо он убирается из цеха. А теперь, если у кого-то есть претензии, я выслушаю их перед всеми.

Рабочие явно прониклись инаугурационной речью Уэйда. В ней был смысл. Но они не собирались сдаваться так просто после столь долгого беззакония. По рядам пошел шепоток:

— Зажигай, Билл Тарбокс! И ответь ему по делу!

Вскоре Билл выступил вперед и предстал перед новым правителем.

С тех пор как Билл предался пьянству и деградации, он стал запевалой всех бунтов и мятежей на заводе. С Уиффлером он вел себя как хозяин положения. Ему не хотелось слагать полномочия и сдаваться этому новому малету, предварительно не проверив его.

В ином настроении Биллу пришлись бы по душе и внешность Уэйда, и его слова; но сегодня у него гудела голова, физиономия была кислой, а на сердце скребли кошки после вчерашней пьянки. К тому же он слышал — слух этот разнесся по Дандербанку так быстро, будто его выкрикнул городской глашатай, — что Уэйд квартирует у миссис Пертетт, куда бедняге Биллу вход заказан. И вот Билл выступил вперед в роли глашатая хулиганского элемента, а безнравственная сила собралась позади и мощно поддержала его.

Тарбокс тоже был шестифутовым саксонцем тридцати лет. Но он немного опустился из-за отсутствия самоуважения. Он испортить свой цвет лица и покрасил усы. На нем были рыжевато-черные панталоны, заправленные в сапоги с красными голенищами и именем мастера на золоченом щитке. Его красная фланелевая рубашка была расстегнута на груди и стянута черным платком. Его помятый цилиндр был обвитым трауром по недавно почившему Пуллу.

— Мы полагаем, — изрекает Билл тоном средним между De profundis Лаблаша и рычанием воровского бульдога, — что мы делали нашу работу так хорошо, как только требовалось. Мы надеемся, что знаем свои права. С нами обошлись несправедливо, и я черт побери меня возьми, если мы намерены это терпеть.

— Стоп! — говорит Уэйд. — Никакой матерщины в этом цехе!

— Кто дьявол такой собирается это остановить? — прорычал Тарбокс.

— Я. А ну-ка отойди назад и пусть выйдет тот, кто умеет разговаривать как джентльмен!

— Будь я проклят, если сдвинусь с места, пока не выскажусь до конца, — говорит Билл, встряхиваясь и принимая опасный вид.

— Назад!

Уэйд приблизился к нему, тоже выглядя весьма опасно.

— Не тронь меня! — пригрозил Билл, принимая боксерскую стойку.

Он оказался недостаточно проворным. Уэйд сбил его с ног прямо на кучу формовочной земли. Шляпа в трауре по Пуллу нашла свое место в луже.

Биллу не понравился метод принуждения к поклону нового императора. Первый раунд побоища не принес ему удовлетворения.

Он вскочил со своего мягкого ложа и яростно бросился на Уэйда. Но он был потрепан дурными привычками. Он сражался против закона и порядка, на стороне порока и скверных манер.

Тот же кулак встретил его снова, и куда сильнее.

Пятки взлетели вверх! Голова рухнула вниз! Она ударилась о рваный край свежей отливки, и он остался лежать оглушенный и кровоточащий на своей твердой черной подушке.

— Звоните к началу работы! — приказал Уэйд таким тоном, от которого звонарь подскочил. — А теперь, парни, беритесь за дело и выполняйте свои обязанности, и все пойдет как по маслу!

Колокол зазвенел. Очередь посмотрела на своего поверженного защитника, затем на нового начальника, стоявшего там — невозмутимого, отважного и ничуть не боявшегося целого полка кувалд.

Им нужен был руководитель. Им хотелось, как и всем людям, хорошего управления. Им требовалось навести порядок и избавиться от беспорядка. Новый человек выглядел настоящим мужчиной, говорил разумно, бил крепко. Почему бы всем разом не сдаться с доброй волей и не приняться за работу как честным парням?

Толпа рассыпалась. Рабочие разошлись по своим местам. И с тех пор в Дандербанке больше не было никаких проявлений неподчинения.

Шел июнь.

Коньки — в следующей главе.

В свое время следом на сцену скользнет и любовь.

ГЛАВА IV.

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ ПОДАРК.
Первый луч солнца наступающего рождественского утра пробарабанил по холмам Дандербанка, заглянул в глаза Ричарду Уэйду, разбудил его и умчался прочь, рикошетом проскочив по черному льду реки.

Уэйд вскочил, полный энергии и радостного воодушевления. Он лег спать в куда более унылом настроении, чем подобало столь здоровому парню. Сочельник, время семейных встреч, напомнил ему о том, как он одинок. У него не было на свете никого из родных, кроме двух маленьких племянниц — одна ростом ему по колено, другая почти по пояс; и их он благополучно пристроил в тихом уголке Новой Англии, где они набирались ума и добродетелей вместе с прибавкой в росте.

«У меня была суровая и одинокая жизнь, — думал Уэйд, гася прошлым вечером свечу, — и что она мне принесла?»

Возможно, первый луч солнца ответил на этот вопрос банальной истиной, которая далеко не всегда применима так же точно, как в данном случае: «Мужественная, достойная и уважающая себя зрелость — вполне честная награда за любые первые тридцать лет человеческой жизни».

Но так или иначе, ответ ли прозвучал или нет, этот вопрос больше не тревожил Уэйда. Он вылетел из постели в великолепном расположении духа; крикнул «С Рождеством!» восходящему диску солнца; бросил взгляд на черный лед; ощутил трепет при мысле о долгом дне, подходящем для катания на коньках; и принялся одеваться в ладный костюм из грубой ткани, напевая «Ah, non giunge», пока в него облачался.

Вскоре, глянув из южного окна, он заметил несколько утренних дымков, поднимавшихся из труб загородного дома в миле отсюда, на пологом склоне, обращенном к реке.

«Должно быть, Питер Скерретт наконец вернулся из Европы, — подумал он. — Надеюсь, он остался таким же отличным парнем, каким был десять лет назад. Надеюсь, брак не превратил его в размазню, а богатство — в слабака».

Уэйд спустился к завтраку с поистине героическим аппетитом. За его приветствием «С Рождеством!» в адрес миссис Пертетт последовал страстный поцелуй и подарок — серебряный ножик для масла. Добрая вдовушка не знала, чему из этого восхититься больше. Ножик был настоящим, блестящим, массивным серебром, с ее инициалами «М. Б. П.» — Марта Билсби Пертетт, — выведенными витиеватыми вензелями; но зато поцелуй обладал таким изысканным привкусом, таким бодрящим щекочущим эффектом! Поцелуи покойного Перри, от первого до последнего, были лишены всякой пикантности. Они, как гласит испанская пословица, были пресными, как несоленые яйца, из-за отсутствия усов. Теперь вдова с легким сожалением осознала, как многого она была лишена, выйдя замуж за «человека гладко выбритого и остриженного». Ее щеки, все еще прекрасные, несмотря на то, что ей было за сорок, заалели от непривычного восторга, и она стала ценить своего постояльца еще больше.

Приветствие Уэйда в адрес Белл Пертетт было более сдержанным. Между красивым молодым человеком и миловидной девушкой из несколько более низких слоев общества, живущими под одной крышей, должна сохраняться некоторая дружеская дистанция. Тем не менее они находились в самых сердечных отношениях, и ее подарок — разумеется, вышитые тапочки — и его подарок ей — разумеется, «Иллюстрированные поэты» в турецком сафьяне — были обменены с нежным взаимным расположением.

— Мы встретимся на льду, мисс Белл, — сказал Уэйд. — Сегодня выдался день из тысяч для катания на коньках.

— Мистер Риндав говорит, вы знаменитый конькобежец, — ответила Белл. — Он видел вас на реке вчера вечером.

— Да, мы с Тарбоксом тренировались перед сегодняшним выступлением, но на моих старых тупых коньках толком ничего не получалось.

Уэйд завтракал не спеша, как позволяло праздничное утро, а затем пешком направился к литейному заводу. Сегодня работы не велись, за исключением небольшой бригады, поддерживавшей огонь в печах. Управляющий хотел лишь потратить час на полировку своего Первого полугодового отчета, прежде чем присоединиться ко всему Дандербанку на льду.

День выдался благословенный, достойный своего девиза: «Мир на земле, в человеках благоволение». Воздух искрился электричеством, солнце заливало все вокруг радостным сиянием, а река от ближнего берега до заснеженных гор на противоположной стороне была гладкой и сверкающей.

«Хоть я и не Рембрандт, чтобы написать этот величественный сумрачный интерьер, — думал Уэйд, входя в тихий, безлюдный литейный цех. — Когда снежный отсвет бьет в глаза, здесь выглядит упоительно тепло и по-живописному контрастно. Когда же здесь собираются рабочие и наступает „fervet opus“ — кипит работа, — мне некогда любоваться живописностью».

Он открыл свой кабинет, взял Отчет и принялся расставлять в нужных местах запятые, точки с запятой и точки.

Внезапно колокол завода прозвучал громко и отчетливо. Вскоре управляющий услышал топот и суету в здании. Вскоре раздался стук в дверь кабинета.

— Войдите, — сказал Уэйд, и вошел молодой Перри Пертетт.

Перри был пятнадцатилетним пареньком с волосами цвета свежих опилок, белыми бровями и необыкновенно проницательным выражением лица. Риндав, преемник его отца, никак не мог научить Перри ухмылкам, изяществу и соблазнительности прилавка, поэтому мальчик нашел свое место в отделочном цехе литейного завода.

— Кое-кто из рабочих хотел бы видеть вас на полсекунды, мистер Уэйд, — произнес он. — Не будете ли вы так добры пройти с нами?

От Перри исходил изрядный налет непринужденной развязности, какая всегда свойственна мальчикам и мужчинам, чья работа заключается в наблюдении за ходом паровых машин. Уэйд последовал за ним. Перри шел впереди с франтоватым видом, который словно говорил:

«А ну расступись! Дорогу, вы, неуклюжие чугунные болванки! Осторожнее, большие краны, не то я пройду прямо по вам! А ну расступись для Меня и Моей свиты!»

Этот напыщенный проводник привел управляющего ровно в то самое место главного цеха завода, где полгода назад была произнесена инаугурационная речь и произнесено первое вето.

И там, как и полгода назад, стояли рабочие, поджидая своего главу. Но фартуки, красные рубахи и рабочая грязь остались позади, и все они были в праздничном убранстве — черные, гладкие и лоснящиеся с головы до ног, как члены конгресса похоронных дел мастеров.

Уэйд, следуя по пятам за Перри, встал лицом к шеренге и стал ждать, зачем его позвали. Ждать пришлось недолго.

Вперед выступил мистер Уильям Тарбокс, мастер отделочного цеха, уже не мальчик, а прямой, красивый парень, без всякого следа нитрата на усах, а его шляпа окончательно вышла из траура по покойному мистеру Пулу.

— Джентльмены, — сказал Билл, — я предлагаю организовать наше собрание, назначив председателем мистера Смита Уилврайта. Всех, кто поддерживает это предложение, прошу сказать «За».

— За! — очень громко и мощно ответила толпа. И затем каждый мужчина смущенно покосился на соседа, словно это он один поднял весь этот шум.

— Страна у нас свободная, — продолжает Билл. — Каждый избиратель имеет право на честное волеизъявление. Противоположные мнения — «Против».

Противоположных мнений не было. Толпа испустила глубокую тишину. Каждый посмотрел на соседа, удивленный тем, как дружно они сошлись во мнениях.

— Единогласно! — объявил Тарбокс. — Здесь нет сварливых меньшинств, способных ставить палки в колеса законодательству!

Толпа разразилась ревом при этом многозначительном замечании и, снова смутившись, опустила решетку на свой смех, отсекая хвост и обрывки звука.

— Мистер Пертетт, проводите, пожалуйста, председателя в кресло, — говорит Билл с величайшей важностью.

— Дорогу здесь! — завопил Перри с манерами человека ростом в семь футов. — Проходите же, мистер Председатель!

Он покровительственно взял под руку крупного, седого и с виду покладистого парня, провел его вперед и усадил в качестве председателя на большую цилиндрическую головку вчерне, только что извлеченную из формы.

— Бахни посильней вот этим и рявкни: «Тишина!» — говорит знающий мальчик, вручая Уилврайту железный болт и занимая место рядом с ним в качестве суфлера.

Покладистый председатель подчинился. Когда он нарушил тишину, прокричав «Тишина!», у собравшихся снова вырвался мощный куцый смешок.

— Скажи: «Пусть кто-нибудь из многоуважаемых членов огласит цель этого собрания», — прошептал суфлер.

— Пущай кто-то из почтенных бубнил изложит предмет этой самой сходки, — произносит Председатель, слегка робея и смущаясь.

Билл Тарбокс выступил вперед и с официальным поклоном начал:

— Мистер Председатель...

— Скажи: «У мистера Тарбокса слово»тель, — пискнул Перри.

— У мистера Тарбокса слово, — прогремел бас-октавой Председатель.

— Мистер Председатель и джентльмены... — начал Билл и умолк.

— Скажи: «Продолжайте, сэр!» — подсказал Перри, что старший и сделал, увеличив шепот мальчика раз в двести.

Билл снова начал и замолк.

— Парни, — сказал он, отбросив напыщенность, — когда я согласился взять на себя обязанности оратора дня на нашем собрании и пообещал произнести наши резолюции в честь мистера Уэйда с помощью своей лучшей речи, я и не думал, что у меня в котле будет столько пара, что клапаны заклинит, поршень застрянет и я не смогу вымолвить ни слова.

— Но, — продолжил он, распаляясь, — когда я вспоминаю то индейское буйство, что мы устроили ровно в этом самом месте полгода назад, и каким я был ничтожным пьянчугой, катившимся по наклонной плоскости с надвинутой на глаза шляпой, и какими отъявленными головорезами мы все были вокруг, живя лишь на одну сивуху и срываясь в запои вместо того, чтобы делать хороший металл, и как завод был разорен в пух и прах, и как весь Дандербанк был полон женщин, проливающих слезы по своим мужьям, и матерей, стыдившихся своих сыновей, — парни, когда я думаю о том, как обстояли дела тогда, и вижу, как они обстоят теперь, и смотрю на мистера Уэйда, стоящего здесь словно...

Билл запнулся в поисках сравнения.

— Словно свая из тыщи кирпичей, — подсказал Перри Пертетт полушепотом.

Председатель воспринял это как подсказку для себя.

— Словно свая из тыщи кирпичей, — произнес он голосом Стора.

Тут толпа взревела и зааплодировала, а оратор обрел второе дыхание.

— Когда вы пришли, мистер Уэйд, — возобновил он, — мы уже до смерти устали от тупиц и трусов, у которых не хватало ума или смелости заставить нас ходить по струнке и браться за дело. Вы вошли, кипя решимостью. Вы взялись за дело так, будто вы здесь свой. Вы заставили всё закрутиться, как двухголовый терьер. Всё, что нам было нужно, — это живой человек, который бы сказал: «А ну-ка, парни, все вместе! У вас своя норма, у меня своя. Я здесь начальник, но я не смогу сделать ни единой вещи, если каждый не приложит свою унцию усилия. А ну-ка, моя рука на дросселе, смазывайте колеса, мажьте клапаны, шуруйте топки, цепляйте прицеп — и давайте вытянем эту колымагу с душой!»

При этом образе собрание выказало склонность устроить овацию. «Тишина!» — строго подсказал Перри. «Тишина!» — повторил Председатель.

— К тому же, — продолжал оратор, — вы не были из тех беспокойных людей, которые вечно суетятся и сквернословят вокруг. Вы вечно не шпионили за нами, не вынесли ли мы домой крестовину или центнер чугуна в карманах брюк, и не увязались ли хлестать жидкий металл из ковшей исподтишка.

Тут грандиозный смех вознаградил шутку Билла. По подсказке Перри председатель стукнул болтом и закричал: «Порядок!»

— Ну так вот, парни, — продолжал Тарбокс, — к чему привело появление правильного начальника? А вот к чему. Завод идет вперед, ровно, как Гудзон. Мы работаем полный рабочий день и полным составом. Мы выпускаем продукцию, за которую ни одному цеху не нужно стыдиться. Зарплата выплачивается день в день. Мы в целом отлично проводим время. Как вам это, парни — мистер Председатель и джентльмены?

— Это точно! — донеслось со всех сторон.

— И есть кое-что получше, — возобновил Билл. — Раньше Дандербанк был полон плачущих женщин. Теперь они перестали плакать.

Тут все собранье, включая Председателя, разразилось неудержимым ликованием.

— Но я затягиваю речь длиннее громоотвода, — сказал оратор. — Нажму-ка я поскорее на тормоза. Полагаю, мистер Уэйд теперь вполне понимает, что мы чувствуем; а если нет, то вот оно всё сформулировано в этом документе, с «Принимая во внимание» наверху и «Постановляем», расписанным ниже в пяти пунктах. Мистер Пертетт, не передадите ли вы Резолюции управляющему?

Перри выступил вперед и исполнил свою обязанность с напускной важностью, к великому забавлению Уэйда и рабочих.

— А теперь, — продолжил Билл, — мы хотели, кроме того, сделать вам небольшой подарок, мистер Уэйд, на память об этом дне. Так что мы организовали сбор, и каждый рабочий внес свою десятину. Вот и подарок — выкатывай их, Перри!

— Вот вам, сэр, ЛУЧШАЯ ПАРА КОНЬКОВ, какую только можно достать в городе Нью-Йорке, сделанных для дела, и никаких глупостей. Мы, дандербанкские парни, дарим их вам все вместе и надеемся, что они вам понравятся и вы превзойдете весь мир в катании на коньках, как превосходите во всем, за что бы, как мы заметили, вы ни брались.

— А теперь, парни, — завершил свою речь Билл, — прежде чем удалиться в тени частной жизни, я предлагаю прокричать трижды ура — самое громогласное — Ричарду Уэйду!

— Ура! Уэйд и доброе правление! — Ура! Уэйд и процветание! — Ура! Уэйд и женские слезы высыхают!

Овация подобна кличу Ахилла! Похоже, махание кувалдами благотворно сказывается на легких. Самое громогласное! Да закопченным черным стропилам наверху пришлось изрядно поднатужиться, чтобы удержать крышу. Ура! Из каждого угла огромного здания доносились раскатистые эхо. Завод, механизмы, печи, сырье — все обрели свой голос, чтобы добавить его к общему вердикту.

Великолепная музыка! И наша англосаксонская раса — единственная в мире нация, достаточно цивилизованная, чтобы петь ее хором. Мы единственный народ, умеющий кричать «ура», — единственный выводок, вылупившийся в «вороньем гнезде».

Когда тишина восстановилась, председатель с подсказки Перри произнес: «Джентльмены, слово для краткой речи предоставляется мистеру Уэйду».

Конечно, Уэйду пришлось говорить, и он сказал. Иначе он не был бы американцем в Америке. Но его сердце было переполнено, и он произнес лишь несколько искренних и сердечных слов благодарности.

— Ну а теперь, мужики, — закончил он, — мне хочется выбраться на реку и посмотреть, побегут ли мои коньки так же хорошо, как выглядят; поэтому я закончу тем, что предложу троекратное «ура» Смиту Уилврайту, нашему Председателю, трижды «ура» нашему оратору Тарбоксу, трижды «ура» Старому Дандербанку — заводу, рабочим, женщинам и детям; и одно мощное «ура» Старому Отцу Железу, такое звучное «ура», какого еще никогда не ревело.

И они прокричали тройное «ура» с колоссальным энтузиазмом. Крыша задрожала, печи загремели, Перри Пертетт застучал председательским молотком, великое эхо прогрохотало по всему литейному цеху.

И когда они завершили одним гигантским «ура» ЖЕЛЕЗУ — прочному и надежному, оружию, инструменту и двигателю всей цивилизации, — казалось, этот шум не утихнет до тех пор, пока сам Отец Железо не услышит зов в своей кузне где-то далеко под магнитным полюсом и не явится с лязгом, чтобы лично выразить свою благодарность.

ГЛАВА V.

КАТАНИЕ НА КОНЬКАХ КАК ИЗЯЩНОЕ ИСКУССТВО.
Из всех забав, которыми тешится этот игривый мир в свои праздничные дни, нет забавы равной катанию на коньках.

Чтобы подготовить полотно для ходов этой игры игр, панель для творений этого Изящного искусства, сцену для антраша и пируэтов его изящных адептов, Зеро, волшебный мастер, последние две ночи напролет мчался на полной скорости вверх и вниз по Гудзону.

Мы слыхали о Мидасе, чье прикосновение обращалось в золото, и о деве, под чьими ногами распускались розы; но пятки и носки Зеро были наделены куда более драгоценным воздействием. Там, где они скользили, оставалась бриллиантовая дорога — сто пятьдесят миль бриллиантов, шириной в полмили и толщиной в шесть дюймов.

Алмаз способен лишь отражать солнечный свет; лед может вмещать его. Творение Зеро, прекраснейшее даже алмаза, было заполнено — из расчета миллион на квадратный фут — неизмеримо крошечными пузырьками, и тем не менее каждый из них был достаточно велик, чтобы вместить все солнце целиком, в миниатюре, но без каких-либо искажений и сокращений. Когда солнце вставало, каждая из этих удивительных ячеек была готова поймать кончик солнечного луча и приютить его в сияющей обители.

Помимо этого, Зеро инкрустировал свое творение вдоль всех берегов изысканной мозаикой из листьев, бурых и вечнозеленых, ветвей и прутиков, тростника и трав. Ни один паркет ни в одном из дворцов от Фонтенбло до Санкт-Петербурга не мог похвастаться столь утонченными узорами и не мог сиять столь ярко, хотя бы его натерли всем воском христианского мира.

По этой прекрасной мостовой, на всем протяжении от Кохоса до Спайтен-Дуйвила, Юбилей скользил без трения в рождественское утро этих приключений.

Навигация закрылась. У судоводителей выдался досуг. Шлюпы и шхуны вмерзли в лед у берегов, буксиры и баржи встали на отстой в бассейнах, плавучие дворцы ушли в Нью-Йорк, где проветривали свои бары, заново золотили свадебные покои и расширяли плевательницы внизу и наверху в преддверии будущего лета. Все население высыпало на лед — кататься на коньках, скользить, ездить на санях, подскальзываться, падать вволю.

Один человек из каждой дандербанкской семьи, разумеется, оставался дома запекать рождественскую индейку. Остальные уже предавались веселью на рождественском подарке Зеро, когда Уэйд с рабочими спустились после собрания.

Уэйд затянул ремни новых коньков в мгновение ока. Он топнул, чтобы получше устроиться, а затем вычертил с ходу дюжину кругов на правой ноге, дюжину на левой и столько же назад на каждой из ног.

Лед, исчерченный этими белыми окружностями, выглядел словно классная доска, на которой школа чертила эвклидовы диаграммы, чтобы указывать на них «медлительным, непреклонным перстом» доказательства.

— Ура! — кричит Уэйд, останавливаясь перед рабочими, которые — кто на причале литейного завода, а кто на палубе нашего старого знакомого по Дандербанку, буксира «Л'Амбастер» — завязывали коньки или наблюдали за ним. — Ура! Коньки — просто совершенство! Ты готов, Билл?

— Да, — отвечает Тарбокс, выписывая кольца, точные, как автограф Джотто.

— Ну тогда, — сказал Уэйд, — посмешим Дандербанк, как мы и репетировали вчера вечером.

Они набрали полный ход: Уэйд спиной вперед, Билл лицом, держась за руки. Когда они оказались достаточно близко к веселящейся толпе на середине реки, оба опустились в сидячее положение, согнув левое колено и вытянув правые ноги параллельно льду вплотную к ноге товарища. В этой забавной позе они пронеслись сквозь хохочущую толпу.

Затем весь Дандербанк образовал круг, в нетерпеливом предвкушении грандиозного представления:

КАТАНИЕ НА КОНЬКАХ КАК ИЗЯЩНОЕ ИСКУССТВО.

Мир любит смотреть на Великих Артистов и ожидает от них исполнения долга.

Трудно рассуждать об этом Изящном искусстве средствами изящной словесности. Его выразительные движения нужно видеть.

Чтобы кататься в стиле изящного искусства, вы должны обладать Телом и Душой Первого порядка; иначе вы никогда не выйдете за рамки грубого ремесла и катания в один слог. Стольких усилий требует ваша движущая сила — вы сами. И ваша машинерия — ваши закругленные внизу полозья, одинаковой формы с носа и кормы — должна быть столь же совершенна, как и человек, который приводит их в движение и которого они движут.

Теперь представьте, что вы хотите кататься так, чтобы критики говорили: «Смотрите! Этот атлет делает свою работу так, как Чёрч пишет картины, Дарли рисует, Палмер ваяет, Уиттьер бьет по лире, а Лонгфелло — по цимбалам; он столь же чеканen, сколь Эмерсон, столь же умен, сколь Холмс, столь же изящен, сколь Кёртис; он столь же невозмутим, сколь Сьюард, столь же проницателен, сколь Филлипс, столь же могуч, сколь Бичер; он — Гарибальди, он — Кит Карсон, он — Блонден; он столь же совершенен, как пароход „Метрополис“, как яхта Стерза, как швейная машина Зингера, как револьвер Кольта, как паровой плуг, как сама Цивилизация». Вы хотите занять столь высокое место среди людей и вещей, определяющих дух эпохи; подумайте о тех качествах, которыми должны обладать, и пока думаете, не сводите глаз с Ричарда Уэйда, ибо он обладает ими всеми в совершенстве.

Во-первых — о ваших физических качествах. У вас должны быть легкие, а не мехи; и активное сердце, а не набор вялых предсердий и желудочков. У вас должны быть ноги, а не ходули. Их форма не имеет значения, за исключением того, что они не должны задевать друг друга в коленях. У вас должны быть мышцы, а не дряблость; жилы вроде проволоки; нервы наподобие солнечных лучей; и тонкий слой плоти для амортизации задней части, куда вы приземлитесь, если упадете, — чего, раз и навсегда запомните, делать не следует никогда. Вы должны быть сплошным импульсом и никакой инерции. Вы должны состоять на одну часть из грации, на одну из силы, на одну из ловкости, а остальное — каучук, манильская пенька и часовая пружина. Ваша машина, ваше тело, должна беспрекословно подчиняться. Она должна двигаться ровно на столько и ни шагу дальше. Вы должны быть безупречны, как планета, которая удерживает себя, подчеркнуто между силами центростремительной и центробежной. Ваше самообладание должно быть столь же абсолютным, как бросок сокола.

Таковы лишь немногие из физических качеств, необходимых для того, чтобы стать Великим Артистом в катании на коньках. Посмотрите на Уэйда, как ярко он их демонстрирует!

А теперь о моральных и интеллектуальных. Решимость — первое; она всегда идет на первом месте. Затем энтузиазм. Затем терпение. Затем упорство. Затем тонкое эстетическое чутье — короче говоря, хороший вкус. Затем дисциплинированный и покорный разум, способный согласиться действовать в соответствии с законами Искусства. Обстоятельства также должны сложиться относительно благоприятно. Тот известный скептик, король тропического Бантами, не мог кататься на коньках, потому что никогда не видел льда и сомневался даже в самом существовании твердой воды. Виддрингтон после битвы при Чеви-Чейз не смог бы кататься, потому что у него не было ног, бедняга!

Но если даны лед и ноги, если вы начинаете в пору упругой юности, когда холод не обжигает, падения не оставляют синяков, а купания в проруби не мочат; если у вас достаточно мужества и пыла, чтобы пробовать все; если вы медленно продвигаетесь вперед и не сдаетесь; если у вас отменный вкус и живая изобретательность; если вы мужчина, а не увалень — тогда, в конце концов, вы можете стать Великим Конькобежцем, точно так же, как с равными способностями и равными усилиями вы можете овладеть любым видом Величия.

Терминология катания на коньках несовершенна. Лишь немногие из великих трюков, из грандиозных Вещей, удостоились собственных названий. Если бы я попытался составить каталог достижений Уэйда, эта глава могла бы превратиться в неудобоваримую рапсодию. Лист бумаги и кончик пера не могут заменить ледяное поле и лезвие конька. Геометрия должна иметь свои чертежи, Анатомия — расчленяемый корпус. Катание на коньках также отказывается превращаться в чистую науку; оно остается искусством и не может быть выражено в формуле.

В катании на коньках есть свой Малый экзамен, Большой экзамен, степень бакалавра, степень магистра, степень доктора неистовых прыжков (Д. Н. П.), степень доктора воздушного скольжения (Д. В. С.), степень доктора без падений (Д. Б. П.) и, наконец, высшая степень — Н. П. (Непревзойденный Подограф).

Уэйд имел степень Н. П.

Насчитывалась сотня дандербанкцев, которые сдали свой Малый экзамен и могли легко кататься вперед и назад. Полсотни, пожалуй, прошли Большой экзамен; эти свободно владели ездой на внешнем ребре. Дюжина получила степень бакалавра и гордо повторяла пируэты и кренделя этой степени. Несколько человек умели скрещивать ноги на ребре вперед и назад, менять ребро на одной и той же ноге и потому являлись Magistri Artis.

Уэйд, обладатель степени Н. П., прибавил к этому бесконечный список комбинаций и свежих ухищрений. Он крутил медленные спирали и спирали «пан или пропал». Он вращался на одном носке, в то время как другая нога вычерчивала кольца на внутреннем и внешнем ребре, вперед и назад. Он катался на одной ноге лучше, чем магистры искусств на обеих. Он бегал на носках; он скользил на пятках; он выписывал коленца, словно солнечный луч в разгаре гулянки; он порхал так легко, будто мог взлететь, если пожелает, подобно крылатому Меркурию; он скользил так, будто им двигала воля, а не мускулы; он носился в исступлении; его опорная нога стояла твердо, балансирующая нога хлопала, как изящное крыло; он делал сальто; он перепрыгивал, вращаясь назад во время полета, через целый взвод мальчишек, лежавших плашмя на льду — последний мальчик вздрагивал и думал, что ему ампутировало ноги, но Уэйд перелетал через него, и мальчишка до сих пор держится вместе не хуже большинства других мальчишек. Помимо этого, он умел выписывать свое имя с росчерком на конце, похожим на rubrica испанского идальго. Он мог выподографировать любую букву и множество затейливых завитушек, которые вполне могли бы сойти за алфавиты неведомых языков. Он не умел падать.

Это было Изящное искусство.

Билл Тарбокс порой наступал чемпиону на пятки. Но Билл останавливался в шаге от Изящного искусства, пребывая в сфере Высокого ремесленничества.

Как Дандербанк приветствовал это дивное зрелище! Как радовалось все население мысли о том, что у них лучший конькобежец на Гудзоне! Как они старались подражать! Как они падали — кто на спину, кто лицом вниз, кто с достоинством умирающего Цезаря, кто с бунтарским видом кошки, выброшенной с чердака, кто размягченно, как древний акробат! Как они смеялись над собой и друг над другом!

— Всё дело в новых коньках, — извиняется Уэйд за свое недосягаемое мастерство и лоск.

— Кое-что и в самом человеке, — возражает Смит Уилврайт.

— А ну-ка, гонитесь за мной все! — сказал Уэйд.

И с четверть часа он уворачивался от веселой толпы, пока наконец, запыхавшись, не позволил дотронуться до себя хорошенькой Белл Пертетт, самой розовощекой из всего дандербанкского девичьего цветника на льду.

— Он пожалуй что и Бостон заткнет за пояс, — говорит капитан Айзек Амбастер Смиту Уилврайту. — Там так холодно, что они могут кататься круглый год, но он все равно их уделывает.

Капитан сидел в забавной лодчонке-миске на палубе своего буксира и раскачивал ее, как колыбель, пока разговаривал.

— Бостон всегда трудно переплюнуть в чем бы то ни было, — ответил бывший председатель. — Но если Бостона и суждено кому переплюнуть, так вот же этот человек.

И теперь, быть может, любезный читатель, вы полагаете, что я сказал достаточно в пользу ограниченного братства конькобежцев.

Тогда следующая глава поднимет тему Влюбленных, куда более многочисленного сословия, и мы увидим, сможет ли Истинная Любовь, чья дорога никогда не бывает гладкой, облегчить свой путь с помощью лезвия конька.

ГЛАВА VI.

«НЕ УХОДИ, СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ, ПОКА ДЕВА НЕ СДАЛАСЬ».
Рождественский полдень в Дандербанке. Каждый конькобежец был охвачен ликующим весельем — как и следовало ожидать от них при таком электрическом воздухе, искрящемся солнце и сверкающем льде.

Белл Пертетт, катавшаяся просто и прекрасно, никогда еще не выглядела столь прелестной и грациозной. Так думал Билл Тарбокс.

Он не разговаривал с ней, и она с ним тоже, уже больше полугода. Бедняга стыдился самого себя и раскаивался в своих прошлых кутежах. И потому, хотя он страстно желал, чтобы его прежняя возлюбленная снова признала его, и хотя он был охвачен жгучей ревностью и смертельно боялся потерять ее, он держался в стороне и сжигал свое сердце, как подобает истинному отчаявшемуся любовнику.

Но сегодня Билл был героем, уступая лишь Уэйду — недосягаемому главному герою. Билл был восстановлен в общественном мнении и вернул себе положение на литейном заводе. Сегодня он произнес речь, о которой Перри Пертетт давал всем понять, что «ни одна речь сенатора Билла Сьюарда ей и в подметки не годится». Организация собрания и преподнесение Уэйду коньков были личной идеей Билла, и она увенчалась грандиозным успехом. Все вокруг начало казаться ему в светлом свете. Его прошлое уплыло из памяти, как те хулиганские рассказы, что он читал в воскресных газетках.

Он наблюдал за Белл Пертетт все утро и видел, что она никого не удостаивала своими улыбками — даже этого деревенского петушка Риндава. Он также заметил, что она украдкой следит за ним.

Вскоре она выскользнула из толпы и отъехала в сторону немного потренироваться.

«Ну, — сказал он себе, — вступай в бой, Билл Тарбокс!»

Белл услышала резкие удары мощного конькобежца, приближающегося сзади. Ее сердце угадало, кто бы это мог быть. Она помчалась прочь, словно быстрая Камилла, а ее скромный наряд демонстрировал ровно столько ее лодыжек, сколько нужно, и «ne quid nimis».

Билл был безмерно восхищен изяществом и лодыжками. Но его надежды слегка увяли при виде этого бегства — ведь он подумал, что она заметила его погоню и намерена отделаться от него. Билл не получил классического образования и ничего не знал о Галатее из эклоги — о том, как она пряталась лишь до тех пор, пока не замечала, что возлюбленный с нежностью смотрит ей вслед.

«Она хочет удрать, — подумал он. — Но ей не удастся — нет, даже если придется преследовать ее до самого Олбани».

Он мощно оттолкнулся. Вскоре быстрая Камилла позволила себя догнать.

— Доброе утро, мисс Пертетт. (Наигранно-небрежный вид.)

— Доброе утро, мистер Тарбокс. (Вид застигнутой врасплох.)

— Я любовался вашим катанием, — говорит Билл, стараясь держаться невозмутимо.

— Правда? — отвечает Белл очень прохладным и отстраненным тоном.

— Вы давно на льду? — лицемерно осведомился он.

— Я вышла два часа назад с миром Риндавом и девочками, — ответила она с искоркой во взгляде, которая словно говорила: «Получай, сэр, за притворство, будто ты меня не видел».

— Значит, вы видели, как катается мистер Уэйд, — произнес Билл, игнорируя Риндава.

— Да, разве не великолепно? — ответила Белл, загораясь.

— Высший класс!

— Но ведь он делает всё лучше всех.

— Это точно! — сказал Билл, верный своему другу и в то же время начиная ревновать к этому восхищению. Это был не первый раз, когда он ревновал к Уэйду; но он подавил свои страхи, как славный малый.

Белл почувствовала ревность Билла и была готова расплакаться от радости. Она знала о сердце своего бывшего возлюбленного не больше, чем он о ее сердце. Она знала лишь то, что он перестал навещать ее, когда покатился по наклонной, и не возобновил визиты теперь, когда снова поднялся. Не будь ее щеки так очаровательно разрумянены от бодрящего воздуха и движения, она выдала бы свое удовольствие от ревности Билла прекрасным румянцем.

Ощущение возвращенной власти заставило ее захотеть воспользоваться ею вновь. Ей нужно было немного подразнить его. И она продолжила, пока они скользили в ладном ритме:

— Мама и я просто не знали бы, что делать без мистера Уэйда. Мы так его любим, — произнесла она страстно.

Значит, то, чего боялся Билл, было правдой, подумал он. Уэйд, благородный малый, достойный завоевать сердце любой женщины, очаровал дочь его хозяйки.

— Я не удивляюсь, что вы его любите, — сказал он. — Он этого заслуживает.

Белл была тронута унылым тоном ее бывшего возлюбленного.

— И еще как заслуживает, — сказала она. — Он столькому нас научил и во всем помогал. Он так хорошо заботился о Перри. И к тому же... — тут она бросила на спутника быстрый взгляд и легкую улыбку, — он так тепло отзывается о вас, мистер Тарбокс.

Улыбка, взгляд и слова произвели на Билла эффект электрического разряда. Он сделал на коньках такой мощный прыжок, что далеко опередил девушку. Резким поворотом он вернул себя назад.

— Он поступил благороднее, чем может выразить словами, — говорит Билл. — Он снова сделал из меня человека, мисс Белл.

— Я знаю. Мне очень радостно слышать, что вы сами способны говорить так о себе. — Она произнесла это серьезно.

«Очень радостно» — по поводу всего, что касалось его? Биллу пришлось сбросить избыток восторга с помощью бурного пируэнта. Он закружил вокруг Белл на внешнем ребре назад. Она остановилась полюбоваться. В завершение он начертил на девственном льду перед ней буквы «Б. П.» в своем самом аккуратном стиле подографии — к счастью, эти буквы было легко выводить.

— Прекрасно! — воскликнула Белл. — Что это за буквы? Ах, Б. П.! Что они означают?

— Угадайте!

— Я такая бестолковая, — сказала она, сияя, как бриллиант. — Дайте подумать! Б. П.? Британские поэты, пожалуй.

— Попробуйте поискать ближе к дому!

— О чем таком вы можете думать постоянно, что начинается на Б. П.? Ох, я знаю! Котловое железо!

Она посмотрела на него — невинная, как ягненок. Билл посмотрел на нее, восхищенный ее маленьким кокетством. Женщина без кокетства пресна, как роза без аромата, как шампанское без пузырьков или как солонина без горчицы.

— Это то, о чем я думаю почти все время, — говорит он, — но я надеюсь, что это мягче котлового железа. Б. П. означает мисс Изабелла Пертетт.

— Ох! — говорит Белл и молча катится дальше.

— Вы приехали сюда с Алонзо Риндавом? — внезапно спросил Билл, ощутив новый приступ ревнивой боли после минуты покоя.

— Он приехал со мной и своими сестрами, — ответила она.

Да, бедняга Риндав вырядился в свой самый блестящий черный костюм, обулся в сверкающие лакированные ботинки с новенькими коньками «лебединая шея», закрепленными поверх них, и надел новое пальто цвета горлицы с длинными фалдами специально ради того, чтобы предстать неотразимым в глазах Белл в этот день. Увы, все напрасно!

— Мистер Риндав — ваш большой друг, не так ли?

— Если бы вы теперь навещали меня, мистер Тарбокс, вы бы знали, кто мои друзья.

— Стали бы вы снова моим другом, если бы я пришел, мисс Белл?

— Снова? Я всегда им была — всегда, Билл.

— Ну тогда... кем-то большим, чем просто друг, теперь, когда я стараюсь стать достоин большего, Белл?

— Чем же большим я могу стать? — тихо произнесла она.

— Моей женой.

Она круто повернула вправо. Он последовал за ней. Влево. От него было не отделаться.

— Вы пообещаете мне не говорить «валвы» вместо «клапаны», Билл? — произнесла она с максимально милым и дерзким видом. — Я знаю, в железоделательном деле произносить «в» вместо «ф» вошло в моду, но мне это не нравится.

— Ну и мастерица же женщина увиливать! — говорит Билл. — Предположим, я скажу вам, что люди, выросшие внутри котлов и стучащие изнутри против двадцати молотков Вулканов снаружи, оглушаются настолько, что уже не могут разобрать, говорят ли они «валвы» или «клапаны», «вайс» или «добродетель» — предположим, я скажу вам это, что бы вы ответили, Белл?

— Пожалуй, я ответила бы, что вы произносите «добродетель» столь хорошо и поступаете столь искренне, что я не могу предъявить никаких претензий к вашим остальным словам. Если бы вы попросили меня стать вашей «вайф», Билл, я бы могла сказать, что ничего не поняла; но «wife» я понимаю и говорю...

Она кивнула и попыталась отъехать. Билл прижался к ее боку.

— Это правда, Белл? — спросил он почти с сомнением.

— Правда пуще правды!

Она протянула руку. Он взял ее, и они покатили дальше вместе — их сердца бились в такт движениям. Шум и веселье поселка долетали до них лишь едва слышным эхом. Казалось, вся Природа притихла, чтобы услышать их обет верности, их слова любви, возобновленные с новой силой от долгого подавления. Прекрасный лед расстилался перед ними, подобно их будущей жизни — тропа, не тронутая ни единым скорбным или уставшим шагом. Голубое небо было безоблачно. Морозный воздух будоражил пульс, как испарения замороженного вина. Благосклонные горы на западе ласково озирали счастливую пару, а солнце, казалось, было создано для того, чтобы согревать и радовать их.

«И ты прощаешь меня, Белль?» — спросил возлюбленный. — «Мне кажется, будто я оступилась лишь затем, чтобы понять, как во сто крат лучше идти верным путем».

«Я всегда знал, что ты это поймешь. Я не переставал надеяться и молиться об этом».

«Должно быть, именно это и привело сюда мистера Уэйда».

«О, я так ненавидела его, Билл, когда услышала о том, что произошло между тобой и им! Он казался мне грубияном и тираном. Я никак не могла смириться с этим, пока он не сказал матушке, что ты лучший механик из всех, кого он знал, и что со временем ты станешь великим изобретателем».

«Я рад, что ты его ненавидела. Я готов был вытерпеть гремучих змей и прогоревшие дымовые трубы, лишь бы ты не вздумала полюбить его».

«Мое сердце было занято», — с простосердечной серьезностью произнесла она.

«О, если б я только знал это давным-давно! Какая ты прелестная! — в экстазе восклицает Билл. — И какая утонченная! И какая добрая! Храни тебя Бог!»

Он состроил такую умоляющую гримасу — так жаждущую одной из приятнейших обязанностей, возложенных на уста, — что Белль покраснела, рассмеялась и потупилась, а опустив глаза, заметила, что у нее волочится лямка платья.

«Пожалуйста, поправь ее, Билл», — сказала она, останавливаясь и опускаясь на колени.

Билл тоже опустился на колени, и его жаждущие уста немедленно воспользовались случаем.

Мужественный смачный шлепок и милое женское щебетание раздались, когда их губы встретились.

Бац! — звеня так весело, словно первый удар свадебного колокола, громкая трещина на льду музыкально пронеслась на многие мили вверх и вниз по реке. «Браво! — казалось, говорило оно. — Отлично сделано, Билл Тарбокс! Попробуй еще!» Что счастливец и сделал, а счастливая дева позволила.

«Ну а теперь, — сказал Билл, — пойдем и обнимем мистера Уэйда!»

«Что? Обоих сразу? — запротестовала Белль. — Мистер Тарбокс, мне стыдно за вас!»

ЛЕГКАЯ ЛИТЕРАТУРА.

Хотя и самый малый валун тяжел, и даже простейшая галька имеет ощутимый вес, тем не менее вся планета, к которой тяготеют оба, парит легче любого пера. Нечто подобное можно наблюдать и в литературе. Здесь также встречаются ничтожная легкость гальки и мощная легкость планеты; между же ними располагаются весомые массы, превосходящие ничтожную весомость первой и несопоставимые с парящей небесной высотой второй. Соответственно, отправляясь от крайности пылинки-гальки, обнаруживаешь, что до известного предела возрастающие значения мысли обычно обозначаются возрастающей тяжестью, все большим государственно-бумажным весом; но за этим пределом правило обращается вспять, и легкость становится знаком и мерой совершенства. Епископ Батлер и Ричард Хукер — особенно последний, первая книга чьего трактата «О законах церковного устройства» представляет собой поистине благородное произведение, — стоят, пожалуй, во главе тяжеловесного класса писателей в нашем языке; однако, продвигаясь дальше к «Ареопагитике» Мильтона или даже к мощной прозе Рэли, вы переступаете рубеж и оказываетесь затронуты парящими веяниями Музы. Шекспир и Платон легче легкомыслия; они — поднимающие силы, и они весят меньше чем ничего. Повесть сезона или самый изысканный и хрупкий паутинный узор, сотканный на наших литературных станках, соотносится с «Лиром», с «Прикованным Прометеем», с любым высшим творением лишь так, как паутина и чертополоховый пух, легко уносимые ветерком, могут соотноситься с воробьями и дроздами, которые умеют летать и к тому же петь.

Раздаются призывы к «легкому чтиву», и я, со своей стороны, рукоплещу этому спросу. Облагораживающее и окрыляющее влияние — лучшее, что могут даровать нам книги или люди. Информация хороша, но воодушевление в тысячу раз лучше. Бодрости, бодрости и энергии сердцу мира! Именно потому, что надежда человека столь мала, а его воображение столь убого, он приземлен и зол. Крылья — этим оперяющимся сердцам! Превращение — этим личинкам! Дайте нам живости, вдохновения, радости, веры! Дайте нам оживляющие, легкие веяния, под которые наши души внезапно начнут танцевать в ногу с ангелами! Что еще стоит иметь? Разве каждый из этих меркантильных сынов человеческих не есть новорожденный Аполлон, который ждет лишь амброзии с Олимпа, чтобы восстать во всем божественном великолепии красоты и силы?

И тем не менее мне не ведомо чтиво столь безнадежно тяжелое, как большие части того, что претендует на звание легкого. Быть может, это и легкое писание; но, рассматривая его как чтение, было бы несправедливо обвинять его в недостатке веса. Оно подобно пшеничным отрубям, которые, хотя и мало весят в бочке, достаточно тяжелы в желудке, — вопреки мнению доктора Сильвестра Грэма. Рассказывают об одном итальянском преступнике, которому в наказание за престуление предложили на выбор: пролежать в тюрьме несколько лет или читать историю Гвиччардини — и он выбрал последнее, но после краткой попытки запросил позволения изменить свой выбор. Я никогда не пытался читать Гвиччардини; но я действительно однажды попытался прочесть «Дунсиаду» Попа. И неужели это действительно было уделом целого поколения читателей — находить наслаждение в этой книге? Приходится предполагать именно так. Есть среди наших современников такие, чья горькая участь — читать романы Джеймса и Булвера и находить в них удовольствие. Но жестоко ошибается тот ученый, который в поисках отдыха от суровых занятий обращается к пустой или неискренней книге. Это все равно что экономить деньги после крупных и достойных трат, приобретая по дешевке нечто совершенно никчемное, — покупая «золотые» часы на мошенническом аукционе.

В самом деле, никакая книга — сколь бы остроумной, живой, танцующей она ни была — не способна произвести тот парящий эффект, к которому мы стремимся, если в ней нет содержания и серьезности. Содержание, однако, следует строго отличать от весомости. Кислород не столь тяжел, как свинец или гранит, но он гораздо содержательнее любого из них и, как всем известно, бесконечно полезнее для жизни. Это различие в равной степени справедливо и для книг, и для людей. «Воздушные ничто» воображения оказываются самыми долговечными нечто мировой литературы; а последняя легкость сердца может сочетаться с чистейшей правдой души и драгоценнейшими достоинствами ума. Все выражения несут в себе неизгладимый аромат своего происхождения; и подобно тому как ручейки, что резвятся и играют с солнечными лучами и журчат птицам, вечно легкомысленные, все же несут золотой песок, если текут с золотоносных холмов, так и любое рожденное мудрой и богатой душой журчание смеха будет нести в себе благородный смысл. На самом деле, некоторые из самых веселых книг в мире входят в число наиболее богатых содержанием. И как воздушные и радостные книги могут быть содержательными и серьезными, точно такое же воздействие — близкое к благородному и исполненному смысла веселью — производят на нас величайшие образцы серьезной письменности. Так, тот, кто правильно читает «Федон» или «Федр» Платона, улыбается во всех глубинах своего мозга, хотя на лице его не появляется заметной улыбки; а тот, кто правильно читает книгу Сервантеса, хотя смех и бьет у него с губ, так сказать, каскадами, в сердце своем серьезен и преисполнен глубоких и нежных размышлений.

Если теперь, отбросив все книги — притворяются ли они веселыми или серьезными, — которые просто пусты и бесплодны, мы зададимся вопросом о главном различии между книгами легкими в достойном и в недостойном смысле, то оно предстанет как различие между вдохновением и алкоголем — между эффектами божественно реальными и эффектами иллюзорными и сиюминутными. Пьяница мечтает о полете и воображает, будто сами звезды остались под ним, тогда как на самом деле он валяется в канаве. Есть люди — и их немало, — которые в чтении ищут лишь одного: быть обманутым подобным образом. Воистину, если признать неприятный факт, в наши дни существует огромное количество такого чтения, которое служит лишь заменой возлияниям и «разгулу тяжелой руки» наших саксонских предков. В обоих случаях ищется поддельное возвышение чувств; в обоих случаях те, кому на мгновение кажется, будто они — жаворонки, взмывающие навстречу солнцу, на деле суть лишь черви, пожирающие землю.

Эта небесная легкость, которая составляет высшую похвалу и служит чистейшему благу книг, проистекает вовсе не из манеры письма; никакая чистая живость — даже живость французского автора мемуаров, даже самого Арсена Уссэ — не способна ее постичь, никаким искусством или талантом ее не достичь. Безупречный стиль имеет, право же, немало прелести и обладает высочайшей ценой; и тем не менее он — вовсе не колесница Илии. Бывал ли стиль более восхитительным в своем роде, чем стиль Драйдена? Бывал ли стиль более тяжелым и монотонным, чем стиль Сведенборга в его богословских трудах? Но я читал Драйдена — хоть и не без удовольствия от его мастерской, изысканной непринужденности и точности изложения, а также от редких проблесков удивительного здравого смысла, — все же без малейшего освобождения духа, без той или иной степени того магического и чудесного пробуждения внутренних сил, чье благословенное внезапное появление порой дарует нам в жизни ангельские мгновения и живо убеждает нас в том, что наша земля тоже звезда и находится в небесах. С другой стороны, я однажды прочел «Ангельскую мудрость о Божественной любви и Божественной мудрости» Сведенборга с таким увлечением, таким вдохновением, таким оживлением и возвышением души, каковые я не могу описать без риска показаться чрезмерным. Прочитав ровно половину книги, я переворачивал каждую страницу с чувством, что на следующей странице мне откроется подлинный мост, надежно соединивший мир реальный и мир феноменальный. Разумеется, в конце концов книга меня разочаровала; но что с того? Возжечь и на какое-то время поддержать ожидания, способные сделать подобное разочарование возможным, — это благодеяние, которое не смогла бы даровать и целая Бодлианская библиотека. Эти блага приходят к нам не от писателя как такового, но от человека, стоящего за писателем. Тот, кто обитает горé среди бессмертных восточных видений человеческого рода, с легкостью дыша их атмосферой как своей родной стихией, — вокруг него и только вокруг него реют ореолы и зари бессмертной юности; и его речь, хоть и отягощенная множеством младенческих или варварских фантазий, множеством меланхолий и примесей дурной крови, все же несет в себе некий рефрен божественной беззаботности, которая неведомо как и почему отвлекает людей от их корысти, мрачности и мелких забот.

ПАЛОМНИЧЕСТВО В СТАРЫЙ БОСТОН.

Мы тронулись в путь немного позже одиннадцати и преодолели первый этап до Манчестера. К этому времени мы уже в достаточной мере обанглизились, чтобы считать утро светлым и солнечным; хотя майское солнце было как бы смешано с водой и омрачено весьма пронизывающим восточным ветром.

Ланкашир — унылое графство (по крайней мере, вся его территория за исключением холмистых районов), и я никогда не проезжал через него, не желая оказаться где угодно, только не в том конкретном месте, где мне довелось находиться. Несколько мест на нашем пути представляли исторический интерес; так, например, Болтон, бывший ареной многих примечательных событий во время Парламентской войны, на рыночной площади которого был обезглавлен один из графов Дерби. Мы видели вдоль дороги неизменные зеленые поля, живые изгороди и прочие монотонные черты обыкновенного английского пейзажа. Попадались и небольшие фабричные поселки, и крупные города с их высокими трупами и вымпелами черного дыма, с их кирпичным уродством и кучами отходов доменного производства — которые, кажется, являются единственным видом материи, не способным вернуться к природе и распасться на элементы после того, как человек отбросил их за ненадобностью. Эти холмики отбросов и выродившихся минералов неизменно обезображивают окрестности городов, где развита металлургия, и даже по прошествии немалого времени едва ли облагораживаются редкой травкой.

Без четверти два мы выехали из Манчестера по Шеффилдской и Линкольнской железной дороге. Пейзаж стал несколько лучше того, через который мы до сих пор проезжали, хотя все же отнюдь не поразительный; ибо (за исключением показательных районов, таких как Озерный край или Дербишир) английский пейзаж не особенно стоит того, чтобы на него смотреть, если рассматривать его как зрелище или картину. Безусловно, у него есть свое собственное подлинное, домашнее очарование; а буйная зелень и тщательная отделка, добавленная человеческим искусством, пожалуй, столь же привлекательны для американского глаза, как и любая более яркая черта. Однако наше путешествие между Манчестером и Шеффилдом пролегало не через богатый край, а вдоль долины, окруженной суровыми холмами с грядами, которые тянулись прямо, как крепостной вал, и через черные торфяники, где то здесь, то там зеленели посадки деревьев. Кое-где попадались долгие и пологие подъемы — мрачные, ветреные и пустынные, ровно те самые впечатления, которые читатель выносит из многих романов мисс Бронте и еще в большей степени из произведений двух ее сестер. В поле зрения появлялись старые каменные или кирпичные фермерские дома, а временами — старинная церковная башня; однако в английском пейзаже это объекты почти чересчур заурядные, чтобы обращать на них внимание.

Я подозреваю, что в поезде то немногое, что мы видим в стране, видится совершенно не так, как надо, поскольку изнанка никогда не предназначалась для разглядывания с какой-либо точки на этой прямой линии; так что это все равно что разглядывать изнанку гобелена. Старые шоссе и пешеходные дорожки были так же естественны, как ручьи и речушки, и с неизбежным импульсом приспосабливались к чертам лица самой страны; более того, каждый объект в поле зрения этих дорог имел некоторую тонкую связь с их изгибами и волнами: линия же железной дороги совершенно искусственна и приводит все предшествующие вещи в полное расстройство. Во всяком случае, какова бы ни была причина, в поле зрения железнодорожного путешественника редко находится что-либо стоящее; а если таковое и имеется, требуется меткий стрелок, чтобы сделать вылет на лету по живописному месту.

На одной из станций (она находилась возле имевшего древний вид селения, приютившегося вокруг церкви на широком йоркширском торфянике) я увидел высокую пожилую леди в черном, которая, казалось, только что сошла с поезда. Она привлекла мое внимание странным движением головы — не единожды, а постоянно повторявшимся и с регулярными интервалами, словно она заявляла суровый и торжественный протест против какого-то действия, разворачивавшегося на ее глазах, и предрекала ужасное бедствие, если на нем будут настаивать. Разумеется, это было не более чем паралитическим или нервным расстройством; однако можно было вообразить, что оно берет начало в каком-то невыразимом злодеянии, совершенном полжизни назад в присутствии этой старой дворянки — либо против нее самой, либо против того, кого она любила еще сильнее. Черты ее лица отличались поразительной суровостью, которая, полагаю, была вызвана ее привычным усилием сохранять их неподвижность и тем самым противостоять склонности к паралитическому движению. Медленный, размеренный и неумолимый характер этого движения — ее взгляд силы и самообладания, создававший впечатление, будто оно было добровольным, хотя в то же время столь фатальным, — навсегда запечатлели лицо и жесты этой бедной леди в моей памяти; так что я опасаюсь, как бы в какой-нибудь мрачный день она не воспроизвела себя в мрачном романе.

Поезд остановился на минуту-другую для проверки билетов как раз перед въездом на шеффилдскую станцию, и оттуда у меня мелькнул проблеск знаменитого города бритв и перочинных ножей, окутанного в облако его собственного испарения. Мои впечатления о нем крайне смутны и туманны — или, вернее, дымны: ибо Шеффилд кажется мне более дымным, чем Манчестер, Ливерпуль или Бирмингем, более дымным, чем вся остальная Англия, если не считать, пожалуй, Ньюкасла. Это могла бы быть собственная столица Плутона, окутанная серным туманом; и впрямь, наш подъезд к нему пролегал через Долину Смертной Тени по трехмильному туннелю, насквозь пересекающему ширину и глубину горного холма.

После прохождения Шеффилда пейзаж стал мягче, нежнее, но в то же время живописнее. В какой-то точке мы увидели то, что, как я полагаю, является крайним северным пределом Шервудского леса — состоящего, однако, не из тысячелетних дубов со времен Робин Гуда, а из молодых и процветающих посадок, которым потребуется век-другой медленного английского роста, чтобы обрести широкую тень. В этих местах лежат владения графа Фицуильяма, и, вероятно, его замок был скрыт среди какой-нибудь мягкой гущи листвы неподалеку. Дальше местность вокруг нас стала совсем равнинной, из чего я заключил, что мы теперь должны быть в Линкольншире; и вскоре после шести часов мы впервые увидели башни собора, хотя они казались едва ли столь огромными, какими мы их себе заранее представляли. Но по мере нашего приближения великое здание стало заявлять о себе, заставляя нас признать его более грандиозным, чем наша способность восприятия способна вместить.

На железнодорожной станции мы не нашли кэба (ибо это средство передвижения неизвестно в Линкольншире), а лишь омникабус, принадлежавший гостинице «Сарацинская голова», которую возница порекомендовал как лучший отель в городе, и соответственно отвез нас туда. Гостиница приняла нас гостеприимно и выглядела достаточно уютно; хотя, подобно отелям большинства старых английских городов, она обладала затхлым ароматом старины, какой мне доводилось вдыхать в редко открываемой лондонской церкви, где широкий неф вымощен надгробными плитами. Здание было старинной архитектуры, вход во внутренний двор осуществлялся через арку, в стене которой находилась дверь отеля. Там были длинные коридоры, запутанное переплетение проходов и блуждающие вверх-вниз лестницы, среди которых было бы неудивительно встретить какого-нибудь позабытого гостя, заблудившегося сто лет назад и все еще разыскивающего свою спальню, в то время как остальное его поколение уже покоилось в могилах. Невозможно преувеличенно описать смятение ума, охватывающее чужеземца в запутанной географии большого старомодного английского постоялого двора.

Этот отель стоит на главной улице Линкольна и в самом небольшом расстоянии от одних из древних городских ворот, которые перекинуты аркой через общественную дорогу, с меньшей аркой для пешеходов по обеим сторонам; все это сооружение — серое, источенное временем, массивное, тенистое, сквозь темную перспективу которого заглядываешь в Средневековье. Улица узка и сохраняет множество старинных особенностей; хотя, несомненно, английская жилая архитектура утратила свои самые впечатляющие черты за последнее столетие. В этом отношении есть более прекрасные старые города, чем Линкольн: например, Честер и Шрусбери — последний необычайно богат теми причудливыми и величественными зданиями, где дворянство графства имело обыкновение устраивать свои зимние резиденции в провинциальном центре. Почти везде в наши дни царит монотонность современных кирпичных или оштукатуренных фасадов, скрывающих дома, которые древнее прежнего, но стирающих живописную старину улицы.

Между семью и восемью часами (в эти долгие английские дни все еще стоял белом день) мы отправились нанести предварительный визит к экстерьеру собора. Пройдя через Стоун-Боу — так называются близлежащие городские ворота, — мы поднялись по улице, которая становилась все круче и уже по мере нашего продвижения, пока наконец не превратилась в самую крутую улицу из всех, на которые мне доводилось взбираться, — настолько крутую, что любой экипаж, если оставить его без присмотра, покатился бы вниз гораздо быстрее, чем его можно было бы втащить наверх. Будучи почти единственным холмом в Линкольншире, жители, похоже, склонны извлекать из него максимум пользы. Дома по обеим сторонам не имели ничем примечательного вида, за исключением одного — с каменным порталом и резными украшениями, который ныне служит жилищем для нищенствующих людей, но мог быть аристократическим жильем в дни нормандских королей, к коим восходит его архитектурный стиль. Это здание называется «Домом еврейки», поскольку в нем некогда жила женщина этой веры, повешенная шестьсот лет назад.

И улица становилась все круче и круче. Воистину, епископу и духовенству Линкольна не следует быть толстыми людьми, но они должны обладать весьма одухотворенным, святочным, почти ангельским складом, если частой частью их церковной обязанности является восхождение на этот холм; ибо это настоящее покаяние, которое, вероятно, таковым и выполнялось, сопровождаясь стонами, в монашеские времена. Прежде в день своей интронизации епископ поднимался на холм босиком, и его, вне сомнения, воодушевляло и подбадривало зрелище величия, которое должно было утешить его за смирение его приближения. Нас также манили к себе проблески соборных башен, и, наконец, достигнув открытой площади на вершине, мы увидели старые готические ворота слева и другие справа. Последние, по-видимому, были частью внешних укреплений собора в то время, когда здание было укреплено. Западный фасад возвышался позади. Мы прошли через одну из боковых арок готического портала и очутились в Соборном клуатре — широком, ровном пространстве, где великий старый собор имеет достаточно простора, чтобы восседать, глядя сверху на окружающие его древние строения, каждое из которых в прежние дни было обителью его сановников и должностных лиц. Некоторые из них по-прежнему заняты таковыми, хотя другие находятся в слишком запущенном и полуразрушенном состоянии, чтобы казаться достойными столь великолепного заведений. Если не считать Солсбери-Клоз (который несравненно богат старинными резиденциями, принадлежащими ему), я не помню более уютно живописных кварталов вокруг какого-либо другого собора. Но, по правде говоря, почти каждый соборный клуазр неизменно казался мне самым прекрасным, уютным, безопасным, защищенным от ветров, самым благопристойным и приятным убежищем, какое только бережливость и эгоизм смертного человека могли придумать для себя. Как восхитительно совмещать все это со служением храму!

Линкольнский собор построен из желтовато-коричневого камня, который, судя по всему, либо подвергался масштабной реставрации, либо не приобретает седую, крошащуюся поверхность, придающую столь почтенный вид большинству старинных церквей и замков в Англии. Во многих местах недавние реставрации вполне очевидны; однако другие и куда большие части едва ли подвергались изменениям на протяжении веков: ибо там до сих пор стоят водосточные маскароны — целые или с разбитыми носами, в зависимости от обстоятельств, но демонстрирующие то разнообразие и плодородие гротескной экстравагантности, которое не способна воспроизвести ни одна современная имитация. Вдоль всей высоты башен, над входом, вокруг него и по всему периметру стен имеются бесчисленные ниши: большинство из них пусты, но некоторые содержат жалкие остатки безголовых святых и ангелов. Удивительно, какая врожденная враждебность живет в человеческом сердце по отношению к резным изваяниям, так что, представляют ли они христианского святого или языческого божества, все неискушенные люди пользуются первой же безопасной возможностью, чтобы отбить им головы! Вопреки всем разрушениям, тем не менее, эффект западного фасада собора по-прежнему чрезвычайно богат — он покрыт от массивного основания до воздушной вершины мельчайшими деталями скульптуры и резьбы; по крайней мере, так было некогда, и даже теперь духовное впечатление от его красоты остается столь сильным, что приходится приглядываться дважды, чтобы заметить, что многое в нем стерто. Я видел вишневую косточку, сплошь изрезанную монахом столь детально, что это должно было стоить ему полужизни труда; и этот фасад собора, кажется, был тщательно отделан в монашеском духе, подобно той вишневой косточке. И вовсе не в том смысле, что результат кажется мелочным, но чудовищно грандиозным, и тем более — благодаря верной красоте мельчайших деталей.

Пожилой человек, увидев, что мы смотрим на западный фасад, подошел к двери соседнего дома и крикнул, желая узнать, не хотим ли мы зайти внутрь собора; но поскольку под его крышей царил бы сумрачный полумрак, подобный приютившейся внутри древности, мы наотрез отказались на сей раз. Поэтому мы просто обошли собор снаружи и сочли его более прекрасным, чем йоркский; хотя, поразмыслив, я вряд ли считаю его столь же величественным и могучим, как тот. Тщетно пытаться описать или даже запечатлеть то чувство, которое внушает это здание. Оно производит впечатление не неодушевленного предмета, а чего-то обладающего собственной огромной, тихой, долговечной жизнью — творения, которое человек не строил, хотя оно тем или иным образом связано с ним и сродни человеческой природе. Короче говоря, я тут же скатываюсь к бессмыслице, когда пытаюсь выразить свое внутреннее ощущение от этого и других соборов.

Пока мы стояли в клуатре у восточного торца собора, часы пробили четверти часа; и тогда Большой Том, висящий в Крестовой башне, возвестил нам, что настало восемь часов, самыми сладкими и мощными аккордами, доводилось ли мне когда-либо слышать от какого-либо колокола, — медленными, торжественными и позволяющими глубоким отзвукам каждого удара замереть, прежде чем упадет следующий. В той верхней части города еще стоял самый белом день, и так будет продолжаться еще некоторое время; но вечерняя атмосфера становилась резкой и прохладной. Поэтому мы спустились по крутой улице — наш младший спутник бежал впереди, набрав такую скорость, что я в полной мере ожидал, как он разобьет себе голову о какую-нибудь выступающую стену.

Утром мы взяли напрокат фаэтон (английский термин для чрезвычайно медлительного экипажа) и подкатили к собору по дороге, несколько менее крутой и обрывистой, чем та, по которой мы поднимались ранее. Мы сошли перед западным фасадом и послали нашего кучера на поиски церковного служки; но поскольку тот обнаружился не сразу, нас впустила в неф молодая девушка. Мы нашли его весьма грандиозным, излишне и говорить, но не столь грандиозным, как мне показалось, как огромный неф Йоркского собора, особенно под его великой центральной башней. Если писатель не ставит целью создание сугубо архитектурного описания, существует лишь один набор фраз для разговора обо всех соборах Англии и прочих мест. Они схожи в своих главных чертах: акр или два каменных плит в качестве мощения; ряды огромных колонн, поддерживающих сводчатый потолок на сумрачной высоте; большие окна, порой богато затуманенные старинным или современным цветным стеклом; искусно резной алтарный преграда между нефом и хором, прерывающая перспективу, которая в противном случае могла бы быть столь славной длины, и которая к тому же загромождена массивным органом, — несмотря на эти преграды, вы ловите широкий, пестрый отблеск расписного восточного окна, где сотня святых облачена в свои одежды преображения. Внутри преграды находятся резные дубовые сиденья капитула и пребендариев, епископский трон, кафедра, алтарь и все прочее, что может украсить Святая Святых. Нельзя также забывать и ряд часовен (некогда посвященных католическим святым, но ныне утративших свое индивидуальное освящение), равно как и старинные памятники королей, воинов и прелатов в боковых неффах хора. В непосредственной близости к основному телу собора находится капитулярная палата, которая здесь, в Линкольне, как и в Солсбери, поддерживается одной центральной колонной, поднимающейся с пола и пускающей ветви наподобие дерева, чтобы удерживать крышу. Рядом с капитулярной палатой находятся клуатры, простирающиеся вокруг четырехугольного двора и вымощенные надгробными плитами с надписями, наиболее древние из которых наполовину стерты стопами монахов, совершавших свои полуденные прогулки в этих защищенных галереях пятьсот лет назад. Некоторые из этих старых погребальных камней, хотя на них высечены древние кресты, были приспособлены служить мемориалами для умерших совсем недавно людей.

В хоре, среди гробниц забытых епископов и рыцарей, мы увидели огромную каменную плиту, претендующую на звание памятника Екатерине Суинфорд, жене Джона Гонта; также здесь находилась рака маленького святого Хью, того христианского ребенка, которого, по преданию, распяли линкольнские евреи. Собор не особенно богат памятниками; ибо он претерпел тяжелые надругательства и разрушения как во времена Реформации, так и в эпоху Кромвеля. Этот последний иконоборец пользуется особенно дурной славой у могильщиков и служк большинства старых церквей, которые я посещал. Его солдаты устраивали конюшни для своих коней в нефе Линкольнского собора, рубили и кромсали монашеские скульптуры и фамильные мемориалы великих семейств совершенно по своему злому и плебейскому усмотрению. Тем не менее там имеются поистине изысканные и удивительные образцы цветов, листвы и виноградных лоз, а также чудеса каменной кладки, обвивающие арки так, будто материал был мягок, как воск, в искусных руках скульптора, — причем листья воспроизведены со всеми прожилками, так что вам почти покажется, будто перед вами окаменевшая природа, похитить чью славу стремилось искусство. Здесь же находились те гротескные лица, которые неизменно усмехаются на вас с выступов монашеской архитектуры, словно строители сошли с ума от собственного глубокого благочестия или страшились подобной катастрофы, если им не позволят добавить нечто невыразимо абсурдное.

Предполагается, что изначально все колонны этого великого здания и все эти волшебные скульптуры были отполированы до высшей степени блеска; и нет ничего неразумного в мысли, что художники приложили бы эти дополнительные усилия, раз уж они уже вложили столько труда в воплощение своих замыслов до предельной точки. Но в настоящее время весь интерьер собора замазан желтоватой побелкой — самым убогим оттенком, какой только можно вообразить, и за который чья-то душа понесет суровую расплату.

В центре травянистого четырехугольника, вокруг которого пролегают клуатры, находится небольшое убогое кирпичное здание с запертой дверью. Наш гид — я забыл упомянуть, что мы были захвачены в плен церковным служкой в черном одеянии и с белым галстуком, но цветущего и веселого вида, — наш гид отпер эту дверь и открыл взору лестницу. Внизу показалось то, что я принял бы за большой квадрат тусклого, потрепанного и выцветшего клеенчатого ковра, который изначально мог быть раскрашен в довольно кричащий узор. Это был римский мозаичный пол, сложенный из мелких цветных кирпичиков или кусочков обожженной глины. Он был обнаружен здесь случайно и не подвергался никаким изменениям, кроме удаления наносной земли и мусора.

Ничего более не приходит мне на ум в данный момент для записи об интерьере собора, за исключением того, что мы видели место, где каменный пол был стерт стопами древних паломников, шаркавших по нему при преклонении колен перед святыней Девы Марии.

Покинув собор, мы теперь направились по улице более почтенного вида, чем те, что мы видели прежде, обсаженной домами, высокие островерхие крыши которых были покрыты красной глиняной черепицей. Она привела нас к римской арке, которая некогда была воротами укрепления и шагает поперек английской улицы с тех пор, как та была тусклой деревенской тропой, и в течение веков до того. Арка находится примерно в четырехстах ярдах от собора; и следует заметить, что во всей этой округе имеются римские остатки — кое-что на поверхности земли и, несомненно, бесчисленное множество под ней; ибо, как и в самом Древнем Риме, наслоение накопившейся почвы, судя по всему, прокатилось поверх того, что было поверхностью в ту более раннюю пору. Ворота, о которых я веду речь, вероятно, засыпаны на треть своей высоты и, возможно, обладают столь же безупречным римским мощением (если искать его на первоначальной глубине), какое пролегает под аркой Тита. Это грубое и массивное сооружение, которое выглядит столь же стойким ныне, каким оно могло быть две тысячи лет назад; и хотя Время источило его снаружи, оно возместило ущерб, насколько могло, увенчав его грубую и потрескавшуюся вершину травой и сорняками и посадив пучки желтых цветов на выступах по сторонам.

В непосредственной близости от собора находятся руины норманнского замка, построенного Завоевателем; однако старые ворота загромождены современной деревянной дверью, и нам было отказано во входе, поскольку часть территории используется как тюрьма. Теперь мы побродили по широкой спине холма, который помимо собора и разрушенного замка служит местом расположения нескольких величественных и причудливых старых домов, а также множества убогих лачуг. Я подозреваю, что вся современная жизнь или большая ее часть переместилась в нижний город, и в этих верхних районах обитают лишь священники, бедняки да заключенные. В широком сухом рву у основания крепостной стены сплошными колониями лепятся маленькие домики — некоторые из кирпича, но большая часть построена из старых камней, которые когда-то составляли часть норманнского донжона или римских строений, существовавших задолго до того, как был задуман замок Завоевателя. Они похожи на поганки, вырастающие из гниющего древесного гриба. Сколь бы уродливыми они ни были, они удивительным образом добавляют живописности пейзажу, будучи в этом отношении столь же ценными, сколь и огромные, широкие, массивные руины замкового донжона, возвышавшегося высоко над нашими головами, высимая свою громадную серую массу из вала зеленой листвы и декоративных кустарников вроде сирени и прочих цветущих растений, в которых его основания были полностью скрыты.

Обойдя замок кругом, я совершил вылазку через римские ворота по приятной и ровной дороге, окаймленной жилищами самого разного толка. Одно или два из них были барскими домами с восхитительными и тенистыми лужайками перед ними; многие имели высокие черепичные крыши, переходящие в круто заостренные щипцы, которые, кажется, принадлежат к той же эпохе, что и некоторые здания в наших собственных старых городах; и там же попадались приятные на вид коттеджи, весьма лесистые и сельские, с изгородями столь густыми и высокими, ограждавшими их, что они почти скрывались до самой крыши из соломы. Перед одним из таких домов я увидел различные изваяния, кресты и древние реликвии, среди которых в качестве украшений были расставлены обломки старых католических надгробий.

Теперь мы отправились домой в «Сарацинскую голову»; и поскольку погода была весьма неблагоприятной и время от времени моросило, я бы с радостью почувствовал себя свободным от дальнейшего пленения собором. Но он завладел мной и не желал давать мне покоя; так что в конце концов я обнаружил, что вынужден снова карабкаться на холм между днем и сумерками. Над верхней высью главной центральной башни теперь висел туман, затуманивая и наполовину стирая ее зубцы и пинакли, даже пока я стоял в клуатре прямо под ней. Это был самый впечатляющий вид из всех, что мне довелось наблюдать. Вся нижняя часть строения просматривалась с абсолютной отчетливостью; однако на самой вершине туман был столь плотным, что образовал настоящее облако, столь же отчетливое, какое мне когда-либо доводилось видеть покоящимся на горной вершине. Поистине и буквально перед нами предстала «башня, увенчанная облаком».

Весь собор также преобразился в еще более богатую красоту и внушительное величие, чем прежде. Чем дольше я всматривался, тем сильнее влюблялся в него. Его экстерьер определенно куда прекраснее, чем экстерьер Йоркского собора; и столь впечатляющий эффект объясняется, как мне кажется, обилием пиков, в которые устремляется здание, и пинаклей, которые словно повторяют и отражают их эхом в небесах. Йоркский собор в своем общем облике сравнительно квадрат и угловат; здесь же царит непрекращающаяся тайна разнообразия, так что при каждом взгляде вы замечаете перемену и раскрытие чего-то нового, развивающегося при этом в гармонии с тем, что вы видели прежде. Западный фасад неизъяснимо грандиозен, и его можно перечитывать вновь и вновь до бесконечности, и он все равно будет открывать незамеченные смыслы, подобно огромной широкой странице удивительной рукописи, написанной готическим шрифтом, — столь много там скульптурных украшений, распускающихся прямо на ваших глазах, и серых статуй, выросших там с тех пор, как вы смотрели в последний раз, и пустых ниш, и сотен воздушных балдахинов, под которыми некогда находились резные изваяния и где они вновь появятся, если вглядываться достаточно долго. — Но я не скажу о соборе больше ни слова.

Остаток дня мы провели в мрачных пределах «Сарацинской головы», читая вчерашний «Таймс», «Путеводитель по Линкольну» и «Справочник по восточным графствам». Каким бы мрачным ни было ненастье, улица под нашим окном весь вечер оживлялась суетой и шумом множества людей, поскольку была субботняя ночь, и они завершили свой недельный труд, получили заработную плату и совершали мелкие покупки к воскресенью, наслаждаясь жизнью так, как умели. Мимо то туда, то сюда несколько раз проходила музыкальная капелла, причем капли дождя падали прямо в раструб медной трубы и барабанили по бас-бочке; магазин спиртных напитков напротив отеля пользовался огромным спросом у клиентов; а уличный торговц кофе находил случайный сбыт своему товару, несмотря на холодную воду, капавшую прямо в чашки. Вся ширина улицы от Стоун-Боу до моста через Уитем была заполнена до отказа и гудела человеческой жизнью.

Заметив в путеводителе, что по реке Уитем между Линкольном и Бостоном ходит пароход, я справился у официанта и узнал, что он отходит в понедельник в десять часов. Полагая, что это может оказаться интересным путешествием и приятным разнообразием нашего привычного способа передвижения, мы решили совершить этот рейс. Уитем протекает через Линкольн, пересекая главную улицу под арочным мостом готической архитектуры немного ниже «Сарацинской головы». В своем течении через город он больше напоминает канал, чем реку, — с обеих сторон его берега укреплены тесаным камнем, и на нем имеется один или два шлюза. Пароход оказался маленьким, грязным и совершенно неудобным. Раннее утро было светлым; но теперь небо хмурилось с угрюмым английским нравом, и не успели мы отчалить, как почувствовали, дующий прямо нам в лицо скверный ветер со стороны Северного моря. На борту находилось множество пассажиров — простой люд, такой, что ездит в третьем классе на железной дороге; ибо, полагаю, никому, кроме нас, никогда и в голову не приходило путешествовать на пароходе ради речных пейзажей, которые могут случайно встретиться на пути.

Мы изрядно повозились, проходя предварительный шлюз; да и когда мы наконец двинулись в путь, мы, по-моему, никогда не развивали скорость и в шесть миль в час. Кроме того, постоянные задержки возникали из-за остановок для приема пассажиров и груза — не в регулярных местах посадки, а где попало вдоль зеленых берегов. Пейзаж в точности повторял виды железной дороги, поскольку последняя тянется вдоль речного берега на всем протяжении или нигде не отклоняется от него, за исключением кратких срезок через изгибы; так что единственным нашим преимуществом была тягучая, черепашья медлительность нашего хода, оставлявшая нам времени вдоволь, даже с избытком, для созерцания прибрежных объектов. К несчастью, смотреть было совершенно не на что — или почти не на что, ибо местность представляла собой однообразную равнину на протяжении всех тридцати миль нашего плавания; на горизонте не виднелось ни единого холма — ни вблизи, ни вдали, за исключением того одинокого возвышения, на вершине которого мы оставили Линкольнский собор. И этот собор служил нам ориентиром часа четыре или около того, а под конец скорее затерялся в дымке, чем скрылся за каким-либо промежуточным предметом.

Это был бы вполне приятно-праздный день, если бы резкий и пронизывающий ветер не дул прямо нам в лица, пробирая нас до костей вопреки солнцу, которое вскоре сменило пару капель дождя. Эти английские восточные ветры, господствующие с февраля по июнь, представляют собой большую неприятность, чем восточный ветер нашего собственного атлантического побережья, хотя они и не приносят туманов и штормов, как у нас, а напротив — одну из самых солнечных погоД, какие видит Англия. Под их воздействием небо улыбается и при этом коварно.

Пейзаж был до крайности унылым, но обладал английским колоритом, на который определенно стоило посмотреть. Зеленая пышность ранней травы; старые фермерские дома с высокими крышами, окруженные каменными амбарами и скирдами сена и зерна; древние деревеньки с квадратной серой церковной башней, виднеющейся издалека над плоской равниной среди скопления красных крыш; то тут, то там тенистая роща вековых деревьев, окружающая то ли усадьбу елизаветинской эпохи, то ли жилище какого-нибудь богатого йомена. Равно однажды мы увидели башню средневекового замка Таттершолл, построенного кем-то из Кромвелей, хотя я не могу сказать, из семьи ли это Протектора. Однако дворянство, судя по всему, не селилось в этих краях в большом количестве; чему и не стоит удивляться, поскольку любитель живописных мест с тем же успехом мог бы обосноваться в Голландии. Река сохраняет свой каналоподобный вид на всем протяжении; и лишь в самом конце своего пути она становится шире настолько, чтобы маленький пароход мог развернуться, — а в самом широком месте она превосходит эту ширину не более чем вдвое.

Единственное памятное происшествие за все наше плавание случилось тогда, когда утка-мать вела свою маленькую флотилию из пяти утят поперек реки как раз в тот момент, когда наш пароход горделиво проходил мимо, вздымая тихий поток в высокие волны, которые бились о берега по обе стороны. Я видел неизбежность катастрофы и бросился на корму судна, чтобы стать свидетелем, раз уж я никак не мог ее предотвратить. Бедные утята издали свое детское кряканье и изо всех своих крошечных сил старались спастись: четверо из них, полагаю, были смыты волной и отброшены в стороны от носа парохода невредимыми; но пятый, должно быть, прошел под килем на всем его протяжении и никак не мог выплыть живым.

Наконец, в середине дня мы увидели возвышающуюся вдалеке высокую башню церкви святого Ботольфа (высотой в триста футов, что соответствует высоте самой высокой башни Линкольнского собора). Примерно в половине пятого мы прибыли в Бостон (название которого в ходе веков было сокращено быстрым и небрежным английским произношением от «город Ботольфа») и были доставлены на кэбе к «Павлину» на рыночной площади. Это был лучший отель в городе, хоть и довольно убогий; нас провели в маленькую тихую гостиную, мрачную, затхлую и пропахшую застарелым табачным дымом — двухдневной давности, поскольку официант заверил нас, что комнату окуривали не позже.

Во время моей первой прогулки по городу случай привел меня на речной берег, в ту часть, где располагался порт. Здесь тянулись старинные длинные здания, по-видимому склады, с окнами на высоких крутых крышах. Таможня помещалась в самом обычном жилом доме. Вдоль речной кромки, выложенной камнем, швартовались две или три большие шхуны; другая большая и красивая шхуна, очевидно, только что была достроена, ооснащена и снаряжена в первое плавание; остов еще одной стоял на стапелях на верфи у реки. Пока я наблюдал, вверх по течению шла еще одна шхуна, только что из дальнего плавания, и убирала грот-сель. Старик на берегу окликнул ее и расспросил о грузе, но у жителей Линкольншира такая странная манера говорить по-английски, что я не смог разобрать ответа. Ниже по реке я увидел бригантину, быстро приближавшуюся под парусами. Вся эта картина производила странное впечатление суеты, лености, увядания и какого-то остатка полноценной жизни; я невольно сравнил ее с мощной и многолюдной активностью нашего Бостона, который некогда был хилым младенцем этого старого английского городка, — причем последний, пожалуй, почти не изменился с тех пор, словно рождение такого отпрыска лишило его собственного источника роста. Я вспомнил Лонг-Уорф, Фанеил-Холл, Вашингтон-стрит, Великий вяз и Капитолий, и меня охватила бурная гордость, но все же в этом славном старом городе я впервые почувствовал себя как дома ради его имени — так, как никогда раньше не чувствовал себя в Англии.

На следующее утро мы вышли в ранних лучах солнца (впрочем, солнце светило уже часа четыре, так как было за восемь) и прогуливались по улицам, как люди, имевшие на это полное право. Рыночная площадь Бостона представляла собой нерегулярную площадь, в один из концов которой слегка вдался алтарь церкви. Ворота церковного двора были открыты для всех прохожих, и обычная пешеходная дорожка горожан, судя по всему, пролегала прямо через него. По английскому обычаю он был вымощен плоскими надгробиями; здесь также возвышались алтарные гробницы, на некоторых из которых были выбиты родовые гербы. Один священнослужитель распорязился похоронить себя и свою жену прямо посреди обрамленной камнем тропинки, пересекающей церковный двор, так что ни один из тысяч людей, проходящих по этому общественному пути, не мог не наступить на него или на нее. Тем не менее сцена в утреннем солнце выглядела очень жизнерадостно: люди занимались своими делами в первозданной свежести дня, которая здесь была такой же бодрящей, как и в молодых селениях; дети с бидонами для молока слонялись меж могильных плит; школьники играли в чехарду на алтарных гробницах; простой старый город готовился к дню, который будет похож на мириады других прошедших над ним дней, но все же стоил того, чтобы его прожить. И на церковный двор, где покоились многие поколения, коих он помнил в их пору, глядела величественная башня Святого Ботольфа; и отрадно было видеть этого исполина времен, связующего нынешнюю эпоху с далеким прошлым и столь преисполненного человеческой природы благодаря столь извечной связи с привычным знанием и повседневными заботами людей. Это благородная башня; и галки, очевидно, устраивают себе уютные гнезда в своих наследственных жилищах среди ее верхних окон и ведут восхитительную жизнь, порхая и каркая вокруг ее пинаклей и аркбутанов. Я бы и сам почти не прочь стать галкой, лишь бы жить там наверху.

Перед церковью, всего ярдах в двадцати, за низкой кирпичной стеной протекает река Уитэм. На ближнем берегу рыбак мыл свою лодку; а на противоположном пологом берегу лежала другая шлюпка с лениво наполовину свернутым парусом. Река в этом месте была такой ширины, что если бы высокая башня рухнула плашмя лицом вниз, ее верхушка, пожалуй, могла бы дотянуться до середины русла. На дальнем берегу тянулся ряд старинных на вид домов с черепичными крышами и мансардными окнами — некоторые из этих жилищ были настолько древними, что преподобный мистер Коттон, впоследствии наш первый бостонский пастор, должно быть, видел их собственными глазами, когда выходил из главного портала после богослужения. Пожалуй, здесь найдется немало домов и даже целых улиц, которые выглядят точно так же, как тогда, когда пуританский богослов степенно прохаживался среди них.

Во время наших прогулок по городу мы зашли в книжную лавку, чтобы узнать, нет ли у них в продаже какого-либо описания Бостона. Продавец предложил мне (точнее, вынес для осмотра, не рассчитывая, что я куплю) том описания города в четверть листа, изданный по подписке почти сорок лет назад. Книготорговец оказался хорошо осведомленным, обходительным человеком и местным краеведом, для которого компания любознательных незнакомцев была настоящим подарком судьбы. Он уже встречал нескольких американцев, которые в разное время совершали паломничества в эти места, и состоял в переписке с другими. Услышав имя одного из участников нашей группы, он оказал нам большое гостеприимство и любезность и пригласил в свои внутренние покои, где, как он скромно намекнул, держал несколько вещиц, которые могли бы нас заинтересовать. И вот мы прошли с ним через лавку наверх, в жилую часть его заведения; и поистине это было одно из редчайших приключений в моей жизни — натолкнуться на это сокровище в человеческом обличье, хранившее кладезь древностей и редкостей, скрытый за скромным фасадом книжной лавки в самом заурядном деревенском бизнесе. Две комнаты наверху, куда он нас провел, были настолько загромождены бесценными предметами, что мы боялись даже шевельнуться, опасаясь разбить какую-нибудь хрупкую вещь, чья ценность возрастала на протяжении неведомых веков.

Комната была увешана картинами и старинными гравюрами, многие из которых представляли чрезвычайную редкость. Предупредив, что покажет нам кое-что любопытное, мистер Портер ушел в соседнюю комнату и вернулся с тонким полотняным покрывалом, искусно вышитым шелком, который так обильно покрывал полотно, что создавалось общее впечатление, будто вся ткань была шелковой. Оно было в пятнах, казалось очень старым и источало древний аромат. Оно было сплошь вышито птицами и цветами в тончайшем стиле рукоделия, и среди других узоров, повторявшихся не раз, красовалась монограмма M.S. — инициалы одного из самых несчастных имен, которые когда-либо носила женщина. Это стеганое одеяло было вышито руками Марии Стюарт во время ее заключения в замке Фезеррингей; и будучи, очевидно, трудом многих лет, она, несомненно пролила над ним немало слез и вплела в его ткань множество горестных дум и несбывшихся планов наряду с птицами и цветами. В противовес этой драгоценнейшей реликвии наш друг продемонстрировал образчик рукоделия бывшей королевы Отахити, подаренный ею капитану Куку: это была сумочка, искуссно сшитая из какого-то нежного растительного материала и украшенная перьями. Затем он извлек зеленый шелковый жилет в весьма старинном стиле, отделанный по краям и прорезям карманов богатой и тонкой золотой и серебряной вышивкой. Это (как владелец сокровища доказал, проследив его родословную до того момента, как оно попало к нему в руки) некогда было одеянием лорда Берли при королеве Елизавете; но этот великий государственный деятель, должно быть, обладал весьма скромным объемом груди и талии; ибо одежда едва ли впору была одиннадцатилетнему мальчику, самому рослому американцу из нашей группы, который примерил этот роскошный жилет. Затем мистер Портер показал несколько диковинно гравированных питейных стаканов с изображением шпиля Святого Ботольфа на одном из них и других бостонских зданий, общественных или частных, на двух остальных, исполненных превосходно. Эти хрустальные кубки были преподнесены давным-давно старому учителю бесплатной школы его учениками; и я полагаю, что отставной школьник очень редко может похвастаться такими трофеями благодарности и привязанности, добытыми у жертв его березовой розги.

Наш любезный друг продолжал извлекать одну неожиданную и совершенно непредсказуемую вещь за другой, словно он был волшебником, которому стоило лишь бросить в воздух тайный знак, как какой-нибудь слуга-бес выносил любую диковинную реликвию, о которой мы ни попросили бы. Он был особенно богат рисунками старых мастеров, предъявив два или три изысканно тонких рисунка Рафаэля, один Сальватора, голову Рембрандта и другие — мелом или пером и чернилами — работы Джордано, Бенвенуто Челлини и столь же знаменитых мастеров; и помимо того, что нам показали, казалось, существовал бесконечный запас этих художественных сокровищ в резерве. На стене висел портрет Стерна пастелью, никогда не гравированный, изображавший его довольно молодым человеком, цветущим и не лишенным привлекательности: это было мирное лицо человека, любящего удовольствия, но без того уродливого, проницательного, саркастического, странного выражения, которое мы видим на его единственном гравированном портрете. Картина является подлинником и должна быть весьма ценной; и мы хотели бы, чтобы она украшала какую-нибудь новую и более достойную биографию писателя, чей характер мир всегда оценивал с удивительной суровостью, учитывая, скольким он ему обязан. Был также пастельный портрет жены Стерна, выглядевшей столь надменно и недружелюбно, что удивительно, как он вообще умудрился прожить хоть неделю с такой грозной женщиной.

Посмотрев на эти и на множество других вещей, которые я не в силах упомнить, мы спустились наверху в гостиную, где этот удивительный книготорговец открыл старинный шкаф с бесчисленными ящичками, выглядевший точно так же, как подходящее вместилище для тех безделушек, что хранились в нем. Казалось, он обладал большими сокровищами, чем сам ведал или знал, где отыскать; однако, роясь то тут, то там, он выуживал вещи старые и новые: розовые нобели, кроны Виктории, золотые ангелы, двойные соверены Георга IV, двухгинеевые монеты Георга II; свадебную медаль первого Наполеона, которых было отчеканено всего сорок пять штук и экземпляр которой в золоте отсутствует даже в Британском музее; бронзовую медаль диаметром три или четыре дюйма с изображением римского императора; а также пряжки, браслеты, амулеты и невесть что еще. Там была зеленая шелковая кисть от бахромы постели королевы Марии в Холирудском дворце. Имелись иллюминированные миссалы, старинные латинские Библии и (что может показаться особенно интересным для историка) Секретная книга королевы Елизаветы, написанная, насколько мне известно, ее собственной рукой. При ближайшем рассмотрении, однако, выяснилось, что она содержит не государственные секреты, а рецепты блюд, напитков, лекарств, лосьонов и прочих подобных предметов домашнего хозяйства, туалета и бытового знахарства, среди которых нас ужаснуло название одного из целебных средств: «Как быстро прикончить парня!» Мы никогда не сомневались, что кровожадная королева Бесс нередко имела повод для подобного рецепта, но удивлялись ее откровенности и тому, как методично она уделяла внимание столь необычным потребностям. Истина заключалась в том, что мы не так прочли, а королева не так написала: слово было «Fellon» — разновидность панариция, а не «Fellow».

Наш гостеприимный друг угостил нас бокалом вина, столь же старого и подлинного, как и диковинки в его шкафу; и, потягивая его, мы неблагодарно пытались вызвать его зависть, рассказывая о различных вещах, интересных для антиквара и знатока, которые мы повидали во время наших путешествий по Англии. Мы упоминали, например, о часослове в переплете из чистого золота, усыпанном драгоценными камнями, но чья внутренняя ценность превосходила любую оправу, ибо он был изысканно иллюминирован по всему объему рукой самого Рафаэля. Мы упомянули небольшой серебряный ларец, в котором некогда хранилась частица сердца Людовика XIV, тщательно законсервированная в пряностях, но — к ужасу и изумлению владельца — декан Бакланд сунул этот королевский лакомый кусочек в рот и проглотил его. Мы рассказывали о молитвослове короля-мученика Карла, напечатанном готическим шрифтом и использовавшемся им на эшафоте: когда мы взяли его в руки, он сам собой раскрылся на чинопоследовании Причастия; и там, на левой странице, обнаружилось пятно размером с шестипенсовик буроватого или желтоватого оттенка: туда упала капля королевской крови.

Мистер Портер проводил нас в церковь, но сначала отвел на пустой участок земли, где совсем недавно еще стоял старый дом викария Джона Коттона. Согласно описанию нашего друга, это было скромное жилище коттеджного типа, кирпичное, с соломенной крышей. Теперь это место грубо огорожено и используется как огород. В правом приделе церкви находится старинная часовня, которая во время нашего визита реставрировалась и должна была быть посвящена Коттонам, коих эти англичане считают основателями нашего американского Бостона. В ней должно было появиться расписное мемориальное окно в честь старого пуританского пастора. В грядущем июле намечался праздник в ознаменование этого события, на который я и сам получил приглашение, но я слишком хорошо знал те тяготы и лишения, которым подвергается приглашенный гость на общественных праздниках в Англии, чтобы соглашаться. Следует зафиксировать (и это, судя по всему, произвело очень приятное впечатление на наших здешних сородичей), что пятьсот фунтов стерлингов были пожертвованы лицами из Соединенных Штатов, в основном бостонцами, на оплату мемориального окна, а также на ремонт и реставрацию часовни.

Выйдя из часовни, мистер Портер подошел к нам с викарием, любезно представил нас ему, а затем распрощался. Да пребудет благословение чужеземца на нем! Это преприятнейший человек; скорее, как мне думается, знаток, нежели антиквар; ибо сумочку королевы Отахити он ценил столь же высоко, сколь и вышитое покрывало королевы Марии, и обладал всеядным аппетитом ко всему странному и редкому. О, если бы мы могли заполнить его полки и ящики (если там остались пустые места) самыми отборными безделушками, выпавшими из дорожной сумы Времени, или отдать ему саму эту дорожную суму, чтобы он доставал оттуда все, что пожелает!

Викарию на вид было около тридцати лет, джентльмен, явно уверенный в своем положении (как неизменно бывают священники официальной церкви), благополучный и обеспеченный, ученый и христианин, вполне достойный сана епископа и знающий, как извлечь максимум из этой жизни без ущерба для жизни будущей. Я был рад видеть столь образцового английского священника, столь подобающе устроенного в старинной английской церкви. Он любезно и учтиво исполнил роли хозяина, проведя нас по всему внутреннему убранству, сообщив все необходимые сведения, а затем оставил нас наедине с тихим созерцанием того, ради чего мы пришли.

Интерьер Святого Ботольфа очень хорош и внушителен, едва ли не величественен, как собор, и отреставрирован — насколько это было необходимо — в строгом и благородном стиле. Большое восточное окно выполнено из современного цветного стекла, но это самое богатое, мягкое и нежное современное окно из всех, что я когда-либо видел; искусство создания этих сияющих прозрачных полотен в первозданном совершенстве — это то, что мир утратил. Обширное и свободное пространство внутреннего убранства церкви привело меня в восторг. Здесь не было перегородок — ничто между притвором и алтарем не нарушало длинную перспективу; даже орган стоял в стороне, хотя вскоре дал знать о своем присутствии мелодичным раскатом. Вокруг стен располагались старинные гравированные латунные таблички, каменный гроб, алебастровый рыцарь ордена Святого Иоанна и алебастровая леди, каждый в полный рост в лежачем положении, в натуральную величину и в идеальной сохранности, за исключением легкого налета современности на кончиках их носов. В алтарной части мы увидели множество дубовых изделий, затейливо и превосходно вырезанных, особенно вокруг мест, ранее предназначавшихся для монахов, которые были сконструированы так, что с оглушительным грохотом падали вниз, если сидевший на них засыпал.

Теперь мы попытались забраться в верхние сферы. Мы шли все выше и выше, виясь по крутой лестнице, пока не добрались до галереи под каменной крышей башни, откуда могли оглядеть окрестности и увидеть возвышающийся Форт и мое пальто-тальма, лежавшее на одной из ступенек и казавшееся размером с носовой платок. Затем снова вверх, все выше, выше и выше по еще более узкой лестнице, пока мы не вышли на другую каменную галерею, выше галок и далеко над той крышей, под которой останавливались прежде. Потом еще один пролет, выведший нас на пинакль храма, но не самый высокий; так что, возвратившись назад, на этот раз мы выбрали правую башенку и вышли в самый высокий световой фонарь, откуда увидели равнинный Линкольншир вблизи и вдали, хотя и подернутый дымкой на дальнем горизонте. Были видны пыльные дороги, река и каналы, сходившиеся к Бостону, который — скопление черепичных крыш — лежал у наших ног, а в его узких улочках сновали карликовые фигурки. Мы находились на высоте трехсот футов, а пинакль, на котором мы стояли, служит ориентиром в сорока милях от моря.

Довольные и уставшие от нашей высоты, мы спустились по винтовой лестнице и покинули церковь; последним предметом, который мы заметили внутри, была птица, казавшаяся там как дома и откликавшаяся своими веселыми трелями на органные аккорды. Задержавшись на церковных ступеньках, мы обратили внимание на то, что некогда здесь было две статуи, по одной с каждой стороны дверного проема; навесы сохранились до сих пор, а пьедесталы находились примерно в ярде от земли. В исчезновении этих каменных святых, вероятно, виновны некоторые из пуританских прихожан мистера Коттона. Этот дверной проем в основании башни ныне сильно обветшал, но некогда должен был быть очень богатым и необычным по форме. Он прорезает своей аркой большую квадратную каменную плиту, возвышающуюся на фасаде башни. На большинстве выступов, будь то на башне или на теле самой церкви, имеются водосточные горгульи с подлинной готической причудливостью — демоны, звери, ангелы и сочетания всех трех; и там, где части здания реставрированы, современные скульпторы пытались подражать этим диким фантазиям, но с весьма плачевным успехом. У экстравагантности и абсурда все еще есть свой закон, и им следует подчиняться ему столь же неукоснительно, сколь и самым чопорным вещам на свете.

Во время дальнейших прогулок по Бостону мы перешли реку по мосту и заметили, что большая часть города, по-видимому, расположена на той стороне его судоходного русла. Кривые улицы и узкие переулки очень напомнили мне Ганновер-стрит, Энн-стрит и другие районы Северного конца нашего американского Бостона, какими я помню этот живописный край в годы своего детства. Было бы разумно предположить, что местные привычки и воспоминания первых поселенцев могли оказать некоторое влияние на физический облик улиц и домов в новоанглийском мегаполисе; во всяком случае, здесь наблюдается схожее переплетение запутанных переулков и множество старых домов со щипцовыми крышами и выступающими этажами, какие я привык видеть там. Удивительно, какое чувство дома и родства вызвало во мне это наследственное родство и мнимое сходство облика между старым городом и его выросшей дочерью, и как нежелательно было после холодных лет изгнания покидать по этой причине столь гостеприимное место. Кроме того, это напомнило мне некоторые черты другого американского города, моего дорогого родного места, когда я увидел моряков, прислонившихся к столбам и сидевших на досках под защитой складов — или лениво развалившихся на баркасах, вытащенных на сушу, как это обычно делают матросы и старые портовые крысы в малодеятельных морских портах. В остальном этот английский городок больше похож на деревню, чем любой из американских. Женщины и расцветающие девушки болтают друг с другом у дверей и обмениваются веселыми приветствиями с молодыми людьми; дети гоняются друг за другом в летних сумерках; школьники пускают по реке кораблики или играют в шарики на плоских надгробиях в церковном дворе; а старики в кюлотах и длинных жилетах неторопливо бродят по улицам с определенной простотой в манерах, словно каждый из них приходится всем дедушкой. Я часто замечал в старых английских городах, что старость выходит на солнце более радостно и добродушно, чем у нас, где стремительный бег, суета, хлопоты и непочтительная энергия юности преобладают настолько, что бедные, одинокие дедушки начинают сомневаться, имеют ли они вообще право жить дольше в таком мире, и прячут свои серебристые головы в уединении. Говоря о стариках, я вспоминаю воспитанников Бостонской благотворительной школы, которые гуляют в старинных длиннополых синих кафтанах и коленных бриджах, с броднями на шее — совершенные и причудливые картины моды трехвековой давности.

Утром в день отъезда я выглянул из окна гостиной гостиницы «Павлин» на рыночную площадь и увидел, что ее нерегулярная площадь уже густо заполнена палатками, а возведение новых продолжается путем натягивания потрепанных парусин на шесты. Был рыночный день. Торговцы расставляли свои товары, состоявшие главным образом из овощей, среди которых преобладали кочаны капусты. Позже до полудня ассортимент товаров стал намного богаче: плетеные изделия — как для украшения, так и для обихода, прутьевые метлы, ульи, апельсины, деревенская одежда; короче говоря, всевозможные вещи, которые обычно продаются на сельской ярмарке. Я также слышал мычание скота и блеяние овец и обнаружил, что в другой части города находится рынок для коров, быков и свиней. Толпа горожан и линкольнширских йоменов теснила друг друга на площади; в одном углу пищал Петрушка, а бродячий жонглер пытался найти место для своего выступления в другом: так что мой прощальный взгляд на Бостон был призван оставить более яркое впечатление, чем прежние. Между тем башня Святого Ботольфа благосклонно взирала на меня; и мне казалось, что она прощается со мной, как с мистером Коттоном двести-триста лет назад, и велит описать ее почтенную высоту и лежащий под ней город людям американского города, которые приходятся отчасти родней, если не живым обитателям Старого Бостона, то по крайней мере части праха, покоящегося на его погосте.

Еще одно. Неподалеку от их города есть Банкер-Хилл; и (чего едва ли можно было ожидать от английской общины) они, кажется, гордятся тем, что их окрестности дали имя нашему первому, наиболее широко известному и лучше всего запомнившемуся полю боя.

АВТОБИОГРАФИЧЕСКИЕ ЗАРИСОВКИ ИСКАТЕЛЯ СИЛЫ.

«Вон идет самый мелкий парень в нашем классе».

Я пересекал одну из дорожек, пересекающих студенческий газон старого Гарварда, когда это замечание долетело до моих ушей. Подняв глаза, я увидел двух дюжих первокурсников, направлявшихся на занятия, один из которых обратил внимание другого на мою скромную персону этим наблюдением, напомнив мне о различии, которого я вовсе не жаждал.

Это было не совсем так. Был один, и только один, член класса 54 года, который был таким же маленьким, как я. Хоть какое-то утешение, пусть и небольшое! Но тот воздух забавленной жалости, с которым дюжий уроженец Новой Англии, заставивший меня прочувствовать всю прелесть digito monstrari, глядел теперь на меня сверху вниз, пробудил чувство обиды и самоуничижения, которое лишило меня всякого настроения блеснуть познаниями при чтении «Исократа» тем утром.

«Верно, я мал, даже миниатюрен, — рассуждал про себя я, прокладывая путь домой под классической сенью почтенных вязов. — Но в этом нет моей вины. — Постойте-ка! Вы абсолютно уверены, что вашей вины тут нет? Разве мы не несем ответственность за свое физическое состояние в гораздо большей степени, чем предполагаем? Сделав все скидки на непреодолимые наследственные влияния на организм, отдав должное этому безжалостному закону генетической передачи, признав кажущиеся капризными факты того, что современные французские физиологи называют атавизмом, в силу которого мы становимся пьяницами или чахоточными, безумцами или мудрецами, низкорослыми или высокими из-за определенных доминирующих черт какого-то отдаленного предка, — признав все это, разве не оставляет природа в нашей собственной власти противодействовать как физическим, так и моральным тенденциям и лепить тело наравне с духом, если мы только проявим в действии необходимую энергию воли?»

Эта склонность придираться к общепринятым аксиомам преследовала меня всю жизнь. Стоит какой-либо истине объявиться, как мне непременно хочется взглянуть на нее с обратной стороны. Если я слышу дурное о Дьяволе, я ломаю голову над тем, что можно сказать в его пользу. Человек, который так колеблется между противоречащими друг другу мнениями, стремясь воздать должное обоим и узреть истину — чистую, простую и цельную, — рискует упустить обретение великих убеждений до того момента, когда действовать в соответствии с ними станет уже поздно; но то, что он принимает, он обычно отстаивает.

Мои размышления на тему моего невысокого роста привели меня к решению испробовать, что могут сделать гимнастические упражнения для исправления этого изъяна. Около тридцати лет назад гимнастика, впервые внедренная в этой стране, полагаю, в школе Раунд-Хилл в Нортгемптоне, находившейся тогда под руководством господ Когсвелла и Банкрофта, увядала и время от времени возрождалась в Кембридже. Именно в один из периодов увядания я начал свои занятия. Недель пять-шесть я занимался с энтузиазмом. Затем я стал менее методичным и регулярным в своих привычках к упражнениям, а после — стал находить оправдания своим упущениям.

В конце концов, какая разница, если, подобно павлову, «личное присутствие мое слабо»? Разве Александр Великий и Наполен не были маленькими людьми? Разве Поуп, доктор Уоттс, Мур, Кэмпбелл и длинный ряд авторов, художников и философов не были значительно ниже среднего роста? Разве Гаррик, Кин и старший Бут не были ниже пяти футов четырех или пяти дюймов? Разве нет где-то в нашей студенческой библиотеке тома, написанного ученым французом и посвященного исключительно биографиям людей, бывших великими духом, но миниатюрными ростом? Разве лорд Джон Рассел не почти так же мал, как я? Много ли дюймов мне осталось вырасти, прежде чем я сравняюсь ростом с доктором Холмсом?

Эти утешительные соображения смягчили мое огорчение при размышлениях о моем росте. «Забочусь ли я о конечностях, мускулах, росте, полноте и видной стати человека? Дай мне дух, мастер Шеллоу, — дай мне дух!»

И вот мой гимнастический пыл после вспышки затух, угас и обратился в пепел. Но ему суждено было вскоре возродиться из-за происшествия, самого по себе незначительного, но такого характера, который в сознании впечатлительного мальчика приобрел преувеличенные масштабы. Юноша, значительно превосходивший меня и по росту, и по возрасту и чей избыток жизненной энергии требовал выхода на каком-то объекте, избрал меня жертвой своей бурлящей живости. Он начал с того, что сбросил мою книгу с лестницы. Это показалось мне довольно грубой шуткой, особенно со стороны человека, с которым я в то время не состоял в близких отношениях; но, сделав скидку на веселье одноклассников, только что отпустивших с урока, я подобрал потрепанный фолиант без мысли об обиде и не придал этому дальнейшего значения. Впоследствии я обнаружил, что это было лишь началом череды подобных неприятностей. Этот живой одноклассник даже проделывал шутки со мной за обеденным столом.

Что было делать? Я поделился обидой с другом, и он пристыдил моего шустрого одноклассника, пригрозив ему моим серьезным гневом. «Фи! Как же он может защитить себя?» — таков был ответ, который вскоре дошел до моих ушей.

И впрямь! Как я мог защитить себя? Обидчик превосходил меня весом и ростом. Было очевидно, что меня жестоко и смехотворно отделают, если я попытаюсь тягаться с ним в каком-либо кулачном бою. Но как насчет того, чтобы потребовать от него сатисфакции джентльмена? Правда, я ничего не смыслил в стрельбе из пистолетов и никогда не держал в руках шпагу. Какая разница!

Но другое соображение быстро выбило из моей головы этот план отмщения à l’outrance. Не так давно вспыльчивый маленький первокурсник был оскорблен, как ему показалось, второкурсником. Второкурсник, кажется, нахлобучил новичку шляпу на глаза, пока они пинали футбольный мяч в Дельте. Первокурсник прислал вызов, следствием которого стал неуемный смех среди второкурсников, собравшихся за сигарами в комнате обидчика. Среди раскатов смеха один из заговорщиков набросал согласие, назначив в качестве оружия шнеллеры, время — пять часов утра, место — Дельту, секунданта — подателя сего, мистера М——, автора этого ответа.

Это было жестокое дело. Бедному маленькому первокурснику навязали липового секунданта. Храбрый, как Юлий Цезарь, он просидел всю ночь, сочиняя письма и готовясь к смерти. Точно в назначенное время он прибыл на выбранное место. Похоже, на столь деликатное дело явилась необычно большая делегация. Какой-то негодяй в огромных зеленых очках был указан простофиле как доктор фон Гульденштуббе, знаменитый немецкий хирург, только что из Лейпцига. Маленький первокурсник степенно пожал ему руку под сдавленный смех заговорщиков. Дистанция должна была составить пять шагов; ибо нашептывали так, чтобы это дошло до слуха новичка, будто второкурсник жаждет его крови. Они занимают места — дан сигнал — они стреляют — и с ужасным стоном и диким пируэтом второкурсник падает на землю.

Первокурсника подводят достаточно близко, чтобы он увидел залитое кровью лицо парня и услышал его мольбы к друзьям прекратить его мучения. Сильно взволнованного, бедного маленького первокурсника усаживают мнимые друзья в экипаж и увозят; и лишь неделю спустя он узнает, что стал жертвой розыгрыша.

Нет! Для меня было бы совершенно неприемлемо рисковать оказаться одураченным подобным образом. Я должен был выбрать более надежную и практичную месть. Я пристально обдумал дело и в конце концов решил сравняться с обидчиком в физическом отношении, а затем сойтись с ним в честном бою с тем оружием, которое природа дала нам обоим. Соответственно я сказал другу и однокласснику, сыгравшему роль ходатая: «Подожди два года, и я обещаю тебе: либо я заставлю своего мучителя извиниться, либо задам ему такую трепку, которую он запомнит на всю оставшуюся жизнь».

Так возобновилась моя решимость овладеть искусством гимнастики и, прежде всего, развить свою физическую силу. Мои прежние попытки в гимнастике были судорожными и нерегулярными. Имея теперь четкую цель перед глазами, я принялся за дело всерьез и приступил к ежедневным систематическим занятиям продолжительностью чуть более часа.

Гимнастический зал содержал некий мистер Лоу, и, хотя условия в нем были заурядными, там имелось хорошее расположение снарядов, которым я преданно пользовался. Подкидной мостик, конь, снаряды для прыжков, параллельные брусья, подвесные кольца, горизонтальные и наклонные лестницы, блочные грузы, колышки, канат для лазанья, трапеция и т. д. — все это шло в ход с завидной регулярностью. Время для упражнений у меня обычно приходилось на вечер, когда я оказывался почти один — в то время как стук шаров из бильярдных и боулингов этажом ниже возвещал, что там собралась оживленная толпа, если только развлечение можно назвать делом.

Будучи по природе ленивым, я не без труда преодолел укоренившуюся склонность замыкаться на сидячих занятиях. Жажда мести вскоре угасла. Мое обещание другу и сочувствующему товарищу, что через два года я расквитаюсь с недругом, временами служило шпорой для моих намерений; но двумя моими лучшими помощниками в доставке движущей силы для поддержания гимнастических занятий были привычка и прогресс. Чего только не делает привычка легким для нас, будь то во благо или во зло! И какой стимул для возобновления усилий мы получаем, видя, что добиваемся реального прогресса — что сегодня мы с относительной легкостью делаем то, что вчера давалось с трудом!

Два года, пока мы еще на солнечной стороне двадцатилетия, — это не мелочь; но в течение двух лет я упорно и методично проходил через упражнения в гимнастическом зале. К концу этого срока я совершенно забыл о своей первоначальной цели развития атлетических способностей, ибо все нападки со стороны моего старого врага давно прекратились. Но точно в день истечения срока друг, выслушавший мое обещание, явился ко мне и потребовал его выполнения. Судя по некоторым недавним проявлениям моей силы, он испытывал утешительную уверенность, что у меня не возникнет затруднений с выполнением своего слова.

Соответственно я нанес визит тому самому живому молодому человеку, который двумя годами ранее предавался тем маленьким шалостям за мой счет. С дипломатичной церемонностью и околичностями я изложил цель своего визита и завершил ультиматумом следующего содержания: либо должно последовать откровенное извинение за прошлые оскорбления, либо он должен сопровождать меня вместе с другом в какое-нибудь подходящее место и там решить, кто из нас «сильнее».

Если бы его призвали к ответу за проступок, совершенный до того, как он дорос до штанов, молодой человек не был бы столь изумлен. Два года внесли определенные изменения в наше относительное положение. Теперь я был примерно равен ему ростом и испытывал комфортное ощущение своего превосходства, по крайней мере в том, что касалось силы. Мои плечи раздались, а мускулатура развилась настолько, что представляла для критического и заинтересованного наблюдателя несколько угрожающее зрелище. Мистер —— (который, к слову, в душе был неплохим парнем) запротестовал, что никогда не намеревался причинять мне никаких обид, что он, по сути, даже не помнит обстоятельств, на которые я ссылаюсь, и закончил категорическим отказом от моего предложения. Когда я поразмыслил о диспропорции в силе между нами, установившейся за два года моих тренировок, я почувствовал, что с моей стороны было бы трусливо настаивать на этом дальше, тем более что прошло столько времени с тех пор, как он давал мне повод для жалоб. Мне остается лишь добавить, что мы расстались без столкновения и что в глубине души я не мог не поблагодарить его за услугу, которую он оказал мне, подтолкнув к режиму, принесшему столь благотворный результат для моего здоровья.

Импульс, данный моему гимнастическому воспитанию тем маленьким инцидентом, о коем я только что поведал, продолжался без убавления на протяжении всей моей студенческой жизни. Постепенно я приобрел репутацию сильнейшего человека в классе. Я обнаружил, что с каждым днем развития моей силы росла и моя способность противостоять и преодолевать любые телесные недуги, боли и немощи — открытие, которое последующий опыт подтвердил столь полно, что, если бы меня попросили свести суммирующее его утверждение к формуле, она звучала бы так: Сила — это здоровье.

До того как я обновил свою телесную систему усердными гимнастическими тренировками, я был подвержен нервозности, головным болям, несварению желудка, приливам крови к голове и слабому кровообращению. Для меня было пыткой слушать скрип грифельной доски, пиление пилы или царапанье стекла. По мере того как я набирался сил, мои нервы перестали быть восприимчивыми к подобным раздражителям. Другим благоприятным эффектом стало исчезновение всякой тяги к какой-либо стимулирующей пище или питью. Хотя я никогда не прибегал к «мятежным зельям» для своей крови, я имел привычку выпивать чашку крепкого кофе по утрам и вечерам. Теперь потребность в молоке вытеснила эту нужду, и количество кофе у меня постепенно сократилось до менее чем четверти от того, что было привычным баловством.

Наконец настал так жадно ожидавмый день освобождения от студенческих ограничений и трудов. Я окончил университет, и вопрос, столь знаменательный в истории всех подростков: «Кем мне быть?» — со всей серьезностью встал перед моим умом. Отец желал, чтобы я избрал медицину своей профессией и стал четвертым врачом в прямой последовательности в моей семье по отцовской линии.

Медицина. Я было придрался к ней на время, чтобы выставить напоказ ее самые мрачные и обескураживающие стороны. Заботы, испытания, унижения молодого врача, его месяцы и годы неоплачиваемого каторжного труда прошли перед моим взором в жуткой череде. Я думал о его трудах среди бедных и нижайших, порочных и развращенных — о его прерванном сне, о вторжениях в часы досуга — а затем о тех многочисленных сценах, столь отвратительных для тонких нервов, через которые ему приходится проходить: сценах боли и безумия, изуродованных и ампутированных конечностей, а также обо всех чудачествах и страшных формах болезней. Эти соображения давили на меня с такой силой, что на время отцовское ремесло оказалось под угрозой быть с позором отвергнутым мною. Действительно, я всерьез задумался о том, чтобы избрать совершенно иное призвание. И здесь я сделаю признание, если любезный читатель примет его на веру.

Общеизвестно, что каждый студент колледжа должен пройти через приступ рифмоплетства так же регулярно, как ребенок переносит корь и коклюш. Менее частый, но не менее тяжкий недуг — тот, что проявляется в страсти к сцене и в предательстве иллюзии, будто человек рожден великим актером. Во всяком случае, последнее оказалось именно той формой, которую в конце концов приняла моя юношеская malaise-du-coeur.

Я слышал об одном молодом человеке, который всякий раз, когда у него случался кризис с деньгами, являлся к своим ближайшим родственникам и грозил им публикацией тома собственных стихов. Эта угроза неизменно открывала отцовский кошелек. Я не знаю, какое воздействие возымело бы заявление о моих актерских устремлениях; но в один прекрасный день я обнаружил, что направляюсь в Рочестер, штат Нью-Йорк.

Мой репертуар драматических ролей был весьма скромным для новичка. Он включал лишь Ришелье, Бертрама, Брута, Лира, Ричарда, Шейлока, сэра Джайлса Оверрича, Гамлета, Отелло и Макбета. Моей главной литературной отрадой на протяжении нескольких лет было изучение этих ролей; и поскольку я знал их наизусть, я не сомневался, что несколько репетиций обеспечат мне владение необходимыми сценическими навыками. И все же мое знакомство с театром было весьма ограниченным. Я никогда не бывал за кулисами. Однажды с одноклассником я пробрался днем на сцену старого театра на Федерал-стрит и с благоговением посмотрел на достки, по которым некогда ступал старший Кин; но рычание этого августейшего функционера, суфлера, заставило нас быстро ретироваться, и я больше никогда не отваживался в те священные пределы.

Прибыв в Рочестер — место, выбранное мной для дебюта из-за его удаленности от дома, — я заглянул в вечер моего приезда посмотреть спектакль в театр. Это был зал скромных размеров, вмещавший аудиторию человек в пять-шестьсот. Шла пародия на «Гамлета», ни созидательная, ни забавная. Немного того розового цвета, что окрашивал мои надежды, померкло в ту ночь; но те немногие друзья дома, которым я доверил свои планы, с таким упорством уверяли меня, что я — самый застенчивый человек на свете — не смогу показаться перед публикой так, чтобы зрители не заметили дрожи в моих коленях, что я решил сделать все возможное, чтобы доказать моим хулителям их заблуждение.

И я навестил режиссера — с бьющимся сердцем, как вы можете догадаться. Это был невысокий, тихий, интеллигентный человек, которого, к моему сожалению, я не могу, не погрешив против исторической правды, представить в виде Краммлза. Но даже Диккенс не смог бы найти в этом человеке ни одной яркой черты для высмеивания. Откровенно и любезно он вник в статистику театрального дела и показал мне, что, если я не богат и не могу позволить себе играть ради собственного развлечения, сцена сулит мало перспектив; она была бесплодна на обещания для молодого человека, стремящегося обрести независимость от мира.

Я не ответил: «Прах к праху наживы!», а сказал, что буду доволен в начале своей карьеры трудиться ради репутации. Он быстро убедил меня, что не может уступить свою сцену экспериментатору, и я не стал настаивать на своей просьбе; но попрощался с мистером С. и день или два спустя отправился к Ниагаре. Здесь, омытый брызгами и внимая грохоту великого водопада, я быстро забыл свое огорчение и не без дружелюбия распрощался с иллюзиями, манящими меня попытать счастья на сцене. Даже теперь они время со временем возвращаются со всем своим очарованием.

Находясь в Рочестере, когда я проходил по главной улице, я встретил толпу, собравшуюся вокруг подъемного аппарата. Попробовав свои силы на нем, я обнаружил, что могу поднять четыреста двадцать фунтов. К тому времени я уже четыре года занимался гимнастикой и полагал, что мои тренировки позволят мне заставить толпу таращиться на мое достижение. Но результат оказался далеко не триумфальным. Я обнаружил то, с чем столкнутся и многие другие гимнасты: грубую силу, под которой я понимаю силу ломового извозчика и носильщика, невозможно приобрести с помощью обычных упражнений в гимнастическом зале.

Вернувшись домой, я начал изучать анатомию и физиологию и осенью 1854 года поступил в Гарвардскую медицинскую школу. Вопрос о том, до какой степени может быть развита человеческая сила, давно вызывал у меня научный интерес. Одним из величайших достижений в подъеме тяжестей в достоверных записях является достижение Томаса Топэма, англичана, который на Бат-стрит в Колд-Бат-Филдс в Лондоне 28 мая 1741 года поднял три бочки воды, весившие, как утверждалось, вместе с крепежом восемьсот тридцать шесть фунтов. При выполнении этого трюка Топэм стоял на приподнятой платформе, его руки сжимали приспособление с обеих сторон, а широкая лягушка через плеча соединялась с грузом. По этому случаю собралось огромное скопление людей — выступление было анонсировано как «в честь адмирала Вернона» или, вернее, «в ознаменование взятия им Порто-Белло всего с шестью кораблями». Будучи сам потомком семейства Вернонов из Хаддон-Холла в Дербишире, Англия, я оставил это для будущих генеалогических изысканий, чтобы узнать, был ли адмирал связан с той ветвью Вернонов. Если это так, то здесь кроется весьма примечательное совпадение.

Я сообщил отцу, что намерен заняться серией упражнений с поднятями тяжестей. Он испугался, как бы я не навредил себе, и категорически запретил мне любые подобные занятия в его доме. Чтобы угодить ему, я на целый год отказался от проверки этого вопроса.

Но желание вспыхнуло вновь, и я часто спорил с отцом, пытаясь преодолеть его возражения.

«Посмотри на этого человека, — сказал он мне однажды, указывая на крупного, дородного мужчину перед нами, — ты можешь тренироваться в поднятии тяжестей всю жизнь и никогда не сможешь поднять столько, сколько этот здоровяк».

«Позволь мне соорудить снаряд для поднятия тяжестей во дворе, и я быстро докажу тебе, что ты ошибаешься», — ответил я.

Убедившись, что я непреклонен в своем эксперименте, он в конце концов дал неохотное согласие.

Шел август 1855 года, и мне исполнилось двадцать два года. Мой первый снаряд для поднятия тяжестей был устроен следующим образом. Сначала я вкопал в землю бочонок из-под мадеры, а в него опустил бочку из-под муки. Затем я опустил на дно бочки веревку с поперечно закрепленной на конце круглой палкой диаметром около четырех дюймов и длиной пятнадцать дюймов. В бочку насыпали такое количество гравия, которого почти хватало, чтобы засыпать палку; поперек палки, а также крест-накрест и между ними уложили несколько продолговатых камней, а промежутки заполнили более мелкими камнями и гравием. Когда этим методом я заполнил бочку примерно на две трети, следя за тем, чтобы ось веревки совпадала с длинной осью бочки, я решил, что у меня достаточно веса для первой пробной попытки. Теперь я завязал петлю на конце веревки над верхней частью бочки, пропустил в нее кусок черенка от мотыги длиной около двух футов и, встав окропкá над бочонок и удерживая рукоять одной рукой спереди, а другой сзади, — выпрямив туловище, до этого немного согнутое, — с закрытыми ртом, поднятой головой, выпяченной грудью и опущенными плечами, я сумел оторвать бочку, содержавшую груз весом от четырех до пяти сотен фунтов, примерно на пять или шесть дюймов от дна бочонка.

В конце концов, это было невеликое достижение, учитывая, что я уже пять лет занимался гимнастикой. Я обнаружил, что мое тело развито дисгармонично во многих отношениях — я был опасно слаб в боках, между лопатками и в затылочной части головы. Однако на следующий день после этой попытки мне удалось поднять тот же вес с несколько меньшим трудом. Это побудило меня добавить еще несколько фунтов, и через три-четыре недели я уже мог поднимать от шести до семи сотен. Теперь я имел удовольствие видеть, как дородный джентльмен, которого несколько месяцев назад мой отец указывал мне как обладателя силы, недосягаемой для меня, был представлен к осмотру моего снаряда. Через жалюзи окна задней гостиной я следил за его движениями, когда он, ободряемый патроном семейства, снял сюртук, смочил руки и взялся «вздернуть» большой вес. Результатом стал позорный провал при попытке сдвинуть бочку с места. Дородный джентльмен тужился до тех пор, пока его лицо не покраснело так, что казалось неизбежным кровоизлияние в мозг, после чего он в унынии бросил это занятие. Репутация одного из «сильнейших вокруг», которой он долго наслаждался, должна была с тех пор стать достоянием прошлого, пока она не превратилась в миф.

В декабре 1855 года я был допущен в тайны анатомического театра и незамедлительно начал эксперименты с целью проверки несущей способности человеческих костей. Кто-то сказал мне, что при поднятии тяжелого веса существует опасность перелома шейки бедренной кости; но мои эксперименты убедили меня, что при правильном положении она способна безопасно выдерживать нагрузку в две-три тысячи фунтов. И поэтому я пришел к выводу, что могу безопасно продолжать свои занятия с поднятием тяжестей, пока не достигну названного предела.

Чтобы почерпнуть все возможные подсказки из вдохновения и опыта прошлого, я изучил некоторые из античных статуй. Образцы греческой скульптуры в Бостонском Атенеуме были предметом моих частых созерцаний, особенно Фарнезский Геркулес. Из этого я вынес правильное представление о контурах тела, совместимых с проявлением максимальной силы. Меня особенно поразило отсутствие какого-либо преувеличения в представленном мышечном развитии. По этой статуе я увидел, что Геркулес должен быть свободен от излишней плоти, ладно сложен и тонко организован — что форма и качество имеют большее значение, чем количество, в его сложении. Несколькими годами ранее меня больше привлек бы Аполлон Бельведерский; но я мечтал стать именно Геркулесом, а Аполлон был лишь зарождающимся и потенциальным Геркулесом. Другими двумя статуями, разделившими мое восхищение и изучение, были Метатель диска и Умирающий гладиатор. Из тщательного осмотра всех этих реликвий древнего искусства я почерпнул ценные сведения о собственных физических недостатках. Я узнал, что верхняя часть моей груди нуждается в развитии, а в других аспектах я еще не достиг идеала сильного человека, созданного художником.

Хорошие слепки этих и других шедевров скульптуры можно приобрести за бесценок. Почему бы не ввести их повсеместно в гимнастических залах при наших колледжах и школах? Привычное созерцание подобных произведений не могло не оказать благотворного влияния на физическую осанку и развитие молодежи. Мы — существа подражательные. Я помню, как в школе, которую я посещал на седьмом году жизни, сильнейший мальчик среди моих товарищей был сильно сутулым. Вообразив, что свою силу он черпает из своей сутулости, я начал подражать ему; и лишь тогда, когда я узнал, что он силен вопреки своим круглым плечам, а не благодаря им, я бросил копировать его особенность.

29 января 1856 года я поднял семьсот фунтов в гимнастическом зале Бэйли на Франклин-стрит в Бостоне. Это выступление вызвало большое удивление у присутствующих; и в то время это было, пожалуй, необычайным достижением, но после распространения и роста мании поднятия тяжестей знатоки не сочли бы это чем-то удивительным. К четвертому апреля того же года моя способность к подъему достигла восьмисот сорока фунтов.

В Постный день того года ко мне в дверь постучали два ирландца и попросили повидать сильного человека. Я вышел к ним, и они сказали мне, что среди «старожилов-земляков» в окрестностях существует огромный интерес к тому, сможет ли некий Пэт Фаррен, сильнейший ирландец в Роксбери, поднять мой вес. «Будет ли вам удобно позволить ему попробовать?» — «Конечно, и я думаю, он поднимет его», — скромно добавил я.

Вскоре во двор вошла делегация ирландцев, поражавшая своей численностью. Среди них был мистер Фаррен. Они окружили мой снаряд для поднятия тяжестей, в то время как я, оставаясь невидимым, наблюдал за ними из окна второго этажа. Я видел, как мистер Фаррен взял рукоять, встал окропкá над бочонком, принял позу для подъема и, напрягая каждый мускул до предельного натяжения, сделал громадное усилие. Но вес не сдвинулся с места; и его друзья, решив, что он просто прощупывает его, сказали: «Подожди немного — Пэт поднимет его на следующем рывке». Мистер Фаррен перевел дух на мгновение, затем сбросил сюртук, потер руки и, схватив рукоять во второй раз, принялся тянуть ее до тех пор, пока его мускулы не вздулись, а тело не задрожало. Однако ему не удалось сдвинуть бочку с места, и взрыв смеха его друзей и сторонников возвестил о его поражении.

Теперь ради справедливости по отношению к мистеру Фаррену следует сказать, что от него едва ли стоило ожидать поднятия такого веса ни с первой, ни со второй попытки. Недостаток уверенности или неправильная регулировка веревки могли помешать полному проявлению его силы. Излишне говорить, что за его поражением я наблюдал из своего укрытия с живейшим удовлетворением, ибо начал гордиться тем, что могу превзойти в поднятии тяжестей любого человека в стране.

В мае 1856 года я получил назначение медицинским ассистентом к доктору Уокеру в психиатрическую больницу в Южном Бостоне и на пару месяцев оставил занятия поднятием тяжестей. Последствием стало быстрое уменьшение силы, что натолкнуло меня на мысль вернуться к упражнениям с тяжестями. Возле больницы находилось большое незанятое здание, прежде служившее Приютом трудолюбия. В подвале этого здания я поставил бочку и нагрузил ее камнями и гравием, как делал это в Роксбери. Непосредственно над ней, на первом этаже, я прорубил отверстие размером примерно в шесть квадратных дюймов и пропустил наверх привязанную к бочке веревку. Эту веревку я завязал петлей на конце для крепления рукояти. На полу я прибил гвоздями два бруска на расстоянии трех-четырех футов друг от друга в качестве упоров, чтобы мои ноги не соскальзывали. Начав примерно с шестисот фунтов, я ежедневно добавлял по несколько фунтов, пока в ноябре 1856 года не смог поднимать одними руками девятьсот фунтов.

Вернувшись домой следующей зимой, я прослушал второй курс медицинских лекций и в круговороте обязанностей, присущих жизни студента-медика, упустил возможность дальнейшего развития своих способностей тяжеловеса. Летом 1857 года я начал врачебную практику. Осенью того же года джентльмен, разглядывавший мой снаряд для поднятия тяжестей, заметил мне: «Если вы так сильны, как мне рассказывают, что мешает вам схватить меня (я вешу всего сто восемьдесят фунтов), поднять на вытянутых руках над головой и перебросить через этот забор?» На это я ответил, что, если он даст мне шесть недель на тренировки, я докажу ему выполнимость этого дела. Он согласился явиться по истечении названного срока.

Желая точно знать, какие именно мышцы будут задействованы в этом трюке, я раздобыл продолговатый ящик с ручками по бокам, тянущимися по всей его длине. Я бросил в ящик несколько кирпичных осколков, затем поднял ящик на вытянутых руках над головой и перебросил его через свой шест для прыжков, который находился на высоте шести с половиной футов от земли. Впоследствии я добавлял новые обломки кирпича, пока их вес постепенно не составил ровно сто восемьдесят фунтов. Потренировавшись до тех пор, пока я не смог с легкостью управлять и бросать так нагруженный ящик, я сообщил своему вызвавшему меня на состязание оппоненту, что готов к встрече с ним. Он пришел, и тогда, схватив его поперек туловища, я поднял его, барахтающегося, над головой и перебросил через забор прежде, чем он успел толком осознать мой замысел. Поскольку он был несколько тучен и одутсловат, а это действие сопровождалось давлением на брюшную полость, которое было отнюдь не приятным, он выразил себя вполне удовлетворенным экспериментом, но самым решительным образом возражал против его повторения.

В июне 1858 года я начал заниматься с двумя пятидесятифунтовыми гантелями, а впоследствии добавил стофунтовую, приобрести которую меня побудило известие о том, что гантель такого веса использовал мистер Джеймс Монтгомери, в то время знаменитый гимнаст из Нью-Йорка, а впоследствии успешный преподаватель в Олбанском гимнастическом зале. Поскольку в течение нескольких предшествующих месяцев я не уделял особого внимания развитию разгибательных мышц рук, прошло немало недель, прежде чем я смог выжать эту гантель на вытянутой руке над головой одной рукой. Как только мне удалось делать это сравнительно легко, я раздобыл еще одну стофунтовую гантель и через несколько месяцев преуспел в упражнениях с обеими гантелями одновременно, поднимая каждую поочередно над головой. Затем я приступил к тренировкам с гантелью весом сто сорок один фунт. Она состояла из двух полусфер, соединенных ручкой, которая была съемной и позволяла мне время от времени засыпать дробь в полости полусфер. После нескольких месяцев тренировок я мог рывком поднять этот снаряд с плеча на вытянутую руку над головой. Мое первое публичное выступление с этим номером состоялось в Филадельфии в апреле 1860 года.

Приближалась весна 1859 года, и я начал подумывать о том, чтобы прочитать публичную лекцию по физической культуре, проиллюстрировав ее демонстрацией силы, которой я достиг. Отец одобрил это предприятие, но, вспомнив о моей крайней застенчивости, многозначительно поинтересовался, когда я буду готов разрешить публичное объявление о своем намерении. «О, через несколько дней», — ответил я так, будто прочитать публичную лекцию было для меня столь же незначительным делом, как поднять тысячу фунтов в спортзале. Шли недели, но на терзающий вопрос: «Когда?» — я мог отвечать лишь: «Скоро, но не прямо сейчас». Февраль и март пришли и ушли, а я все еще был не готов. Наконец, на часто возобновляемый вопрос я дал такой ответ: «Как только я смогу взвалить на плечо бочку с мукой — подвиг, который я полон решимости совершить перед аудиторией, — вы можете объявлять о моей лекции».

К тому времени я уже около двух месяцев упражнялся с нагруженной бочкой, устроенной так, чтобы с каждым днем она становилась чуть тяжелее; и теперь ее вес достиг ста девяноста фунтов. Примерно в то же время мне пришло в голову, что среди моих многочисленных экспериментов я никогда по-настоящему не пробовал растительную диету. Я заново перечитал труды Грэма и Олкотт; и сочтя, что мой рост силы застопорился, я отказался от мяса, ограничив свое животное питание молоком.

Бочка с мукой весит в среднем двести шестнадцать фунтов. Поэтому мне никак не удавалось взвалить ее на плечо, пока к моей нагруженной бочке не прибавили двадцать шесть фунтов. День за днем я вскидывал на плечо свои сто девяносто фунтов, но не мог преодолеть этот предел ни на унцию. Моя великая теория о возможном развитии человеческой силы начала казаться несколько зыбкой.

«Так падает строитель хитрых схем,

Что с юных лет в трудах ища проблем,

Всех прочих умников глупцами счел,

И в свод законов всю Природу ввел, —

Так падает он в час глухой и страшный,

Когда закон правдивый, беспощадный,

Являет миру новый феномен,

Что, сокрушая сонный ум и тлен,

Низвергнет гордый труд его долой

И рухнет весь уродливый устой».

ДЖЕЙМС БИТТИ

Кстати, вскидывание на плечо бочки с мукой — это тот трюк, про который вам любой старожил скажет, что он сам или кто-то из его знакомых с легкостью проделывал это на восемнадцатом году жизни. Почему это всегда оказывается среди свершившихся дел минувшего времени, объяснить непросто. Существует устойчивое мнение, что любой крепкий ломовик способен на такое; однако один из ведущих бостонских ломовиков заверил меня, что в городе едва ли наберется три человека, которым это по силам.

Тот образ жизни, который я до сих пор находил необходимым для поддержания своей силы, был весьма прост и носил скорее отрицательный, чем положительный характер. От табака и любых крепких напитков, включая вино, мне приходилось воздерживаться само собой. Пиво и все ферментированные напитки также были исключены. Дурного воздуха следовало избегать как яда. И летом, и зимой я спал с открытыми окнами. Плохо проветриваемых помещений тщательно избегали. Холодные обтирания всего тела практиковались редко — чаще раза в неделю в холодную погоду или двух раз в неделю в теплую. Более частые омовения казались чрезмерно стимулирующими выделительные функции кожи, из-за чего избыточное купание сводило на нет саму свою цель. «Спокойный у状态» должен был сохраняться практически без перерывов. Большая физическая сила не может уживаться с несчастливым, недовольным нравом. Вы должны быть привычно жизнерадостны, если хотите быть сильным. Что касается диеты — это был именно тот эксперимент, который я ставил, а именно эксперимент с отказом от твердой животной пищи. У меня он не удался. Вместо того чтобы прибавлять в силе, я едва удерживал прежний уровень. Внезапно я решил отказаться от растительной диеты и вернуться к бифштексам, бараньим отбивным и телячьим корейкам. Вскоре после этого последовал заметный ежедневный прирост силы. В течение десяти дней мне удалось взвалить на плечо нагруженную бочку весом в двести шестнадцать фунтов, а день или два спустя я вскинул на плечо — в присутствии самого нашего бакалейщика — бочку с мукой.

Теперь у меня не оставалось никаких отговорок для отсрочки моей обещанной лекции. Наступил месяц май. Отец деликатно завел речь об объявлении. Будучи немного раздражительным, возможно, из-за некоторого упадка сил, я поспешно ответил:

«Объявляйте ее на 30 мая».

«Какой зал мне арендовать?»

«Любой зал в Бостоне. Почему бы не Мюзик-холл?» — добавил я, изображая храбрость, которой был далеко не чужд; но, подобно Макбету, я теперь понял, что «возврат столь же томителен, сколь и путь вперед».

Меркантайл-холл на Саммер-стрит был арендован для меня — он находился в центре, был скромных размеров, вместителен и пользовался хорошей репутацией. В это время я был в отличной форме и весил сто сорок три фунта. Но с момента публичного объявления о моей лекции мой аппетит к еде, особенно к мясу, начал пропадать. «Какой же он становится капризный и раздражительный!» — услышал я, как один член семьи заметил другому. Вскоре бакалейные весы показали, что мой вес уменьшается. Он упал до ста сорока одного, затем до ста сорока, затем до ста тридцати восьми и, наконец, когда настало 30 мая, я обнаружил, что вешу всего сто тридцать четыре фунта!

Кризис был близок. Не смейтесь надо мной, о самоуверенные люди, с вашим уютным чувством собственного превосходства — те, кто заботится об аудитории не больше, чем о капустном поле, — не глумитесь над тем, кто испытал муки робости и содрогнулся перед воображаемыми ужасами первого публичного выступления. Для вас может быть пустяком стоять перед лицом аудитории — этого ближайшего приближения к многоголовому монстру, с которым мы можем столкнуться воочию, — но для того, чья застенчивость стала эталоном этого качества для его знакомых, эта затея была опасной и отчаянной, как показало дальнейшее.

Никогда еще время не пролетало с такой жуткой скоростью, как в тот памятный день. Завтрак едва закончился, как уже начались приготовления к обеду. Аппетита ни к тому, ни к другому у меня почти не было. Не успел я закончить расхаживать по гостиной, как раздался призыв к чаю. Это было подобно призыву к преступнику: «Встаньте, мастер Барнардин, и отправляйтесь на виселицу». С самым поверхностным напускным равнодушием я сел за стол. Ребенок мог бы заметить мое волнение; и все же, с ужасным лицемерием, я заговорил о новостях дня и спросил семью, почему все они так молчат. По моему взгляду они поняли, что могли бы с тем же успехом шутить с человеком, идущим на казнь.

Одевшись и прихорошившись для жертвоприношения, я вернулся в гостиную, как вдруг грохот колес экипажа, резкое опускание подножки, а затем жутко неприятный звонок дверного колокольчика согнали кровь с моих щек и заставили сердце забиться, как паровой молот. «Э-э-это о-офицер — то есть кучер?» — заикаясь, произнес я. Да, в этом не было никаких сомнений.

Выпрямившись во весь рост, я изобразил исполненное достоинства спокойствие и заверил свою милую, тревожную матерь, что я ни капли не нервничаю — о, ни капли!

Вечер выдался мрачным, улицы выглядели уныло. Зал находился примерно в трех милях от нас; но каким-то таинственным образом или по маршруту, который я так и не смог обнаружить, кучер словно сократил расстояние менее чем до полумили. Мы на Саммер-стрит — перед дверью. Несколько малолетних любителей, привлеченных россказнями о сильном человеке, окружают экипаж, чтобы хоть взглянуть на него.

«Ах! Что это? Верно, палачи, Что пришли связать мне руки, а затем протащить Меня перед судилищем: теперь они новые образы И кажутся Фуриями!»

Слова сэра Джайлза Оверрича, одной из ролей, которые я заучивал во время своего актерского приступа, были весьма уместны для того душевного состояния, в котором я теперь, с подкашивающимися коленями, поднимался по лестнице наверх. Достигнув верхней площадки, я замер и заглянул в окна на публику, прежде чем войти в маленькую гримерку за кулисами. С внутренним стоном по поводу своей самоуверенности я прошел дальше. Подумать только, что, не будь моего собственного безумия, я мог бы в эту минуту преспокойно сидеть дома и читать вечернюю газету! Нет, разве не лучше было бы качаться на штормовых волнах, нестись к подветренному берегу, трудиться рабом под тропическим солнцем, чем здесь, где разевающая рот публика ждет, чтобы пожрать меня глазами и ушами?

Первое, что я сделал, добравшись до гримерки, — это поддался жуткому искушению и бросил еще один взгляд на аудиторию из-за занавески у бокового входа. Затем я посмотрел на часы. Без двадцати восемь! Люди валом валилли, несмотря на ненастную погоду. Зал уже был почти полон. Одно за другим узнавались знакомые лица. Наверное, все, кого я знаю, присутствуют здесь.

Еще один взгляд на часы. Без четверти восемь! Внезапно мне в голову пришла безумная мысль: а что, если я потерял рукопись? Куда я ее положил? Ни в одном кармане ее нет! Боже милостивый! Кто-нибудь видел мою рукопись? Полно, Жером, не время для шуток в такой момент! Куда ты ее спрятал? Что? Ты ничего об этом не знаешь? Тогда ищи ее! Разве это не прелестная переделка, если я не смогу найти свою лекцию? Не это ли она, в ящике стола? О да! Должно быть, я положил ее туда бессознательно.

Находясь в состоянии сильного потоотделения и беспрестанно вытирая лоб, я растрепал волосы. Где эта щетка? Никто не может сказать. Мука! Где щетка? Вот она, на полу. О да! Вот! Каким же пламенем горят мои щеки! Зрители подумают, что они раскраснены бурбоном. Неважно. Эта рукопись снова пропала. Путаница! Где она? Вот же она в кармане твоего пальто. Все в порядке.

Без пяти восемь. Схватив свиток, я бросаюсь к боковому входу. Зрители начинают проявлять нетерпение аплодисментами. Внезапно я слышу, как часы Старой Южной церкви бьют восемь. Последняя вибрация проходит ледяной стрелой через мое сердце. Доведенный до отчаяния, я отдергиваю занавеску. Это открывает меня части зрителей, и я слышу, как кто-то восклицает: «Вон он!» Ужасное разоблачение! Я отпрыгиваю назад из поля зрения, словно уворачиваясь от залпа батареи. Волна нетерпеливых аплодисментов приводит меня в чувство. Я считаю до трех и бросаюсь вперед, в центр сцены.

Зал заполнен — все сидячие и большинство стоячих мест заняты. Но я уже никого не могу узнать. Друг и враг слились в неразличимую массу; или, скорее, они являются лишь частями и членами одного отвратительного чудовища, которое движется по единой воле, мигает тысячей глаз одновременно и готово проглотить меня в один присест. Как бы то ни было, прыжок совершен. Самое худшее позади. Я оправился от шока и чистым, но излишне громким и тяжеловесным голосом, взятым на много градусов выше нужного, начал свою лекцию.

Минут десять, если верить сочувственным отчетам в газетах на следующий день, я держался весьма прилично. Мне удалось завоевать внимание публики. Но в злополучный момент новый приток людей у дверей заставил монстра обратить свою тысячу глаз в ту сторону. Я принял это за знак того, что он устал слушать мою болтовню. Мое внимание рассеялось. Затем последовала остановка всех мыслей, ужасающий паралич памяти. Выучив первую часть своей речи наизусть, я декламировал ее, не переворачивая страниц рукописи; и теперь я был не в состоянии вспомнить, на каком моменте остановился и изложил ли я пять страниц или десять.

Жуткая дилемма! Отупев от ужаса, я неотрывно смотрел на лежащую передо мною страницу, пока строки не расплылись и перед глазами не замаячила синяя дымка. Затем наступила пауза абсолютной тишины. Поджидавший меня монстр, очевидно, начал предчувствовать, что час его жертвы пробил, и потому, как хитрый монстр, оставался неподвижным и терпеливым. Кто мог вынести такой кошмар? Я почувствовал, что меня шатает из стороны в сторону. Затем приятный трепет, подобный тому, пожалуй, который испытывают тонущие люди, пробежал по моему телу. Все погрузилось во мрак — и сильный человек рухнул, как подкошенный бык, без чувств на сцену.

Когда ко мне вернулось сознание, я лежал плашмя на спине, и несколько человек склонились надо мной.

«Лежите тихо, не вставайте», — сказал кто-то.

«Что случилось?» — спросил я.

«Ничего, просто вам стало немного дурно».

«Дурно? Человек, который может поднять тысячу фунтов, падает в обморок при виде публики? Абсурд! Позвольте мне встать».

И вопреки всем протестам я поднялся, схватил рукопись, подошел к краю сцены и продолжил лекцию. Увы!

«Тянуться выше нашей сути нет толку;

Мы в плоть и кровь свою вернуться должны с толком».

Я не успел зайти далеко, как почувствовал симптомы повторения катастрофы; и чтобы меня не застигло врасплох до того, как я смогу отступить, я пробормотал несколько извинений и бесславно удалился с глаз публики. Свежий воздух и глоток воды, в который какой-то услужливый друг плеснул коньяку, быстро привели меня в чувство. Но я последовал совету друзей и не стал предпринимать третью попытку в тот вечер.

Публика, будь она целиком составлена из братьев и сестер, не могла бы проявить больше снисходительности и такта. Слышали, как один скептически настроенный джентльмен сказал:

«Я не верю, что он может поднять девятьсот фунтов».

И другой добавил:

«И я тоже — не больше, чем тому, что он может взвалить на плечо бочку муки».

«Или поднять свое тело мизинцем одной руки», — сказал третий.

Тогда один почтенный гражданин, джентльмен, долгое время известный и уважаемый как сама душа чести, правдивости и порядочности, вышел на сцену перед публикой и с выразительным пылом, громким, бесстрашным тоном воскликнул:

«Дамы и господа, духота в зале оказалась слишком сильной для лектора; но он запросто может проделать все трюки, объявленные на афишах. Я видел своими глазами, как он проделывал их раз двадцать».

О милый, но заблуждающийся старый джентльмен! Он никогда в жизни не видел ничего подобного в моем исполнении. Он едва знал меня в лицо. Он думал лишь о том, чтобы прийти на выручку несчастному лектору, поверженному на самом пороге его карьеры; и дружеская галлюцинация заставила его на мгновение искренне поверить в то, что он говорил. Это непреднамеренное утверждение ангел-записывающий должен был занести на ту же страницу, что и клятву дяди Тоби, а затем стереть тем же способом.

Через десять дней после вышеупомянутой катастрофы, арендовав самый большой зал в Бостоне (Мюзик-холл), я прочитал свою лекцию — выражаясь словами газет — «с эклатом». Демонстрации силы, которые я показал по тому случаю, хотя и значительно уступали последующим усилиям, были сочтены совершенно необычайными. Вес, поднятый мной перед публикой одними руками, составил девятьсот двадцать девять фунтов. Это было засвидетельствовано городским инспектором весов и мер мистером Молтоном. Мой успех побудил меня повторить лекцию в других местах. Приглашения и щедрые предложения сыпались на меня со всех сторон; и в течение последующих сезонов я читал лекции в Балтиморе, Филадельфии, Цинциннати, Олбани и во многих главных городах северных штатов и Канады.

Вернемся к моим экспериментам с поднятием тяжестей. Я обещал отцу «остановиться на тысяче фунтов». Осенью 1859 года я достиг десяти сотен тридцати двух фунтов. Теперь произошло событие, заставившее меня пересмотреть свое обещание и освободиться от него. Однажды во время занятий с весами меня навестили два крепких на вид человека, которые попросили разрешения опробовать мой вес. Один из них был ростом пять футов десять дюймов и весил сто девяносто два фунта. Другой был ростом полных шесть футов в носках и весил двести двенадцать фунтов — пугающее превосходство в глазах человека ростом ниже пяти футов семи дюймов и весом менее ста пятидесяти фунтов. Меньший из этих мужчин не смог поднять восемь моих железных дисков, которые вместе с крепежом составляли восемьсот двадцать семь фунтов. Более крупный субъект честно поднял их со второй или третьей попытки, но отказался предпринимать попытку увеличить вес. Они ушли, и вскоре после этого я услышал, что они тренируются с целью «переподнять доктора Виндшипа».

Отец неосторожно заметил мне: «Эти здоровяки при небольших тренировках смогут поднять твой вес да еще тебя самого сверху. Ты не можешь рассчитывать на соперничество с гигантами». Это заставило меня проверить вопрос о том, должен ли рост пять футов семь дюймов обязательно уступать чистой массе в достижении максимума человеческой силы. У меня была фора перед соперниками в пару сотен фунтов, и я решил сохранить эту дистанцию между нами. Осенью того года я продвинулся в поднятии руками до одиннадцати сотен тридцати трех фунтов, а весной 1860 года — до двенадцати сотен восьми. У меня не было свидетельств того, что мои соперники когда-либо перешагнули отметку в тысячу фунтов; хотя я не сомневаюсь, что, будь у них мой досуг для тренировок, они могли бы превзойти меня.

В июле 1860 года я начал поднимать тяжести с помощью мягкой веревки через плечи — мое тело во время подъема стабилизировалось и частично поддерживалось моими руками, сжимавшими прочную раму с каждой стороны. После нескольких безуспешных предварительных попыток я быстро дошел до четырнадцати сотен фунтов. Растяжение веревки оказалось настолько большим неудобством, что я заменил ее прочным кожаным ремнем двойной толщины шириной около двух с половиной дюймов, который прошел обработку, призванную сделать его неспособным растягиваться более чем на полдюйма под любым весом, который он был способен выдержать. Но на практике я с почти полным отчаянием обнаружил, что он обладает гораздо более податливой природой, чем веревка, и в результате веревка снова пошла в ход. За этим последовало несколько недель неудовлетворительных тренировок, когда мне пришло в голову, что железная цепь, поскольку она не может растягиваться, может быть использована с выгодой, если ее снабдить подкладкой, чтобы она не натирала плечи. После множества экспериментов мне удалась эта замена; но цепь все же имела один недостаток, общий с веревкой и ремнем, проистекающий из трудности ее правильной регулировки. Однако я довольствовался ее использованием до весны 1861 года, когда натолкнулся на приспособление, оказавшееся полным успехом. Оно представляет собой деревянное коромысло, ложащееся на мои плечи, к которому присоединены две цепи таким образом, чтобы позволять мне каждый раз поднимать с наибольшей выгодой. С этим приспособлением моя сила подъема росла с математической точностью, медленно, но верно, вплоть до двух тысяч семи фунтов по сей двадцать третий день ноября 1861 года.

В моих публичных опытах по поднятию тяжестей, когда я не использовал отлитые для этой цели железные грузы, я в качестве удобной замены применял бочонки из-под гвоздей. Недавно мне пришло в голову, что если вместо этих бочонков я смогу задействовать нескольких человек, выбранных из публики, зрелище станет еще более убедительным для скептиков. Соответственно, я сконструировал аппарат, с помощью которого смог представить это неопровержимое доказательство фактически поднятого веса. Я представил его после своей лекции в Ратуше в Брайтоне, штат Массачусетс, 9 октября 1861 года; и в одной из городских газет появился следующий отчет о результатах:

«Стоя на помосте на высоте около восьми или десяти футов от пола, Доктор поднял и удерживал в течение значительного времени и без видимого труда подвешенную под ним платформу, на которой стояли двенадцать джентльменов, каждый из которых индивидуально был тяжелее самого Доктора, и весившую вместе со всем аппаратом, поднятым вместе с ними, около девятнадцати сотен фунтов в английской торговой системе весов. При исполнении этого колоссального трюка д-р В. не использовал ни ремней, ни полос, ни кушака — короче говоря, ничего, кроме прочной дубовой палки, ложащейся на его плечи, к которой крепилась пара весьма внушительно выглядящих цепей. По его просьбе все эксперименты контролировался комитетом, назначенным публикой и снабженным весами Фэрбенкса».

Точный вес, поднятый по этому случаю, составил восемьсот тридцать шесть фунтов. Несколько вечеров спустя я поднял тем же способом в Линне — восемьсот шестьдесят; в Бруклайне — восемьсот девяносто; в Медфорде — девятсот тридцать четыре; в Молдене — девятсот два и в Чарльзтауне — девятсот сорок.

Поскольку моя сила все еще возрастает в неизменной пропорции, я вполне начинаю задаваться вопросом, где же будет предел; и время от времени на ум приходит старая поговорка о верблюжьей спине и последнем перышке. Я установил три тысячи фунтов в качестве своего предела.

СТО ДНЕЙ ФРИМОНТА В МИССУРИ.

I.

Повествование о событиях в Миссури, которое мы намерены изложить, не задумывается как защита генерала Фримонта или в какой-либо мере как ответ на обвинения, выдвинутые против него. Наша цель гораздо скромнее — представить беглый очерк экспедиции в Спрингфилд, ограничив себя почти исключительно теми происшествиями, которые попали в поле зрения офицера из штаба генерала.

Генерал Фримонт командовал Западным департаментом ровно сто дней. Он принял командование в то время, когда армия, с помощью которой Лайон захватил Кэмп-Джексон и выиграл сражение при Бунвилле, находилась на грани роспуска. Неприятель, зная, что срок, на который были призваны наши солдаты, подходит к концу, начал наступательные действия по всей своей линии. Кайро, Бердс-Пойнт, Айронтон и Спрингфилд подверглись одновременной угрозе. Джефф Томпсон написал своим друзьям в Сент-Луис, обещая быть в этом городе через месяц. Печальный, но славный день при Уилсонс-Крик сорвал планы мятежников и вынудил Маккаллоха, Пиллоу, Харди и Томпсона отступить.

Освободившись от непосредственной опасности, генерал Фримонт нашел возможность организовать экспедицию вниз по Миссисипи. Привлеченные магией его имени и неутомимой энергией его действий, закаленные юноши Северо-Запада стекались в Сент-Луис, жаждая разделить его труды и его славу. Времени на организацию и дисциплину оставалось мало. Они были вооружены тем оружием, которое удалось раздобыть наперекор противодействию федерального правительства, и немедленно отправлены на опасные участки. История может предложить немного параллелей поспешному набору и организации Армии Запада. Когда потребовалось внезапно защищать Вашингтон, правительство сумело созвать вооруженное и дисциплинированное ополчение Востока и могло опереться на неисчерпаемые ресурсы богатого и искусного народа. Но на Западе не было ни дисциплинированного ополчения, ни обученных ремесленников. Люди — действительно храбрые, искренние, патриотичные люди — имелись в изобилии; люди, которые осознавали масштаб и важность стоявшей перед ними задачи и были уверены в своей способности справиться с ней. Но внести порядок в их мятежные ряды, вложить оружие в их жаждущие руки, одеть и накормить их, обеспечить их транспортом и снаряжением для марша и внушить им уверенность для осады и битвы — эту работу генералу пришлось выполнять почти в одиночку. Как и все остальные наши генералы, он не имел опыта ведения военных дел столь масштабных и неотложных и был вынужден полагаться главным образом на помощь людей, совершенно не имевших военной подготовки и знаний. Генеральный штаб и штабы дивизий и бригад в силу обстоятельств состояли преимущественно из гражданских лиц. Небольшое число иностранных офицеров принесло ему в помощь свои знания и опыт, а еще меньшее число офицеров Уэст-Пойнта оказало ему неоценимую поддержку. Несмотря на все трудности, дело продвигалось. За шесть недель стратегические позиции были приведены в состояние обороны, и армия в шестьдесят тысяч человек с большей, чем обычно, долей кавалерии и артиллерии была готова очистить Миссури от захватчика и открыть долину Миссисипи. В это время внезапное появление Прайса на Западе и падение Лексингтона вынудили генерала выступить в поле.

Теперь мы ограничимся рассказом об инцидентах марша на Спрингфилд, как он изложен в дневнике, переданном в наши руки.

ОТ СЕНТ-ЛУИСА ДО ВАРШАВЫ.

Сент-Луис, 27 сентября 1861 г. Вот уже четыре дня штаб-квартира готова выступить в поход по первому сигналу. Багаж упакован, фургоны загружены, лошади стояли оседланными в течение всего дня, а офицеры сидели за своими столами в сапогах и со шпорами, ожидая приказа об отправке. Весьма вероятно, что неопределенность, в которой их держат, и постоянная готовность, требуемая от них, являются своеобразной предварительной дисциплиной, которой генерал подвергает их. Вчера отряд телохранителей убыл речным путем, а штабные лошади отправились на том же пароходе, так что нас не смогут задерживать намного дольше.

Джефферсон-Сити, 28 сентября. Вчера в одиннадцать часов нас уведомили, что генерал отправится в Джефферсон-Сити в полдень; и что те члены штаба, которые окажутся не готовы, будут оставлены позади, а их места заполнены на поле боя. В назначенный час мы все собрались на вокзале. Генерал приехал на автомобиле совершенно один. Большая часть поезда была занята батальоном снайперов, но в хвостовом вагоне генерал и его штаб нашли места. День выдался пасмурным и сырым; провожающих не было; и когда поезд проходил сквозь холодные холмы, чувство уныния, казалось, охватило всю компанию. Природа гармонировала с омраченными судьбами нашего генерала, и надрывающийся локомотив тащил нас со скоростью улитки, словно не желая помогать нам в нашем приключении.

Те, кто был новичком на Западе, с нетерпением высматривали Миссури, надеясь найти речную долину богатой пейзажами, которые скрасили бы утомительность путешествия. Но когда мы вышли к речному берегу и увидели унылые берега и песчаное ложе, которое скудный поток не покрывает целиком, но по которому он пробирается, предательский и илистый, по полудюжине русел, это не принесло ни радости глазу, ни отрады духу. Поздним днем мы приблизились к небольшой деревушке и были встречены музыкой и сердечными приветствиями — первым признаком гостеприимства, который подарил этот день. Это было немецкое поселение Херманн, славящееся хорошим настроением и хорошими винами. Домашнее ополчение выстроилось на станции, шеренги солдат держали проход к столовой свободным, и сквозь аллею мушкетов, среди криков восторженной маленькой толпы генерал прошел в украшенное цветами помещение, через центр которого был протянут стол, ломившийся под тяжестью восхитительных фруктов и дымящейся еды. Без лишних церемоний голодная компания уселась на места и энергично набросилась на манящее изобилие, совершенно не замечая любопытных взглядов пестрой толпы мужчин, женщин и детей, присутствовавших на этом празднестве. День был темным, поездка — унылой, а люди, которых мы видели, — молчаливыми и угрюмыми; но здесь нас ждал прием, сердечный, щедрый прием сочувствующих друзей, видевших в своих гостях защитников своих очагов. Они были немцами, и наша речь звучала сбито на их устах. Но именно немцы заполняют ряды наших полков. Куда ни кинь взгляд, твой взор встречает крепкого тевтона. Если Миссури будет сбережен для Союза и цивилизации, то это случится благодаря доблести людей, усвоивших свои уроки американской свободы и славы на берегах Рейна и Эльбы. Мы думаем об этом в Херманне и пьем за здоровье наших немецких хозяев и наших немецких товарищей-солдат полными кубками восхитительной Катобы — не той Катобы, что рассылается из неряшливых мануфактур Цинциннати, ибо заботливые виноделы Херманна отбирают отборный виноград, и в тихих погребах Херманна Катоба имеет время состариться и вызреть.

Мы наконец вырываемся из лабиринта кукурузных лепешек и блинов, вафель, маффинов и бесчисленных пирогов, которыми наши добрые друзья из Херманна искушают и дразнят наши пресыщенные вкусы, и снова отправляемся в путь следом за пыхтящим, упрямым локомотивом, по ухабистой дороге, сквозь унылые холмы, вдоль берега коварной реки.

В десять часов, за десять томительных часов, мы преодолели сто двадцать миль и прибыли в Джефферсон-Сити. Поезд сдает назад и трогается вперед, останавливается, снова сдает назад и дергается, и наконец, с долгим вздохом облегчения, локомотив замирает, и джентльмен в штатском входит в вагон, держа в руке фонарь. Это был бригадный генерал Прайс, командовавший в Джефферсон-Сити. Он завладел генералом и, при нашем тесном сопровождении, покинул вагон. Но покидание поезда оказалось задачей несколько более сложной. Мы шли вдоль поезда, поверх поезда, под поездом, но те вагоны все равно окружали нас, как загоронь. В конце концов мы обошли поезд с фланга, но все же не смогли выбраться из лабиринта. Направляемые или, скорее, вводимые в заблуждение «тускло светящим фонарем», мы барахтались в канавах и выбирались из них, брели по лужам грязи и спотыкались о валуны, пока наконец вездесущий поезд не исчез во ьме, мы взбежали на крутой холм, услышали желанный звук наших шагов по кирпичной дорожке и, сделав два-или три поворота, очутились в узком коридоре «главного отеля». Мы были утомлены и преисполнены отвращения, и никто не соблюдал чин при выходе, но все сразу же отправились спать на любом полу, столе или постели, какие только находились.

Сегодня утром мы с радостью узнали, что генералы приняли решение разбить лагерь. Разумеется, в нашем распоряжении находятся лучшие дома этого места, но было мудро решено, что наша солдатская жизнь не начнется, пока мы окончательно не окажемся под брезентом палаток.

Весь день мы наблюдали выставку миссурийской толпы. Тротуар был облеплен любопытными зеваками, ожидавшими хоть краем глаза взглянуть на генерала. Фут, комик, говорил, что, пока он не высадился на набережных Дублина, он никогда не знал, куда лондонские нищие девают свою старую одежду. Стоит отправиться в Миссури, чтобы увидеть, куда нищие из Нью-Йорка девают свою старую одежду. Но дело не только в одежде. Какие пустые, отрешенные лица, с написанной на каждой черте ленностью и запечатленным на каждом лице невежеством! Неужели ради этих людей потомки Новой Англии и бережливые немцы отправляются на битву? Если бы Миссури зависела от миссурийцев, у нее оставалось бы мало шансов на спасение, да и спасать-то, по сути, было бы особо нечего.

4 октября. Мы стоим лагерем с воскресенья, 29 сентября. Наши палатки разбиты на широком уступе посреди изрядного холма. Позади нас холм поднимается футов на сто или более, отгораживая нас с юга; спереди, на севере, холм спускается к оврагу, который отделяет нас от других, менее высоких холмов. Наш лагерь расположен на открытой местности, но с востока и запада его окружают прекрасные леса.

За несколько дней мы все стали весьма искушенными в лагерной жизни. Мы выяснили, что нам нужно, а что нет. К счастью, Сент-Луис находится совсем близко, и мы отправляем туда гонцов, чтобы обеспечить наши потребности, а также избавиться от излишков. Войска собирались всю неделю. Перед нами стоят несколько полков, а позади — артиллерийские батареи. Куда ни кинь взгляд, раскинувшись на равнине или сияя среди деревьев, повсюду видны лагеря. Штаб занят обеспечением перевозок и снабжения этой великой армии; и по мере того, как железная дорога может их везти, полк за полком отправляется на запад. У штабных офицеров работы предостаточно, и все же наша жизнь не лишена радостей. Лошадям и их всадникам необходима тренировка. Это привыкание к седлу — дело нешуточное для штатского, избалованного годами покоя и комфорта. Но генерал обеспечивает всех своих офицеров достаточной конной подготовкой. Кроме того, свободное время заполняют упражнения с палашами. Вечер — праздничный час в лагере; хотя, судя по тому, что я видел и слышал, в нашем лагере мало того веселья, которое обычно ассоциируется с солдатской жизнью. Мы слишком заняты для веселья, но вечерами возникают приятные уютные кружки вокруг костров или в тесных палатках. Среди нас есть старые вояки, люди, служившие в Мексике и Юте, и другие, чья жизнь прошла в прериях; они рассказывают нам фронтовые байки и учат новичков лагерному сленгу и повадкам. Но неизменным развлечением остается оркестр. Это особая гордость генерала, и вскоре после наступления темноты музыканты появляются на небольшой площади, вокруг которой сгруппированы палатки. При первых звуках собираются зрители. Гвардейцы подтягиваются из своего лагеря на краю оврага, негритянский квартал пустеет, обозники стекаются из окрестного леса, офицеры выходят из палаток — живописная толпа окружает огромный костер. Программа проста и редко меняется. Она неизменно открывается «Звездно-полосатым флагом» и закрывается песней «Дом, милый дом». В качестве грандиозного финала каждую ночь организуется шествие во главе с парой десятков негров-факельщиков, совершающее круг почета вокруг лагеря — представление, которое неизменно производит нечто вроде паники среди животных.

Прошлой ночью у нас была тревога. Около одиннадцати часов, когда лагерь уже крепко спал, кто-то попытался миновать пикет в полумиле к западу от нас. Караул выстрелил по нарушителю, и в тот же миг полковые барабаны забили тревогу. Мы соскочили с постелей, в лихорадочной спешке застегнули ремни сабель, шпоры и пистолеты, отправили слуг за лошадьми и поспешили явиться с рапортом к генералу. Офицер, прибывший первым, застал его стоящим перед своей палаткой — он оказался первым человеком в лагере, готовым к бою. Вскоре явился курьер с известием о причине тревоги, и нас распустили.

В два часа ночи поднялась новая тревога. Снова зазвучали горны лейб-гвардии и забили барабаны. Снова солдаты бросились к оружию, а офицеры помчались с рапортами к генералу — и первый же прибывший застал его, как и прежде, опирающимся на саблю перед своей палаткой. Но, увы для репутации нашего стола, никто из нас не появился. В полном неведении относительно опасности или долга мы продолжали спать. Полковник С. сказал, что слышал «музыку, но подумал, что это продолжение вечерней серенады», и снова заснул. Вскоре выяснилось, что генерал знал, что четверо членов его штаба не явились к нему с рапортом при звуках тревоги.

На холмах к северу от нас расположено несколько лагерей, которые прекрасно видны из наших казарм, и наблюдение за полками, проводящими дневные учения — далеко не последнее из наших развлечений. В мягком свете этих золотистых дней мы видим, как длинные синие линии с серебряными навершиями маневрируют и поворачиваются, рассредоточиваются и выстраиваются на коричневых склонах холмов. Теперь склоны усеяны стрелками, и над коленопреклоненными фигурами поднимаются клубки серого дыма; а вот сплошная стена штыков блестит вдоль гребня холма, и раскаты ружейной стрельбы эхом проносятся по лесам в оврагах.

Говорят, что полковник Майсколл Джонсон, методистский проповедник и грозный мятежный мародер, находится в сорока милях к югу от нас с небольшим отрядом, и сегодня в лагерь приходили некоторые юнионистские фермеры с просьбой о защите. Загоний, командир лейб-гвардии, горит желанием обрушиться на Джонсона и рассеять его воровскую шайку, но вряд ли он получит разрешение. Юнионисты Миссури вполне не против, чтобы вы воевали за них, но их патриотизм на этом и заканчивается. Эти люди заявляют, что три четверти жителей округа Миллер лояльны. Генерал, вероятно, считает, что если это правда, они должны быть способны сами позаботиться о людях Джонсона. Но предложение защищать собственные дома и семьи приводит наших миссурийских друзей в изумление. Генерал Лайон создал ополчения (Home-Guards) по всему штату и вооружил их несколькими тысячами спрингфилдских мушкетов, взятых из арсенала в Сент-Луисе. Большинство этих мушкетов сейчас находится в армии Прайса и представляет собой самое грозное оружие, имеющееся у него. В некоторых случаях мятежники вступали в ополчение и таким образом получали контроль над организацией, увлекая целые роты в ряды Прайса. В других случаях бандформирования мятежников прочесывали местность, приходили в дом каждого ополченца и забирали его мушкeт. Лишь в немецких поселениях ополченцы до сих пор сохраняют свою организацию и оружие.

Несколько дней назад на долю нашего стола выпала обязанность принять офицера-мятежника, прибывшего под парламентским флагом. Как ни странно, он оказался уроженцем Нью-Йорка, и у него был младший брат в одном из индианских полков. Это был приятный и учтивый джентльмен, хотя его полинявший мундир с красно-фланелевой отделкой не свидетельствовал о великом процветании в стане неприятеля. Мы угостили его лучшим обедом, каким располагали. Я принес извинения за то, что он не лучше. Он ответил: «Не извиняйтесь, сэр. Это лучший обед, который я ел за последние три месяца. Этим летом мне изрядно пришлось повоевать на трех початках жареной кукурузы в день». Он добавил: «Я еще не получил ни цента жалования. Никто из нас не получал. И мы не надеемся его получить». Этот капитан уже успел принять участие в значительных боях. Он был при Бунвилле, Картидже, Уилсонс-Крик и Лексингтоне. Его описания этих сражений были живыми и интересными, его точка зрения представляла события в новом свете. Он особо упомянул канонира, стоявшего у первого орудия в батарее Тоттена, сказав, что его энергия и хладнокровие сделали его одной из самых заметных фигур того дня. «Наши снайперы старались изо всех сил, но так и не смогли его подстрелить. Он пробыл там весь день, исполняя свой долг так, будто находился на параде». Он также рассказал нам, что серьезных боев под Лексингтоном не было. «Мы знали, — сказал он, — что в городе мало воды, поэтому мы берегли своих людей и ждали, пока время сделает свое дело».

Лагерь Ладжой, 7 октября. Последние два дня войска покидали Джефферсон-Сити, и густонаселенные холмы опустели. Сегодня утром, в семь часов, мы начали снимать лагерь. Спускать палатки и упаковывать фургоны оказалось непросто и хлопотно. Сегодня у нас ушло на это много времени, но скоро мы к этому привыкнем и сможем передвигаться быстрее. В полдень мы покинули Джефферсон-Сити, направляясь строго на запад.

Наша небольшая колонна состоит из трех рот лейб-гвардии численностью около двухсот пятидесяти человек, батальона снайперов (пехоты) под командованием майора Холмана численностью в сто восемьдесят человек и штаба. Марш проходит в следующем порядке. Первая рота гвардии действует как авангард; затем следует генерал со своим штабом, едущим по двое в соответствии со званием; следом идут две другие роты гвардии. Снайперы сопровождают и охраняют обоз. Наш путь пролегал через пересеченную и сильно залесенную местность. Дороги были очень плохими, но день выдался ясным, и марш представлял собой череду прекрасных картин, главным украшением которых была длинная и блестящая линия всадников, вьющаяся сквозь лес.

Мы прибыли в лагерь в три часа. Это прекрасное место на склоне холма, у подножия которого течет чистый, быстрый ручей. Вскоре лошади привязаны вдоль изгородей, всадники валяются под деревьями, зажигаются кухонные костры, гвардейцы купаются вдоль берегов ручья, фургоны с грохотом катятся по прерии и выстраиваются вдоль опушки леса, поднимаются палатки, торопливо расставляется походная мебель, и лагерь выглядит так, будто простоял здесь уже месяц. Перед наступлением темноты подходят пехотный полк и две артиллерийские батареи. Люди спят под открытым небом без палаток, и бесчисленные костры покрывают склоны холмов.

Мы находимся на земле, принадлежащей влиятельному и состоятельному гражданину, который открыто придерживается сецессионистских взглядов, хотя и проявил благоразумие, не берясь за оружие. В качестве легкого наказания генерал досадил старику, назвав его ферму «Лагерем Оуэна Ладжоя» — название, которое соседи-юнионисты непременно сделают бессмертным.

Калифорния, 8 октября. Сегодня утром мы сняли лагерь в шесть часов и выступили в восемь. Дорога была плохой, чему красота пейзажа не вполне служила компенсацией. Сегодняшний опыт показал нам, насколько сильно армия привязана к колесам повозок. Скажите генералу, с какой скоростью может двигаться обоз, и он будет знать, сколько продлится путь. Мы обогнали наши повозки, находившиеся в ужасном положении: некоторые перевернулись, у некоторых упрямились мулы, некоторые увязли в грязи, а иные сломались. Изрыгающие проклятия кучера и упрямые, терпеливые, тянущие из последних сил мулы неизменно разнообразили и оживляли картину.

Восемнадцатимильный переход привел нас в это место, где мы разбиты лагерем на территории окружной ярмарки. Калифорния — убогая, нищенская деревня; коттеджи не затенены деревьями, во дворах нет кустарников. Селению всего года два или три от роду, но оно уже носит неряшливый налет запустения.

Я отправился с полковником Л. на фуражировку. Мы проехали мимо небольшого домика, перед которым пухленькая черная девочка тащила из колодца ведро воды: девочка пыхтела, а ворот скрипел.

— Не хочет ли барин попить водички?

Это было первое проявление гостеприимства со времен Херманна. Мы остановились и напились из ведра, но не успели пробыть там и минуты, как хозяйка с подозрением на лице выбежала защищать свою собственность. Одного вопроса оказалось достаточно, чтобы выявить политические симпатии этого дома.

— Где ваш муж?

— Он ушел недавно.

Так на миссурийский манер нам дали понять, что он состоит в армии мятежников.

Немного дальше мы вышли к тому, что явно было главным домом селения. У ворот стояла стайка девиц, которых поддерживала приятная матрона, светлая и дородная.

— Не могли бы вы продать нам хлеба? — последовал наш довольно практичный вопрос.

— У нас не напечено, но мы испечем к закату, — прозвучал ответ, произнесенный сердечным, щедрым голосом.

Сделка была быстро заключена. Наша дородная дама оказалась уроженкой Виргинии, которая до сих пор хранила истинно виргинскую любовь к Союзу.

Типтон, 9 октября. Генерал был в седле очень рано и покинул лагерь до того, как штаб был готов. Мне посчастливилось оказаться на месте, и я позволил себе несколько извинительных поддразниваний, когда припозднившиеся члены нашей компании подъехали после того, как мы отъели милю или две от начала пути. Сегодня мы прошли двенадцать миль по прекрасной местности. Мы оставили позади холмы и каменистые дороги и теперь едем через прекрасные небольшие прерии, обрамленные лесами, пылающими осенним багрянцем и золотом. Прогулка выдалась восхитительной, атмосфера — мягкой и теплой, небо — безоблачным, а почва прерии — твердой и плотной под копытами наших лошадей. По дороге мы обогнали несколько полков, встретивших генерала с безграничным энтузиазмом; а когда мы въехали в Типтон, то обнаружили, что местность усеяна палатками и кишит людьми и лошадьми. Под ликующие возгласы войск мы прошли через лагеря и расположились на прекрасной ферме в прерии в миле к юго-западу от Типтона. Дивизии Асбота и Хантера находятся здесь, численностью не менее двенадцати тысяч человек, и отсюда наш путь лежит на юг.

Лагерь Асбота, близ Типтона, 11 октября. Последние двадцать четыре часа шел проливной дождь, и прерия, в которой мы стоим лагерем, превратилась в море черной грязи. Но палатки крепкие, и внутри нам удается поддерживать относительное тепло.

Лагерь полон догадок о нашем дальнейшем пути. Последуем ли мы за Прайсом, который сейчас переправляется через Осейдж, или нам предстоит гарнизонная служба на важных позициях этого рубежа с возвращением в Сент-Луис для подготовки экспедиции вниз по реке? Генерал молчит, его невозмутимость непоколебима, и никто не знает его планов, кроме тех, кому положено их знать. Здесь я зафиксирую план кампании.

Наша кампания в некоторой степени определена перемещениями мятежников. Внезапное появление Прайса на Западе, собиравшего под свои знамена многие тысячи недовольных, заставило генерала пресечь его дерзкое и успешное продвижение. Картидж, Уилсонс-Крик и Лексингтон создали Прайсу авторитет, который необходимо уничтожить. Канонерские лодки не могут быть закончены в течение двух месяцев или около того, и мы не можем спуститься по Миссисипи, пока флотилия не готова; а из-за характера местности по обе стороны реки там будет трудно действовать с крупными силами. В юго-западном Миссури мы обеспечены хорошей погодой до конца ноября, прерии высоки и сухи, а природных препятствий нет, за исключением тех, преодоление которых вызовет энтузиазм у войск. Поэтому генерал решил преследовать Прайса, пока не настигнет его. Сейчас он может маршировать быстрее нас, но вскоре мы сможем передвигаться быстрее, чем это возможно для него. У мятежников нет операционной базы для получения снабжения; они полностью зависят от фуражировки; и по этой причине Прайс вынужден делать долгие остановки везде, где находит мельницы, и молоть муку. К тому же он настолько обделен имуществом и транспортом, что ему будет невозможно перебросить свои войска на большие расстояния. Но мы можем с уверенностью рассчитывать на то, что Прайс и Рейнс не покинут штат; их последователи завербованы на шесть месяцев и уже начинают выражать недовольство своим непрекращающимся отступлением, и не пойдут с ними за пределы границ. Это единодушное свидетельство дезертиров и разведчиков. Разобравшись с Прайсом — либо путем поражения, либо посредством роспуска его армии, — мы направимся к Бердс-Пойнту или в Арканзас, в зависимости от обстоятельств. Удар по Литл-Року представляется сейчас самым мудрым, как и самым смелым планом. Мы можем достичь этого места к середине ноября; и если мы овладеем им, положение неприятеля на Миссисипи будет полностью сорвано. Пути сообщения Пиллоу, Харди и Томпсона, получающих снабжение через Арканзас, будут перерезаны, они будут вынуждены отступить, а наша флотилия и подкрепления смогут спуститься по реке для помощи в операциях против Мемфиса и нападении на Новый Орлеан.

Эта кампания может оказаться трудной, армии придется столкнуться с лишениями и опасностями, но, если не потерпеть поражение в полевых условиях, предприятие увенчается успехом. Никакие лишения и опасности не способны устрашить дух генерала или остановить марш той воодушевленной армии, которую породил его гений.

Наша колонна состоит из пяти дивизий под командованием генералов Хантера, Поупа, Сигела, Маккинстри и Асбота и насчитывает около тридцати тысяч человек, включая более пяти тысяч кавалеристов и восемьдесят шесть артиллерийских орудий, значительная часть которых — нарезные. Пехота в целом вооружена хорошо, хотя и неравномерно. Зато кавалерия вооружена очень плохо. У полка полковника Карра нет сабель, за исключением таковых у младших и старших офицеров. Люди вооружены карабинами Холла и револьверами. Прекрасный корпус майora Уоринга, гусары Фримонта, также испытывает недостаток сабель, а некоторые роты снабжены пиками — грозным оружием в умелых руках, но лишь помехой для наших необученных войск.

Лейн и Стерджис должны прибыть из Канзаса и присоединиться к нам на Осойже, а Уайман должен привести свой отряд из Роллы и встретить нас к югу от этой реки.

Падьюка, Каир, Бердс-Пойнт, Кейп-Жирардо и Айронтон хорошо защищены от нападения, а командирам этих гарнизонов отданы приказы вступить в бой с неприятелем, как только мы настигнем Прайса; и если мятежники отступят, они должны преследовать их. Таким образом, наша экспедиция является частью комбинированного и масштабного маневра, и вместо того, чтобы не иметь иной цели, кроме разгрома Прайса, мы находимся на пути к Новому Орлеану.

В следующий понедельник мы выступаем. Асбот пойдет отсюда, Хантер через Версаль, Маккинстри из Сиракуз, Поуп из своего нынешнего положения в направлении Бунвилла, а Сигел из Седалии. Мы должны переправиться через Осейдж у Варшавы; и поскольку у Сигела самый короткий путь марша, ожидается, что он прибудет в этот город первым.

Драгоценное время уже было утеряно из-за нехватки транспорта и припасов. Отряды фуражиров прочесывали местность, и было доставлено большое количество повозок, лошадей и мулов. Все это имущество оценивается, а при изъятии у юнионистов — оплачивается. В сомнительных случаях владельцу выдается свидетельство, в котором указывается, что ему будет уплачено в случае сохранения им верности правительству. Таким образом мы получаем рычаг влияния на этих людей, который не давала бы ежедневная присяга на верность.

Лагерь Асбота, 13 октября. Мистер Кэмерон, сенатор Чендлер из Мичигана и генерал-адъютант Томас прибыли ранним утром; и в восемь часов генерал в сопровождении своего штаба и лейб-гвардии направился в расположение министра. После недолгого пребывания там вся партия, за исключением генерала Томаса, отправилась в Сиракузы для смотра дивизии генерала Маккинстри. День выдался прекрасным, и мы двигались размеренным галопом, пока не достигли прерии шириной в три или четыре мили. Здесь министр пришпорил лошадь, и мы помчались через равнину так быстро, как только можно было гнать животных. Перейдя с открытой равнины в лес, весь кортеж пронесся по очень неровной дороге почти без замедления темпа; и мы не натянули поводья, пока не добрались до Сиракуз. Несколько минут ушло на обмен обычными любезностями, после чего мы проехали еще милю дальше, к большой прерии, на которой была выстроена дивизия. У Маккинстри — цвет армии. В его рядах есть кадровая пехота, кавалерия и артиллерия, а среди его младших офицеров — Тоттен, Стил, Келтон и Стэнли, все отличившиеся на регулярной службе. Времени на соблюдение обычных форм смотра не было. Министр прошел перед и позади рядов, произнес короткую речь и немедленно убыл по железной дороге в Сент-Луис, остановившись в Типтоне для смотра дивизии Асбота. Штаб и гвардия не спеша возвратились в лагерь, так как и люди, и животные уже вполне насытились дневной работой. Говорят, генерал-адъютант Томас выразил мнение, что мы не сможем выступить отсюда из-за отсутствия транспорта. Поскольку нам приказано маршировать завтра, это предсказание скоро будет проверено.

Лагерь Загония, 14 октября. Сегодня утром в девять часов мы были в седле. Короткий одиннадца-мильный марш в юго-западном направлении через местность с прериями привел нас в лагерь. Когда мы поднялись на вершину холма, лежащего к западу от нашего нынешнего расположения, наше внимание привлекла группа людей, стоявших перед домом примерно в миле от нас. Едва мы успели их заметить, как полдюжины мужчин и три женщины вскочили на коней и на полной скорости помчались на северо-восток, причем каждый мужчина вел в поводе лошадь. Генерал приказал некоторым из лейб-гвардейцев преследовать беглецов и попытаться остановить их. Мы с жаром наблюдали за погоней. Узкая долина отделяла нас от возвышенности, на которой стоял фермерский дом, а по дну долины протекал небольшой ручей с низкими берегами. Преследование было активным, гвардейцы пустили лошадей вниз по склону, перепрыгнули через водное преграду и бросились вверх по противоположному холму; но беглецы были на свежих лошадях, и у них не было пересеченной местности на пути, так что они ускользнули. Один из них потерял лошадь, которую вел в поводе, и ее поймал гвардеец. Это было первое проявленное жителями стремление избегать нас, которое нам довелось увидеть.

Генерал установил штаб рядом с домом, где мы впервые обнаружили отряд мятежников. Наше положение — самое прекрасное из всех, что мы пока находили. На запад простирается волнистая прерия, отделенная от нас долиной, в которую наш лагерь плавно спускается пологим скалом; на север тянется гряда невысоких холмов, их округлые склоны не затронуты ни кустарником, ни деревом; в то время как на юг простирается обширный массив низин, густо покрытых лесом и переливающихся осенними красками.

До наступления темноты вся дивизия Асбота подошла и расположилась лагерем на склонах к западу и северу: здесь находится не менее семи тысяч человек. Сегодня вечером пейзаж прекрасен. Я сижу на пороге своей палатки, и докуда хватает глаз, прерия усеяна палатками, темными силуэтами людей и лошадей, огромными беловерхими фургонами — и тысяча костров мерцает сквозь слабый свет луны. Наш оркестр играет возле штаба генерала, его звуки отзываются эхом множества полковых оркестров, и их музыка смешивается с бесчисленными звуками лагеря: гулом голосов, смехом групп у костров, стуком копыт спешащего к генералу всадника, далекими окриками часовых, ржаньем лошадей, хриплым ревом мулов и звоном кавалерийских наковален. Вот она, наконец, романтика войны. Скоро ли наши уши приветствует более суровая музыка?

Лагерь Хадсон, 15 октября. Мы выступили сегодня в семь часов утра. Первые четыре мили дорога шла через леса, пересекаемые небольшими ручьями. Почва была настолько пересеченной, насколько это возможно, и повозки, отправившиеся раньше нас, с трудом пробирались через грязь и по камням. Мы пронеслись мимо них на быстрой рыси и через полчаса выехали на высокую прерию. Прерии Южного Миссури не велики и не плоски, подобно монотонным равнинам Центрального Иллинойса, но они холмисты, обычно невелики и перемежаются частыми узкими полосами леса. В лесах попадаются холмы, каменистая почва и неизменно один, а часто и два ручья — чистых и стремительных, как горный ручей в Новой Англии.

Пейзаж сегодня был особенно привлекателен: непрекращающаяся череда прерий, окруженных поросшими лесом холмами. По мере продвижения на юг краски леса становятся богаче, а воздух — мягче и дымчатее.

В течение первых двух часов мы прошли мимо нескольких пехотных полков. Люди были почти сплошь немцами, и я внимательно всматривался в ряды, жаждая увидеть американское лицо. Я не нашел ни одного, но выхватил взглядом одно лихое, нагловатое ирландское лицо. Сомневаюсь, что в армии найдется хоть одна рота без ирландца, хотя доля ирландцев в наших рядах не так велика, как на Востоке.

Днем мы подъехали к фермерскому дому, у ворот которого стояла женщина средних лет и горько плакала. Генерал остановился, и женщина тут же яростно набросилась на него. Она рассказала ему, что солдаты в этот день увезли ее мужа вместе с его упряжкой. Она говорила, что некому заботиться о ее старой слепой матери (при этом упоминании слепая мать зашаталась по дорожке и заняла позицию в тылу атарующей стороны), что у них есть две девочки-сироты, дети умершей сестры, и эти сироты лишились своего второго отца. Нападающие здесь получили подкрепление в лице двух девочек-сирот. Она уверяла, что ее муж лоялен: «Воистину, сэр, он был сторонником Союза, голосовал за Союз и всегда говорил соседям, что разделение не принесет ничего, кроме бедствий нивинным людям, как оно и вышло», — произнесла она с новым потоком слез. Генерал был растроган ее горем и приказал полковнику Э. немедленно вернуть мужа, которого звали Резерфорд.

В нескольких ярдах дальше мы подошли к другому дому, перед которым находилась другая плачущая женщина, постигнутая тем же несчастьем. Несколько светловолосых детей окружили ее, а седобородый человек, дрожа от старости, стоял позади, опираясь на посох. Ее искренность намного превосходила искренность миссис Резерфорд. Она заламывала руки и едва могла говорить сквозь слезы. Она схватила генерала за руку и умоляла вернуть ей мужа с таким выражением горя, перед которым не устояло бы самое черствое сердце. Генерал утешил бедную женщину несколькими добрыми словами и пообещал исполнить ее просьбу.

Очень трудно отказывать в таких просьбах, и все же, по сути, от этих людей не требуется никаких тяжких лишений или жертв. Они заявляют, что они сторонники Союза, но не воюют за Союз, и федеральный генерал просит их лишь на один день помочь армии своими повозками. Для тех, кто прибыл сюда со всех концов страны защищать эти дома, это не кажется суровым требованием.

Мы прибыли в лагерь около пяти часов. Наш дневной марш составил двадцать две мили, а повозки сильно отстали. Соседний фермерский дом обеспечил генерала и нескольких его офицеров обедом, но палатки были разбиты только поздно вечером.

Варшава, 17 октября. Вчера мы совершили наш самый длинный переход, пройдя двадцать пять миль, и расположились лагерем в трех милях к северу от этого места.

Загадка, почему езда в колонне утомляет намного сильнее, чем езда в одиночку, но это неоспоримый факт. Люди, которые ни во что не ставили шестидесятимильную поездку, были совершенно разбиты сегодняшним маршем.

Как только мы прибыли в лагерь, генерал попросил добровольцев из штаба съездить в Варшаву: разумеется, вызвался весь штаб. По дороге мы встретили генерала Сигела. Этот весьма способный и предприимчивый офицер — приятный, интеллигентный на вид джентльмен, чей академический облик подчеркивается очками, которые он носит постоянно. Фигура у него легкая, подвижная и изящная, и он превосходный наездник. Мало у страны голов лучше его. Всегда настороже, он полон изобретательности, и никакие трудности его не пугают. Плэнтер, Поуп и Маккинстри отстали в ожидании чаю и кофе, бобов и муки, а также армейских повозок. Сигел собрал воловьи упряжки и фермерские телеги и привел свою дивизию вперед, не имея для людей никакой иной пищи, кроме свежей говядины. Его авангард уже перешел Осейдж, и через день-два переправится вся его дивизия.

Ведомые генералом Сигелом, мы спустились к броду через Осейдж. Река здесь широкая и стремительная, а ее берега представляют собой огромные голые утесы, поднимающиеся на сто футов вертикально от уреза воды. Брод извилистый, ненадежный и пригоден исключительно для всадников. Паром представляет собой старую плоскодонку, перетягиваемую канатом, а подъем на противоположный берег крутой и каменистый. Нельзя оставлять у нас в тылу эту реку, способную за одну ночь превратиться из-за дождя в свирепый поток, при отсутствии иных средств переправы, кроме хлипкого парома. Необходимо немедленно построить прочный и крепкий мост, безопасную дорогу для армии в случае бедствия. Так решает генерал. И когда мы смотрим на стремительно бегущую реку и ее скалистые берега, холодные и мрачные в сумерках, каждый соглашается, что генерал прав. Его решение впоследствии получило весомое подтверждение, ибо сегодня два солдата гусаров Фримонта утонули при попытке переправиться вброд, а вода теперь быстро прибывает.

Сегодня утром мы перебрались в Варшаву, и впервые штаб расквартирован в сецессионистских домах города; однако генерал остается верен своей палатке. Наш стол разместился в доме мирового судьи, который говорит, что его симпатии на стороне Юга. Но бедняга так испуган, что мы жалеем и защищаем его.

Строительство моста — теперь единственная задача армии. Здесь нет ни лесопилки, ни пиломатериалов. Лес нужно срубить и превратить в мост настолько хорошо, насколько позволяют имеющиеся инструменты и мастерство. Из числа снайперов, кадетов и даже лейб-гвардии уже выделены рабочие команды, и берега реки теперь оглашаются частыми ударами их топоров.

Варшава, 21 октября. Четыре дня мы ждали строительства моста. День и ночь работа продолжается, и теперь длинная темная фигура медленно шагает через реку. Через несколько часов она достигнет противоположного берега, и тогда — ура, на Спрингфилд!

В последние дни наши разведчики часто возвращались. Они говорят, что Прайс находится в Стоктоне и стремительно продвигается на юго-запад. Он молол кукурузу под Стоктоном и теперь имеет достаточно продовольствия для нового перехода. Его армия насчитывает двадцать тысяч человек, из которых пять тысяч не имеют оружия. Остальные носят все подряд — от двуствольных дробовиков до спрингфилдских мушкетов, отобранных у ополченцев. Они заряжают свои дробовики пулей Минье и двумя картечинами, и те, кто имеет опыт, утверждают, что на дистанции в сто ярдов это весьма эффективное оружие. Дисциплина в армии мятежников слабая, и единственная организация — по ротам. Люди плохо одеты, без обуви, а часто и без продовольствия. Дезертиры говорят, что те, кто остается, ждут лишь новой одежды, которую Маккалох, как ожидается, привезет с Юга.

Грозный Бен Маккалох, похоже, не пользуется высоким авторитетом среди солдат-мятежников. Говорят, ему не хватает рассудительности и самообладания. Но все отзываются о Прайсе хорошо. Никто не сомневается, что он человек необычайной энергии и способностей. Маккалох увеличит силы Прайса примерно до тридцати пяти тысяч человек, и с таким числом нам следует ожидать встречи.

Хантер и Маккинстри еще не появились, но Поуп отчитался прошлой ночью, и некоторые из его людей прибыли сегодня.

Лагерь Уайт, 22 октября. Мост построен, и армия сейчас переправляется через Осейдж. За пять дней через реку была проложена прочная дорога, по которой наши войска могут пройти за день. Генерал со штабом переправились на пароме и теперь стоят лагерем в двух милях к югу от Пом-де-Тер.

БЭРДОФРЕДУМ СОВИН, ЭСК., ГОСПОДИНУ ХОСЕИ БИГЛОУ.

Письмо ПРЕПОДОБНОГО ГОМЕРА УИЛБЕРА, М.А., предваряющее вышеупомянутое послание.

Джалам, 15 ноября 1861 г.

Возобновляю перо в нынешнем случае отнюдь не из праздного желания навязывать свою скромную персону с излишней заметностью публичному взору. Juniores ad labores. Но будучи главным инструментом в спасении таланта моего юного прихожанина от зарывания в землю через предоставление ему перед миром такого поручительства, какое могло последовать от имени, уже широко известного благодаря нескольким печатным беседам (каковые, как мне позволено будет заявить без нескромности, были сочтенные достойными сохранения в библиотеке Гарвардского колледжа моим уважаемым другом мистером Сибли), мне казалось подобающим не только засвидетельствовать подлинность следующего творения, но и привлечь к нему внимание, тем более что мистер Биглоу столь долго хранил молчание, что рисковал быть преданным полному забвению. Я не делаю никаких намеков на какую-либо долю в авторстве (vix ea nostra voco) трудов, уже опубликованных мистером Биглоу, но лишь беру на себя заслугу исполнения в отношении них роли дегустатора (experto crede), который, отведав сперва сам, мог впоследствии свидетельствовать — роль всегда трудную, а порой даже опасную, как в случае тех преданных людей, кои рискуют жизнями ради проглатывания патентных снадобий (dolus latet in generalibus, в большинстве из них таится обман) и после того чудесным образом сохраняются достаточно долго, дабы приложить свои подписи к хвалебным отзывам в ежедневной и еженедельной печати. Я говорю это не как с тайным намеком на авторов неких рукописей, представленных моему литературному суждению (хотя эпопея в двадцати четырех книгах о «Взятии Иерихона», — не будь предусмотрительной осторожности миссис Уилбер, спрятав оную как раз тогда, когда я добрался до подножия стен и начинал перечисление различных рогов и их трубачей, преисполненный амбициозного соперничества в долготе с гомеровым перечнем кораблей, — могла бы, говорю я, сделать тщетной любую надежду, кою я мог питать vacare Musis на малый остаток моих дней), но лишь для того, чтобы еще надежнее оградить себя от любого обвинения в неподобающем выпячивании. В этой связи добавлю лишь, что, хотя Иову суждено было в язвах своего сердца пожелать, чтобы его противник написал книгу, быть может, из мизантропического желания состряпать на нее рецензию, однако же сатане не было позволено искушать его до такой степени, чтобы прислать Билдада, Елифаза и Софара — каждого с неизданной работой за пазухой на предмет ее представления его суду. Но об этом достаточно. Будь я в нужде в ином оправдании, мог бы добавить, что пишу по прямому желанию самого мистера Биглоу, чей весь зимний досуг занят, как он меня уверяет, ответами на требования автографов, — трудом достаточно тягостным самим по себе и крайне таковым для него, человека не отличающегося беглым пером, коий не может подписать хотя бы собственное имя без странных гримас (причем для полного успеха необходим даже его нос) и болезненно подавляемого танца святого Витта во всех мускулах своего тела. Сие, наряду с введением его в состав мировых судей нашим превосходным губернатором (O, si sic omnes!) немедленно по вступлении оного в должность, держит его в непрестанном труде. Haud inexpertus loquor, ибо я сам много лет подписывался мировым судьей и ко мне нередко обращаются за образцами моей каллиграфии, — просьба, на корую я порою откликался чересчур слабовольно, веря, как верю, будто ничто написанное нарочито не может именоваться автографом подлинно, но лишь те непреднамеренные порывы и живые беглые росчерки, кои выдают Человека у очага вместо затравленной Знаменитости, петляющей от преследователей. Но мне пора вспомнить молитву святого Августина Libera me a meipso, если я желаю дойти до сути дела.

Более того, у меня имелась еще одна причина взяться за перо самостоятельно. Мне сообщают, что «Антилантический ежемесячник» главным своим успехом обязан вкладам и редакторскому надзору доктора Холмса, чьи превосходные «Анналы Америки» занимают почетное место на моих полках. Самого журнала я никогда не видывал; но если это так, то представляется, что рекомендация собрата-священнослужителя (though par magis quam similis) должна иметь больший вес. Полагаю, у вас имеется отдел для исторических изысканий, и я был бы рад, ежели сочтете желанным, переслать к публикации мои «Собрания древностей Джалама» и мою (ныне счастливо завершенную) родословную семейства Уилберов от fons et origo, Дикого Вепря Арденн. Отстраненный от активных обязанностей моего сана введением коллеги-пастора, преподобного Джедутуна Хичкочка, бывшего из Брутус-Фоу-Корнерс, я мог бы обрести время для дальнейших вкладов в общую литературу на схожие темы. Я добился больших успехов в составлении более полной генеалогии семейства миссис Уилбер, Пилкоксов, — не из праздного тщеславия, если я знаю себя, но с единственным желанием сделать себя полезным в свой век и в свое поколение. Nulla dies sine lineâ. Я прилагаю метеорологический реестр, список рождений, смертей и браков, а также несколько memorabilia долголетия в Восточном приходе Джалама за последнее полугодие. Хотя я и дожил до необычного периода более чем в восемьдесят лет, я не замечаю ни увядания моих способностей, ни ослабления естественной бодрости, за исключением едва заметного угасания памяти и необходимости прибегать к более молодым глазам для чтения мелкого шрифта у Крудена. Было бы приятно обеспечить себе некоторую дополнительную подмогу на закате лет за счет доходов от моих литературных трудов. Я намеревался застраховать свою жизнь, но был удержан от этого циркуляром одного из офисов, в коем внезапная смерть столь большой доли застрахованных преподносилась как завлекало, так что сие показалось мне чуть менее чем искушением Провидения. Neque in summâ inopiâ levis esse senectus potest, ne sapienti quidem.

Доселе о мистере Биглоу; и столь многое казалось необходимым (brevis esse laboro) в качестве предисловия после четырехлетнего молчания. Он весьма опасается, как бы в этом эссе не опуститься ниже самого себя, хорошо сознавая, что ежели физические упражнения опасны на полный желудок, то писательство на полный багаж репутации — не менее. Одолеваемый со всех сторон, он не мог удержаться и лишь молит о терпении, пока снова не «уловит суть» (как он выражается) долго не использовавшегося навыка. Письмо мистера Совина было получено где-то в июне прошлого года, за ним последовали и другие, кои в свое время будут представлены публике. Насколько можно доверять его утверждениям, я более чем просто сомневаюсь. Он всегда отличался склонностью к преувеличениям, — что можно было бы даже охарактеризовать более сильным термином. Fortiter mentire, aliquid hæret, казалось, было его любимым правилом риторики. То, что он находится именно там, где утверждает, по-видимому, подтверждается почтовым штемпелем; то, что его встретили с теми публичными демонстрациями, которые он описывает, согласуется с тем, что нам известно о нравах тех краев; но дальше этого я не берусь судить. Я иногда подозревал в нем жилку юмора, побуждающую его говорить от противного; но поскольку в непринужденном общении частной жизни я никогда не замечал за ним никаких поразительных способностей к изобретательности, я тем более готов питать некоторую ограниченную веру в происшествия, детали быта и нравов, придающие его рассказам долю того интереса и развлечения, что свойственны проповеди столетия.

От меня могут ожидать слов в оправдание перед миром за кажущееся несоответствие моим хорошо известным принципам в разрешении моему младшему сыну сформировать роту для войны — факт, известный всем через средства публичной печати. Я действительно беседовал с юношей, но expellas naturam furcâ, tamenusque recurrit. Будучи сам капелланом в 1812 году, я тем меньше мог удивляться тому, что из моих чресл вышел воитель. Было поистине горестно отсылать моего Вениамина, дитя моих преклонных лет; но после разгрома при Манассасе я собственными руками застегнул на нем доспехи, уповая на великого Утешителя в обретении силы по мере моей нужды. Ибо поистине память о храбром сыне, погибшем в саване, — куда большая опора моих закатных лет, чем трус, пусть даже дни его продлятся на земле и он обретет великое богатство. Лишь когда наши глиняные сосуды разбиваются, мы находим и истинно обретаем сокровище, что было сокрыто в них. Migravi in animam meam, я искал убежища в собственной душе; и я не стал бы позориться перед языческим комедиантом с его Nequam illud verbum, bene vult, nisi bene facit. В наши мрачные дни я постоянно читал вдохновенную книгу Иова, которая, как я верю, содержит больше пищи для поддержания крепости духа ради праведной жизни и возвышенных помыслов, чем вся языческая литература вместе взятая, хотя я никоим образом не желаю умалять изучение классиков. Там я читал, что Иов в отчаянии своем говорил, подобно тому как безумец говорит в сердце своем, что нет Бога: «Шатры у грабителей благоденствуют, и безопасны гневающие Бога» (Иов. xii. 6). Но я искал далее, пока не обрел и сие Писание, кое я хотел бы тщательно обдумать тем, кто стремился совратить наш Израиль к служению чужим богам: «Если я презирал дело раба моего или рабыни моей, когда они спорили со мною, то что буду делать, когда восстанет Бог? и когда посетит, что отвечу Ему?» (Иов. xxxi. 13-14). На этот текст я произнес проповедь в последний день Поста и Покаяния, встреченную с общим одобрением, хотя не обошлось без пары лаодикейцев, говоривших, будто мне следовало подождать, пока Президент объявит свою политику. Но будем надеяться и молиться, помня слова святого Григория: Vult Deus rogari, vult cogi, vult quâdam importunitate vinci.

В прошлую пятницу у нас выпал первый снег. Заморозки этой осенью наступили необычайно поздно. Стройное обстоятельство произошло в нашем городе 20 октября в семье диакона Пелатия Тинкхэма. Накануне вечером, за несколько мгновений до семейной молитвы,

[Редакторы «Атлантического» считают необходимым прервать письмо своего уважаемого корреспондента, которое, судя по всему, было рассчитано скорее на показатели долголетия в Джаламе, чем на менее благоприятные местности. У них есть все основания надеяться, что он напишет снова.]

С уважением и почтением, Ваш покорный слуга ГОМЕР УИЛБЕР, магистр искусств

Прошло уж немало времени с тех пор, как писем я не писал,

И в политических делах немало переменыстал:

Кандидаты иные уж мертвы, другие побеждены,

Что почти одно и то же; ведь доказано в дни былые:

Тесто, что не поднялось раз, уж больше не взойдет,

И пустая трата денег — закваску лить в пустой рот:

Но народ того не усвоит вовек, не знает, как поступить,

Коль прогнал его, как упрямого увальня, может быть;

Вечно кругом слоняются те, кто не видит: поспел горох,

Жалкие, как петухи под дождем, с хвостами на манер плохих:

Не позорно быть битым, когда вся нация так поступает,

Но Удача — как зонт: потерять ее дважды не выпадает.

Полагаю, вам любопытно теперь узнать, почему я не писал.

Ну, я побывал там, где литературный вкус почему-то не сыскал

Такой поддержки, какой ждет малый, привыкший к школам общественным,

И где такие вещи, как бумага и чернила, считаются действием естественным:

Эдакий исправительный дом, построенный на совесть и прочно,

Куда честным людям не войти, а иным — не выбраться точно,

И с такими окнами, что вид, пожалуй, придется по вкусу

Скорее изнутри, чем снаружи, хоть и странно нашему искусству;

Но хозяин дорожит вами, с глаз спустить не смеет,

И запирает вас на ночь так же верно, как дверь передней.

Этот мир ужасно противоречив: веревка может шею стянуть,

Что другого парня, может, спасла от гибели в крушенье чуть;

И увидишь ты картофель на чужом жалком клочке земли,

Столь малый, что уважающая себя курица копать бы не стали вдали,

Столь малый, что гниль его не найдет, а рядом — погляди —

Свиньям во сне такое не снится, хоть храпят от жира впереди.

Но нытьем делу не поможешь; и коль первый бросок пропадает,

Что ж, вставай и пробуй снова, — не всё же монеты решкой выпадают;

Хотя видал я их такими, когда, казалось мне, у них нет голов,

Чем у кормящего бригадира, получающего чернила для основ.

Когда я писал в прошлый раз, меня отпустил тот проклятый ниггер, Помп,

Печальнее ондатры, если бы осушить ее любимый болота комб;

Но я не из робкого десятка, что сидит и думает недели подряд,

Что вселенной конец, раз в их собственной кружке дыра и град.

Пришлось пересекать мне ручьи и протоки (ну просто дикие места),

По подобию гати: брус сменяла аллигатора пасть и хвоста:

К счастью, твари не были голодны; полагаю, было решено свыше,

Что утренний базар они завершили и аппетит уняли тише;

Ведь миссионеров к крикам и беглецов они воспринимают

Как люди, посланные специально, чтоб стать их постоянным обедом, бывает:

Как бы то ни было, лежали они и дремали мирно, точно грешники впотьмах,

Кроткие, как переваривающие обед диаконы на церковных обедах;

Если кто из них поворачивался и щелкал, я давал им отведать

Мою ногу из дуба, так что, видите, пропал небольшой остаток в бедах,

Ибо они поняли быстрее, чем если б в колледже учились,

Что пища не сытнее той, что из древа познания получились.

Но уверяю вас, моя другая нога узнала, что такое ядовитая крапива,

И прочие полезные вещи, прежде чем я добрался до жилья красиво,

И все во мне, что не было изранено и не кололо меня насквозь,

Было лишь той ногой, с которой я расстался, побеждая Монтесуму врозь:

Полезной конечностью она мне служила и большей опорой была,

Чем другая, — поскольку за нее я получаю пенсию сполна.

Нус, добрался я наконец туда, где люди цивилизованны и белы,

В чем убедился к своему убытку еще до наступления темноты;

Ибо, сидя в баре и потягивая горячительный напиток,

И чувствуя себя человеком снова, отбросив всякий убыток,

Приятель, сидевший напротив, бросив на меня косой взгляд,

Вскочил и выхватил свой миротворец, и молвил: «Черт побери, брат,

Будь я проклят, если ты не тот, кто украл мою желтую телку,

Иных чужаков тут нет, так что плати по долгам без умолку;

Бесполезно спорить или пытаться крутить хвостом,

Я узнаю тебя по запаху старого виски с громом и молнией кругом;

Мы здесь народ законопослушный, отделаем тебя так, что зверь

Не тронет шестом; (судья, подогрей-ка смолу теперь);

Пожалеешь, что не попал к племени бродячих татар,

Прежде чем мы покажем, как растим южных призовых мучеников тар;

Падший херувим в перьях, увидев тебя, захихикал бы с упреком,

Думая, что у него нет шансов. Ну, господа, выпьем с оком;

И, генерал, когда смешаешь напитки и запишешь их на мел, пройдись вперед

И узнай, есть ли в городе перинка (которую можно занять наотлет).

Испытаем тебя честно, Старый Привитый-Отросток, и если смола не прилипнет вдруг,

Здесь нет присяжного, который бы не оправдал тебя вмиг, друг».

Короче говоря, выражаясь прямо, меня искупали на славу в смоле,

(Здесь баптисты не теологией занимаются на селе), а затем распороли матрас,

Присяжные заседали, и в мгновение ока вывели меня на свет, живого

Внезапного мамонтового индюшонка для праздника благодарения фиджийского рода.

То, что я возгордился немного, вполне естественно предполагать,

Когда народный энтузиазм снабдил меня столь изысканным нарядом опять;

(Да и не без преимуществ такой костюм, заметьте сами,

Он водонепроницаем, а воду я предпочитаю держать за пределамими);

Но не довольствуясь этим, они сняли с изгороди повозку без хлопот

И прокатили меня по городу посмотреть окрестности, совсем без расходов ворот,

Познакомили сорок с лишним новых видов приправ даром, без затей,

Воскликнули трижды «ура» и поклялись, что я именно тот, воображение чей;

Угостили меня всеми своими яйцами; (их берегут, как мне кажется,

Для таких оваций довольно долго, ибо тухлыми они сказываются);

Осыпали меня густо, как Млечный Путь, с безразличной щедростью сполна,

Ибо то, что мы зовем приемными яйцами, — вещь довольно редкая она;

Зеленые-то повсеместно в изобилии, вряд ли ниггеру стоят труда собирать,

Зато дозревшие высоко котируются, чтоб северных братьев угощать:

Более пятнистого и полосатого ребенка не было на всей ферме дядюшки Сэма,

Смесь полосатой свиньи и одного из ягнят Иакова — вот какова была схема;

Это был Даниил в львином рву, новое и дополненное издание,

И все первоклассное в своем роде, без всякого обмана и свидания.

Люди здесь импульсивнее, чем наши земляки дома,

И сломя голову бросаются прославлять Колумбию всегда вовсю сама:

Это так: и они повылазили роем, ибо у настоящего южанина время

Ценится не дороже, чем у старой наседки бремя;

(Они трудятся лишь время от времени или не работают вовсе,

И потому их время и внимание поглощаются призывом общества спросонья после.)

Поговори мне о гостеприимстве! Какой северный городок, по-твоему, знает,

Чтоб незнакомца приняли вот так и угощали даром, привечая?

Уж поверьте, нет ничего лучше, чем проводить дни и ночи

Рядом с зависимой расой ради цивилизования белых очи.

Но это было лишь предисловие; ведь тамошние Большие жюри

Выносят обвинительное заключение удобнее нашего и дешевле внутри;

Так что после этого они приговорили меня, для верности и порядка,

Перед лицом настоящего суда к десяти годам тюремного осадка.

Особой защиты я не строил: не очень-то хочется речи произносить,

Когда, разинь ты рот, туда может ковш смолы просочиться и проплыть:

Слыхивал я о крылатых словах, но по правде сказать, ораторский дар

Сильно привязан, когда твои слова густо усыпаны перьями в угар,

И ни Чоат, ни Уэбстер не смогли бы толкнуть речь высшего класса,

Верхом на южном гнедом коне, что острее младенческого визга и гласа.

Два года назад вора поймали, и, видя, что я невиновен,

Меня просто откупорили и отпустили, а грешника взамен отправили вновь,

Узнать, какова на вкус свинина с маисовой лепешкой под соком ореха,

И без всяких социальных привилегий, кроме одноконного капеллана без успеха.

Когда я вышел, народ вел себя в высшей степени галантно и любезно;

Они признали, что будет справедливо, если я немного выругаюсь полезно:

Полковник извинился; молвил он: «Я поступлю как надо в этот раз,

Удовлетворю тебя немедленно, пристрелив спозаранку в глаз,

А ниггеру (как только поймают), в уплату за его шутку ту,

Что не того схватили, устрою адскую трепку и маету».

Все они тут такие, непостоянные создания,

От них едва не заматеришься с утреннего похмелья;

Я буду твоим другом в огне и в воде и при любой погоде,

А всё, что тебе придется заплатить, — это стоимость дегтя и перьев:

Кровать-то принадлежала леди, видите ли, вдове, мисс Шеннон;

Это была ее лепта; мы бы взяли другую, если бы она была:

Мы не берем никакой платы за поездку и всю остальную обставновку.

Давай выпьем; генерал, можете записать нашего друга на все угощения».

Затем было созвано собрание, на котором «ПОСТАНОВИЛИ:

Что мы уважаем эсквайра Б.С. за душевные и умственные качества,

Присущие колумбийской почве и больше никому на свете,

Которые заставляют европейских тиранов трепетать во всех их позолоченных дворцах,

И делают великую честь нашей расе и южным институтам»:

(Я передаю вам лишь суть главных резолюций:)

«ПОСТАНОВИЛИ: Что мы почитаем в нем солдата без изъяна,

Мученика за принципы свободы и закона:

ПОСТАНОВИЛИ: Что все остальные нации, если поставить их рядом с нами,

Ни по добродетели, ни по учености, ни по рыцарственности ни черта не стоят».

Они организовали и подписку, но толку от этого вышло немного;

Полагаю, когда они носили ее по кругу, шляпа оказалась дырявой;

Хотя южные джентльмены не медлят расписаться,

(Когда они умеют писать,) ибо в конце концов всё сводится к тому же,

Потому что, видите ли, здесь модно расписываться, а не думать,

Что какой-то чурбан окажется настолько меркантильным, чтобы требовать с них наличные:

Я зашел всего к одному, а он вытащил на меня зубочистку

И заявил, что терпеть подобную псарскую экономию не намерен;

Так что ничего больше выручить не удалось, кроме проявленной доброй воли,

Разве что это был бы с самого начала регулярный хлопковый заем.

Впрочем, если подумать, это хороший способ, ведь ты наслаждаешься чувством

Того, что щедро даешь в долг Господу, не тратя при этом ни цента:

С тех пор я создал себе репутацию великодушного человека

Просто делая пожертвования налево и направо по этому благородному плану;

Я раздал свои тысячи всяким южным миссиям,

Колледжам и прочему, и ничуть от этого не обеднел.

В конце концов, я не так уж плохо устроился; едва ли стоит упоминать,

Что правительство задолжало мне кругленькую сумму по недополученной пенсии,

Я имею в виду ту жалкую слабую штуку, что у нас была; теперь у нас заведено новое,

Которое привешивает парня с иском к ближайшему суку,

Практикует права человека, защищает угнетенных должников

И не терпит кредиторов, притесняющих своих лучших людей:

У Джеффа самые передовые идеи, постскриптум, четырнадцатое издание,

Он знает, что для ведения оппозиции нужна определенная предприимчивость;

Наш поезд — первый экспресс со всеми удобствами, а депо — весь белый свет,

А ваш идет так медленно, что подумаешь, будто его тянет чайник прошлого века;

Ну, мне всё выплатили золотом до того, как наш штат отделился,

И я поступил правильно, ибо конфедеративные облигации были совсем не тем сыром, который мне нужен:

Не то чтобы они не были хороши как золото, но с ними трудно иметь дело,

А темный народ вечно упрямится и никак не привыкнет их принимать;

Они стоят ровно столько же, сколько стоили до того, как их подписал старик Мемминджер,

И неплохо идут в обмен на выпивку, если за спиной маячит нож:

Мы действительно скучаем по серебру — как раз для этого и для поездок в омникабе,

Теперь, когда мы стряхнули деспотов, сосавших наш кошелек;

И всё потому, что Юг так богат; было вполне естественно ожидать,

Что запасы мелкой монеты — это как раз то, о чем мы забудем;

Впрочем, нам следовало заранее подумать о том хорошем правиле Крокетта,

Ибо таскать в карманах тюки хлопка и негров утомительно,

Да и не очень-то удобно сбывать какого-нибудь своего рослого гвинейца

И получать сдачу половинами и четвертаками в виде девчонок и малышей-пиканини:

Ну, это не совсем то, о чем парень мог бы попросить, но тут вот какая штука:

Мы рассчитываем расплачиваться только между собой;

Наша система вывезла бы нас в любом библейском столетии,

Прежде чем появился этот неписаный план двойной бухгалтерии;

Мы здесь придерживаемся патриархальности вне всяких видов и слухов,

Ибо Иаков в сравнении с Джеффом в финансовых делах — сущая мелочь;

Ему бы никогда не пришло в голову занимать у Исава во всю силу природную,

А потом конфисковывать все долги в столь незначительном размере;

Вот вам политическая экономия, соединенная с моральной красотой,

Которая приносит в жертву долгу личные цели (и цели вашего врага)!

Подумать только, Джефф дал бы ему пятерку и вырвал бы глаз прежде, чем тот успел сообразить,

И вместо того чтобы тратить чечевичную похлебку, он бы сожрал ее и остался должен.

Но я собирался рассказать о том, как я здесь очутился;

Достаточно сказать, что, осмотревшись, мне так понравилось это место,

Где негры приносят двойную пользу — а мы стоим над ними, чтобы их усмирять,

Служа доказательством пророчества и средством обращения,

Где человек чего-то стоит уже потому, что он белый, а виски дешевле блох,

И где финансовая политика пришлась мне по душе,

Что я замер прямо там, где был, женился на вдове Шеннон,

(Ее вдовья доля состояла отчасти из земли под хлопчатник, отчасти из проклятия Ханаана,)

И вот я здесь, живой и бойкий, как бурундук на заборе,

И меня не волнует ничего, что произошло позже грехопадения Адама.

Насколько хватает человеческого предвидения, мы заключили честную сделку:

Она получила надсмотрщика, а я — готовую семью,

(Младшие из них почти выросли,) крепких и проворных, как хорьки,

Так что нет никакого риска разориться на счета врачей за коклюш и корь.

Наша ферма находится в местности Тёки-Баззард-Руст на реке Литл-Биг-Бузи,

Прекрасно расположенная во всех отношениях, ибо не лихорадка с ознобом

Заставляет мое писание извиваться; южанин бы признал, что у меня

Есть основания дрожать, ведь мне пришлось размягчать новую сыромятную плётку.

Мисс С. — истинная леди; на Биг-Бузи нет никого лучше,

И ни у кого нет столько достоинств между этим местом и Таскалусой;

Она принадлежит к первым семействам, высший сорт, горше турецкого султана,

И ни у одного из ее родственников отроду не было в привычке марать руки трудом;

Ее родня — не какая-нибудь скудная семейка, какие водятся у вас на Севере,

Там нет ни одного взрослого члена, который не задолжал бы по меньшей мере тысячу:

Она в годах; но опять же есть изъяны и с моей стороны;

То, что от меня осталось, едва ли тянет на бригадира:

Хуже всего то, что у нее бывают припадки; она похожа на ружье Сета Муди

(Того, кого из-за хромоты прозвали Старый Точка-и-Тире One);

Он оставил ее заряженной на какое-то время и должен был разрядить,

Так что он отстегнул — Иерусалим! середина прошлого года

Оказалась сущим пустяком по сравнению с тем, куда ее отбросило

(Хотя куда именно он угодил, не знал ни один живой человек);

Его брат Асаф подобрал ее и привязал к дереву,

И после этого она лягалась еще полтора часа, прежде чем успокоиться:

Ну, мисс С. действительно устраивает бурные сцены и изливает чаши гнева,

Но зато у нее есть вдовья доля, да и у всех нас бывают испытания.

Однако целью моего нынешнего письма было вовсе не упоминание об этом,

А другое обстоятельство, более щекотливое для обсуждения,

Я хочу, чтобы вы постепенно подготовили Джерушу к известию о моем браке,

И для этого у вас есть масса доводов:

Во-первых, тюрьма — ну да, конечно, дело было не в преступлении,

Но для нее это всё равно служит основанием для развода;

Во-вторых, сецессия моего штата юридически освободила меня

Жениться на любой по моему выбору, при условии, что это особа женского пола;

В-третьих, я никогда сюда не вернусь, пусть она даже не надеется,

Но всё же полезно уладить дела на случай, если мисс С. об этом услышит;

Наконец, я обрел веру на Юге, а Раша — язычница,

Поклоняющаяся идолам великого северного Дагона;

(А я их не видел уже полгода, потому что со времени нашего государственного займа,

Хотя золотых монет полно, орлы куда-то улетели;)

И если Джеффу понадобится аргумент посильнее тех, что я уже изложил,

Что ж, теперь она враг-иностранка, а мое имущество конфисковано,

Ибо с тех пор, как мы вступили во владения покойного национального орла,

У нее нет никаких прав, кроме тех, что я соизволю признать законными:

Что означает сецессия, как не то, что естественные права восстали и

Что мое — это мое, а чужое — не его?

Кроме того, я не мог поступить иначе; мисс С. говорит мне:

«Ты делил мое ложе» [это когда я заплатил откупную пошлину

За южные обряды] «и сохранил свою долю» [ну, признаю, она застряла так,

Что я просидел в тюрьме почти шесть недель, прежде чем меня выкупили],

«И никогда не платил никаких убытков; но от этого не будет вреда,

При условии, что ты возьмешься управлять фермой;

(Мой старший сын так занят, то с Рэйнгтейлскими рейнджерами,

То заседает в мировом суде по приему чужаков»;)

[Он заседал надо мной;] «и поэтому, если ты просто возьмешься за заботы

За умеренное жалованье, мы посчитаем дело закрытым;

Но если ты не сможешь прийти к соглашению, — сказала она и ухмыльнулась,

— Что ж, полагаю, Большому жюри придется заседание повторить».

Так обстоят дела сначала; и что мне оставалось делать,

Как не извлечь из этого максимум пользы, снять пиджак и засучить рукава?

Нет на свете человека, для которого доход был бы нужнее,

Чем для меня — со временем я расскажу вам, как я в конце концов на ней женился.

У нее был и другой мотив: я упоминаю об этом здесь,

Чтобы воодушевить подрастающих парней учиться и проявлять усердие

И показать им, как намного выгоднее посещать зимнюю школу,

Чем шляться по пирушкам и тратить время на глупости;

Если бы не учеба по вечерам, я бы никогда не оказался здесь

Украшением общества в своей подобающей сфере:

Ей потребовался кто-то, видите ли, обладающий вкусом и образованностью,

Чтобы беседовать с проповедниками, когда они останавливаются на плантации;

Ибо люди в Дикси, которые умеют читать и писать, если не считать знатоков,

Такая же редкость, как во времена первоначальных патриархов;

Чтобы соответствовать тому, что они называют социальной иерархией,

Всё, что вам нужно знать, находится чуть за пределами уровня среднего темного;

Учеба — это то, чего они никак не могут вынести, они слишком высокого пошиба,

И избыток знаний может испортить парня, помешав ему стать сецешионистом.

У нас здесь нет постоянных проповедников и министерских налогов;

Единственная оседлость министра — это саквояж, в который он упаковывает

Бритву и мыльницу вместе с гимнами и Библией,

Но проповедуют они — клянусь богом, это совершенно неописуемо!

Они шпарят как холерический двигатель Эрикссона на десять лошадиных сил

И заставляют Старого Разноногого морщиться и ерзать, хотя он привычен к подпалинам;

Точильный брусок Хокинса и в подметки не годится по внутренней силе

Тому, как они вдалбливают бесплатную благодать кучке прожженных старых грешников!

Но я должен закончить это письмо: скоро я пришлю новое;

У меня масса тем для писанины, особенно сецессия:

Меня зовут на миссионерскую работу, вбить немного законности

В шкуру Синти; и потому до самой смерти,

Ваш, БЭРДОФРЕДУМ СОВИН.

СТАРОСТЬ

На последнем юбилее Общества Фи Бета Каппа в Кембридже почтенный президент Куинси, старейший член Общества, а также старейший выпускник Университета, был встречен на обеде с особыми знаками уважения. Он ответил на эти комплименты речью и, изящно воспользовавшись привилегиями литературного общества, довольно подробно вдался в «Апологию старости» Цицерона и, помогая себе записками в руке, сделал нечто вроде беглых комментариев к цицероновской главе «О старости». Характер оратора, очевидная искренность его похвал и порицаний и наивность его страстного предпочтения мнений Цицерона мнениям царя Давида придали университетскому празднику необычайный интерес. Это была речь, полная достоинства, воздающая честь как говорившему, так и слушателям.

Эта речь побудила меня заглянуть дома — что не составило труда — в знаменитое эссе Цицерона, очаровательное своим неизменным риторическим достоинством; героическое благодаря стоическим предписаниям; пропитанное римским вниманием к требованиям государства; наиболее удачное, пожалуй, в похвале сельской жизни и поднимающееся в заключении до возвышенного звучания. Но он не исчерпывает тему; скорее, он побуждает попытаться добавить к портрету черты из нашей более широкой современной жизни.

Цицерон никак не упоминает иллюзии, сопровождающие категорию времени, в которых Природа находит столько радости. Веллингтон, говоря о военных, заметил: «Какие маски эти мундиры, скрывающие трусов! Когда наш журнал будет опубликован, многим статуям придется пасть». Я часто замечал подобный обман в суконном ботинке, ватной пелерине, парике и очках, а также в мягком кресле Старости. Природа подыгрывает этим иллюзиям, добавляя слабое зрение, глухоту, надтреснутый голос, белоснежные волосы, короткую память и сон. Это тоже маски, и далеко не всё то старость, что их носит. Пока мы еще называем себя молодыми, а все наши товарищи еще юны и мальчишественны, один добрый малец в компании преждевременно щеголяет седой или лысой головой, что не обманывает нас, знающих, сколь она свободна от святости или платонизма, но тем не менее вводит в заблуждение его младших товарищей и публику, которые тотчас окружают его забавнейшим уважением: и это приоткрывает нам секрет, что почтенные фигуры, так трепетавшие наше детство, были точно такими же самозванцами. Природа полна причуд и то наденет старую голову на молодые плечи, то заставит молодое сердце биться под четырьмя десятками зим.

Ибо если сущность старости отсутствует, эти признаки — будь то от Искусства или от Природы — фальшивы и смехотворны; а сущность старости — это интеллект. Где бы он ни проявлялся, мы называем это старостью. Если мы заглянем в глаза самому молодому человеку, мы иногда обнаруживаем перед собой того, кто уже знает то, чему вы стали бы обучать его с великим трудом; в нем есть нечто такое, что является предком всех окружающих: этот факт индийские Веды выражают словами: «Тот, кто способен различать, есть отец своего отца». А в наших древних британских легендах об Артуре и Круглом столе его друг и советник, мудрый Мерлин, оказывается младенцем, найденным брошенным в корзине на берегу реки, и хотя он младенец всего нескольких дней от роду, он разговаривает с нашедшими его, называет свое имя и историю, а затем предрекает судьбу зевак. Где есть сила, там есть и старость. Не обманывайтесь ямочками и локонами. Уверяю вас, этому младенцу тысяча лет.

Время поистине есть театр и обитель иллюзии. Ничто не столь гибко и эластично. Разум растягивает час до века и сжимает век до часа. Саади нашел в мечети Дамаска стопятидесятилетнего старого перса, который умирал и говорил про себя: «Входя в мир рождением, я сказал: „Я наслажусь жизнью несколько мгновений“. Увы! за пестрым столом жизни я вкусил лишь несколько глоток, и Судьбы сказали: „Довольно!“» То, что не подвержено тлению, настолько центрально и управляет нами, что, пока человек пребывает наедине с собой, он не ощущает вторжений времени, которые всегда начинаются с поверхностных краев. Если в зимний день вы встанете под стеклянным колпаком, лицо и цвет полуденных облаков не подскажут, июнь на дворе или январь; и если бы мы не находили отражения самих себя в глазах молодых людей, мы не смогли бы узнать, что вековые часы пробили семьдесят вместо двадцати. Сколь многие люди привычно считают каждого случайного попутчика, с которым беседуют, ровней себе, и вскоре обнаруживают, что знали его отца, а не брата!

Но, дабы не слишком сильно нажимать на эти обманы и иллюзии Природы, которые неотделимы от нашего состояния, и глядя на старость под углом зрения, более созвучным здравому смыслу, если речь заходит о блаженстве старости, боюсь, первые массовые суждения окажутся неблагоприятными. С точки зрения чувственного опыта, если смотреть на него с улиц, из рынков, из мест наслаждений и наживы, оценка старости низка, меланхолична и скептична. Посмотрите фактам прямо в глаза и оцените результат. Табак, кофе, алкоголь, гашиш, синильная кислота, стрихнин — это слабые разбавления: самый верный яд — это время. Эта чаша, которую Природа подносит к нашим устам, обладает удивительным свойством, превосходящим любое другое питье. Она открывает чувства, придает сил, наполняет нас возвышенными мечтами, которые мы называем надеждой, любовью, амбициями, наукой; главным образом, она рождает жажду больших глотков самого себя. Но те, кто делает большие глотки, пьянеют от него, теряют рост, силу, красоту, чувства и кончают безумием и бредом. Мы откладываем литературный труд до тех пор, пока у нас не появится больше зрелости и мастерства для письма, и однажды обнаруживаем, что наш литературный талант был юношеским брожением, которое мы теперь утратили. У нас в Массачусетсе был судья, который в шестьдесят лет предложил уйти в отставку, заявив, что замечает в своих способностях определенный упадок; друзья отговорили его ради общественного блага того времени. В семьдесят лет ему намекнули, что пора на покой; но теперь он ответил, что считает свое суждение столь же крепким, а все способности столь же хорошими, как и прежде. Но помимо самообмана, сильные и торопливые труженики улицы плохо уживаются с хроническим валидитудинарием. Юность везде к месту. Старость, подобно женщине, требует подходящего окружения. Старость хороша в каретах, в церквах, в креслах власти и церемоний, в совещательных комнатах, в судах и исторических обществах. Старости пристало жить в деревне. Но в суете и грохоте Бродвея, если заглянуть в лица прохожих, в пожилых людях заметно уныние или негодование, некое скрытое чувство обиды и поджатые губы с героической решимостью не обращать на это внимания. Мало кто завидует уважению, которым пользуется старейший житель. Мы не считаем годы человека, пока ему больше нечего считать. Огромное неудобство животного бессмертия было описано в притче о Титоне. Короче говоря, уличное кредо гласит: старость не постыдна, но чрезвычайно невыгодна. Жизнь вполне хороша, но мы все будем рады из нее выбраться, и все они будут рады от нас избавиться.

Это само по себе отвратительно. Всеобщие убеждения не поколебать прихотям переевших мясников и пожарных или сентиментальным страхам девиц, стремящихся сохранить младенческий румянец на щеках. Мы знаем цену опыту. Жизнь и искусство кумулятивны; и тот, кто чего-то добился на каком-либо поприще, один заслуживает того, чтобы его выслушали по этому вопросу. Человек великих занятий и превосходных результатов уверял меня некогда, что не считает человека чего-то стоящим до шестидесяти лет, хотя это немного отдает резолюцией некоего «Республиканского клуба молодых людей», согласно которой все мужчины моложе семидесяти должны считаться избираемыми. Но во всех правительствах советы власти принадлежали старикам; и патриции, или patres, сенат, или senes, сеньоры, или seniors, герусия, сенат Спарты, пресвитерия Церкви и тому подобное — всё это означает просто пожилых людей.

Этот циничный пасквиль опровергается всеобщей мольбой о долгой жизни, каковой является вердикт Природы, и подтверждается всей историей. У нас есть, правда, примеры ускоренного темпа, благодаря которому молодые люди добивались великих свершений, как, например, македонский Александр, Рафаэль, Шекспир, Паскаль, Бёрнс и Байрон, но это редкие исключения. Природа в основном отстаивает свой закон. Умение делать приходит от делания; знание приходит благодаря вечно открытым глазам и работающим рукам; и нет знания, которое не было бы силой. И если жизнь истинна и благородна, мы имеем совсем иной сорт стариков, а не неопрятных, боязливых, сварливых маразматиков, которые стары лишь по ошибке, — а именно людей, которые не боятся ни одного города, но благодаря которым города стоят; при появлении которых на любой улице люди выбегают из домов, чтобы поглазеть на них и подчиниться им: как у «Моего Сида с пушистой бородой» в Толедо; или Брюса, как описывает его Барбур; как слепой старик Дандоло, избранный дожем в восемьдесят четыре года, штурмовавший Константинополь в девяносто четыре, а после мятежа снова одержавший победу и избранный в возрасте девяносто шести лет на трон Восточной империи, от которого он отказался, и умерший дожем в девяносто семь лет. Мы всё еще чувствуем силу Сократа, «которого, по мудрому совету, оракул назвал мудрейшим из людей»; Архимеда, удерживавшего Сиракузы от римлян силой своего ума и стоявшего выше всей их нации; Микеланджело, носившего четыре венца архитектуры, скульптуры, живописи и поэзии; Галилея, о чьей слепоте Кастелли сказал: «Затмено новейшее око, какое когда-либо создавала Природа, — око, которое повидало больше всех предшествовавших ему и открыло глаза всем тем, кто придет за ним»; Ньютона, который сделал по важному открытию на каждый из своих восемьдесят пяти лет; Бэкона, который «считал всю полноту знания своей вотчиной»; Фонтенеля, «этой драгоценной фарфоровой вазы, помещенной в центр Франции, чтобы беречь ее пуще глаза в течение ста лет»; Франклина, Джефферсона и Адамса, мудрых и героических государственных деятелей; Вашингтона, безупречного гражданина; Веллингтона, безупречного солдата; Гете, всеведущего поэта; Гумбольдта, энциклопедии науки.

Под общим утверждением о благополучии старости мы легко можем перечислить конкретные преимущества этого состояния. Она миновала опасные мысы и мели в море, по которому мы плывем, и главное зло жизни устраняется вместе с удалением причин для страха. Страховка корабля прекращается, когда он входит в родную гавань. Было бы странно, если бы человек перешагнул шестидесятилетний рубеж без чувства огромного облегчения от множества избегнутых опасностей. Когда пожилая жена говорит: «Позаботьься об этой опушке на плече, возможно, это рак», — он отвечает: «Ну и что, если так?» Забавный вор, выпивший кружку пива у виселицы, сдул пену, потому что слышал, будто она вредна для здоровья; но заключенному, которого ведут на расстрел, не прибавит мучений заверение в том, что боль в его колене грозит гангреной. Когда свирепствовала плевропневмония коров, мясники говорили, что, хотя острая стадия была нова, не было времени, когда эта болезнь не встречалась бы среди скота. Все люди проносят сквозь жизнь зачатки всех болезней в латентном состоянии, и мы умираем, не развивая их: такова созидательная сила организма. Но если вы ослаблены по какой-либо причине, болезнь набирает силу. На каждом этапе мы теряем врага. Говорят, к пятидесяти годам страдающие граждане избавляются от головных болей на нервной почве. Надеюсь, это переселение не столь подвижный праздник, как тот, что я ежегодно выжидаю, когда садоводы уверяют меня, что розанные жуки в наших садах исчезают десятого июля: в моем саду они задерживаются на две недели дольше. Но как бы то ни было с головной болью, несомненно, что более тяжелые головные и сердечные боли утихают раз и навсегда, по мере того как мы достигаем определенных временных рубежей. Страсти выполнили свое назначение: тот незначительный, но страшный избыток, с помощью которого Природа в каждом случае обеспечивает достижение своей цели, отпадает. Чтобы удержать человека на планете, она вселяет в него ужас смерти. Чтобы усовершенствовать снабжение, она закладывает в каждого каплю хищности для получения необходимых средств к существованию и небольшого избытка сверх потребностей. Чтобы обеспечить существование рода, она подкрепляет половой инстинкт, рискуя вызвать беспорядок, скорбь и боль. Чтобы обеспечить силу, она порождает жестокий голод и жажду, которые так легко превосходят свою меру и навлекают болезнь. Но эти временные подпорки и ухищрения для защиты молодого существа отбрасываются по мере того, как их удается заменить более благородными ресурсами. Мы живем в юности среди этой толпы страстей, слишком чувствительные, слишком жадные и раздражительные. Позже внутренние сферы ума и сердца раскрываются и поставляют более грандиозные мотивы. Мы познаем роковые компенсации, сопровождающие каждый поступок. Тогда — по одному злу за раз — эта буйная, пожирающая время братия исчезает.

Я считаю еще одним важнейшим преимуществом старости то, что успех или неуспех теперь ничего не значат. Мало-помалу она накопила такой фонд заслуг, что вполне может позволить себе жить в кредит, когда заблагорассудится. Когда мне довелось встретиться с поэтом Вордсвортом, которому тогда было шестьдесят три года, он сказал мне, «что только что упал и потерял зуб, и когда его спутники очень огорчились этой неприятностью, он ответил, что рад, будто это не случилось сорок лет назад». Что ж, Природа заботится о том, чтобы мы не лишились своих органов на сорок лет раньше срока. Вчера адвокат выступал с речью в Верховном суде, и меня поразило некое выражение легкомыслия и вызова, которое ему чрезвычайно шло. Тридцать лет назад для него было серьезной заботой, окажется ли его защита хорошей и результативной. Теперь это имеет значение для его клиента, но никакого — для него самого. Давно уже определено, что он может делать, а чего не может, и его репутация не выиграет и не пострадает от одного или дюжины новых выступлений. Если в новом случае он превзойдет самого себя и сделает нечто выдающееся и великое, это, конечно, сразу скажется; но он может опуститься ниже своего уровня безнаказанно, и люди скажут: «О, у него болела голова» или «Он две ночи не спал». Какого стремления к внешнему эффекту, какого груза тревог, некогда унижавших его, он таким образом лишен! Каждый ощущает это накопительное преимущество жизни. Все прошедшие дни служат ему поручителями: они говорят за него, когда он молчит, платят за него, когда у него нет денег, представляют его там, где у него нет рекомендательных писем, и работают на него, когда он спит.

Третье блаженство старости заключается в том, что она нашла выражение. Юность страдает не только от неудовлетворенных желаний, но и от неиспробованных сил и от рисующегося в воображении карьерного пути, который пока не имеет внешней реальности. Он томится от несоответствия между вещами и мыслями. Голова Микеланджело полна мужественных и гигантских фигур вроде шагающих богов, которые приводят его в исступление до тех пор, пока его яростное долото не воплотит их в мраморе; и архитектурных грёз, пока сотни каменщиков не уложат их рядами травертина. Подобная буря бушует в каждой светлой голове, в которой заложено великое благо для мира. Муки продолжаются до тех пор, пока ребенок не родится. Каждая способность, новая для каждого человека, таким образом подстегивает его и гонит в скорбные пустыни, пока не найдет надлежащего выхода. Все функции человеческого долга терзают и подгоняют его, сетуя и укоряя, пока они не будут исполнены. Ему нужны друзья, работа, знания, власть, дом и земля, жена и дети, честь и слава; у него есть религиозные, эстетические, домашние, гражданские, гуманные потребности. Один за другим, день за днем, он учится превращать свои желания в факты. У него есть призвание, очаг, общественные связи и личная сила, и таким образом к концу пятидесяти лет его душа успокаивается, видя некоторое соответствие между своими желаниями и тем, чем он владеет. В этом ценность старости, то удовлетворение, которое она медленно предлагает каждой жажде. Безмятежен тот, кто не чувствует себя ущемленным и обиженным, но чье положение, в частности и в целом, позволяет выражать свои мысли. В пожилых людях, когда они так полно выражены, мы часто наблюдаем прекрасный, полный, неизменный, восковой цвет лица, который указывает на то, что всё брожение прежних дней улеглось в безмятежность мысли и поведения.

В качестве четвертого блага старость приводит в порядок свой дом и завершает свои труды, что для каждого художника является высшим наслаждением. Юность обладает избытком чувствительности, при которой каждый предмет блестит и манит. Мы оставляем одно занятие ради другого, и год молодого человека — это груча начинаний. По истечении двенадцати месяцев ему нечего показать, ни одной завершенной работы. Но время не потеряно. Наши инстинкты толкали нас накапливать бесчисленные впечатления, которые пока не имеют видимой ценности и которые мы можем хранить в два раза по семь лет, прежде чем они понадобятся. Лучшие вещи растут веками. Инстинкт классификации знаменует собой мудрый и здоровый разум. Линней проектирует свою систему и распределяет свои двадцать четыре класса растений еще до того, как находит в Природе хотя бы одно растение, оправдывающее некоторые из его классов. Его седьмой класс не имеет ни одного. С течением времени он с восторгом находит крошечную белую седмичную звезду, единственное растение с семью лепестками и иногда семью тычинками, которое образует седьмой класс в соответствии с его системой. Конхиолог строит свой шкаф, пока у него еще мало раковин. Он подписывает полки для классов, ячейки для видов: все, кроме нескольких, пусты. Но каждый год заполняет некоторые пробелы, и с ускоряющейся скоростью, по мере того как он становится знающим и известным. Старый ученый находит глубокое наслаждение в проверке всех выразительных анекдотов и цитат, встретившихся ему в разностороннем чтении и слушании за все годы юности. Мы носим в памяти важные анекдоты и потеряли всякую нить к автору, от которого их получили. У нас есть героическое изречение из Рима или Греции, но мы не можем привязать его к человеку, который его произнес. У нас есть замечательная строка, достойная Горация, то и дело звучащая в слуховой памяти нашего ума, но мы тщетно искали ее во всех вероятных и невероятных книгах. Мы советуемся с читающими людьми, но, как ни странно, те, кто знает всё, не знают этого. Но особенно у нас есть некая обособленная мысль, которая преследует нас, но остается изолированной и бесплодной. Что ж, от всего этого нет ничего, кроме терпения и времени. Время, да, это искатель, неутомимый исследователь, неподверженный случайностям, наконец-то всеведущий. Наступает день, когда скрытый автор нашей истории находится; когда смелая речь возвращается прямо к герою, который ее произнес; когда замечательный стих находит поэта, которому он принадлежит; и лучше всего то, когда одинокая мысль, казавшаяся столь мудрой, но наполовину мудрой, наполовину мыслью, потому что она не излучала света вовне, внезапно находит в нашем уме соответствие в лице своей сестры-близнеца, своего продолжения или ближайшей аналогии, что мгновенно наделяет ее излучающей силой и оправдывает суеверный инстинкт, с которым мы ее берегли. Мы помним нашего старого греческого профессора в Кембридже, старого холостяка, среди его фолиантов, одержимого этой надеждой завершить труд, не имея ничего, что нарушало бы его досуг после трех часов ежедневных занятий, но вечно беспокойно поглаживающего ногу и уверяющего себя, «что он уйдет на покой из Университета и займется чтением авторов». В романе Гете Макария, центральная фигура в плане мудрости и влияния, находит удовольствие в уединении ради астрономии и эпистолярной переписки. Сам Гете довел это завершение трудов до высшей точки. Многие из его произведений висели на мольберте с юности до старости и получали мазок в каждый месяц или год его жизни. Будучи литературным астрологом, он никогда не брался за какую-либо работу иначе как в счастливый момент, когда все звезды благоволили. Бентли считал, что доживет до восьмидесяти — достаточно долго, чтобы прочитать всё, что стоило прочтения: «Et tunc magna mei sub terris ibit imago». Гораздо шире распространено удовольствие, которое испытывают старики, завершая свои земные дела: изобретатель — свои изобретения, агроном — свои эксперименты, и все старики — заканчивая свои дома, округляя владения, очищая титулы, приводя запутанные интересы в порядок, примиряя врагов и оставляя всё в наилучшем положении на будущее. Следует верить, что существует пропорция между замыслами человека и длиной его жизни: есть календарь его лет, есть таковой и для его свершений.

Америка — страна молодых людей, и до сих пор слишком занятая трудом ради досуга и спокойствия; тем не менее у нас бывали крепкие долгожители и примеры достоинства и мудрости. Недавно я нашел в старом блокноте запись о визите к экс-президенту Джону Адамсу в 1825 году, вскоре после избрания его сына на президентский пост. Это лишь набросок, и ничего важного в разговоре не произошло; но в нем запечатлен момент из жизни героического человека, который в глубокой старости казался все еще прямым и достойным своей славы.

——, февр. 1825 г. Сегодня в Куинси с моим братом по приглашению семьи мистера Адамса. Старый президент сидел в большом мягком кресле, одетый в синий сюртук, черные кюлоты, белые чулки, а хлопчатобумажная шапочка покрывала его лысую голову. Мы выразили наше почтение, сказав ему, что он должен позволить нам присоединить наши поздравления к поздравлениям всей нации по случаю благополучия его дома. Он поблагодарил нас и сказал: «Я рад, потому что нация счастлива. Время для приветствий и поздравлений для меня почти миновало: я поражен, что дожил до того, чтобы увидеть это событие и узнать о нем. Я прожил теперь почти век: [в следующем октябре ему исполнилось девяносто:] долгую, изнурительную и полную смятения жизнь». — Я сказал: «Мир думает, что в ней было немало радости». — «Мир не знает, — ответил он, — сколько труда, тревог и скорби я перенес». — Я спросил, читали ли ему письмо мистера Адамса с соглашением баллотироваться. — «Да», — сказал он и добавил: «Мой сын обладает большей политической прочностью, чем любой известный мне человек, живший в мое время; его никогда не заставали врасплох: и я надеюсь, он останется таким и впредь; но какое влияние старость может оказать на ослабление силы его ума, я не знаю; она была сильно напряжена с самого его рождения. Он всегда был тружеником, и ребенком, и мужем, с самого младенчества». — Когда упомянули возраст мистера Дж. К. Адамса, он сказал: «Ему сейчас пятьдесят восемь или исполнится в июле» — и заметил, что «все президенты были одного возраста: генералу Вашингтону было около пятидесят восьми, и мне было около пятидесят восьми, и мистеру Джефферсону, и мистеру Мэдисону, и мистеру Монро». — Мы поинтересовались, когда он рассчитывает увидеть мистера Адамса. — Он сказал: «Никогда: мистер Адамс приедет в Куинси только на мои похороны. Для меня было бы огромным утешением увидеть его, но я не хочу, чтобы он приезжал из-за меня». — Он заговорил о Уитфилде и «помнил, как первокурсником в колледже зашел в „Олд Саут“ [полагаю, туда], чтобы послушать его, но не смог протиснуться в здание; — однако я увидел его, — сказал он, — через окно и отчетливо всё слышал. У него был голос, какого я не слышал ни до, ни после. Он посылал его так, что было слышно у самого молитвенного дома [указывая в сторону молитвенного дома в Куинси], и у него была грация учителя танцев, актера театра. Его голос и манера помогли ему больше, чем проповеди. Я ходил с Джонатаном Сьюэллом». — «И вы остались довольны им, сэр?» — «Доволен! Я был очарован без меры». — Мы спросили, продолжалась ли та же популярность по возвращении Уитфилда. — «Не то же безумие, — сказал он, — не тот же дикий энтузиазм, что прежде, но большее уважение по мере того, как он становился более известен. Он не устрашал, но им восхищались».

Мы провели в его комнате около часа. Он говорит очень отчетливо для столь пожилого человека, смело пускается в длинные фразы, которые прерываются от нехватки дыхания, но неизменно доводит их до конца, ни разу не поправляя ни слова.

Он говорил о новых романах Купера, а также о «Взгляде на пилигримов» и «Саратоге» с похвалой и точно называл персонажей в них. Ему нравится, когда кто-то постоянно читает ему или в его комнате беседуют гости, и он чувствует себя лучше на следующий день после того, как у него в покоях с утра до вечера побывали посетители.

Он получил преждевременное сообщение об избрании сына в воскресенье после полудня без всякого волнения и сказал вестнику, что того разыграли, ибо еще не время прибывать каким-либо новостям. Информатор, несколько уязвленный в сердце, настоял на том, чтобы отправиться в молитвенный дом, и громко возвестил об этом прихожанам, которые были так обрадованы, что встали со своих мест и трижды прокричали ура. Преподобный мистер Уитни немедленно распустил их.

Когда жизнь прожита достойно, старость — это утрата того, от чего легко можно отказаться: мышечной силы, органических инстинктов, грубой плоти и дел, которые им принадлежат. Но центральная мудрость, бывшая старой в младенце, молода в четыре раза по двадцать лет и, сбрасывая помехи, оставляет у счастливых избранников ум очищенным и мудрым. Я слышал, что любящий человек ни при каких условиях не стар. Я слышал, что всякий раз, когда произносится имя человека, провозглашается доктрина бессмертия; она присуща его природе. Самый ее способ ускользает от нашего разума, и с той стороны до нас не доносится ни единого шепота. Но умозаключение из работы интеллекта, собирающего знания, собирающего навыки, — на исходе жизни готового родиться заново, — подтверждает вдохновение привязанности и нравственного чувства.

РЕЦЕНЗИИ И ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ.

Лекции по науке о языках, прочитанные в Королевском институте Великобритании в апреле, мае и июне 1861 года. Макс Мюллер, магистр искусств, фелло колледжа Олл-Соулз в Оксфорде, член-корреспондент Имперского института Франции. Лондон: Longman, Green, Longman, & Roberts. 1861. 8vo. стр. xii., 399.

Имя мистера Макса Мюллера хорошо знакомо американским студентам как имя человека, который, обладая ученостью в высоком немецком стиле, наделен приятным даром, к несчастью, слишком редким среди немцев, доносить свою эрудицию способом не только понятным, но и приятным для непосвященных. Тевтонский учёный (Gelehrte), рыцарски посвящающий полвека своей трубке и местному падежу, ограждая результаты своих трудов ощетинившейся живой изгородью из сокращений, перекрестных ссылок и непереведенных цитат, которые принимают многоязычие за обычное явление человеческой культуры, слишком поспешно предполагает в своем читателе столь же великую живучесть, как и у него самого. Все, кроме тех, для кого изучение языка является специализацией, проходят мимо него, как Данте мимо Нимрода, с радостью заключая:

«Ибо для него каждый язык —

Как его собственный для других, а ему не известен ни один».

Братья Гримм известны так называемой читающей публике главным образом как авторы вклада в детскую литературу; что же касается Боппа, Потта, Цойса, Лассена, Дифенбаха и прочих — людей, которые смотрят на проклятие Вавилона как на счастливейший случай в человеческой истории, — их имена и труды внушают ужас непосвященным. Они — гиганты этих последних дней, о которых мы знаем лишь то, что они время от времени подхватывают какого-нибудь несчастного нашего друга и заточают его в свой ужасный замок Нонгтонгпау, откуда, если он вообще спасается, он возвращается к нам истощенным, невнятным и с такой страстью к корням, которая сделала бы его украшением общества среди индейцев диггеров.

И хотя в метафорическом смысле они являются гигантами учености, их роль на практике выглядит скорее ролью карликов — собирателей и стражей сокровищ, бесполезных для них самих, но с помощью которых какой-нибудь баловень судьбы может обогатить себя и своих соседей. Другие аналогии между ними и карликами, такие как совершение ими сверхчеловеческих дел и преждевременная подверженность сухости старости («Der Zwerg ist schon im siebenten Jahr ein Greis», — говорит Гримм), напрашиваются сами собой.

Мистер Мюллер — один из тех приятных баловней судьбы, которые привлекают этих смуглых рудокопов к работе на нас, понимают их мистический язык знаков и избавляют нас от необходимости самим карабкаться на гору и продираться сквозь заросли. Счастлив тот, кто умеет сделать знание занимательным! Трисжды счастливы его читатели! Автор этих лекций уже хорошо известен не только как, пожалуй, лучший из ныне живущих знатоков санскритской литературы (а под знатоком мы понимаем того, кто рассматривает учение как средство, а не как цель и способен делать самостоятельные выводы), но и как ученый, способный учить без утомления и преподносить знания так, будто это нечто иное, чем лекарство. Любой, кто прочтет этот том, пожалеет, что выдающиеся достоинства мистера Мюллера на соискание Боденовской профессорской кафедры в Оксфорде не смогли перевесить предполагаемую высшую ортодоксальность его конкурента. Был ли он еретиком в санскрите? Или в индуистской мифологии?

Лекций всего девять. Их названия покажут масштаб и характер рассуждений мистера Мюллера. Они таковы: (1.) О науке о языке как одной из физических наук; (2.) О развитии языка в противоположность истории языка; (3.) Об эмпирической стадии в науке о языке; (4.) О классификационной стадии в оной; (5.) О генеалогической классификации языков; (6.) О сравнительной грамматике; (7.) О составных элементах языка; (8.) О морфологической классификации языков; (9.) О теоретической стадии в науке о языках и о происхождении языка. Приложение содержит генеалогическую таблицу языков; а обширный указатель (почему авторы забыли то, что некогда было столь хорошо известно, а именно, что указатель — это единственное, что спасает содержание книги от участи птиц в ветвях?) делает этот том столь же полезным на полке, сколь интересным и поучительным в руках. Лучшим доказательством широты духа, с которой мистер Мюллер подходит к различным темам для обсуждения и иллюстрации, служит его собственная теория истинного метода исследования.

«Есть два пути, — говорит он, обсуждая происхождение языка, — судить о прежних философах. Один из них — отбросить их мнения как просто ошибочные, когда они расходятся с нашими собственными. Это наименее удовлетворительный способ изучения древней философии. Другой путь заключается в том, чтобы попытаться проникнуть в мнения тех, с кем мы расходимся, сделать их, по крайней мере на время, своими собственными, до тех пор пока мы не обнаружим ту точку зрения, с которой каждый философ смотрел на факты перед ним, и не поймаем тот свет, в котором он их рассматривал. Тогда мы обнаружим, что в истории философии гораздо меньше абсолютных заблуждений, чем принято считать; более того, мы не найдем ничего более способствующего правильной оценке истины, чем правильная оценка заблуждения, которым она окружена» (стр. 360. Курсив наш).

Простой филолог мог бы пожаловаться, что в книге нет ничего нового. И это в основном верно, хотя отнюдь не во всем, особенно что касается классификационной номенклатуры и иллюстрации особых моментов с помощью уместных примеров. В последнем отношении мистер Мюллер особенно удачлив, как, например, в том, что он говорит о «Yes ’r и Yes ’m» (стр. 210 и след.). И что касается оригинальности в рассмотрении чисто научного предмета, многое зависит от значения, которое мы придаем этому термину. Если понимать под этим поразительные выводы, сделанные из теоретических посылок (как в «Расах человека» Нокса), ловкие обобщения на основе случайных аналогий и недостаточно взвешенных совпадений (как в «Индии в Греции» Покока) или, если взять филологический пример, спекуляции, возможно, наводящие на размышления, но слишком ненадежно опирающиеся на позитивные данные (как в «Физиологии языка» Раппа), мы тщетно будем искать такую ​​особенность в лекциях мистера Мюллера. Но если понимать под этим, как мы, безусловно, предпочитаем, надежность выводов, основанных на глубоких знаниях и сравнении, четкое изложение, со всех сторон огражденное многолетним знакомством с предметом, и теорию, являющуюся результатом законной дедукции и судейского взвешивания доказательств, мы найдем в книге достаточно того, чтобы остаться довольными. Мистер Мюллер вступает на арену не впервые, чтобы завоевать шпоры оригинального писателя. План предлагаемой нам работы неизбежно исключал любую демонстрацию сокровенной учености или глубоких умозрительств. Будучи первоначально прочитанными как популярно-научные лекции и теперь изданными для широкого круга читателей, они кажутся нам превосходно задуманными и исполненными. Легко постижимые и в то же время неизменно указывающие на источники для более глубокого изучения, они достаточны как для удовлетворения запросов тех, кто хочет получить новейшие результаты филологии, так и для стимуляции любопытства каждого, кто желает пойти дальше и глубже. Это безусловно лучшее и наиболее ясное подведение итогов нынешнего состояния науки о языке из всех, что нам доводилось видеть, в то время как живость стиля, разнообразие и свежесть иллюстраций делают книгу чрезвычайно увлекательной.

Мы надеемся, что книга столь скромных претензий и столь солидных достоинств, являющаяся образцом четкой компоновки и популярного изложения, будет широко прочитана в нашей стране, где невежество, беспечность или недобросовестная благожелательность даже претендующих на литературность журналов склонны отдавать непросвещенного читателя на милость таких слепых проводников, как «Странствия среди слов» Свинтона, представляющие собой смесь плагиата и претенциозности. Филология как наука только начинает заявлять о своих правах в Америке, хотя мы уже можем с удовлетворением указать на нескольких выдающихся деятелей на этом поприще. Имена профессора Софокла в Кембридже и профессора Уитни в Нью-Хейвене стоят в одном ряду с именами европейских ученых; и мы уже выражали на этих страницах самую теплую признательность за ценность вклада мистера Марша в изучение английского языка — суждение, которое мы рады видеть подтвержденным веским авторитетом мистера Мюллера.

О переводе Гомера. Три лекции, прочитанные в Оксфорде Мэтью Арнольдом, магистром искусств, профессором поэзии в Оксфордском университете и бывшим фелло Ориел-колледжа. Лондон: Longmans. 1861. Стр. 104.

Гомеровский перевод в теории и на практике. Ответ Мэтью Арнольду, эсквайру, профессору поэзии в Оксфорде. Фрэнсис В. Ньюман, переводчик «Илиады». Лондон: Williams & Norgate. 1861. Стр. 104.

Мистер Ф. В. Ньюман, профессор латыни в Лондонском университете, вероятно, без особой надежды удовлетворить самого себя и наверняка разочаровав каждого, кто умел или притворялся, будто умеет читать оригинал, тем не менее завершил и опубликовал перевод «Илиады». И теперь, не помня изречения Бентли о том, что никто никогда не был списан со счетов иначе как им самим, он опубликовал ответ на критику его труда со стороны мистера Арнольда. Теккерей говорил, что бесполезно делать вид, будто вам всё равно, если вашу книгу разносит «Таймс»; и неудивительно, что мистер Ньюман встревожен тем, что сначала его выставили в качестве пугающего примера для молодежи Оксфорда в академических лекциях, а затем представили публике Англии в печатной монографии человеком столь высокой учености и вкуса, каков нынешний обладатель кафедры Томаса Уортона.

Небольшая книга мистера Арнольда, излишне и говорить, полна тонкой критики и предложений. Он трактует свой предмет с большим мастерством и во многих пунктах увлекает читателя за собой. Особенно хороше всё то, что он говорит о «грандиозном стиле», по крайней мере в том, что касается его общих положений. Но когда дело доходит до применения его критических замечаний на практике, он инстинктивно ощущает нехватку абсолютного критерия суждения в эстетических вопросах и соответственно апеллирует к вердикту «ученых мужей» — термину, пожалуй, несколько расплывчатому, под которым он, очевидно, понимает людей не просто знающих, но обладающих вкусом. Разумеется, все его рассуждения строятся а posteriori и на самых узких предпосылках — а именно на неприятном воздействии на его собственные нервы как следствии дурного качества перевода мистера Ньюмана.

Пожалуй, ни одна вражда не бывает столь ожесточенной, как споры о вкусах: едва ли даже odium theologicum столь глубок, как odium æstheticum. Человек, пожалуй, скорее простит другому неверие в его собственную полную испорченность, чем веру в то, что Гвидо — великий художник, а Таппер — вдохновляющий поэт. Нынешний спор, столь болезненно личный со стороны одного из оппонентов, представляет особый интерес как свидетельство весьма решительного и отрадного прогресса в цивилизованности литераторов наших дней по сравнению с веком или даже полувеком назад. Если заглянуть еще дальше в прошлое, дела обстояли еще хуже, и мы обнаружим, что Лютер и даже Мильтон роются в сточных канавах в поисках грязи, достаточно грязной для броска в противника. Но даже на памяти живущих стиль «Дунсиады» едва ли устарел на страницах «Блэквуд» и «Куортерли». Очень приятно видеть, как в данном случае и нападение, и защита ведутся с джентльменской сдержанностью, причем последняя — что еще более удивительно — сближается с любезностью.

В лице мистера Ньюмана профессор поэзии находит способного и осторожного противника, который по части эрудиции обладает более тяжелым вооружением, чем он сам. Спор отчасти сводится к характеру поэзии Гомера, отчасти к истинному методу перевода (особенно гомеровского) и отчасти к конкретным достоинствам попытки мистера Ньюмана по сравнению с достижениями других. Разумеется, попутно затрагивается множество побочных тем, среди прочего — английский гекзаметр, возражения против которого со стороны мистера Ньюмана заслуживают особого внимания.

Мистер Ньюман мгновенно видит слабое место аргументации своего противника и бьет по нему. «Вы апеллируете к ученым, — говорит он по сути; — вы признаете, что я один из них; однако вам не нравится мой выбор слов или метра; мне же нравится; кто же тогда рассудит? Ну конечно же публика, которая является судом последней инстанции в таких делах». Нам кажется, что по большинству спорных вопросов истина лежит где-то посередине между двумя оппонентами. Мы не считаем, что мистер Ньюман доказал свою правоту в том, что Гомер был устаревшим, вычурным и даже гротескным для самих греков из-за того, что склад его мысли и его язык архаичны или чужды им, поскольку он писал на диалекте, почти столь же отличном от аттического, сколь шотландский от английского. Библия столь же далека от нас по языку и восточному складу мысли и выражения, сколь Гомер был далек от них; однако мы настолько привыкли к ней, что она не производит на нас впечатления устаревшей или вычурной, редко — гротескной, и, что еще важнее, производит это впечатление не в большей степени на неграмотных людей, для которых многие слова непонятны. Точно так же, думается нам, ни одна часть Бёрнса не чужда человеку, для которого английский является родным языком, в том смысле, в каком некоторые части Беранже чужды; ибо Бёрнс, хоть и северный британец, все же оставался британцем, подобно тому как Гомер, хоть и иониец, все же оставался греком. Мы думаем, он действительно доказывает, что ни мистер Арнольд, ни какой-либо другой ученый не могут составить себе адекватного представления о том впечатлении, которое поэмы Гомера производили либо на слух, либо на разум грека; но делая это, он доказывает слишком много для своей собственной позиции там, где речь заходит о разряде слов, надлежащих для его перевода. Мистер Ньюман говорит, что тот иногда использовал низкие слова; и поскольку его теория долга переводчика гласит, что он должен воспроизводить нравственный эффект своего автора — быть благородным там, где благороден он, варварским, если он варваров, и вычурным, если вычурен, — то он должен передавать низкие слова столь же низкими. Но здесь его подстерегает собственная дилемма: откуда ему знать, что слова Гомера действительно казались низкими греку? Мы согласны с ним в отказе от следования условностям; мистер Арнольд поступил бы так же; только один назвал бы условным то, что другой назвал бы изящным, и вопрос снова сводится к сфере личного вкуса. Мы согласны с ним также в его предпочтении слов, обладающих определенной странностью и античным достоинством, но полагаем, что ему следовало бы остановиться там, где начинается необходимость в глоссарии. Однако он мог бы усвоить из версии Чапмана, что не самый широкий выбор архаических слов, а сила концепции и фразы дарует поэме жизнь и поддерживает ее живой вопреки серьезным недостаткам. Когда Чапман в известном отрывке («Одиссея», v. 612) говорит нам, что, когда Улисс после кораблекрушения выполз на берег, «море насквозь пропитало его сердце», впечатляет не простота языка как таковая, а яркая мысль, предшествовавшая ей и принудившая к этой простоте. Мы считаем, что мистер Ньюман прав, отказываясь жертвовать хорошим словом из-за того, что индивидуальная прихоть может объявить его презренным, но неправ, пытаясь совершить роковую невозможность спасти слово, которое у всех умов без исключения вызывает низкое или смехотворное значение, как, например, pate (башка) и dopper (неуклюжий человек), за которые он доблестно бьется. Мистер Ньюман впадает в логическую ошибку, когда приводит brick (молодец), sell (провести) и cut (игнорировать) в качестве примеров в обоснование своей позиции, ибо в этих случаях мистер Арнольд возражал бы лишь против их использования в переносном, сленговом значении. Сам он едва ли рискнул бы заявить, что Гектор был молодцом (brick), что Ахиллес проигнорировал (cut) Агамемнона или что Улисс провел (sold) Полифема. Именно потому, что Гоббс использовал язык подобным образом, его перевод Гомера столь комичен. Вордсворт потерпел крах в своей теории о том, что язык поэзии должен быть повседневной речью мужчин и женщин, хотя он почти преуспел в окончательном искоренении «поэтической дикции». Мы полагаем, что правильная антитеза лежит не между прозаическими и поэтическими словами, не между речью реальной жизни и условной дикцией, а между языком реальной жизни (который отличается от актуального или фактического) и языком искусственной жизни, или общества — то есть между фразами, пригодными для выражения высшей страсти, чувства, устремления, и теми, что адаптированы к общению светской жизни, откуда исключены все бурные эмоции или, по крайней мере, их выражение. Этот последний, весьма искусственный и отполированный диалект соответственно столь же подходит для героической бурлескной поэзии (вроде «Похищения локона»), сколь малоэффективен и даже неприятен при использовании для более возвышенных и серьезных целей поэзии. Великим благом для английской поэзии стало то, что наши переводы Библии и Шекспира зафиксировали наш язык и, так сказать, кристаллизовали его точно в период его наибольшей свежести и силы, дав нам неисчерпаемый запас слов, близких сердцу и уму, но не опошленных для слуха тривиальными ассоциациями.

Вся проблема гомеровского перевода во всем ее диапазоне — между Чапманом, с одной стороны, и Поупом и Купером, с другой — поднимается заново благодаря этой полемике. Сложность предприятия и еще большее затруднение в вынесении догматичных суждений о надлежащем способе его осуществления очевидны из того факта, что мистер Ньюман столь же успешно высмеивает некоторые образцы переводов мистера Арнольда, сколь последний преуспел в этом с его работами. Между тем мы рекомендуем эти две небольшие книги нашим читателям как содержащие глубокую и увлекательную дискуссию по вопросу, имеющему общий и непреходящий интерес, и как свидетельство того, что «литературные распри» могут вестись в достойной и ученой манере.

НЕКРОЛОГ.

Последний английский пароход принес нам скорбную весть о кончине Артура Хью Клафа. У мистера Клафа было так много личных друзей, а также горячих почитателей в Америке, что его смерть будет воспринята множеством наших читателей и как личное горе, и как общественная утрата. Земля нескоро покроет человека столь прекрасного характера и столь истинного и тонкого гения. Это не то место и не тот случай, чтобы воздать должное многим выдающимся качествам его сердца и ума, и мы упоминаем о его смерти лишь потому, что в его лице «Атлантический» лишился одного из своих самых ценных авторов.