ИСКУССТВО ВЫБОРА ЖЕНЫ

ИСКУССТВО ВЫБОРА ЖЕНЫ

ПАУЛО МАНТЕГАЦЦА

Новое издание

GAY AND BIRD ЛОНДОН MDCCCXCVI

Все права защищены

НЕТЕРПЕЛИВЫМ, ЖЕЛАЮЩИМ ЖЕНИТЬСЯ СЛИШКОМ РАНО; РАСПУТНИКАМ, БЕРУЩИМ В ЖЕНЫ СЛИШКОМ ПОЗДНО; РОБКИМ, КОТОРЫЕ, КОЛЕБЛЯСЬ МЕЖДУ «ДА» И «НЕТ», В КОНЦЕ КОНЦОВ НЕ БЕРУТ В ЖЕНЫ НИКОГО, — Посвящается эта книга ЧЕЛОВЕКОМ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА БЛАГОСЛОВЛЯЛ СВОЙ ПЕРВЫЙ БРАК И НАДЕЕТСЯ БЛАГОСЛОВИТЬ ВТОРОЙ; ПОСКОЛЬКУ ОН СЧИТАЕТ ЭТОТ ПОЛОВОЙ КОНТРАКТ НАИМЕНЬШИМ ИЗ ЗОЛ СРЕДИ ТЕХ УЗ, ЧТО СВЯЗЫВАЮТ МУЖЧИНУ И ЖЕНЩИНУ, НЕСМОТРЯ НА ВСЕ ЕГО МНОГОЧИСЛЕННЫЕ НЕДОСТАТКИ И ОПАСНОСТИ.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER

PAGE

Prologue: Between
 Scylla and Charybdis—To Take or Not to Take a Wife?
vii

I.
Marriage in Modern
 Society,
1

II.
Sexual Choice
 in Marriage—The Art of Choosing Well,
36

III.
Age and
 Health,
55

IV.
Physical
 Sympathy—Race and Nationality,
95

V.
The Harmony of
 Feelings,
125

VI.
Harmony of
 Thoughts,
154

VII.
The Financial
 Question in Marriage,
171

VIII.
The Incidents and
 Accidents of Marriage,
192

IX.
Hell,
224

X.

 Purgatory,
251

XI.

 Paradise,
283

ПРОЛОГ.

МЕЖДУ СЦИЛЛОЙ И ХАРИБДОЙ. — БРАТЬ ИЛИ НЕ БРАТЬ В ЖЕНЫ?

Для большинства мужчин, по крайней мере в течение тридцати лет их жизни, любовь является сильнейшей потребностью и правит ими, словно тиран, не знающий иных уздечек, кроме жалких тормозов писаных законов, которые они не читают, и социальных условностей, которые они легко могут заставить замолчать, надев маску лицемерия; лицемерия, заметьте, хорошо одетого, причесанного и образованного.

Как же удовлетворить эту величайшую из всех человеческих потребностей?

Покупая любовь — за столько-то в час, в месяц или в год.

Добывая ее соблазнением или насилием.

Взяв в жены.

Казалось бы, эти три способа любить совершенно отличны друг от друга; по сути, каждый из них должен исключать остальные, и они должны находиться в прямом противоречии. Но когда лицемерие стоит у руля судна, несущего нас по великому морю жизни, оно умудряется так искусно и ловко действовать, что позволяет нам наслаждаться всеми тремя методами одновременно, и, пока мы плывем между скал, не опасаясь ни опасности, ни кораблекрушения, оно дарует нам, так сказать, все прелести путешествия по прекрасному архипелагу, где острова и островки словно встречаются и касаются друг друга; и где земля, горы и пейзажи складываются в яркую, живописную и прекрасную картину.

Мы гребем по спокойным водам супружества и все же скользим так близко к берегам продажной любви, что можем хватать цветы и собирать ракушки и драгоценные жемчужины, лежащие там. Мы плывем по ветру через более бурное море соблазна, но все это время идем вдоль острова поэтичной, верной и постоянной любви; таким образом, порок, прелюбодеяние и домашний покой, разврат и вечные клятвы, ангелы и звери оказываются гостями за одним столом, без ложной скромности и без угрызений совести.

Цивилизация открыла мужчинам наших дней три способа любить, и можно было бы подумать, что, раз они вольны выбрать один, они были бы удовлетворены этим. Вовсе нет. Цивилизованный человек по природе ненасытен, ибо молот «excelsior» вечно стучит в его сердце, жажда чего-то лучшего изнуряет его, а голод по «чему-то большему» поглощает его; поэтому он задался целью разрушить границы и стены, разделяющие эти три дороги, чтобы легко срезать путь от одной к другой без риска; и так супружество, проституция и прелюбодеяние идут рука об руку; и если на публике они кажутся весьма холодными друг к другу, то это лишь для вида, ибо в тайне своих домов они подмигивают друг другу, ужинают и спят вместе. Если все это действительно так, турок сказал бы, что так оно и есть, потому что так должно быть. Если все это действительно может быть, эпикурейский оптимист сказал бы: давайте и мы попробуем плыть в этом море, то спокойном, то бурном, и поставим это освященное лицемерие у руля.

Однако я не турок и не циник, и я все еще верю в моральный прогресс, в силу книг и живого слова; и даже если я останусь в одиночестве в своей вере, что нет счастья, кроме как в добре, и нет радости, кроме как в искренности и в том, чтобы быть одинаковым внутри и снаружи, я все равно умру с этим убеждением.

Мне нравится смешение блюд за столом, но у меня нет желания видеть это в области морали. Я хочу видеть семью с одной стороны, а бордель — с другой; и когда две натуры, живущие вместе, становятся невыносимым мучением друг для друга, я хотел бы, чтобы закон применил инструмент развода к их цепям и освободил их.

Три способа любить должны быть отделены друг от друга и никогда не должны объединяться. Вместо того чтобы разрушать стены, разделяющие их, я хочу, чтобы они были настолько высокими, что стали бы неприступными крепостями.

⁂

Лишь один из этих трех способов, однако, является тем, который честные и счастливые должны избрать. В путь соблазна и насилия могут вступить только воры, убийцы и негодяи. Третий, к сожалению, путь продажной любви, выбирают почти все, хотя все еще желая и призывая некий далекий идеал, где этот путь будет закрыт и не останется иного пути, кроме супружества, хотя его достоинство всегда должно быть гарантировано законом о разводе.

Но всегда ли брак возможен и всегда ли он легок?

Нет; он часто невозможен и всегда труден.

И честный человек останавливается и размышляет над этим, как над самой серьезной, самой запутанной и самой неясной проблемой жизни. Беда в том, что именно эти робкие и вдумчивые люди — лучшие, и страх иногда бывает настолько велик, а размышления длятся так долго, что старость настигает их прежде, чем они решат проблему или совьют семейное гнездо. Вместо этого опрометчивые, легкомысленные и негодяи бросаются очертя голову на дорогу супружества; и если на несколько мгновений они и борются в муках сомнения, то быстро заглушают опасения и угрызения совести, говоря себе:

«Если все обернется плохо, если я найду крапиву и тернии на этой дороге, я проложу другую тропу одним хорошим ударом своей лопаты и куплю любовь, как многие другие, и буду, подобно им, искать ее либо в доме моего друга, либо соседа. Аморальность в этом вопросе настолько слаба, снисходительность публики настолько милосердна, что я могу наслаждаться этим нарушением домашнего очага, не подпадая под наказание закона. Мухаммед также, обычно столь суровый ко всем нарушениям писаного закона, когда говорит о грехах любви, даже о величайших, всегда добавляет: “Но Бог добр и милосерден”. И все думают вместе с Мухаммедом, хотя и не писали Коран, что к грехам любви “Бог добр и милосерден”».

Я же, будучи самым горячим сторонником брака для себя и других, всей душой желаю, чтобы честный и мудрый человек женился, дабы приумножить капитал честности и мудрости в будущих поколениях. И поэтому я проповедую и буду проповедовать до последнего вздоха:

Женитесь! Брак остается и всегда будет самым честным, здоровым и идеальным способом любить.

Но я тут же добавляю:

Женитесь удачно; объедините все силы своего разума и чувства, чтобы решить эту важнейшую проблему вашей жизни; добавьте к ним все лучшее, что есть в вас самих; все лучшее, что вы найдете среди своих советчиков, которые являются вашими друзьями.

А затем следуйте совету, данному нам этим воплощением здравого смысла, Бенджамином Франклином: возьмите лист бумаги и, сложив его пополам, чтобы получить две отдельные колонки, напишите на одной стороне все преимущества, которые принес бы вам предлагаемый брак, а на другой — все беды и опасности, к которым он мог бы вас привести. Когда закончите эту аналитическую работу, попробуйте взвесить противоположные элементы, поочередно вычеркивая те, что, кажется, уравновешивают друг друга, как в алгебре +3 и -3 равны нулю, и вы увидите, что осталось на странице — то есть преобладает ли добро или зло берет верх.

Я хорошо знаю все ошибки, которые вы можете совершить. Я также знаю, что если вы любите, то будете писать розовыми чернилами в колонке добра, а в колонке зла — самыми черными. Но в любом случае эта работа по анализу, этот труд детального рассмотрения, сами того не ведая, заставит вас учесть многие элементы, которые вы иначе пропустили бы, как если бы прибегли к мощному микроскопу вместо собственных глаз.

Супружество нужно изучать сначала глазами, затем микроскопом; да, даже телескопом. Глаза позволят нам увидеть основную часть проблемы; микроскоп покажет все тонкости нашей любви; он раскроет все ее клетки и все ее волокна; и, наконец, телескоп даст нам возможность увидеть, пророчески, так сказать, что произойдет с нашей страстью и желанием в ходе эволюции времени.

Затем, если после использования глаз, микроскопа и телескопа вы также прочтете мою книгу, вы найдете там искренние и беспристрастные слова человека, который стал врачом, чтобы лучше изучать человечество; который начал с изучения самого себя, как субъекта, всегда находящегося под рукой; который этому ежедневному непрестанному изучению посвятил сорок шесть больших томов, еще не напечатанных.

Прислушайтесь к голосу человека, который сделал женщину своим главным объектом изучения, считая ее лучшей частью человечества, и любил ее больше всех существ на земле, веря, что она является первым и величайшим источником счастья. Я прекрасно знаю, что даже после применения метода Франклина к изучению проблемы супружества, даже после использования глаз, микроскопа и телескопа и прочтения моей книги, вы все равно можете совершить ошибку; но ваша совесть всегда будет свободна от угрызений, ибо вы будете знать, что, насколько могли, сделали все возможное, чтобы обеспечить счастье.

Суда иногда терпят крушение под командованием способных и храбрых капитанов и под руководством верного компаса. Но на одного такого приходится сотня крушений, где не было компаса или был невежественный или пьяный капитан.

И все те, кто вступает в брак, не размышляя глубоко и долго над этой запутанной проблемой, — пьяные и невежественные капитаны, которые отправляются без компаса в самое бурное море.

ИСКУССТВО ВЫБОРА ЖЕНЫ.

ГЛАВА I.

БРАК В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ.

Из всех парадоксов человек — самый умный и неутомимый. Он говорит, что он червь земной, но считает себя сыном Божьим; свою собственную персону он одевает скромно, но упивается тем, что обнаруживает наготу как можно большего числа своих сестер во Христе. Чем больше он унижает себя, тем он горделивее; чем больше он кичится своей щедростью, тем он эгоистичнее; поклонник свободы в теории, но на практике — ежедневный изобретатель тираний.

На данный момент я ограничусь этой последней формой его безумия. Если его только слушать, он ставит свободу выше всех благ мира. Если Адам потерял земной рай, то это потому, что он не умел терпеть иго божественного запрета; если человек забрызгал свою планету кровью, то это потому, что он предпочел твердый хлеб свободного гражданина золотым цепям деспотизма; если он воздвиг памятники Спартаку, Бахилле, Гарибальди и Вашингтону, то это потому, что его первая слава — быть свободным; но памятники забыты, тираны убиты, он воздвигает новые от своего имени; возможно, ради удовольствия уничтожить их впоследствии. Если он не ищет какого-то невинного и приятного занятия, что он может делать после того, как поспал, полюбил и поел?

Числа должны занять первое место среди ранних тиранов нашего собственного производства.

Когда Бог создал мир, он совершенно забыл создать числа, и мы исправили эту ошибку творения, создав их сами. Бог не пересчитал звезды на небе, или капли воды в море, листья на деревьях или муравьев на земле. Бесконечность вверху, бесконечность внизу, невыразимое и неизмеримое повсюду.

Вместо этого мы исправили эту великую забывчивость Творца, поставив числа превыше всего остального и сделав их нашими хозяевами в мире живых и мертвых; мы позволяем им тиранить нас в каждом акте нашей скромной повседневной жизни, а также на страницах истории и в догмах философии. Если были кровавые революции ради получения свободы печати, почему до сих пор никто не восстал против тирании чисел?

Quien sabe?

Кому придет в голову покупать одиннадцать или тринадцать яиц?

Никому, ибо 10 и 12 — наши маленькие тираны.

Кто подарит девять или девяносто девять франков собственному сыну?

Никто, ибо 10 — великий тиран, а 100 больше, чем 10.

Кто никогда не чувствовал ига чисел «одна тысяча» и «сто тысяч»? Кто никогда не был в подчинении у тирании миллиона, как в языке, так и в образе жизни?

А столетия, которые суть лишь множество цифр, сколько теорий они вызвали из глубин истории; сколько ложных имен они вписали в анналы времени; сколько революций они отложили; сколько других они спровоцировали, просто из-за тирании числа?

Уже несколько лет у нас перед глазами один из самых прискорбно унизительных примеров нашего отношения к этому арифметическому инкубу — закат девятнадцатого века, чтобы освободить место двадцатому.

До этого численного катаклизма осталось еще шесть лет. Кто знает, сколько книг будет написано об уходящем веке, сколько пророчеств о веке, следующем за ним; сколько потоков философии и чернил, чтобы обсудить переход числа 19 к числу 20?

И все же столетия существуют только на бумаге, и, создав их сами, мы обожаем их и свободно избираем своими тиранами; только чтобы высмеивать бедных дикарей, которые, подобно нам, создают своих богов из дерева и камня, падают перед ними на колени и боятся их.

И мы боимся чисел — лишь еще одного идола мысли, созданного для нашего использования и необходимости, по подобию нашей нищеты и интеллектуальной слабости.

Что до меня, я вижу вокруг лишь бесконечную непрерывность вещей и времени, и я не позволяю запугать себя кабалой чисел, с которыми мы должны забавляться, как с колодой карт, оценивая их по достоинству; жалкий пример вещи, еще более жалкой!

«Умирающий век», fin de siècle и все подобные сенсационные фразы, которые призваны выразить многое, потому что не значат ничего — эти восклицания, красноречие некрасноречивых, трогают меня мало, если вообще трогают. Я оглядываюсь назад и вижу «вчера»; я смотрю вокруг и вижу «сегодня»; вперед — и вижу «завтра»; три времени «становления», у которых нет чисел и никогда не будет. Ибо они сменяют друг друга непрестанно, следуя могучими шагами нашего пути, не с цифрами столетия, а с «сожалением», которое становится «надеждой» и будет «верой»; чтобы снова и навсегда смениться «сожалением», «надеждой» и «верой» — непрестанно.

Я хотел написать это на первых страницах своей книги, чтобы вы знали: если я пытаюсь описать брак в современном обществе, я отказываюсь от «умирающего века», fin de siècle и всех подобных эффектных фраз, которые дали бы мне, основанные на числах, столько ресурсов риторики и сентиментальности. Я ненавидел и всегда буду ненавидеть все формы тирании, включая тиранию чисел. Я смотрю вокруг и говорю: так люди женятся «сегодня». Они делают это, потому что они сыновья «вчера», которое является отцом «сегодня»; затем я смотрю вперед и надеюсь, что «завтра» будет лучше, чем «вчера» или «сегодня», и я стремлюсь способствовать добру как можно быстрее и с минимумом боли, своим пером, своим опытом и своими исследованиями, cito tute et jucunde, как говорит Цельс.

⁂

В нашем цивилизованном обществе брак — наименьшее из зол среди всех различных способов союза между мужчиной и женщиной для сохранения рода. Это результат многих исторических эволюций, многих чувственных, моральных, религиозных и законодательных элементов, которые вступали в конфликт друг с другом в течение времени.

Далекий атавизм похищения женщины, святые слова вдохновенных пророков, властность феодалов, алчность ростовщиков, порывы любви и героизм сердец — все оставило что-то свое на алтаре супружества. Но прежде чем таинство было завершено и священник вознес дым своего ладана, животное начало в человеке вышло, ухмыляясь, и сказало:

«Это мое дело. Я единственный и истинный священник этого обряда. Я единственный служитель этой религии». И, смешивая божественные и человеческие клятвы на алтаре своими волосатыми руками — возможно, даже хвостом, — он создал хаос из вещей самых противоположных, от самых высоких до самых низких, от самых возвышенных до самых низменных. И это, стало быть, и есть брак.

Проклинать эту любовь, освященную клятвами, бесполезно, подавить ее невозможно, заменить чем-то лучшим абсурдно (по крайней мере, на данный момент), и не остается ничего, кроме как принять ее как наименьшее из зол сексуальных союзов и постепенно, благоразумно и мудро улучшать ее.

Свободным выбором с обеих сторон, просвещенным разумом.

Гарантией развода.

⁂

Ни принцу, ни пролетарию не нужна эта моя книга. Первый женится хуже, чем любой гражданин в его королевстве, по династическим причинам, без любви или симпатии. У него сначала трон, потом семья; сначала союз его знамен, а потом, если останется место, поцелуи любви. Правда, он может утешиться вульгарными и легкодоступными объятиями продажной Венеры; он может также воспользоваться одним из самых смешных пережитков Средневековья — морганатическим браком. Во всех случаях министры, депутаты, да что там, даже журналисты предоставляют ему жену. Искусство выбора жены для него, следовательно, — бессмыслица.

Пролетариат, более удачливый, чем принц, может выбрать женщину, которую любит, и в своем выборе может воспользоваться советами тех, кто много любил и грешил. Но он не читает книг, ибо они стоят слишком дорого; и когда по закону его индивидуальность вычеркивается из статистики неграмотных, у него нет времени читать, ибо тирания хлеба угнетает его.

Поэтому я пишу не для принца и не для пролетариата, а для всего того человеческого множества, которое живет и движется между крайними полюсами современного общества и которое составляет истинный нерв нации.

Каким образом объединяются все эти миллионы мужчин и женщин?

По-разному, но среди них брак — единственное законное основание семьи, разрешенное моралью и одобренное религией. Все остальные — контрабанда, движущаяся по проселочным дорогам, в одиночку или в компании, но все, так или иначе, обманывающие природу, с вечной завистью к тем, кто честно заплатил таможенные пошлины при въезде в город.

Не боясь сильно ошибиться, можно сказать, что в любом обществе, где наибольшее число женатых людей, там найдешь больше морали и приличия, и, следовательно, число тех, кто любит и питает свою любовь соблазном, будь то с оружием в руках на большой дороге или тайно в форме домашнего грабежа, будет меньше.

Помимо этого, наше современное общество страдает от «золотой лихорадки»; болезни, которая так же стара, как сам человек, и приняла форму и ход настоящей эпидемии; это способствует больше, чем любой другой элемент, разложению корней брака.

Распространенное образование и многие социальные требования увеличили наши потребности сверх меры; особенно те, что более дорогостоящи, то есть потребности интеллекта и высших эстетических эмоций, никоим образом не расширяя источники производства.

От рождения до смерти баланс домашней жизни угнетает нас, мучает нас; его арифметика пронзает кожу острыми кончиками своих цифр, достигает самых наших внутренностей и, увы, наших сердец тоже; отравляя каждое удовольствие, портя всю святую и счастливую поэзию жизни. Приглашенные, как и все, к щедрому столу современной цивилизации, которая предлагает нам так много новых удовольствий, мы подобны бедному государственному чиновнику, который ради приличия позволяет увлечь себя на бал и между тактами музыки и полными бокалами тревожно ощупывает свой карман, гадая, как и когда он сможет оплатить счет.

С каким трудом некоторые деньги извлекаются из бедного кошелька человека среднего класса! Сколько мук это причинило, прежде чем они увидели свет, сопровождаемые последней лаской судорожных пальцев! Как неравноценно сравнение между теми, кто живет на доход в одну тысячу и три тысячи франков! И от постоянно растущей лихорадки желаний, грызущей всех сует и суеты классов, как эти цифры растут ежедневно, пока не достигают десяти, двадцати или тридцати тысяч франков!

И это причина того, что, хотя только любовь должна побуждать к браку, она почти всегда является последней стороной в контракте, в котором деньги судят и направляют в соответствии с потребностью в них, со всей властностью того, кто знает себя непобедимым.

Деньги, деньги, всегда деньги! Это первый и высший арбитр большинства браков.

Взять в жены означает обеднеть, если жена не помогает строить новое семейное гнездо; это означает идти с открытыми глазами в бездонную и темную пропасть; это означает обречь себя на ежедневную пытку бедности и посвятить детей, еще не рожденных, той же борьбе.

Наше достоинство потребовало бы, чтобы приданое жены вообще не входило в наш выбор. Истинным идеалом была бы способность предложить нашей спутнице богатство или, по крайней мере, достаток вместе с нашим сердцем и рукой, чтобы мы могли сказать:

«Смотри, возлюбленная; все, что мое, — твое. Сколько бы я ни дал тебе, я всегда буду твоим должником, ибо ты отдала мне свою любовь». Все это благородно и грандиозно, и каждый человек, осознающий силу своей моральной и физической мужественности, хотел бы так сказать. Но сколько действительно могут?

Чрезвычайно немногие; почти никто.

И тогда молодой человек, который стремился бы любить по-божески, разочаровывается и отказывается от брака, в котором видит лишь дверь к нищете или трусости. Он отказывается от него откровенно и навсегда. Являются ли холостяки более честными, и как далеко простирается их честность?

У самых честных добродетель простирается до нежелания предавать чистоту девицы или верность жен других мужчин; простирается, или, скорее, опускается до превращения служения любви в вопрос периодической гигиены, регулируемой рубрикой календаря и той, самой императивной, лунного месяца. Бедная любовь, бедный перевод самой эпической поэмы жизни! Это как если бы кто-то перевел Гомера на какой-нибудь австралийский диалект!

Эти холостяки-гигиенисты, однако, составляют небольшое меньшинство. Другие претендуют на нечто большее и лучшее, и занимаются любовью в домах других, и живут низким и трусливым соблазном, а возможно, и ростовщичеством.

Это самая грязная и раковая язва в нашем современном браке; это гангрена нашего общества, которая распространяет удушливый смрад домашнего предательства, моральной инфекции, которая заражает и отравляет все. Горе нам, если бы в каждой семье новорожденные могли громко провозгласить имя своего отца! Сколько фальшивых, живых векселей было бы опротестовано, какие длинные лица у биологов, которые изобретательно изучают закон наследственности; какая ужасная картина предательства и притворства! Человеческое и цивилизованное общество предстало бы сразу как банда фальшивомонетчиков, а женское лоно — не чем иным, как монетным двором фальшивых денег.

Но новорожденные могут только плакать — это первое приветствие жизни — а лона женщин молчат и продолжают свое дело фальшивомонетничества.

И все же я не виню женщину больше, чем мужчину, в этой галере предательства, этой широко распространенной и тайной мануфактуре бастардов. Если мужчина нападает на женщину и строит козни против ее добродетели, он пользуется правами жизни. Если общество не позволяет ему взять «жену», почему бы ему не разделить хлеб того, у кого слишком много еды? Разве рабочие Европы не заявляют ежедневно, что одно из первых прав — это право на труд? И не является ли право любить, возможно, более священным; работа работ; то, ради чего природа жертвует индивидом и чему посвящает лучшие из своих энергий? Мужья защищают эти права, мы нападаем на них. Если они побеждены — tant pis pour eux!

А бедные жены, почему бы им не скрасить ennui супружеского ложа каким-нибудь маленьким любовным приключением? Разве они не были связаны навсегда с человеком, которого никогда не любили, которого, возможно, видели только однажды? Разве их не продавали родители, опекуны и матроны, как товар? Разве их приданое не оценивалось по весу герба? И разве у них тоже нет права любить? А все остальные, кому посчастливилось полюбить человека, давшего им свое имя, и броситься в его объятия, отдав ему свои сердца, счастливые тем, что могут преобразиться в нем и для него; кто мечтал сделать брак синонимом любви, а вместо этого обнаружил мужа через несколько месяцев в объятиях старой любви; разве у всех этих женщин нет права на месть? Это супружество, как оно ежедневно представляется в тех многих маленьких театрах, которые мы называем мужскими домами.

В этих театрах, однако (нужно быть справедливым и не преувеличивать), разыгрывается больше фарсов, чем комедий, больше комедий, чем драм. Трагедии редки. Для этой высокой формы драматического искусства требуются герои, а они очень редки в современном обществе. Мы сделали наши дома, статуи, картины и сады меньше и были вынуждены уменьшить и наши чувства.

Пистолет и кинжал тоже фигурируют в хрониках супружества, но как феномены. В домашнем театре, напротив, наказание возмездием, маленькие низости, пробуждение совести, во всех формах и по всяким ценам, находятся в обычном употреблении. Ménages à trois (да, даже четыре) — это милые картинки в своем роде; и лицемерие мужей, которые не хотят видеть, потому что ненавидят сцены, фигурируют каждый день в текущем счете современного супружества.

Живи и давай жить другим — применить благородный современный институт кооперативных обществ к семье; и поднять высоко знамя ассоциации сил. Один за всех, и все за одного!

⁂

Неверность и предательство — не единственные моли, которые разъедают брак. У нас есть все домашние раздоры, которые проистекают из неравенства потребностей интеллекта, сердца и привычек мышления; у нас есть сторонники жены и сторонники мужа, которые ссорятся между собой, усложняя проблему, отравляя раны, открывая каждым прикосновением рубцы, которые время и любовь так жалостливо исцеляли.

Если война — исключение в супружестве, то мир еще более редок; и можно смело сказать, что в большинстве случаев это вооруженный мир, атмосфера, которая расслабляет силы, иссушает чистейшие источники нежности и разрушает ее счастье. Одним словом, как наше общество устроено в наши дни, ад не является обычным явлением в семейном кругу, рай — чрезвычайно редким, но чистилище — почти универсально.

И все же брак остается «наименьшим злом» среди союзов мужчины и женщины; он может и должен становиться постоянно лучше и увеличивать человеческое счастье; что для меня является высшей и истинной целью прогресса.

Какая польза от того, что можно проноситься сквозь пространство со скоростью семьдесят километров в час или обогнуть мир за семьдесят дней; какая польза от того, что можно говорить по телефону или видеть облака в небе Марса; какая польза от такой плодовитости книг, от такого потока журналов, если человек не способен увеличить достояние человеческого счастья хотя бы на грош?

В наши дни брак «может» быть счастливым, так же как человек «может» разбогатеть, играя в лотерею, но пока одна дверь открывается к возможности добра, две открываются к возможности зла. Тот, кто произносит роковое «да» перед синдиком, опоясанным трехцветной лентой, позволяет упасть зерну на чашу весов, которая держит наше счастье, и двум — на чашу, которая держит наши несчастья. Его долг — сделать наоборот; долг общества — защитить супружество от опасностей, которые угрожают ему, мудрыми законами, вдохновленными не аркадской склонностью сердца и не теократическим мистицизмом, а глубоким знанием человека.

⁂

Около двадцати лет назад я сломал копье в пользу развода в своей «Fisiologia dell’ amore» и надеялся в то время, что к настоящему моменту он уже будет включен в законы моей страны.

Двадцать лет назад я писал:

«Развод должен быть включен в наши законы как можно скорее: счастливые пары просят о нем, чтобы обеспечить свое достоинство, уязвленное тиранической связью; несчастные умоляют о нем на коленях, те, кто по несчастью или вине осуждены на величайшую из человеческих пыток: рабство без искупления, иго без отдыха, бич без бальзама, горе без надежды». [1] Даже сегодня развод не стал законом среди нас, но общественное мнение требует его и добьется. Никто в наши дни не осмеливается защищать его сломанным оружием Церкви; но многие защищают его все еще во имя детей и святости семьи.

[1] «Fisiologia dell’ amore», Милан, 1873, стр. 338.

Слишком много невинных жертв супружества, чтобы их голоса не были услышаны; и когда законодатель научится окружать развод всеми самыми деликатными гарантиями, он увеличит святость семьи и освободит детей от жестоко низкого зрелища того, как их двое родителей живут под одной крышей, ненавидя друг друга, с мыслями об убийстве, неся цепи каторжников, без мужества или силы разорвать их.

⁂

Законодатели должны сделать это, остальная часть долга лежит на тех руководителях умов, которых называют писателями, учителями и воспитателями. Они должны научить женщину знать, что такое любовь и что такое супружество, чтобы она не отдавалась, связанная по рукам и ногам, контракту, о котором знает только понаслышке, и не входила в туманное будущее, ведомая только отцовским, материнским или религиозным авторитетом.

Возможности несчастья в сто раз больше для женщины, чем для мужчины, ибо она всегда более невежественна в вопросах пола, чем мы, и идет к алтарю или в муниципалитет, не зная ничего, влекомая, как ягненок на бойню.

В наши дни, согласно обычаям, которым следует наше общество, единственная профессия женщины — это жена и мать; и этому призванию ее обучают с младенчества, не для того, чтобы быть образцовой женой или совершенной матерью, а, если возможно, найти мужа, и притом идеального, того, кто красив, молод и, прежде всего, богат. Ее тайно и ловко обучают искусству охоты на эту редкую дичь — хорошего мужа; не для того, чтобы сделать его или себя счастливой, а чтобы увеличить свой доход и подняться на ступеньку или две по социальной лестнице. Если в комфортных условиях, она должна стать богатой; если богата — миллионершей; если гражданская — графиней; если графиня — маркизой или принцессой. Это то, к чему она должна стремиться; все ее образование было направлено на эту цель. Теперь брак должен подняться со своей низкой позиции деловой сделки до более высокой — союза сердец и мыслей, и ни один из двух спутников не должен иметь возможности смотреть друг на друга с гневом и думать:

Ты купил меня.

Я продала себя.

Ничто не может очистить нас от этого первородного греха, который отравляет супружество. Тщетно комфорт богатства, гордость высокого положения, возбуждение домашней чувственности бросают цветы на рану, чтобы скрыть ее. При малейшей придирке, малейшем облаке, закрывающем небо двойной жизни, слышны роковые слова:

Ты купил меня,

Я продала себя,

возникающие из глубин встревоженной совести, как голос, вызванный каким-то злым духом.

И когда ни богатство, ни чувственность, ни тщеславие не имеют лохмотьев, чтобы прикрыть раковую язву, нагое и страшное привидение неудачной спекуляции, неудачного дела — тогда горечь добавляется к горечи, и домашняя война, которая стала постоянной, гневной и ядовитой, перерастает в хроническое отчаяние, самую душераздирающую форму человеческой боли. Даже это не все; как при приступе невралгии глубокие и постоянные боли становятся острее и невыносимее в определенные моменты, принимая пронзительный и колющий характер, так и с глубоким и немым отчаянием этих двух несчастных существ. Время от времени звучит неумолимый крик, и так продолжается до последнего вздоха.

Пусть же придет развод, и быстро, чтобы освободить всех этих рабов; пусть будет более мудрое и либеральное образование, чтобы научить девушек тому, чего они не знают или знают посредственно; чтобы они, подобно нам, могли свободно сказать свое «да» перед алтарем или магистратом с полным знанием и пониманием.

ГЛАВА II.

ПОЛОВОЙ ВЫБОР В БРАКЕ. — ИСКУССТВО ВЫБИРАТЬ ПРАВИЛЬНО.

Есть два основных пути, которыми мы можем прийти к роковому «да», этому ужасному односложному слову, которое должно решить наше счастье или несчастье; тому «да», которое может создать для нас рай на земле или ад из двадцати четырех часов на каждый день в году.

Либо сначала любовь, а потом брак, либо сначала брак, а потом любовь. Какой из этих двух путей лучше и вернее ведет нас к раю двоих?

Теоретически ответ не вызывает сомнений; нужно сначала полюбить, а потом жениться.

На практике, однако, это не всегда так. Многие браки, вдохновленные любовью, заканчиваются плохо, в то время как другие, спланированные разумом больше, чем сердцем, оказываются удачными.

И почему? Если теория верна, она должна соответствовать практике, а если она противоречит практике, значит, теория ошибочна.

Видимое противоречие можно объяснить сразу, если мы задумаемся о том, что о любви каждый день говорят как о желании обладания женщиной, и одно это, безусловно, не является достаточным, чтобы сделать двух людей счастливыми. Назовите любовь и похоть их настоящими именами, и всякая трудность немедленно исчезнет, и тогда мы увидим, как счастливая догма «Сначала любовь, а потом брак» сияет во всем своем великолепии. Если только законными средствами мужчина может обладать женщиной, которую любит, и если страсть сильна, величайший распутник и даже враг супружества склоняют свои головы под Furcæ Caudinæ женской добродетели и гражданского кодекса и женятся. Это каменистая дорога, полная ловушек, но которая, тем не менее, может иногда привести к счастью двоих. Постепенно с желанием чувств связывается то более ценное чувство близости сердец, и когда желание удовлетворено, остается еще наслаждение более тонкими лакомствами понимания и привязанности. Превратить похоть в любовь — трудная работа, но достойная святой добродетели женщины, и женщина может преуспеть в этом, даже когда обладание охладило желание, а возраст притупил ее красоту; но она должна быть возвышенным существом и обладать прочными дарами чувства и мысли; если ее спутник — тоже избранная душа, которая знает, как ценить эту прочную и твердую добродетель, и которая понимает идеальность духа так же, как и грацию формы, — тем лучше.

Возвышенные существа и избранные души всегда исключительны, и если в бесчисленной толпе мужей и жен они достигли «да» путем желания плоти, они вскоре обнаруживают, что игра не стоила свеч и что мутное болото усталости и животной фамильярности пола следует за первым всплеском сладострастия. Женщина иногда преуспевает в том, чтобы раздуть и оживить его неисчерпаемым кокетством, но человек обжигается, и отвращение может стать еще более упорным, чем изобретательнее средства, используемые для противодействия ему. Брак, вдохновленный только желаниями плоти, поддерживаемый только хлебом похоти, — очень бедная и низкая вещь, которая очень редко может дать покой уму, а тем более счастье. Даже в самых вульгарных и чувственных натурах есть что-то, что восстает против постоянного животного и возвышает свой голос с требованием более человеческой формы пищи. Человек, как свинья, валяется в грязи, но с той разницей: он любит мыться и смотреть на небеса из корыта. Нужно добавить, что в браке достоинства отца и матери только увеличивают ответственность двух супругов оживлять и расширять человеческое ядро за счет животной мякоти. Духовность семьи отпечатывается даже на самой грубой натуре и самых тупых нервах, согревая атмосферу и открывая полоску синевы в небесах над головой.

Горе человеку, который в одиноком и печальном созерцании своей жены говорит себе: «Моя спутница — только самка!»

Намного хуже, и горе той женщине, которая в ночные часы, глядя на мужа, когда он храпит, говорит низким, раздраженным голосом: «Мой муж — только самец!»

⁂

Вряд ли найдется мужчина, который признался бы друзьям или даже самому себе, что женился на женщине, чтобы обладать ею. Даже если бы это было правдой, скромность и гордость борются против признания, и с помощью одного из тех ловких самообманов, которыми мы умеем украшать и обманывать свою собственную совесть, мы восклицаем решительным и убежденным тоном: «Я люблю ее!»

Если так трудно отличить золото от его сплава, настоящие бриллианты от фальшивых, восточный жемчуг от римского, представьте, легко ли отличить желание плоти от истинной любви. И все же это как раз одна из тех самых опасных и скрытых ловушек, которые приносят смерть счастью в битве, ведущейся в наших умах между «быть или не быть», когда мы должны решить, давать ли святое имя жены женщине, которую мы желаем. В других своих книгах я рискнул дать несколько советов тем, кто стремится к супружеству, чтобы позволить им отличить истинную любовь от плотского возбуждения, которое затрагивает только один орган.

Поскольку я полагаю, однако, что перед нами один из самых серьезных и жизненно важных вопросов в искусстве выбора жены, мне, возможно, будет позволено вдаться в подробности.

Всегда сомневайтесь в сильном внезапном впечатлении, так называемой любви с первого взгляда, если оно овладело вами после долгого воздержания от женского общества.

⁂

Ибо в любви — и, пожалуй, в любви даже больше, чем в делах разума, — благоразумно помнить о Филиппе, знавшем пост.

⁂

Если вы боитесь влюбиться в юную девушку и не расположены к браку, пойдите и посмотрите на всех замужних дам и девиц, наиболее славящихся своей красотой, грацией и элегантностью, и сравните. Если сравнение окажется не в ее пользу, немедленно усомнитесь в серьезности и глубине своей страсти.

Это касается лишь того, что мы называем физической любовью, но я говорю об этом довольно подробно, поскольку это первая дверь, открывающаяся, когда мужчина и женщина видят друг друга впервые. Однако я не хочу сказать, что это единственная дверь, ведущая к роковому «да». Она должна лишь дать вам вход в прихожую, где вы должны терпеливо ждать, пока сердце и разум не откроют двери внутренних покоев, в которых вам предстоит прожить всю свою жизнь.

Если любви с первого взгляда не было, а симпатия возникла постепенно, развивалась и росла, пока не превратилась в настоящую страсть, тогда все мои советы по проверке и экспериментированию будут совершенно бесполезны. При каждой встрече вы бессознательно, даже не задумываясь об этом, исправляете или подтверждаете первое впечатление — то убавляя, то усиливая пыл первоначальной симпатии. Сколько ухаживаний, сколько браков расстроилось в нашем воображении, даже если мы не знали об этом ни слова или не сказали ни одного ласкового слова человеку, пробудившему в нас столь внезапное и сильное впечатление! Существо внезапно появилось на горизонте, возможно, в час, когда мы чувствовали тяжесть одиночества, муки воздержания, и мы сразу сказали себе: «Какое очаровательное и милое создание! Почему бы мне не взять ее в жены... и навсегда?»

Видение исчезло из наших глаз, но мы унесли его домой, высеченным, или, вернее, огнем начертанным в нашем сознании. Мы видели ее между строк книги, которую читали, в своих снах, повсюду.

Несколько дней спустя мы видим ее на улице или в обществе и тщетно пытаемся примирить реальность с образом, который видели в своем воображении. Разлад полный. Женщина уже не та, и, улыбаясь про себя любви, о которой мы мечтали в тишине своего разума, мы восклицаем: «Как я мог когда-то восхищаться этим вульгарным, некрасивым, увядшим существом и желать ее себе!»

Хорошо, конечно, когда набросок можно исправить так скоро; к сожалению, иногда это случается после нескольких визитов, когда мы уже могли скомпрометировать свое сердце, а возможно, и свое слово.

Итак, благоразумие, adelante Pedro con juicio!

⁂

Наука учит, что ни одна сила в мире не исчезает, ни одна энергия не расходуется бесследно, но что сила и энергия превращаются одна в другую без всяких потерь. Тогда я спрашиваю себя: но все те желания, которые мужчины и женщины исторгают на улицах, в обществе, в театрах или где бы они ни встречались, — где они заканчиваются? Все те взгляды, которые несут в своих лучах достаточно огня, чтобы сжечь и поглотить всю планетную систему; все те сердцебиения, которые заставляют лицо гореть и притягивают двух существ, два организма, две жизни друг к другу; когда (как в большинстве случаев) они пролетают, как метеоры, не оплодотворив землю, куда они уходят? Эти страшные энергии, плод самого сложного и возвышенного механизма нашего мозга и нервов; во что они превращаются, когда не производят ни слов, ни слез, ни похоти, ни преступления, ни брака, ни греха?

И все же этих желаний много; они встречаются днем и ночью на людных улицах, в вихре железнодорожных вагонов, в плотной толпе, на уединенных горных тропах; они бороздят пространство, и если бы мы могли их видеть, мы увидели бы воздух, освещенный ими, как судорожными вспышками молний тропической бури.

Но куда они уходят? Где поглощается столько света? Кто греется всем этим мощным теплом? И где пепел такого огня?

Я не знаю; возможно, биологи и физики будущего расскажут нам.

⁂

Еще одно элементарное, но важнейшее подспорье для мудрого выбора жены — увидеть большое количество женщин, прежде чем выбирать ту, которой вы хотите дать свое имя, сердце и жизнь.

Если вы выбрали свою спутницу в узком кругу деревни, не покидая ее, вы можете гордиться тем, что получили самую красивую девушку среди дюжины подруг. Но горе вам, если вы внезапно отправитесь в другие деревни или, что еще хуже, в какой-нибудь большой город; вы можете найти сравнение отвратительным, самым отвратительным, и притом непоправимым.

Вот почему мужчины, которые много видели и путешествовали, как правило, становятся лучшими мужьями; поскольку они делают свой выбор на более широкой основе, велика вероятность того, что они выберут хорошо, и, возможно, еще по одной причине: женщины легче прощают своим женихам некоторые прошлые увлечения, чем слишком наивную добродетель. Дон Жуан всегда казался им более привлекательным, чем целомудренный Иосиф.

Женщина, которая знает, что ее предпочли и выбрали в спутницы те, кто видел и знал сотни или тысячи других женщин, гордится этим, и по праву.

Не знаю, разделят ли все женщины мое мнение, но те, кто больше всего знает науку любви, безусловно, будут думать так же, как я. Будь я женщиной, моим идеалом мужа был бы человек, который объездил все шесть частей света и видел и восхищался всеми женщинами там.

И продолжая свою утопию, но спускаясь на уровень земли: будь я женщиной и будь у меня сомнения в искренности страсти, пробужденной во мне женихом, я бы пожелала, чтобы он совершил путешествие по всей Европе, которое длилось бы год, и если бы по возвращении он все еще находил меня достойной его, я бы дала ему свою руку с уверенностью, что у меня будет любящий и верный муж.

Время — ценный элемент, придающий вес нашему выбору; это один из лучших критериев сравнения, позволяющий отличить истинную любовь от плотского возбуждения. Это старая аксиома, подтвержденная всеобщим опытом: время охлаждает и гасит мелкие приступы любви, но укрепляет и бодрит более серьезные. Роковая краткость нашей жизни, естественное нетерпение всех влюбленных сговариваются вместе, чтобы ускорить брак, но, насколько я знаю и могу, я рекомендую мужчинам и женщинам обрести святую добродетель терпения. Я снова и снова умоляю женщин в их любовных делах (в которых, как говорят, они большие «мужчины», чем мы) следовать тактике Фабия Медлителя: ждать, ждать и еще раз ждать. Любовь сосредоточена в самом серьезном моменте, наиболее чреватом последствиями для всей нашей жизни, и месяц или два лишнего ожидания лишь увеличат достоинство выбора и станут гарантией на будущее. Медовый месяц будет сиять над нашим горизонтом тем дольше, чем дольше мы будем ждать его с поэзией желания и идеализмом надежды.

ГЛАВА III.

ВОЗРАСТ И ЗДОРОВЬЕ.

Если бы человек был только размножающимся животным, проблема возраста в браке была бы очень простой и сводилась бы к такой формуле: до тех пор, пока мужчины или женщины могут зажечь пламя жизни, они пригодны для брака.

Это означает, что мужчина может жениться от шестнадцати до шестидесяти, а в исключительных случаях до семидесяти и восьмидесяти лет; и что он может жениться на женщине от пятнадцати до сорока пяти лет.

Человек, однако, не только размножающееся животное, но и мыслящее, рассуждающее, чувствующее, придирчивое, сварливое существо; политическое, коммерческое и религиозное создание; он изобретает тормоза, чтобы сдерживать восторг от скачки под гору, создает софизмы, чтобы испортить истину, и костыли, чтобы сделать атлетов хилыми; он говорит много лжи ради забавы; короче говоря, он самый умный и изобретательный мастер в вещах, о которых он знает очень мало, во всей планетной вселенной. Несмотря на все эти драгоценные добродетели, человек находит проблему возраста самой сложной, когда хочет взять одну из дочерей Евы и сказать ей: «Дашь ли ты мне свою руку, чтобы мы могли создать для себя небольшое будущее?»

При прочих благоприятных элементах идеальное совершенство в возрасте в отношении брака было бы следующим:

Мужчина — от двадцати пяти до тридцати пяти лет.

Женщина — от восемнадцати до двадцати пяти лет.

Мужчина всегда должен быть на несколько лет старше женщины, то есть на пять-десять лет старше, и это по многим причинам. Мужчина стареет медленнее, чем женщина, и дольше сохраняет свою способность к воспроизводству.

До двадцати пяти или тридцати лет мужчина, если только он не прирожденный распутник, знает сравнительно мало о мире женщин, и то лишь худшую его сторону, и в выборе жены может совершить ужасную ошибку.

Затем, также, плоды слишком раннего союза слабы и неполноценны; статистика всех стран показывает, что среди детей молодых родителей смертность выше, чем у более старших, или, если они живут, они более болезненны.

В самых простых проблемах брака, как и в самых сложных и метафизических, всегда лучше помнить фундаментальную доктрину, что гармония и счастье основаны на согласии двух очень разных инструментов, которые всегда должны соответствовать друг другу. Мы должны обращать внимание на фальшивые ноты! Если в оркестре два инструмента не берут правильные ноты, или если один играет слишком быстро, а другой слишком медленно, это очень малая беда, и она заканчивается гримасой на челе тех немногих, кто понимает музыку.

Но в браке легкий разлад — это рана в сердце двух существ, которые соединили руки для счастливой жизни; и всегда остается рубец, который, подобно ранам ветеранов, служит барометром при малейшем изменении температуры, влажности или атмосферы, заряженной электричеством. Беспокойная рука стремится остановить резкое раздражение и разрывает рубец, превращая его в хроническую язву, которая всегда болезненна, но никогда не заживает.

О мужчины! о женщины, изучайте контрапункт, гармонию и мелодию сердца, тела и души, день и ночь, если хотите собрать благословенную и благоухающую розу супружеского счастья в саду жизни.

⁂

Помимо идеального совершенства числа, представленного прекрасной фигурой двух цветущих и благоухающих молодых жизней, вы можете иметь все эти возможные комбинации, которые с крещендо опасностей и случайностей делают согласие сердец и тел все более трудным:

Два существа, одинаково зрелые по возрасту.

Два пожилых человека.

Зрелый или пожилой мужчина и молодая женщина.

Молодой мужчина и женщина среднего или пожилого возраста.

Мы видим, как все эти комбинации ежедневно проходят перед нашими глазами, соединенные согласно той или иной из этих арифметических формул — формул, в которых числа взвешивают и управляют человеческим счастьем с таким огромным влиянием.

Давайте изучим их одну за другой.

⁂

Мужчина взрослый — женщина взрослая:

Это одна из самых благоприятных комбинаций, наиболее свободная от опасностей и болезненных открытий. Если верно, что для этой комбинации реже доступ к Олимпу пылкой любви, то верно и то, что кораблекрушения и катаклизмы также реже. Плавание почти всегда проходит по спокойному озеру, в безопасной лодке, под руководством этого лучшего из рулевых — здравого смысла.

Большинство таких случаев состоит из старых привязанностей, прерванных непреодолимыми препятствиями, которым вновь благоприятствовало какое-то счастливое обстоятельство. Двое, которые любили и надеялись друг на друга в юности, оказываются свободными и сами себе хозяевами, и вдруг, одним взглядом, вызывают из глубин яркую панораму нежных видений, которые некоторое время, казалось, исчезли в той бездне, что хоронит и поглощает все.

Ты помнишь, дорогая?

Да, конечно, помню! Мне кажется, я до сих пор вижу тебя у твоего окна в то воскресенье, когда, долго глядя на меня, ты послала мне воздушный поцелуй через улицу, когда я думал, что скрыт вьюнком на своем балконе.

Ах, да, да; этот поцелуй был началом долгой идиллии, которая, кажется, встает из тумана прошлого, словно по волшебству————

И от воспоминания к воспоминанию живой и говорящий мир снова предстает перед ними обоими, но более красивый и розовый на вид, чем был в действительности; увеличенный фантазией, первым из художников, позолоченный далеким воспоминанием, которое всегда оптимистично.

У пожилой пары есть несколько морщин на лицах и несколько серебряных нитей в волосах, но они видят друг друга такими, какими были двадцать лет назад; и если желания вялы, а сжатие рук не заставляет сердце биться; если по ночам пылкие сны больше не нарушают покой страстей, аромат любящей дружбы окружает их и связывает их друг с другом день ото дня, и с каждым часом становится все больше похожим на любовь и все меньше на дружбу. У них так много общих воспоминаний. Им есть что рассказать друг другу о двадцати годах жизни, и, рассказывая о печальных и радостных событиях, они по очереди пересказывают свои воспоминания так, как будто они на самом деле все это время жили вместе, так что мое становится твоим, а затем нашим, и без признаний или трепета наступает счастливый день, когда, без всякой необходимости заканчивать фразу или ставить точки над «i», две правые руки оказываются сцепленными, губы соединяются между вздохом, который спрашивает, и тем, что отвечает:

Ты правда хочешь————?

А почему бы и нет?

И «почему бы и нет» становится «потому что я хочу» на следующее утро, и мужчина и женщина становятся мужем и женой; и почти без волнения, без происшествий они благополучно достигают порта верного и спокойного счастья.

Я с волнением вспоминаю два таких брака: Стюарта Милля и Гиллебрандта.

Для этих безмятежных и спокойных союзов дети не обязательны, но если они приходят, они освещают и благословляют дом, принося с собой букет цветов и аромат весны, который делает этих двух счастливых смертных снова молодыми.

⁂

Два пожилых человека.

Добавьте лет десять к только что изученной арифметической комбинации, и вы получите более низкую температуру, но еще меньше опасности для счастья двух существ, которые, вопреки насмешкам и предрассудкам, хотят освятить старую дружбу на алтаре брака.

Я говорю «алтарь» не ради фразеологии и не для того, чтобы отдать дань уважения религиозному обряду брака, а потому, что я глубоко убежден: если за союзом тел или объединением капиталов ничего нет, брак — это святотатство. Клятва двоих всегда должна быть принесена на алтаре, будь то алтарь Христа или какого-то идеала, Моисея или Мухаммеда, поэзии или религии.

Пожилые люди женятся только один раз: либо чтобы узаконить старую контрабандную любовь, либо чтобы придать законный статус детям. Это браки искупления, исправления корректурных оттисков, отложенных на много лет и забытых. Они заслуживают нашего одобрения и принадлежат к тем добрым делам, о которых говорит Христос, которые, если совершены в последний час, делают смерть менее тяжелой и позволяют нам умереть в мире и покое с верой, которая освещает наши души и готовит нас к отправлению в поезде, несущем нас в вечное молчание или к золотым вратам христианского рая.

В браке двух пожилых людей, которые любят друг друга, любовь — это не опьяняющий цветок, а дружба, слегка позолоченная сексуальной симпатией, которая длится дольше, чем репродуктивная функция, точно так же, как она предшествует ей.

⁂

Мужчина среднего возраста и молодая женщина: если теория, гигиена, логические согласия и договоры провозглашают истину — обладающую всей силой догмы, — что старый мужчина не должен жениться на молодой женщине, повседневная практика показывает нам, что все эти комбинации возможны:

40 ♀ + 20 ♂ 50 ♀ + 18 ♂ 60 ♀ + 30 ♂ 60 ♀ + 15 ♂ 70 ♀ + 30 ♂ 70 ♀ + 20 ♂ 80 ♀ + 40 ♂ 80 ♀ + 30 ♂ 80 ♀ + 15 или 18 ♂

Все формулы, холодные и точные, как числа, из которых они состоят, но полные ужасного крещендо пропастей и катаклизмов! Они вызывают перед нами призрак совершенного пандемониума и показывают нам ужасы ада, более страшного, чем у Данте.

Сколько слез, сколько крови омывает путь, разделяющий эти цифры! Какая глубокая и скрытая ненависть, сколько мести, обдуманной ночью и осуществленной при ясном свете дня; сколько обманов, спланированных с жестокостью искусства; какое раскаяние, преступления, интриги, горечь души; сколько мук и борьбы написано между этими безмолвными и безжизненными цифрами? И все же вы найдете редчайшее, самое полное и совершенное счастье, лежащее рядом с этим адом, как оазис посреди пустыни.

Например, есть браки, формула которых 60 + 30 и даже 50 + 18, которые являются настоящими Эдемами наслаждения, где не недостает ни самых прекрасных и благоухающих цветов весны, ни сладких нежностей сладострастия, безграничных перспектив, безболезненных вздохов, разговоров без слов, ни всех невыразимых наслаждений; и где вы также имеете очарование, присущее трудности, и все то восхищение, которое окружает вещи священные.

Но почему среди этих немых и мертвых чисел мы находим крайности человеческого страдания и блаженства? Почему мы видим самые благородные жертвы и низости, самую гнусную подлость и высочайшую идеальность, связанные с жестокой иронией злобной судьбой; почему мы видим ангелов и демонов, танцующих вместе, словно околдованных каким-то фантастическим вальсом?

По очень простой причине.

Потому что счастье брака между пожилым мужчиной и молодой женщиной — это не что иное, как нестабильное и трудное равновесие, дарованное немногим. Но тем, кто способен его почувствовать, оно приносит возвышенное головокружение больших высот. Все ходят, но немногие решаются на прыжок к смерти. Все взбираются на холмы; чрезвычайно немногие стояли на вершине Монблана. Но те, кто не ломает себе шею и не падает в расщелины, испытывают, поднимаясь на самую высокую и трудную вершину Альп, сильные и захватывающие эмоции, которые делают их гордыми и радостными. Все проблемы жизни, большие, малые или безразличные, всегда скрывают внутри себя эту дилемму:

Рискнуть или не рискнуть.

Рубикон — это либо исторический факт, либо миф, либо роман.

Я оставляю историкам решать это; но у каждой практической проблемы счастья есть свой Рубикон, у которого останавливается весь мир.

Некоторые поворачивают назад.

Некоторые перепрыгивают через него.

Большинство из них остаются на берегу всю свою жизнь, глядя на другую сторону и почесывая затылки. После сорока лет холостяки или вдовцы стоят перед Рубиконом брака и говорят:

Перейти или нет?

Большинство ждет так долго, чтобы решиться, что сорок лет превращаются в пятьдесят, а затем в шестьдесят. Конечности становятся слабее, а река становится шире от разливов и наводнений стольких осеней, и таким образом проблема решается отсутствием решимости.

Другие же, после короткого и серьезного раздумья, восклицают:

Нет, я не буду прыгать.

И оба поступают хорошо, потому что, хотя расчет вероятностей редко применим к моральным проблемам, он доказывает, что комбинация пожилого мужчины и молодой женщины очень хрупка; при малейшем толчке она распадается, как гремучая ртуть, хлористый азот и весь бесконечный ряд взрывчатых веществ; затем следует детонация, катастрофа, чаще всего гнилостное и зловонное разложение.

Некоторые не чешут затылки, а решительно делают большой шаг и прыгают.

Трудный и опасный прыжок, в котором лишь немногие достигают другой стороны невредимыми. Большинство этих бесстрашных людей падают в середину потока, который уносит их в своих мутных и бурных водах; другие погружаются прямо в грязь по пояс и застревают там, не в силах выбраться, на посмешище другим, на отчаяние себе.

⁂

В этом Гефсиманском саду, где все люди пьют из чаши сомнения, в этом саду недоумения, который мы должны покинуть с «да» или «нет» и повернуть направо или налево, зная, что один путь ведет к счастью, другой — к отчаянию, не зная, однако, какой из двух путей куда ведет; в этом саду, говорю я, моя маленькая книга должна служить руководством для решения одной из самых трудных проблем брака.

И я, присвоивший себе это право давать советы, громко скажу тем, кто заботится о моих советах, мой фундаментальный и органический принцип, на котором должны покоиться все остальные второстепенные пункты.

Брак между пожилым мужчиной и молодой женщиной может привести к счастью, если он вдохновлен с обеих сторон любовью.

Менее уверенно он приведет к той же цели, если любовь, ведущая их к алтарю, есть только с одной стороны.

Он почти всегда ведет к несчастью и краху, если мужчина побуждаем чувственностью, а женщина — желанием богатства или амбициями.

И поскольку этот третий случай — самый распространенный, я сразу объясню, почему эти ужасные арифметические комбинации столь плодотворны в плане домашнего несчастья, прелюбодеяния и, скажем так, преступлений, включая те, которые кодекс не рассматривает.

⁂

В этот момент я вижу, как злорадный читатель улыбается, и слышу, как он говорит, что меня следует причислить к тем безумцам и обманщикам, которые думают, что решили проблему квадратуры круга или вечного двигателя.

Вы говорите мне, что брак между пожилым мужчиной и молодой женщиной может быть счастливым, при условии, что любовь есть с обеих сторон. Но это дерзкая шутка. Вы можете с такой же серьезностью уверять меня, что я могу поймать воробья, если насыплю соль ему на хвост. Как, когда и где молодая женщина, благоухающая весной, которая ищет глазами, ртом, ноздрями, всеми чувствами пыльцу, которая оплодотворит ее и сделает матерью; как она может желать или любить мужчину, который уже находится на закате жизни и не может предложить своей спутнице ничего, кроме сладострастия, обрамленного ревматизмом, катаром, диспепсией и кашлем?

Нет, злорадный читатель, я не шучу; и я не пытался решить неразрешимые проблемы. Я искренне верю, что молодая женщина может любить пожилого мужчину, но он все еще должен быть мужчиной и быть красивым; ибо крепкая, процветающая и жизнерадостная старость имеет свою собственную красоту, и если многого недостает, она обладает величайшими ресурсами и определенной деликатной добродетелью, которой не обладает молодой человек.

Любовь тоже имеет так много и таких разных форм и состоит из стольких разных элементов, что она может вибрировать и гореть даже в седой голове.

Последняя любовь Гёте говорит обо всем этом; и многие теплые и прочные страсти, пробужденные в молодых женщинах мужчинами, выдающимися в политике, искусстве, литературе и науке, присоединяются к этому хору.

Если в этих любовях пыл чувств угасает — а он должен угаснуть — мы находим много почитания, нежности и часто сладкое сострадание, чувство, которое всегда преобладает в женской груди.

Молодые люди часто бывают плохими мужьями, потому что слишком много на себя берут; они претендуют на то, чтобы любовь была положена к их ногам как дань, причитающаяся их красоте и выдающейся энергии. Они заявляют, что имеют право быть любимыми ради них самих, даже когда сами не выполняют ни одной из своих обязанностей.

Пожилой мужчина, напротив, чувствует свою слабость и умоляет о любви как об одолжении, и отвечает на нее теплой и неисчерпаемой благодарностью каждый час и каждую минуту. Он знает, что ему мало что причитается, и довольствуется улыбкой, поцелуем или лаской, которые он удваивает и утраивает своей неизменной благодарностью. Он бережет свою любовь как сокровище, которое может быть отнято у него в любой момент; он защищает ее всеми силами, заключает в дарохранительницу и поклоняется ей как богу. Его спутница, следовательно, всегда имеет спокойную уверенность, что она не будет предана другими женщинами.

⁂

Чтобы эти союзы могли быть благословлены счастьем, муж и жена, прежде всего, должны быть джентльменами; то есть людьми чести, которые откровенно принимают присягнутый договор без утайки или уловок.

Прежде чем пожилой мужчина произнесет роковое «да», он должен представить свой счет, даже увеличив кредит и уменьшив дебет; объясниться ясно и расставить все точки над «i». Поэтому я умоляю вас: когда вы знакомите свою невесту со своим финансовым положением, будьте осторожны, чтобы у каждой «i» была точка, да что там, даже две.

⁂

Такие браки, как те, что мы изучаем, встречаются гораздо чаще, чем мы могли бы предположить, и счастливые случаи также менее редки, чем заставила бы нас поверить теория; потому что женщины — гораздо большие идеалисты в любви, чем мы, и в то время как мы главным образом ищем красоту и плотское удовлетворение, они ищут другие вещи высшего порядка, которые они утоляют сердцем художника и фантазией поэта. Любовь мужчины к выдающейся, но некрасивой женщине — явление более редкое, чем белая муха. Любовь молодой женщины к великому, но седому мужчине довольно обычна и достаточна, чтобы сделать честь женскому полу.

Но мужчина зрелого возраста имеет и другие вещи, чтобы предложить молодой женщине: богатство, высокое социальное положение, многие амбиции, которые он может удовлетворить; и у него есть целый мир высоких, добрых и приятных вещей, чтобы положить их к ногам женщины, и он может сказать ей: «Все это за немного любви!»

Я, конечно, понимаю, что это международные обмены, которые далеки от любви и ближе к коммерции; но священные книги часто использовали слова «плотская коммерция», не краснея, и почему в браке не может быть немного коммерции? При условии, что весы не склоняются слишком сильно в одну сторону и нет обмана — одним словом, при условии, что тот, кто взвешивает, является джентльменом — такие браки тоже могут быть счастливыми.

⁂

Когда мужчина женится на женщине, которая намного моложе его, люди злорадно улыбаются и указывают пальцами, как будто чтобы отвести сглаз и показать дерзкому человеку, что его ждет Минотавр. В этом случае народ разрубает не один, а сотню гордиевых узлов грубым и животным мечом.

Прелюбодеяние — это растение, которое растет в любом климате, но особенно там, где женщина теряет уважение к своему спутнику, и искусный сеятель и культиватор этих растений — всегда муж.

Я настолько убежден в этой истине, что если бы статистика прелюбодеяния была возможна, я уверен, что нашел бы наибольшее число среди союзов молодых людей: ибо они также заключают контракты купли-продажи, обмена титулов и долларов в своих браках.

Если вы, с вашими сединами, имеете мужество жениться на молодой женщине, изучайте прежде всего ее характер. Если она настоящая леди по воспитанию, она будет менее склонна предать вас, чем если бы вы были молоды; ибо она гордится собой и не захотела бы совершить грех, к которому мир был бы так снисходителен; ибо женщины тоже любят трудные вещи, героические начинания; потому что они любят говорить в своих сердцах или бросать в лицо своему соблазнителю возвышенный девиз: noblesse oblige.

⁂

Итак, в заключение:

Если, с вашими сединами, вы имеете мужество связать свою жизнь с белокурыми или каштановыми локонами, благоухающими юностью, встаньте обнаженным перед зеркалом в своей комнате и посмотрите на себя некоторое время. Затем на более долгое время поставьте себя перед тем другим зеркалом совести, которое отражает нас так неумолимо; и, взвесив счета вашего физического «Я» и вашего морального и интеллектуального «меня», посмотрите, являетесь ли вы все еще возможным мужчиной, красивым и сильным мужчиной; и если вы найдете себе молодую женщину, которая больше ангел, чем женщина, больше женщина, чем самка, предложите ей свою руку без лишних сомнений или ложных уловок, и кто знает, может быть, когда вы умрете, вы сможете сказать: «Последние годы моей жизни были моими самыми счастливыми. В юности я знал сотню женщин, в старости я знал только одну; и она одна стоила тех ста. Женщина — это благословение жизни».

⁂

Молодой мужчина и пожилая женщина:

Среди несоответствий в возрасте между мужем и женой ничто не удивляет нас так сильно, или, я должен сказать, не вызывает у нас большего отвращения, чем когда пожилая женщина выходит замуж за молодого мужчину.

В основе этого презрения лежит зерно великой истины, которое исходит из самого сердца природы.

Мужчина может быть мужчиной даже в восемьдесят лет; и я не могу удержаться от улыбки, когда вспоминаю даму, которая жаловалась на требования своего спутника, человека старше семидесяти. Мы все помним Фонтенеля и герцога Ришелье, у которых мужественность угасала только с жизнью: в первом случае жизнь длилась столетие, во втором — более восьмидесяти лет.

Женщина, напротив, после сорока пяти, или самое большее после пятидесяти лет, уже не женщина, и репродуктивная способность полностью разрушена. Следовательно, брак молодого мужчины и пожилой женщины более противоречит законам природы, чем брак пожилого мужчины и молодой женщины. Один может быть плодотворным, другой — никогда. Добавьте к эстетическим требованиям мужчины быстрое увядание женщины после климакса, и вы поймете, что союз, который мы обсуждаем, — один из самых отвратительных и омерзительных. Мотивы, которые сводят такого мужчину и такую женщину вместе, почти всегда самые низкие, и среди тех, что больше всего оскорбляют моральное чувство. С одной стороны — плотское удовлетворение; с другой — жажда золота; следовательно, проституция со стороны мужчины, самая грязная и отвратительная в коммерции любви. Мужчина продает свою молодость, свою мужественность в обмен на деньги; а женщина, которая уже не имеет права на любовь, покупает ее как товар и довольствуется сладострастием, даруемым тем, кого она должна была бы первой презирать! Рынок сладострастия и низости, золото, собранное из грязи — грязи, однако, которую нельзя смыть и которая пачкает руку, совесть, все, к чему прикасается.

Однако, к чести человечества, такие союзы чрезвычайно редки: те, кто покупает и продает и довольствуется тайным сожительством, скрывают грех в глубоких складках нашего современного лицемерия.

Содержант, да; муж — нет!

Женщина, напротив, всегда желает брака, потому что у нее есть гордость провозгласить всему миру, что, несмотря на ее многие годы и бесчисленные морщины, обломки ее формы, которые атакуют ее со всех сторон, она сумела найти спутника в постели и за столом, который делает ее счастливой.

Мужчина, напротив, скрывается из-за скромности, которой никогда не недостает даже самым гнусным преступникам; и, скрывая свой позор в темноте тайного сожительства, надеется сохранить уважение людей и золото, которое он получил с этим своим покрасневшим лицом. Я не буду больше настаивать на этой теме, потому что надеюсь, что никакие молодые мужья пожилых женщин никогда не прочитают мою книгу — они бы слишком испачкали ее своими грязными руками — и потому что у меня есть большая надежда, что они все неграмотны.

⁂

Однако, прежде чем оставить этот мрачный аргумент, я должен сказать, ради любви к истине, что древняя и современная история регистрируют некоторые чрезвычайно редкие случаи союза между пожилыми женщинами и молодыми мужчинами, в которых ни желания плоти, ни жажда золота не входили вовсе; речь идет об интеллектуальных союзах, в которых согласие душ, симпатия сердец и мыслей, гармония вкуса, близость гуманных предложений самым очаровательным образом объединяют двух людей, которых разница в возрасте обычно разделяла бы.

Любовь — величайший и самый могущественный творец чудес, она — чудотворец из чудотворцев, и я в своем небольшом кругу опыта знаю молодого человека, который никогда не был способен желать или любить молодую женщину, но обожает пожилых женщин; и если он не женится ни на одной из своих почтенных подруг, то из страха насмешек. Правда, в этом случае мы имеем дело с отклонением сексуального инстинкта, которое следует классифицировать вместе с содомией и инцестом; но этот «патологический номад» сидит в в остальном нормальном и совершенном мозгу.

Интеллектуальные союзы, с другой стороны, являются физиологическими фактами, которые не нарушают никаких прав природы и должны уважаться и изучаться как редкие, но благороднейшие феномены человеческого сердца.

Что касается здоровья тех, кто желает взять жену, и здоровья нашей спутницы, я порекомендую им мои «Элементы гигиены» и, особенно, «Гигиену любви», где я полностью рассмотрел эту жизненно важную сторону великой проблемы.

ГЛАВА IV.

ФИЗИЧЕСКИЕ СИМПАТИИ. — РАСА И НАЦИОНАЛЬНОСТЬ.

Любовь — самая сильная, самая неотразимая, самая роковая из химических аффинитетов, и если калий может извлечь кислород из воды, соединиться с ним, зажечь его и заставить гореть ярким пламенем и пожаром, рассмотрите случай мужчины, который впервые видит женщину и чувствует, что она — именно тот атом, с которым ему суждено соединиться, чтобы зажечь пламя жизни.

Это уже не просто электроотрицательная молекула, которая ищет, поглощает и потребляет противоположную электроположительную молекулу, но это организм, целый микрокосм, который притягивает другой микрокосм на свой вихрь, чтобы жить в единстве в небесах жизни, как две звезды наверху живут в единстве в таинственном и вечном браке.

Есть все клетки эпидермиса и все поры кожи, которые ищут клетки и поры другого организма; есть внутренние части, которые трепещут, нервы, которые вибрируют, чувства, которые плачут и рыдают, мысли, которые переполнены всем выражением души, и ищут те внутренние части, нервы, привязанности и мысли, которые природа сделала родственными.

Не несправедливо был дан тот момент, это применимое французское название: coup de foudre.

Это молния — та гигантская сила, которая притягивает мужчину и женщину друг к другу и делает из них одно существо. В ее низших степенях мы называем эту силу симпатией; чуть позже, когда она сильнее, мы называем ее любовью.

⁂

Я ненавижу педантичных проповедников благоразумия, которые заставляют его состоять в оскоплении всей мужественности тела и мысли; но я также ценю необходимость повторять вам:

Остерегайтесь вспышек молнии!

Возможно, вы скажете мне: «Это то же самое, что проповедовать доктрину: не верь в голод, жажду или сон».

Вспышки молнии, по-видимому, все одинаковы, но они существенно отличаются одна от другой. Некоторые безвредны — дают большой свет, оглушают грохотом грома, и на этом заканчиваются. Это мгновенные извержения чувств, и ничего более. Но есть другие, которые жгут и рассекают все, что находят на своем пути. От них никакой громоотвод не спасет. Либо человек мертв, либо поражен молнией, что равносильно тому, чтобы быть электризованным с головы до ног той силой, которая исходила от другого тела, которое, возможно, нуждается в нашем, и в котором, возможно, нуждаемся мы сами.

Рассуждайте об этом, если хотите, попытайтесь уничтожить новую страсть в тигле анализа. Вы принадлежите другому; этот другой принадлежит вам, если, как часто бывает, вспышка молнии была взаимной.

⁂

Гальванизация любви также происходит другим способом, не, то есть, путем фульминации, а малыми и медленными токами, которые не испускают искр, но имеют непрерывную эманацию.

Сначала легкая симпатия, которая касается кожи; затем более глубокое раздражение, подобное трепету, вторгается в мышцы, нервы и внутренности через эпидермис и опускается, пока не найдет что-то живое; останавливаясь на костном мозге, так как больше нечего электризовать.

Теоретически этот второй способ влюбления должен быть более цепким и долговечным, чем первый, исходя из аксиомы, что интенсивность равна экстенсивности; но практически мы видим, как мужчина и женщина достигают одного и того же состояния либо путем фульминации, либо путем непрерывного тока. Это только вопрос времени, путешествуем ли мы экспрессом или медленными поездами; мы достигаем одной и той же станции в безопасности в конце концов! Любовь — настолько искусный и могущественный маг, что он делает нас своими пленниками не один раз двумя разными способами. Сначала он поражает нас, затем он электризует нас медленно, и нет никакой человеческой или божественной силы, которая могла бы излечить нас от нашей страсти. Мы больше не индивидуумы, мы — вещи; мы — perinde ac cadaver иезуитов, член которого покорил нас.

⁂

Нам хорошо известны восхитительные законы химического сродства, и мы можем проследить родственные и отталкивающиеся атомы, которые группируются по точному закону чисел. Но те другие законы, которые отталкивают и притягивают человеческие сердца и тела, напротив, едва угадываются тем, у кого есть глаза, чтобы читать великую книгу психологии, где буквы такие мелкие, письмо таинственное, и даже нумерация страниц неверна.

Симпатия должна быть сначала физической, затем моральной и, наконец, интеллектуальной, следуя большой дороге, которая ведет от меньшего к большему, от того, что является внешним, к тому, что является внутренним.

Все знают — даже boccali из Монтелупо — что противоположные типы ищут и любят друг друга. Блондин притягивает брюнета, и наоборот; стройные, маленькие женщины нравятся гигантам и атлетам; деликатные натуры притягивают медведей и так далее. Но есть другие оккультные и таинственные симпатии, где речь идет не о комбинации противоположностей, и где все же притяжение чрезвычайно велико и неотразимо. Как часто нам было удивительно видеть некрасивую женщину, обожаемую очень красивым мужчиной, и некрасивого мужчину, пылко преследуемого женщинами, и, став свидетелями этой странной антитезы, мы начинаем сразу размышлять, какое нечистое объяснение, какая гнусная или незаконная торговля деньгами или сладострастием может объяснить это, в то время как на самом деле это простой факт избирательного сродства, причины которого ускользают от нас из-за нашего невежества и близорукости.

[2] Монтелупо, деревня на Арно, до сих пор славится своей керамикой и терракотой. Весьма вероятно, что в феодальные времена там изготавливали кружки и кубки для питья, которые и по сей день называют «boccali»; их вывозили в больших количествах, и они стали настолько распространены по всей Тоскане, что о любой широко известной новости говорили, что она дошла даже до «boccali» из Монтелупо. Отсюда и пословица.

Оглянитесь вокруг, и в узком кругу своих знакомых вы найдете немало подобных странных и необычайных фактов. Что касается меня, то у меня перед глазами пример одного молодого человека, совершенство мужчины, аристократичного по рождению, уму и доходу, который, оставаясь равнодушным к симпатиям, пробуждаемым в женщинах на каждом его шагу, полностью поглощен женщиной, едва ли женственной, некрасивой и немолодой, к тому же безразличной или презренной для тысяч других.

Я вижу другого молодого человека, безнадежно влюбленного в руины женщины, где даже сострадательный плющ кокетства не прикрывает увядание и недостатки, и в которой полностью разрушена вся изящность очертаний. Он любил ее так сильно, что спустя много лет сделал ее своей женой, не принимая в расчет никаких денежных соображений.

Для вашего счастья или брака не имеет почти никакого значения, ударила ли вас молния или индуцированный ток, но симпатия между мужчиной и женщиной должна существовать. Ради милосердия, ради любви к Богу, не забывайте об этом; не верьте расхожей пословице, которая погубила стольких людей: «Женись, если все соображения о доходе и возрасте совпадают. Любовь придет потом». Нет! Любовь не придет потом, разве что случайно и в крайне редких случаях. Напротив, вас ждут взаимная антипатия, супружеская измена, ложь в самой фамилии ваших детей; вас ждут все те оживленные интриги, которыми живет наше прекрасное и добродетельное современное общество. Если при первом выборе любви мужчина и женщина не приближаются друг к другу с трепетом священного страха; если их руки не встречаются, опьяненные прикосновением; если первый поцелуй не является страстью, а первое объятие — бредом, навсегда откажитесь от сладкого и нежного блаженства двойной жизни.

⁂

Физическая симпатия между мужчиной и женщиной — это дорога, которая может привести в рай, но как часто можно заблудиться на этом пути, прежде чем вступить на поле привязанности и мысли.

Единственные логичные люди в мире — это те дикари, которые, прежде чем отдаться друг другу навсегда, проводят испытание с обеих сторон и либо расстаются, либо вступают в брак в зависимости от результата опыта. Но мы, такие моральные и скромные люди, должны довольствоваться догадками; и горе нам, если мы ошибемся.

К счастью, симпатия, пробуждаемая простым изучением внешнего облика женщины, почти всегда согласуется с той более глубокой симпатией, которая возникает из соответствия темпераментов благодаря прочности, объединяющей различные функции организма.

Но слишком часто случается, что внутреннее содержание отличается от внешнего, и человек изо льда берет себе в жены женщину из огня, или наоборот.

Во многих сводах законов несовместимость характеров является достаточным основанием для развода, но не является ли несовместимость темпераментов более плодовитой причиной домашнего раздора? Законодатели и теологи уже некоторое время приподнимают эту последнюю завесу, скрывающую святилище любви, но способствовали ли они своим вердиктом или пунктами своих законов счастью брака?

Я полагаю, что нет, ибо в современных кодексах обязанности и супружеские права двух женатых людей ограничены лишь продолжением рода. Сверх этого они ничего не говорят, и поступают правильно. Но говорят ли они что-нибудь о том другом неписаном кодексе, который направляет наше индивидуальное поведение, учат ли они нас чему-нибудь? Они даже не дают нам путеводителя или хотя бы расписания на пятнадцать столетий, подобного железнодорожному. Изучив мужчину и женщину почти полвека, осмелившись поднять каждую завесу, прощупать каждую полость, почувствовать каждый бьющийся пульс, каждый вибрирующий нерв, как врач, антрополог и психолог, — вот все, что я узнал.

⁂

Идеал физической гармонии между двумя супругами заключается в том, чтобы каждый испытывал одинаковый голод и испытывал его к одному и тому же.

Но поскольку это случается довольно редко, лучше, чтобы мужчина, который всегда является дирижером оркестра из двух человек, давал «ля»; то есть повышал или понижал тон, чтобы царила совершенная гармония. Это не так уж сложно; ибо если великие мастера умудряются заставить сотню инструментов оркестра играть в такт и в лад, разве не легче настроить всего два инструмента?

Прежде всего, помните, что музыка должна звучать долгие годы, и лучше с самого начала приучить свою спутницу действовать так, чтобы она не устала, а дошла до конца невредимой. Если вы начнете с четвертных и восьмых нот, бедный вы! Ваша спутница по оркестру привыкнет к этому темпу, который станет для нее необходимостью — для вас же это может стать катастрофой.

Даже не предполагая чрезмерной похоти у женщины; даже если вам посчастливилось найти ту, у которой больше сердца, чем чувств; она поверит, что ее больше не любят, и в тайной тишине ночных бдений будет проливать слезы, измеряя вашу любовь ранним изменением в прерванной музыке. Несмотря на то, что я написал о генитальной гигиене; несмотря на то, что другие последовали за мной по той же дороге, разрушая стены, поддерживавшие невежество в делах любви; женщины все еще слишком часто остаются в высшей степени невежественными и измеряют любовь нотами музыки. [3] Подумайте же о будущем, которое наступает быстро и, подобно голодному псу, пожирает жалкое настоящее, и с самых первых дней начинайте с andante moderato, а если позволяют средства, переходите даже к allegretto; но ради милосердия не переходите к четвертным и восьмым нотам.

[3] Пока я писал это, в Германии появилась смелая книга на эту тему: «Der Kampf der Geschlechter, eine Studie aus dem Leben, und für das Leben» (Борьба полов. Исследование из жизни и для жизни). — Лейпциг, 1892. Том в 173 страницы. Он написан женщиной, уже известной в литературном мире Германии, которая опубликовала несколько романов под вымышленным именем Франц фон Вемморсдорф.

⁂

Я обнаружил, что ступаю на поле гигиены брака, в то время как должен говорить только о том, что ему предшествует. Не проводя эксперимента дикарей, вы хотели бы точно знать силу любовного аппетита, который испытывает ваша будущая спутница? Что ж, начните изучать ее семью и, прежде всего, ее мать, которая передает свою нервную систему детям со всеми ее дополнениями и связями, с чувствительностью, целомудрием или распутством. Нет ничего более наследственного, чем способность к любви, и у меня перед глазами ужасные примеры бедствий, которые произошли из-за изучения только невесты, без всяких мыслей о ее отце и матери.

Я сам советовал дорогому мне другу жениться на девушке, которая казалась и была до того времени богиней скромности, ангелом целомудрия; я написал свой «milla osta» в паспорте моего друга, и он, будучи достаточно добр, чтобы считать меня великим специалистом в этом запутанном деле, доверчиво и счастливо отправился в бурное море брака. Увы! Через несколько месяцев богиня скромности превратилась в Мепалуру! — я забыл поинтересоваться темпераментом ее отца и матери.

Проведя наследственное расследование и обнаружив, что у барышни «чистая медицинская справка», вы должны изучить ее саму.

При прочих равных условиях, если вы желаете спокойную и нетребовательную жену, ищите в ней следующие элементы:

Светлые волосы, голубые глаза, довольно плотное телосложение, спокойное выражение лица, естественные движения, малое или полное отсутствие нервозности, губы довольно тонкие, отсутствие выступающей верхней губы. Большая любовь к детям — верный признак значительного развития материнского чувства, которое является самым мощным сдерживающим фактором для преувеличенных желаний плоти.

Если, напротив, вы желаете страстную женщину, вы легче найдете ее с черными глазами и волосами, смуглой кожей, припухшими и толстоватыми губами, худощавым телосложением. Она будет нервной, очень чувствительной, капризного характера, у нее будут огненные взгляды и змеиные движения.

Все эти физические и моральные черты очень грубы и имеют ценность лишь как общие наблюдения, подобные тем, что читаешь в паспортах, одинаково подходящие сотне разных людей. Я сам должен подвергнуть критике эти два моих примера, хотя они взяты из жизни и являются результатом многих повторяющихся наблюдений. Что касается блондинки и брюнетки, я должен, например, сразу предупредить вас, что имею в виду те нации, в которых существует большое смешение этнических типов, что дает нам в одном городе, в одной деревне женщин со светлыми, каштановыми или черными волосами. Там, где все светлые или все темные, мы все равно находим женщин изо льда и из огня, без какого-либо изменения цвета их кожи или волос.

Полнота тела имеет большее значение, ибо она имеет более тесную и разнообразную связь с общим питанием всего организма. Очень редко можно встретить требовательную женщину среди тучных, если только они не истеричны и из-за выступающей губы и груди не обречены на бесплодие. Столь же редко можно встретить холодную женщину среди худых.

Мясистость губ — хороший показатель, по которому можно измерить чувственность женщины, и он настолько верен, что я придал ему этнический характер, обнаружив его у самых разных народов Азии и Африки, где полигамия является обычным делом, а физическая любовь — первое удовольствие и первое занятие мужчины и женщины.

⁂

Я не предполагаю, что кто-либо из моих читателей женится на негритянке, готтентотке или австралийской дикарке, поэтому мне не нужно говорить о гибридизации рас или последствиях возможных союзов. Если до того, как я умру, у меня будет высшая радость написать свою монографию о человеке, моем «микрокосме», тогда я смогу рассказать вам свои идеи об этом, сразу признавшись вам в своем символе веры, который заключается в том, что все те, кто оплакивает последствия союза рас, говоря, что это всегда вредно для будущих поколений, ошибаются; так же, как и те из противоположной школы, кто всегда провозглашает это полезным. Скрещивание высшей расы с низшей понижает первую и возвышает вторую, давая таким образом продукт «среднего» качества.

Союз двух одинаково высших рас обычно дает низший продукт, но продукт, отличный от двух типов, которые слили свою кровь в тигле любви.

Союз посредственной и возвышенной расы дает очень разные эффекты в зависимости от условий. Они, однако, пока мало изучены и должны изучаться постепенно.

Если, однако, вы никогда не женитесь на негритянке или краснокожей, и, весьма вероятно, ни на китаянке, ни на японке, вам довольно легко влюбиться в англичанку, немку или испанку: и в наши дни, когда железные дороги и телеграфы так сближают нации и разрушают барьеры, брак готовит путь для будущих «Соединенных Штатов Европы», которые, безусловно, станут краеугольным камнем космической республики, республики «Цивилизованных Штатов Мира».

Различия в типе и симпатии между противоположными натурами легко побуждают к горячей любви между темноволосыми и светловолосыми нациями. Не один итальянец был вынужден бежать из Скандинавии из-за чрезмерной симпатии, которую он пробудил в тех белокурых невинных дочерях Эдды; и если светловолосый сын Арминия отправляется в Испанию или Южную Америку, очень редко он возвращается на родину без жены или без великих трофеев, завоеванных в могучих победах любви.

Хорошо ли это? Зло ли это?

Для детей это почти всегда благо; для супругов это часто зло. Счастье мужа и жены приносится в жертву виду, и ваш долг — положить эти различные, но вероятные последствия союза на весы и взвесить их.

Различия, которые мы суммируем словом «национальность», не так выражены, как расовые различия, но они приближаются к ним; национальность — это всегда и во всем сложная сумма бесконечных физических, моральных и интеллектуальных элементов, которые делают англичанина таким отличным от испанца, а итальянца — таким непохожим на норвежца.

Быть из другой страны, нежели наша спутница, подразумевает не только знание другого языка, но и любовь к другим вещам, чувствование, мышление, ненависть и желание вещей, непохожих на наши. Мы все — живые фрагменты долгой истории многих столетий, и объединить и заставить согласиться двух существ, рожденных под разными небесами, воспитанных с разнообразием вкусов, с разными идеалами религии, моральности, политики и обычаев, возможно, но трудно и необычно. Оглянитесь вокруг, и вы обнаружите, что самым частым мотивом этих «mésalliances» (неравных браков) почти всегда является какой-то денежный интерес или же интерес ранга, если только всемогущая любовь не затопила другие побуждения к разумному браку своими бурными и яростными волнами. Среди прочих браков очень хорошо известны браки американских девушек-миллионерш, которые приезжают в Европу, чтобы обменять свои доллары на щиты с гербами наших графов, маркизов и принцев.

Разница национальностей у двух супругов — это лишь один момент, уменьшающий вероятность их счастья, и он в сто раз усугубляется, если на весы добавляется разница в религии.

Нет великой любви без великой веры, и тот, кто сильно любит, находит знание другого языка, следование несхожим обычаям, молитву в церкви или мечети лишь незначительными препятствиями. Но великая любовь, как бы долго она ни длилась, успокаивается и становится нежной и ласковой привычкой; и когда море страсти успокаивается, человек смотрит сквозь воду, ставшую теперь такой чистой и прозрачной, и видит на дне точки различия веры, вкуса и привычек, торчащие неровно, скалы, поднимающиеся и выходящие на поверхность, делая навигацию трудной и полной опасностей. Медовый месяц тогда скрывается за густыми штормовыми облаками, и мореплаватели попадают на мели безразличия или разбивают судно о волны несовместимости и домашнего раздора.

Конопатчики могут прийти со своим золотом и гербами, чтобы залатать обломки, но они всегда будут залатать плохо, и священное согласие тел и душ будет потеряно навсегда.

ГЛАВА V.

ГАРМОНИЯ ЧУВСТВ.

Рыбы, птицы и млекопитающие, когда чувствуют себя готовыми к любви и хотят ее завоевать, развивают новые органы, новые песни, новейшие соблазны и с эстетическим или музыкальным очарованием вступают в приятную войну сладострастия. Они показывают самке все лучшее, что у них есть, все самое неотразимое, и таким образом получают приз победы. Так поступают и мужчины, и женщины. Они украшают себя, скрывают свои недостатки и выставляют напоказ свою красоту, но поскольку битва между ними ведется на более высоком уровне, каждый начищает ржавые добродетели, изобретает новые и отправляет свои пороки или моральные слабости в тюрьму или в изгнание.

Художники, плотники, артисты находятся в доме с утра до вечера, чтобы сделать все чистым и ярким, как будто в ожидании прославленного гостя или важной персоны.

И они правы, ибо гость, которого они ожидают, — не кто иной, как любовь.

Рыбы, птицы и млекопитающие перестают петь и сбрасывают рога, когда сезон размножения заканчивается, и становятся скромными и обычными, такими же, какими были до брака. И спутница, которая была соблазнена представлением, ныне реализованным, не находит места для гнусных сравнений или сожалений, ибо она и ее партнер уже разделены, и никто из них не думает о другом.

С человеком, однако, как только победа одержана, занавес комедии любви падает. Но брак остается.

Он остается с недостатками, которые возвращаются на вид, с пороками, которые вновь прорастают из подрезанных ветвей; и с маленькими грехами, возвращающимися из изгнания и прокрадывающимися домой, один за другим.

Это один из самых плодотворных источников обманов брака, и его необходимо предотвратить. Мы должны обнаружить реальную правду под всем кокетством пола и узнать, какой металл лежит под лаком и полировкой. Это искусственное украшательство мужчины и женщины, которые ухаживают, — не лицемерие, а естественное и непреодолимое желание показать наше лучшее человеку, которого мы любим, и скрыть от него наше худшее. Но из этого невинного желания мы поднимаемся по лестнице многих ступеней, пока не доходим до чернейшего лицемерия, которое превращает медь в золото, стекло в алмаз, демона в ангела.

Чрезвычайно немногие видят ясно, когда у них перед глазами очки любви, и любовь, не без оснований, с глубокой древности изображалась с завязанными глазами.

Влюбленный настолько слеп, или, возможно, лучше сказать, настолько поражен альтруизмом, что путает цвета и, находясь в такой галлюцинации, видит добродетели там, где есть пороки, находит слабость характера приятной, ложь — шуткой, а предательство — игрой.

Самого острого духа наблюдения, самого глубокого знания человеческого сердца не хватает, чтобы защитить нас от этих соблазнов, которые заставляют нас видеть любимого человека через розовое стекло.

⁂

И все же раздор характера — самая серьезная опасность, и, к сожалению, самая распространенная в браке, и он может достичь такой степени, что вынудит мужа и жену расстаться. Там, где закон разрешает развод, это становится ужасной ситуацией, которая на официальном и юридическом языке называется «несовместимостью характеров».

И что означает это страшное слово? Что это за монстр, который может разделить то, что соединила любовь, который может превратить чувственное удовольствие в пытку, мед в желчь, рай в ад?

Когда я напишу свою книгу «I caratteri umani» (Человеческие характеры), над которой я размышляю и работаю столько лет, возможно, я смогу пролить больше света на этот неясный пункт индивидуальной и национальной психологии. Но в настоящее время я довольствуюсь тем, что рассматриваю проблему в широких чертах и только в той мере, в какой она способствует счастью брака. Тем временем позвольте мне раз и навсегда заявить ужасный факт: среди многих раздоров, возможных между мужчиной и женщиной, ни один не оказывает более весомого влияния, чем тот, который возникает из-за отсутствия единства характера.

Может быть счастье между богатым мужчиной и бедной женщиной; между бедным мужчиной и богатой женщиной; пожилой женщиной и молодым мужчиной; старым мужчиной и молодой женщиной; между двумя разными интеллектами и образованиями; у нас есть редкие, но хорошо подтвержденные примеры гармонии между всеми этими одновременными раздорами. Но когда характеры кричат друг на друга и сталкиваются, «Lasciate ogni speranza o voi che entrate» (Оставь надежду, всяк сюда входящий); тогда отчаяние станет привычным состоянием двойного существования.

⁂

Несовместимость характера не означает разницу вкусов, привязанностей, стремлений; ибо различия необходимы для совершенной гармонии, и мужчина и женщина (мы повторяли это сто раз) любят друг друга все больше и больше, чем больше мужчина является мужчиной, а женщина — женщиной, что означает — чем больше они различаются.

На обычном языке несовместимость характера означает, например, запрячь в одну повозку вола и лошадь арабской породы; заставить черепаху и оленя идти вместе; привязать гуся и ласточку к одной веревке и обречь их лететь вместе; и если эти сравнения не дотягивают до реальности, то это потому, что их чудовищность не достигает и на малую долю психических раздоров мужчин и женщин.

В этой чудовищной паре оленя с черепахой, лошади с волом, ласточки с гусем речь идет только о передвижении; но для гонки, которую мужчина и женщина должны совершить по жизни, дело не только в скорости, но и в среде и мере; во всем, что может изменить чувства, настроения и мысли. Чтобы найти сравнение, которое хоть сколько-нибудь подходит или правдиво рисует пытки двух плохо подобранных людей, которые должны жить вместе, я могу взять только сравнение рыбы и птицы, обреченных жить вместе. Но это сравнение даже не годится, ибо либо рыба, либо птица умерли бы наверняка и быстро, но из мужчины или женщины никто не умирает, а живут смертью при жизни, не чувствуя от жизни ничего, кроме отвращения, боли и зла.

Каторжников тоже сковывают цепью без всякого учета их симпатий, но у них есть, по крайней мере, психическая связь преступления, а часто и порока, которая сближает их, а также та другая общая надежда на побег, которая делает их союзниками и даже братьями; но в той другой галере плохо подобранного брака есть не одна цепь, а сотня и тысяча, все невидимые, с таким же количеством нервов, соединяющих два существования, обреченных на печальное причастие общей пытки, которая удваивается для каждого страданием другого.

Есть цепь сердца, цепи вкуса и симпатии, цепи антипатии, привычек, желаний и сожалений; и вдоль длины этих цепей бегут токи злобы, ненависти, злопамятности, проклятия, мести и возмездия.

Малейшее движение с одной стороны передается другой по цепям и заставляет эту другую чувствовать свою боль, которую она возвращает, удвоенную своей собственной силой и сделанную более жестокой желанием мести. Так каждое зло имеет эхо, и эхо удваивается и увеличивается в сто раз, пока вся жизнь не становится мучением, как если бы каждый нерв был поражен столбняком, а каждый орган тела и души превратился в зуб, страдающий от спазмов боли. Когда давно забытая рана зарубцовывается, и более грубое, чем обычно, движение вновь открывает рану, в этом измученном теле нет члена, который не страдал бы, и нет ни одного чувства, которое не было бы болью.

Таково значение несовместимости характера, которая была обоснованно признана законодателями достаточной причиной для развода, и она есть, и должна быть, более весомой, чем импотенция, дурное обращение или любая другая причина для расставания.

⁂

Это отсутствие гармонии в чувствах имеет слишком много и слишком разнообразных форм, но в основе всегда лежит этот скелет:

То, что нравится мне, не нравится тебе; то, что делает тебя счастливым, заставляет меня страдать.

Женщина — это горностай, который позволяет убить себя, лишь бы не пересечь поле снега, испачканное грязью.

Мужчина, напротив, подобен шимпанзе, который любит грязь и пачкается ею. Нет такой части его тела или души, которая не любила бы эту грязь.

Как могут два таких существа жить вместе?

⁂

Он оптимист вплоть до цинизма, эгоист вплоть до обожания самого себя, и его девиз: «После нас хоть потоп».

Она пессимистка, потому что поместила свой идеал так высоко, что ни одна человеческая рука не может до него дотянуться. Она не может не прожить ни часа, не любя и не посвящая мысли, поступка или жертвы благу какого-либо ближнего.

Как они могли бы когда-нибудь жить вместе?

⁂

Он никогда не чувствовал потребности в сверхъестественном и не верит ни в Бога, ни в душу.

Она родилась мистиком, и материнское воспитание сделало ее религиозной и суеверной. У нее очень сильная склонность к аскетизму.

Как могли бы два таких существа быть счастливы вместе?

⁂

Он откровенен, экспансивен вплоть до неосторожности, импульсивен вплоть до гнева. Он прямо говорит то, что думает, ругается и проклинает, только чтобы через час забыть бурю, которая его охватила.

Она замкнута, закрыта, как на семь печатей, робка, недоверчива и выражает лишь десятую часть того, что чувствует, и даже сожалеет об этой легкой экспансии. Восприимчивая, как мимоза, она вздрагивает, если встречает песчинку, волос или перышко, которые касаются ее. Она находит оскорбление и отсутствие уважения во всем, подозревает зло везде, и даже в хорошем ищет плохие намерения со всем рвением инквизитора.

Будут ли эти двое жить счастливо вместе?

⁂

Он мизантроп из-за лени и недоверчивости; он ненавидит общество и избегает его.

Она обожает веселое общество, болтливые и веселые разговоры, театры, балы, не потому, что ищет возможности для греха в этих местах, а просто потому, что обожает все шумное и оглушительное.

Соедините этих двоих — как они могут благословить брак?

⁂

По инстинкту и воспитанию он демократ, ненавидит все формы деспотизма, от портного до правительства. Он социалист и был бы анархистом, если бы не имел доброго сердца и не любил страстно своих ближних.

Она из обедневшей дворянской семьи, хранит и обожает семейный герб; когда кто-нибудь из вежливости называет ее маркизой, она краснеет от удовольствия, и ее сердце раздувается от гордости. Она питает глубокое и искреннее уважение к власти и благоговейно кланяется перед священниками, солдатами, миллионерами и принцами.

Могут ли эти двое вместе благословить жизнь?

⁂

Он скуп, но не признается в этом; он делает тайну из своего дохода, чтобы иметь возможность постоянно жаловаться на свою бедность. Ничто не ускользает от его домашней финансовой инквизиции. Ни полпенни не дается в качестве милостыни у его двери, ни одна спичка не сжигается бесполезно. Кофейная гуща никогда не выбрасывается, не извлекши из нее второе и третье издание. Сварливые стенания его жалоб на чрезмерные расходы и налоги наполняют воздух вокруг него дурным запахом плесени и тесноты.

Она щедра и благородна в своем гостеприимстве и благотворительности. Она сама любит наслаждение, и доставлять наслаждение другим, и слышать, как все отвечают на это «Спасибо, спасибо!». Она не может понять, как можно терзать себя сегодня, думая о еще далеком послезавтра; даже очарование неопределенного «завтра» манит ее. Она горячо верит в Провидение и Фортуну и искренне защищает безрассудных.

И это муж и жена!

Он всегда находится в состоянии лихорадочного возбуждения или депрессии. Он заявляет всем, что самый несчастный человек — это тот, кто не чувствует энтузиазма, и что самый счастливый человек — это тот, кто чувствует все, и надеется, что он сам — такой человек.

Она же, напротив, всегда холодна, высмеивает любую форму энтузиазма, потому что это кажется ей разновидностью безумия; ненавидит поэзию, все психические удовольствия и все страсти, когда они переходят 10° по Цельсию; высмеивает героизм, самопожертвование и мученичество, довольствуясь тем, что объявляет это сюжетом романа или театральной пьесы.

И эти двое — могут ли они жить счастливо вместе?

Этих нескольких примеров, взятых со сцены реального мира, будет достаточно, чтобы дать вам представление о многих раздорах характера, которые встречаются в брачном союзе.

Конечно, не все они столь вопиющие или столь остро акцентированные, но они более сложны и запутаны, в то время как раздор редко бывает только на одной ноте, но на многих вместе.

И что мы можем сделать, чтобы защитить себя от опасности «несовместимости характеров»?

Только одним способом: изучая и переизучая характер той, которую мы хотим сделать своей спутницей жизни. Убедившись, что она покажет себя лучше, чем есть на самом деле, мы должны приложить все усилия, чтобы застать ее в неглиже или, что еще лучше, в состоянии наготы. Естественно, я говорю в переносном смысле. Я хотел бы видеть ее обнаженной от всех уловок кокетства и лицемерия. Начните изучать моральное окружение, в котором она живет, и прежде чем изучать ее, изучите будущих тестя и тещу. Она — лишь ветвь того растения, на которое вы хотите привить свою жизнь, и большая часть характера детей — это характер их родителей.

Чрезвычайно редко у распутной, либертинской матери бывает целомудренная дочь, и лилия невинности почти никогда не рождается в семье самозванцев. У нас есть расточительные сыновья у скупого отца, и наоборот; фанатичные дети у родителей-атеистов и неверующие сыновья у фанатиков; но что касается моральных привычек, то наследственность антагонизма встречается крайне редко.

Изучите особенно моральное окружение, в котором девушка родилась и выросла; ее привычки, книги, которые она читает, развлечения, которые она предпочитает. Наведите справки о характере ее подруг, ибо в них, как в зеркале, вы часто увидите душу женщины, которую хотите сделать своей.

Я знаю ангельскую женщину со многими подругами, которые соперничают друг с другом в любви к ней и ревнуют одна другую к ее привязанности. Эти подруги — все необычные женщины с утонченными вкусами, нежными чувствами и щедрыми сердцами. Они все хором воспевают ее добродетели, и, не зная ее, я судил о ней по ее подругам как об ангеле, и я не ошибся.

Проведя свое психологическое исследование в отношении ее родителей и подруг, не гнушайтесь спуститься в более скромную сферу. Расспросите ее горничную, кухарку, кучера, портниху и рабочих в ее имении: всех тех, кто по той или иной причине служит ей и подчиняется.

Никто не знает нас лучше, чем те, кто нам служит, перед кем мы не притворяемся в лицемерии или демонстрации ложных добродетелей, и если горничная не умеет сделать психологический анализ барышни, она может показать нам самые сокровенные тайны ее характера. Благородные, щедрые и добрые натуры никогда не обращаются плохо со своими слугами; или они чувствуют к ним все то сострадание, которого заслуживает их положение, и применяют к ним ежедневные и домашние добродетели нежной и ласковой благожелательности. Всегда сомневайтесь в характере тех, кто часто меняет слуг. Они почти всегда дурно расположены и, будучи не в силах выместить свои злые инстинкты в высших кругах, начинают мучить своих рабов дома.

Они выливают на горничную, портниху или парикмахера всю разочарованную тщеславие, скрытую ревность, дурной характер и гнев своих мелких социальных битв.

Затем, если они чувствуют потребность быть деспотичными, они удовлетворяют ее, используя свою власть над теми бедными жертвами, которым платят столько-то в месяц и которые обречены жить на моральных экскрементах своих хозяев. Я знаю дам из высшей финансовой и наследственной аристократии, которые не стыдятся жестоко и беспощадно бить своих горничных. Если вам удастся узнать это, не упускайте из виду, не прощайте этого, но бегите от контакта с той, кто будет упражнять свою злобность и деспотизм на вас, а позже — на ваших детях.

⁂

Я предсказываю, что когда вы закончите свое исследование наследственности и дружбы, а также более пристальное расследование домашних дел вашей возлюбленной, вы найдете родственную душу своей собственной — ту, с которой вы будете петь гимн совершенного счастья всю свою жизнь, единственного совершенного счастья, счастья союза двоих. Но это редчайшая удача. В большинстве случаев вы не найдете ни абсолютного раздора, ни идеальной гармонии, но частичное согласие, которое с трудом и доброй волей вы сможете постепенно превратить в совершенную гармонию.

Если ваша любовь велика и глубока, если она изливается из глубин всего вашего организма, если она любит вас хорошо и достаточно, будьте уверены, что скалы рассыплются, горы будут сровнены, а тернии удалены, ибо любовь — самый искусный маг и знает даже, как превратить желчь в мед. Женщина умнее всех остальных в мире в этой чудотворной работе, и вы должны быть действительно самым глупым эгоистом, самым антипатичным существом во всей вселенной, если ваша спутница не сможет добиться того, чтобы вы согласились с ней через несколько месяцев. И все же, будьте осторожны. Эта гармония не должна быть гармонией покорной жертвы или подчиненного раба; это было бы искусственное соглашение, которое длится недолго и процветает плохо. Это должна быть медленная и умная адаптация остроты одного к округлости другого. Это должна быть умная и нежная акклиматизация к окружению, вкусам и привычкам, чтобы непокорный отросток можно было согнуть без боли или поломки, чтобы листья винограда казались довольными своей связью с подпоркой, которая их поддерживает, а яркие и румяные гроздья винограда казались улыбающимися от радости и листве, и подпорке одинаково. Счастье тоже дерево, которое требует мудрого и любящего возделывания. Мы, мужчины, — подпорки; виноградная лоза — наша спутница, которая опирается на нас, связанная там лозами любви и взаимного снисхождения. Прежде всего, женитесь на хорошей женщине, той, которая любит вас — не за титул, который вы носите, не за золото, которое наполняет ваши сундуки, а потому, что она восхищается и уважает вас и гордится тем, что носит ваше имя.

[4] В Тоскане принято сажать подпорки на виноградниках для поддержки лоз, и их привязывают к подпоркам ивовыми прутьями. — Прим. пер.

И тогда вы можете быть уверены, что маленькие раздоры характера будут преодолены, и в снисхождении, с которым ваша спутница так терпеливо сносит ваши недостатки, вы будете находить каждый день и каждый час доказательство той любви, которая прекратится только с вашим последним вздохом.

ГЛАВА VI.

ГАРМОНИЯ МЫСЛЕЙ.

Следует ли нам жениться на глупой, умной или литературной женщине?

Если бы на этот вопрос нужно было ответить всеобщим голосованием, мы, вероятно, получили бы следующее соотношение:

For the silly woman, 10 votes.

For the literary woman, 0 vote.

For the intelligent woman (that is,
of normal ability), 90 votes.

В этом веке, в котором голос большинства заменяет право и разум, проблема была бы решена тем собранием, результат которого я гарантировал.

Во всех случаях, однако, этот вердикт должен предваряться многими и разнообразными комментариями, если он должен быть преобразован в практические советы тем, кто собирается взять жену.

Десять человек, проголосовавших за глупую женщину, сказали бы, что они не желали идиотку, а, напротив, женщину слегка глуповатую, но не слишком. Но вместе с этим недостатком они хотели бы, чтобы она была красивой, молодой и очень добродушной. Они ищут прежде всего спутницу, которая помогает им оставаться здоровыми и веселыми. Нет ничего более очаровательного, более симпатичного, более неотразимого, чем маленькая нелепость из красивого рта. Это заставляет смеяться; и когда наш смех провоцирует смех той, кто произнесла это, и она показывает свои красивые зубы в рядах, как жемчуг, о! благословите глупость и ту, кто ее произнесла.

Девяносто человек, которые не отдали ни одного голоса за литературную женщину, хотят, чтобы мы поняли, что им нравится образованная женщина, но они ненавидят педантизм, и что ничто в мире не могло бы заставить их желать «синего чулка»; тем более «интеллектуалку» (choupette-bleue), разновидность первой, так названную Бальзаком.

Выслушав эти комментарии, давайте теперь сделаем наши. Слишком верно, что в нашем итальянском обществе общая культура намного ниже той, которую встречаешь во Франции, Германии, Англии и Соединенных Штатах. У нас хватает смелости признаться в этом у себя дома, если не по другой причине, то хотя бы с надеждой, что стыд, который поднимается к нашим лицам, может побудить нас смыть это национальное пятно с наших детей.

Мужчины с малым уровнем культуры желают еще меньшего в своих женах, чтобы хотя бы в их семейном кругу их авторитет был безупречен. Отсюда возникает общее отвращение к тому, чтобы учить наших девушек слишком многим вещам, отсюда происходит антипатия к высшим женским школам и ко всему, что стремится поднять интеллектуальный уровень наших спутниц. До настоящего времени поспешные и плохо переваренные попытки не помогли изменить общественное мнение к лучшему; единственные люди, которые посвящают себя высшему образованию тем или иным способом, — это уродливые, истеричные или очень бедные.

Мы все очень широко открываем глаза перед женщиной-врачом или литературной женщиной, как перед каким-то удивительным феноменом, который, возможно, может изменить наше «Ах!» изумления на «О!» восхищения; но женщина всегда будет для нас феноменом.

И она действительно феномен, идол, которого нужно поставить на алтари среди благовоний нашего обожания; она женщина, которая думает так же много, как мужчина, обладает знаниями профессора, пишет книги, которые читают, или пишет картины и создает статуи, которым присуждаются призы; идол, которым нужно восхищаться, если к этой добродетели добавлена красота и если ее сопровождает грация; полубогиня или богиня, если талант не идет рука об руку с гордостью и если гений окружен ароматной и цветущей женственностью. Но кто находит эти феномены, и кто, найдя их, женится на них? Затем, если литературная женщина уродлива и невежлива, если ее тело и голос провозглашают свидетельство о ее крещении, которое делает ее больше мужчиной, чем женщиной, о! тогда мы все согласны в том, что не хотим иметь ее в качестве жены. Это новый вид, психофизический гермафродит, чьи книги, картины и статуи мы восхищаемся, но с кем у нас нет желания делить комнату.

⁂

В сексуальном союзе гармонии отношений должны проявляться как в мыслях, так и в действиях, чтобы было счастье. Поэтому мужчина был создан природой более умным, чем женщина. Совершенная гармония может быть найдена только с мужчиной, который мыслит энергично, делает то, что хочет, с энергией; который управляет и направляет женщину на путях жизни и славы завоеваний. Инверсия этих отношений означает быть не в ладу и в раздоре; это унижение со стороны мужчины и (давайте признаем это) со стороны женщины также, которая в девяноста девяти случаях из ста хочет быть любимой, обласканной, а также обожаемой, но которая любит чувствовать себя управляемой.

Горе тем женщинам с интеллектом, превосходящим мужа, которых они должны жалеть, исправлять, когда тот ошибается, и слишком часто прощать за его глупость и нелепости!

Любовь — это химическое сродство; и ее состав пропорционально сильнее, чем более широко различаются элементы в комбинации. Идеал совершенного брака — это комбинация мужчины, полностью мужчины, «чрезвычайно» такового, и женщины, полностью женщины, «чрезвычайно» таковой. Всякий раз, когда мужчина приобретает женскую тенденцию характера, а женщина — мужскую, химическое сродство уменьшается в интенсивности, комбинация изменяется при малейшем прикосновении или первом контакте третьего тела, которое приближается и имеет большее сродство к одному или другому из двух элементов.

Очень умная женщина и мужчина с менее чем посредственным интеллектом — это комбинации тел, которые могут иметь только чрезвычайно слабое сродство между собой. У первой способ мышления мужской, а у второго — женский. И только слишком часто третий элемент приходит, чтобы исправить избирательное сродство, и литературная женщина берет себе в любовники человека гениального, который управляет ею, или мужчину крепкого, который успокаивает ее; а муж с малым интеллектом утешается, заводя любовь с неграмотной крестьянкой или горничной без грамматики, с которой он может показать свое интеллектуальное превосходство и отомстить за превосходство своей жены.

⁂

Прошу прощения (если нужно, то и на коленях, ибо знаю, что грех мой велик) за то, что рассуждаю о «большем» и «меньшем» в измерении мысли.

Это, право, инфантильная или австралазийская психология; но «многое» или «малое» — это всегда первые приближения к решению любой проблемы, а вопрос «сколько» всегда предшествует вопросам «когда» и «как».

Признаю, стало быть, что в гармонии мысли между мужчиной и женщиной доля мужчины всегда должна быть больше. Культура мужчины постоянно прогрессирует, а вместе с ней неизбежно и культура женщины, но последняя всегда должна оставаться на ступень ниже нашей — не потому, что мы не хотим утратить превосходство в силе, а потому, что работа мозга для женщины труднее и опаснее, чем для мужчины, а ее энергия от природы меньше.

Оглянитесь вокруг, не покидая Италии, и скажите мне, много ли «нормальных», много ли здоровых и совершенных женщин в нашем литературном кругу? Не стану продолжать эту тему, чтобы не навлечь на себя град отравленных стрел. Многие из них — мои почитаемые и уважаемые подруги, и я хочу сохранить их дружбу до последнего вздоха. Но если я скажу, что многие из них бесплодны, а многие очень нервны, должны ли они чувствовать себя оскорбленными? Я слишком ценю их, чтобы в это поверить! Мужчина настолько привык считать себя превосходящим женщину в мире мысли, что если он находит ошибку в орфографии женского письма, то радуется так, словно нашел алмаз в речном песке. Эта маленькая ошибка, допущенная в истерической спешке момента любовного порыва, — поистине алмаз, ибо она подтверждает и заверяет нас в нашем интеллектуальном превосходстве и сразу же являет нам женственную и соблазнительную грацию существа, которое мы любим. Ошибка в орфографии или даже в грамматике в женском почерке — это шаловливая маленькая ножка, выглядывающая из-под подола платья и намекающая нам на прелести пола, на неисчерпаемые восторги сладострастия. Это кокетливый изгиб, который, несмотря на плотную одежду, шепчет на ухо, трепещущее от желания: под ней лежит Ева, Ева, которая ждет Адама — и желает его.

⁂

Гармония мысли между полами должна проистекать из согласия несходных начал, причем таким образом, чтобы не было уязвлено ничье самолюбие и каждый был бы доволен тем, что прибавляет, а не вычитает.

Ученый-мужчина и женщина-художница могут создать восхитительную гармонию на двух нотах; натуралист и женщина, обожающая музыку; психолог, неумолимый аналитик, и женщина, которая сразу видит комическую сторону вещей; и так далее — существует сотня других сочетаний различных интеллектуальных ценностей, которые в сумме оставляют каждого довольным своим уделом. Помимо особых способностей, существует половой характер, который накладывает отпечаток на мышление мужчины и женщины. Мужчина открывает, находит, создает; женщина угадывает, различает, анализирует. Мужчина пожинает, женщина собирает колосья. Мужчина со слишком большой поспешностью, часто со слишком большой гордыней, хватает слишком много и роняет из рук; женщина идет следом и подбирает то, что он потерял.

Мужчина обладает меньшим тактом в оценке окружающего и часто дает затрещину, когда хочет приласкать; женщина же, напротив, подобно чувствительному гальванометру, ощущает малейшее электрическое или магнитное колебание в окружающем ее воздухе, и по этой причине она является ценнейшим инструментом для политика, писателя или художника, который прокладывает новые пути к красоте и должен преодолевать сопротивление большинства. Несчастен тот мужчина, который перед тем, как напечатать книгу, выставить картину или выступить с речью в парламенте, не имеет любимой женщины, от которой мог бы черпать жизнь и тепло. Если моряк никогда не покидает порт, не посоветовавшись с барометром, то и мужчина никогда не должен готовиться к какому-либо делу, не посоветовавшись прежде с этим барометром всех барометров — женщиной, которая его любит. Сколько кораблей потерпело крушение из-за отсутствия этой предосторожности, из-за пренебрежения ею по гордости или невнимательности!

Вы можете быть величайшим гением, а ваша работа — плодом долгих и глубоких размышлений; и все же будьте уверены, что в великом многограннике истины какая-то грань ускользнула от вашего взора, но будет замечена женщиной, которая вас любит, ибо она женщина и видит много мелочей, которых не видит мужчина; а поскольку она любит вас, у нее перед глазами сердца есть увеличительное стекло, которое делает все, что может вам навредить или помочь, гигантским.

⁂

Очень редко бывает, чтобы, покорив наши моральные и физические симпатии, женщина стала нравиться нам меньше из-за какого-то разлада в мыслях; но если мы хотим идеального совершенства, мы должны сочетать тела, сердца и умы. В этом случае мы должны искать в своей спутнице сдержанную культуру, изысканный вкус к прекрасному, тонкий дух наблюдения, дар угадывания человеческого характера. Если вы найдете все это в одной женщине, и если она красива и добра, вы можете считать себя самым счастливым человеком в мире и можете объявить всему свету, что у вас не одна, а три жены, ибо вы сочетались браком с интеллектом, сердцем и мыслью.

ГЛАВА VII.

ФИНАНСОВЫЙ ВОПРОС В БРАКЕ.

Перед началом периода размножения птицы вьют гнезда, чтобы принять свое будущее потомство и защитить его от непогоды. Многие люди, более непредусмотрительные, чем птицы, вступают в брак, не зная, где и как они смогут приютить детей своей любви. Воздух, земля и лес дают пищу птицам безвозмездно; человеку же пищу дают только мясник, пекарь и содержатель трактира, и у них хватает слабости требовать оплаты за свои услуги. Экономическая непредусмотрительность в браке — это бич всякого социального упадка, и именно среди рабочих и безработных, или среди тех, кто вечно борется и терпит поражение, она встречается чаще всего, ибо они стали бездумными фаталистами, которым достаточно сегодняшнего дня. У фатализма много форм, но это всегда трусливое выхолащивание самого себя или еще более жестокое увечье, ибо он подрывает силу воли и заставляет нас отречься от всего лучшего, что в нас есть. У отдельных людей это выхолащивание или увечье, у наций — самоубийство; Османская империя скоро покажет нам, куда ведет турецкий фатализм.

Я сострадателен и верю, что выплачиваю свои долги милосердия тем, кто разрушил свою жизнь; но когда голодающий просит у меня милостыню или оправдывает свою моральную и физическую деградацию «большой семьей» или «множеством детей», гнев берет верх, и я восклицаю: «Зачем же вы их столько завели?»

И это восклицание — не оскорбление нищете и не проклятие; это голос разума, который, если бы его можно было услышать в домах бедняков, был бы достаточен для решения социального вопроса. Я неисправимый мальтузианец, и пока я жив, я всегда буду говорить тем, кто борется с бедностью:

Любите, но не заводите детей.

Тщетно священники и суровые моралисты от «Провидения» борются с мальтузианством, которое ныне стало социальным институтом и без всяких писаных кодексов управляет экономикой семьи во Франции, Италии, Германии и даже в целомудренном и плодовитом Альбионе.

Тщетно мои «Элементы гигиены» были внесены в «Индекс», ибо из года в год мальтузианский апостолат обретал новых учеников и будет обретать их впредь.

Я также не на стороне тех, кто с чрезмерной верой или фанатизмом полагает, что ограничения рождаемости достаточно для решения социального вопроса. Нет, конечно же, нет; этого недостаточно; но это очищает почву от самых колючих терний, в которых запутывается человеческое счастье; и сравнения между пролетариатом в густонаселенных городах Европы и пролетариатом в пустынных регионах Южной Америки достаточно, чтобы убедить нас в том, что плодовитая непредусмотрительность — это также плодовитая мать голода, болезней и смерти.

Если же вы не мальтузианец и не желаете обращаться в новую веру, если у вас нет соломы, чтобы свить гнездо, не берите жену, а лучше пополните славные ряды хищных птиц и кукушек.

⁂

Я прекрасно знаю, что самая ненавистная и неприятная проблема брака — экономическая, но мы не можем ни избежать ее, ни решить, закрыв глаза и игнорируя ее.

Любить и быть любимым, чувствовать, что наша жизнь удвоилась, а горизонты будущего расширились, пить из глаз женщины, которая является совершенным источником наслаждения, чувствовать, как ее губы открывают нам двери рая; и затем внезапно быть вынужденным говорить о «доходе» и «приданом» посреди таких опьяняющих удовольствий; затем вспоминать между одним поцелуем и другим, что для размещения всего этого рая у нас нет, не могу сказать — дома, но даже самой скромной комнаты! Это тяжело, жестоко, отвратительно, но это необходимо!

«Четверть часа Рабле» в делах любви и восклицание траппистов, которые за столом говорят братьям: «Помни, что все мы должны умереть», — это официанты, которые, входя в комнату для гостей, предъявляют «счет» веселым и беззаботным гулякам. Но в браке счета должны быть составлены заранее, серьезно, спокойно и неумолимо.

Есть только один человек, в случае с которым я мог бы закрыть глаза на отсутствие такой осмотрительности, — это тот, кто чувствует в себе силы бороться и энергию, чтобы завоевать положение, человек, который бьет себя в лоб и восклицает: «Numen adest» (Божество здесь). Что с того, если у такого человека нет состояния и даже приданого у той, которую он любит? У него есть вера в себя, основанная не на гордыне, а на осознании знаний и силы; и это больше, чем наследство, ибо ни филлоксера, ни крах банков, ни кораблекрушение не могут посягнуть на него. Она продлится столько же, сколько сама жизнь, а ее результаты — еще дольше.

Но много ли таких людей? Имея опыт более полувека, я рекомендую всем остальным проявлять такую предусмотрительность, которая сродни страху. Вся история итальянских финансов и вся хронология наших бесчисленных министров финансов учат нас, что баланс расходов всегда превышает баланс доходов. Только представьте, когда их суммирует тот безумнейший из министров казначейства, чье имя — Любовь!

Следующие слова, должно быть, повторялись более тысячи раз между поцелуем и вздохом: «Хижина и твое сердце!»

Но здравый смысл преуспел в том, чтобы вылить на эту фразу столько холодной воды, что она стала смехотворной и была низведена в музей комических добродетелей. Однако, несмотря на прожитые мною годы, у меня все еще хватает наивного добродушия верить этой фразе, когда она исходит тепло и спонтанно из двух любящих сердец, и когда эти два сердца живут в двух организмах, превосходящих других в интеллекте и чувствах, — тогда это может быть правдой; хижина вскоре может стать домом, а возможно, даже дворцом.

Но много ли таких?

Остальные больше не говорят: «Хижина и твое сердце»; но: «Дворец, даже без твоего сердца». Сто тысяч франков дохода, с сердцем или без него.

На первых страницах этой книги мы видели, как и почему экономическое соображение доминирует в браке в цивилизованном обществе со всей строгостью тирана, как оно повелевает всем и является вопросом «быть или не быть» для семьи.

⁂

Что касается баланса состояния, идеалом в браке было бы, чтобы и муж, и жена были одинаково богаты или оба имели средний достаток. Не обязательно, чтобы было абсолютное равенство, но оно должно к нему приближаться. В этих счастливых случаях равенство доходов возвышает достоинство семьи до товарищества и неизбежно сопровождается многими другими гармониями привычек, вкусов и потребностей.

«Гиперидеалом» совершенства было бы то, чтобы при одинаковом размере доходов отдельные единицы были разной природы. Так, если муж — богатый землевладелец, жена должна владеть недвижимостью; а если у нее большая доля денег в фондах, другой должен владеть землями или домами. Таким образом, даже самые неожиданные политические или метеорологические потрясения никогда не поставят семью в безвыходное положение. Во многих случаях хорошая профессия в руках мужа равносильна богатому приданому у жены; но даже здесь нужно помнить, что жизнь переменчива, а смерть неизбежна. И, по правде говоря, там, где доход полностью происходит от работы отца семейства, этот самый факт часто является причиной краха семейного благополучия. У них нет ни земли, ни домов, ни денег в фондах; прибыльная работа дает им богатство, и родители с детьми живут на него, не откладывая ни гроша. Затем железнодорожная катастрофа или какая-нибудь болезнь неожиданно убивает отца, и из веселой, богатой жизни они низводятся до самой жалкой нищеты.

«Empleomania» (страсть к чиновничьей службе) — испанское слово, и оно возникло в Испании, как на родной почве, но если мы и не зарегистрировали его в наших классических словарях, у нас есть эквивалент в речи простого народа. И прежде всего, у нас, к несчастью, есть то, что оно олицетворяет; и это один из самых точных показателей нашей инертности ума и воли. В среднем классе, и особенно в его низших слоях, ежедневная мечта доброй матери семейства — отдать дочь за «государственного чиновника», и мечта тысячи маленьких людей, молодых, близоруких парней с незначительным развитием мозга — получить какое-нибудь «официальное положение», неважно какое, лишь бы по утрам не нужно было думать, как провести день, или составлять какой-то маршрут, а просто ходить в офис в установленные часы и в установленные часы возвращаться домой. Делать то, что другие хотят, чтобы они делали, без хлопот думать самим, и мечтать о сладостях воскресного отдыха за шесть дней вперед; одиннадцать месяцев чувствовать восторги двенадцатого, отпускного, и иметь возможность думать, что каждый месяц года имеет определенный день, который носит число 27: благословенный день, когда, идет ли дождь или льет как из ведра, находятся ли у власти либералы или консерваторы, правит ли Криспи или Рудини, казначей готов, и они получают свое жалованье — ах! это безмятежные и спокойные удовольствия, которые заставляют матерей плакать от радости, жен прыгать от удовольствия, а сердца танцевать у девяти десятых тех итальянских двуногих, которые любят мир и уверенность в завтрашнем дне... и 27-е число месяца.

⁂

Если в богатстве супругов есть неравенство, то в сто раз лучше, чтобы оно было в пользу мужа.

Женщина никогда не бывает унижена, когда она бедна и выходит замуж за богатого мужчину, или когда, имея средний достаток, выходит замуж за миллионера. Как бы ее ни угнетали социальные законы, как бы часто ее ни ставили ниже мужчины в положении, она приносит ему столько сокровищ своей красотой, молодостью, грацией и всеми дарами своей женственности, что они весят столько же, сколько золото, миллионы и гербы, богатые сотней эмблем.

Существует, пожалуй, еще одна, менее благородная, но более человечная причина, которая объясняет неравенство наших суждений по вопросу брака между лицами с разным уровнем дохода.

Именно потому, что женщина законом и обычаем поставлена на ступень ниже нас, она может принимать от нас богатство без всякого чувства стыда; к тому же ей очень трудно, если не часто невозможно, заработать достаточно ручным или умственным трудом, чтобы содержать семью. Все, таким образом, способствует тому, чтобы она могла дать свою руку богатому человеку, не продавая и не проституируя себя.

Когда вместо этого мужчина принимает богатство от женщины, не уравновешивая его великим гением или очень высоким социальным положением, он всегда отрекается от того мужского достоинства, которое должно быть его благородством; он стоит униженным перед своей женой, приниженным, и при малейшем столкновении тщеславия или страсти он может быть поражен прямо в лицо оскорблением, которое должно вонзиться в самое его сердце.

Я знаю несколько случаев, когда очень богатая женщина отчаянно влюблялась в красивого, культурного, но бедного молодого человека, и он, чтобы спасти свое достоинство, бежал от ее любви. И дама следовала за ним и покоряла его, мужественно полагаясь на пословицу: «Ce que femme veut, Dieu le veut!» (Чего хочет женщина, того хочет Бог!).

Они поженились, и он любил ее, постоянно работая пером, кистью или резцом, поклявшись себе и ей, что будет жить только своим трудом. Благородные и трогательные битвы за личное достоинство, за любовь и гордость, которые редко увидишь, но которые утешают наш взор, ежедневно омрачаемый столькими симониями роскоши, столькими притворствами героизма, столькими индивидуальными, социальными и политическими ложью, которые так тяжело застилают воздух, что солнцу трудно пробиться сквозь облака.

Тот, кто делает из брака бизнес, будет сердечно смеяться надо мной и над моими сентиментальными фантазиями.

Пусть смеется! Я не претендую на то, чтобы учить его, как сделать брак земным раем. Он продолжит искать золотое приданое, и если у него есть великий герб и пустой кошелек, он выставит первый на аукцион, чтобы наполнить второй; и если игра удастся, он понесет деньги своей жены к игорному столу, на скачки или в кабинет кокотки и будет чувствовать себя счастливым от того, что получил за один день то, что другие не могут получить всем тяжелым трудом трудовой и чистой жизни.

Лежа на турецком диване, покуривая ароматную «Гавану», он воздвигнет себе памятник восхищения и признания среди голубого дыма своей сигары.

И счастлив ли он? Счастлив, возможно, но никогда не достоин зависти; ибо я не знаю истинного и прочного счастья, которое унижает достоинство, которое прячется в глубинах души, которое может заставить себя замолчать кляпом софистики и приспособленчеством совести, но которое, подобно стальной пружине, вырвется и соскочит со своих связей тем неожиданнее, чем сильнее было подавление. Человек, у которого в неумолимых монологах собственной совести есть нечто, о чем он не смеет думать, или есть комната в доме, которую он никогда не может посетить без содрогания или угрызений совести, никогда не бывает счастлив.

И даже если долгая тренировка в цинизме преуспеет в том, чтобы заглушить крик подавленного достоинства, наступит день семейного раздора, дуэлей, проводимых между мужем и женой оружием горьких улыбок, жестоких комплиментов и инсинуаций, полных вероломства и яда, день, когда жена, ударяя веером по креслу с короткими конвульсивными движениями, воскликнет: «Но, в конце концов, мой милый, я тебя содержу...». Если этот человек в такой момент не покраснеет до корней волос, если в этот момент его слюна не превратится в желчь, не образует ком в горле, если он не почувствует, что само его сердце и источник жизни отравлены, этот человек — не мужчина, а нечистое животное, которое продало свою мужественность за горсть золота; он — самое жалкое существо, в сто раз более презренное, чем бедная проститутка, которая продает свое тело, чтобы заработать на хлеб насущный.

ГЛАВА VIII.

ИНЦИДЕНТЫ И СЛУЧАЙНОСТИ БРАКА.

Но даже если вы выбрали лучшую из женщин в спутницы, будь то благодаря вашим заслугам или вашей удаче, великая проблема счастья еще не решена, ибо существует так много инцидентов и случайностей, которые нарушают его, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Ваша жена — никогда не метеорит, упавший с неба, а плод, все еще прикрепленный к ветке, и эта ветка взята от ствола, который есть семья, к которой она принадлежит. Когда вы женитесь на ней, вы неизбежно должны жениться и на ее родственниках; вы должны войти в «клан», который может быть садом роз, но может быть также осиным гнездом — нет, даже гнездом гадюк.

Не позволяйте себе никаких иллюзий, полагая, что, став законным хозяином своей спутницы, вы сможете изолироваться в гнезде своего семейного счастья, отгоняя ос и раздавливая гадюк, если таковые найдутся. Я предположу, что женщина любит вас сильно и обожает вас превыше всех существ в мире, но «клан», из которого она была взята, будет жаловаться на вас, протестовать и замышлять против вас. Ее родители уступили вам управление одной из своих провинций, но все еще удерживают «протекторат» и помещают рядом «резидента», и они оставляют за собой право вмешательства во многих, к сожалению, в слишком многих случаях.

Идеей жены, стало быть, было бы то, чтобы она была сиротой с самыми дальними родственниками или опекунами, которые счастливы, что она удачно вышла замуж. Но здесь снова возникают новые осложнения. Быть сиротой в раннем возрасте означает, поскольку родители умерли молодыми, принадлежать к нездоровому роду. Упадок многих английских семей обусловлен именно этим фактом. Младшие сыновья знати, которые носят благородное имя, но имеют пустой кошелек, стремятся уравнять герб и финансы, женясь на сиротах или единственных дочерях, и таким образом они привносят в новую семью риск болезненного состояния здоровья и бесплодия.

Слишком верно, что все самые серьезные проблемы жизни устроены так, что когда вы с терпением и трудом преуспели в развязывании одного узла, под вашими пальцами образуются другие.

Жена, однако, могла бы быть сиротой по другим причинам, независимым от здоровья родителей, и это было бы высшим идеалом — например, девушка, спасшаяся от пожара или железнодорожной катастрофы, в которой оба родителя (одинаково крепкие) погибли. Я предполагаю вещи невероятные или, по крайней мере, маловероятные; я делаю жестокие предположения, но что я могу поделать? Сварливая, злая или ревнивая теща хуже, чем пожар и железнодорожная катастрофа вместе взятые.

Тем добрым, любезным, умным тещам не стоит беспокоиться — тем, кто становится второй матерью своим зятьям, кто удваивает восторги двойной жизни, кто приносит вам ценное благословение опыта и бескорыстной привязанности и кто действует в семейном шторме как примиряющие судьи. Осанна и вечная слава таким существам, посланным Провидением, чтобы удвоить ваше счастье.

Ибо я говорю только о других, которые, не будучи плохими, являются женщинами, или, скорее, людьми со всеми врожденными дефектами рода Адамова.

Лучшая из тещ всегда видит в вас захватчика, соперника, человека, который украл у нее дочь, и, поскольку она добра, она не будет вас беспокоить; но она будет устраивать сцены ревности; она не будет плести заговоры против вас с вашей женой, но будет глотать столько горечи день за днем в тайном молчании своего дома, что увеличит свою печень, так что рано или поздно ее моральная желтуха будет рассеяна по атмосфере вашего дома, и вы тоже почувствуете эту горечь.

Я понимаю и снисходителен. Эта горечь дистиллируется из самых глубоких и нежных областей сердца. Любить дочь двадцать или тридцать лет, принести ее в мир с болью, вскормить ее со спазмами, воспитать ее с мудрой любовью, после того как дышали одним воздухом, ели за одним столом, делили хлеб и слезы; и затем, чтобы первый встречный, только потому, что он носит брюки и имеет наглые усы, украл у нее все это сокровище с таким высокомерием, как будто он требовал и брал свое — это тяжело. И как будто этого было недостаточно, дочь, ангел ее домашнего храма, бежит за брюками и усами и уходит, покидая дом своей матери и свой собственный, как будто она покидает номер в отеле, в котором провела ночь.

Будем справедливы! Кто осмелится бросить первый камень в ту бедную женщину, жалкую мать? Кто осмелился бы плохо обращаться с ней, если бы она просила как милостыню одолжение, чтобы новый дом ее дочери был рядом с ее домом, если бы она умоляла вас позволить ей часто навещать ее? Мужчина эгоистичен и чувствует отцовство меньше, чем женщина, но даже если лишь в небольшой степени, он должен понимать скрытый ад тещи, которая должна смотреть, как ее дочь покидает ее гнездо.

Брак любимой дочери — событие ожидаемое и желанное, но это как рождение, благословение, сопровождаемое огромной болью. Избранные натуры чувствуют боль, но не показывают ее, чтобы не причинить боль другим, и никогда не превращают ее в ненависть.

Другие, напротив, превращают каждую каплю горечи, которую они глотают, в чувство мести, которое они обдумывают некоторое время и вынашивают с жестоким терпением, чтобы обрушить его на вас, когда вы меньше всего этого ожидаете.

Я могу предположить, что вы терпеливы и добры, что вы оптимист в своей философии; вы будете глухи к самым медоточивым инсинуациям, вы будете говорить «спасибо», когда вам наступают на ногу, и «спасибо» за леденец с ревенем, который вам предложат — короче говоря, вы будете снимать острия со всех стрел, выпущенных в вас; но наступит день, когда терпение, доброта, философия будут развеяны по ветру, и вы, с таким количеством подавленного гнева, взорветесь сразу же и, встав перед своей женой, скажете:

«Всему этому должен прийти конец; это должны быть либо я, либо она!»

Пословицы всех европейских языков, сатиры поэтов, остроумие драматургов всегда сходились в сострадании к зятьям и метании стрел в тещ. Этот опыт многих столетий научил нас, что хорошая теща — большая редкость и что в браке она — элемент, наиболее чреватый опасностью, наиболее плодотворный на бедствия.

Из всего этого мы должны извлечь две вещи:

1-е. Перед тем как взять жену, хорошо изучить характер будущей тещи и попытаться выяснить, найдем ли мы в ней ангела или гарпию, союзника или врага.

2-е. В зависимости от результата нашего психологического исследования мы должны самым решительным образом заявить, что не будем жить с семьей жены и не возьмем ее мать в наш дом. Если избранница нашего сердца действительно любит нас, она сочтет это наше решение вполне справедливым и поможет нам одержать победу, если битва неизбежна.

В своем собственном случае не уступайте, не отдавайте ни пяди земли; будьте тверды в своем намерении, будучи вполне убеждены, что, поступая так, вы обеспечите свое счастье, счастье своей жены и новой семьи. Между тещей и зятем должны быть привязанность и уважение; поток доброжелательного, деликатного и нежного чувства должен проходить между ними, но на расстоянии, на самом почтительном расстоянии; так, чтобы не появлялось никаких искр, ударов, а тем более вспышек молнии. Привязанность, а не близость; уважение, а не подчинение.

⁂

Но осложнения не заканчиваются проблемой тещи. Существует другая проблема, которая возникает, когда кандидат на брак потерял свою первую жену, или женщина — своего первого мужа, или оба они — своих первых партнеров, с детьми или без детей с одной или с обеих сторон.

Возможные комбинации таковы:

Вдова и вдовец

без детей.

с детьми.

мужчины.

женщины.

обоих.

Вдовец

без детей.

с детьми.

Вдова

без детей.

с детьми.

Эти различные комбинации — это алгебраические формулы, в которых можно найти ловушки, опасности для счастья и бесконечную злобу.

Если вы вдовец и женитесь на вдове, и ни у кого из вас нет детей, никакая опасность вам не грозит. Свобода с обеих сторон, никакого права или предлога для вмешательства; брак представляется почти в виде союза между двумя молодыми людьми.

Вы, конечно, можете столкнуться с опасностью того, что ваша жена будет проводить сравнения, и не в вашу пользу. Старая пословица гласит: «Сравнения ненавистны», но я хотел бы внести поправку и добавить, что для того, кому они неблагоприятны, они ненавистны, но льстивы для того, кто от них выигрывает. Возможно, вы превзойдете своего предшественника, и ваша спутница будет счастлива обнаружить это.

В любом случае, если у вас есть слабая сторона, наведите справки о публичных и частных добродетелях первого мужа и положите результаты на весы, которые должны взвесить «за» и «против» брака.

У вдовы и вдовца могут быть дети, или только у одного из них. Опасности в этих случаях очень разные.

Лучше, чтобы они были у жены, ибо если муж действительно любит ее, он будет любить и ее детей; к тому же, будучи мужчиной, он меньше бывает дома, и отцовство — это всегда эпизод в его жизни, а не вся жизнь, как материнство у женщины. Затем, если мужчине посчастливится не иметь детей, он часто в конечном итоге полюбит детей своей жены так же сильно, как если бы они были его собственными.

В случае наличия детей с обеих сторон баланс может оказаться преимуществом, потому что он равен по весу и мере, и у двух супругов есть повод упрекать себя и страдать из-за одних и тех же вещей.

Худший случай — это вдовец с детьми, к числу которых новая жена добавляет своих; он должен быть ангелом, его жена и дети — тоже ангелами, если в его доме не разразится гражданская война. Подумайте об этом хорошо, подумайте сто раз. Не усложняйте брак, уже чреватый столькими опасностями, непредусмотрительностью и безрассудством.

В браках между вдовой и вдовцом величайшая опасность исходит от детей, которые боятся или видят свое будущее под угрозой и которые в своей любви к потерянному родителю считают новый брак оскорблением памяти дорогого человека.

Именно в этих случаях мы видим, как все, что есть в человеке ядовитого и низкого, всплывает на поверхность и пачкает, покрывает все скверной и ядом; все животные возможности человеческого эгоизма, покрытые, может быть, лаком, но все же скелет, лежащий в основе каждой мысли и чувства.

⁂

Только один из помолвленных может быть вдовой или вдовцом, и к великой чести женщин, мужчины женятся во второй раз чаще, чем женщины. Мужчина часто находит в браке больше счастья, чем она, в то время как она более верна памяти ушедшего и думает больше о своих детях, чем о себе.

Скольких женщин я знал, которые, оставшись вдовами совсем молодыми, жертвовали собой, вместе с потребностью любить и быть любимыми, ради своих детей, часто ради одного; гордые своей жертвой, непоколебимые против всех искушений и против всей силы самых законных страстей.

Знают ли дети, как оценить этот героизм, скрытый в лоне стольких семей? Понимают ли они, что в этой борьбе месяцев и лет требуется больше мужества, чем в однодневном штурме батареи в бою?

Очень редко они знают это, ибо даже лучшие из детей не возвращают и сотой доли той любви, которую получили от своих родителей, и особенно от своей матери.

⁂

Легче ли найти счастье в союзе вдовца и молодой женщины или в союзе вдовы и холостяка?

Ответ сложен, ибо проблема слишком расплывчата, а индивидуальные качества слишком сильно перевешивают на весах, постепенно изменяя окружение, привязанности то отводя опасности, то бесконечно их увеличивая.

Если другие условия благоприятны, вдова, как правило, является отличной женой по многим причинам: она потеряла много иллюзий, но научилась узнавать и извинять эгоизм мужчины. Иногда ей приходилось просить прощения у своего первого мужа за какой-то приступ ревности или каприза; и поскольку женщина всегда занимается во всем больше счастьем других, чем своим собственным, она желает дать своему второму мужу совершенное блаженство, и часто и охотно преуспевает в этом. Если она не может предложить своему спутнику девственный цветок (который, в конце концов, больше миф, чем реальная драгоценность), она может дать ему все сокровища любовного опыта, что часто стоит больше сотни девственностей.

С другой стороны, вдовец, который женится на молодой женщине, имеет огромное преимущество в том, что она не может проводить никаких ненавистных сравнений, и он также приносит в новый дом драгоценные камни, которых не знает или которыми не обладает неженатый мужчина. Он научился узнавать все маленькие слабости и великие добродетели женщины, он научился становиться менее эгоистичным, думать о других больше, чем о себе, и как об отдельных от себя, и он, как правило, является отличным мужем.

⁂

Во всех запутанных проблемах, во всех роковых путаницах, которые возникают в браке между вдовами и вдовцами, между вдовами, вдовцами и холостяками, якорем спасения, который спасает от кораблекрушения, всегда является сердце. Когда есть великая любовь, и она разделена двумя, которые соединяют руки навсегда, каждая трудность устраняется, и согласие заканчивается поднятием своего знамени над новым домом. Самая свирепая ненависть побеждается великодушием, снисходительностью того, кто любит сильно, и после короткой битвы противоборствующих сил любовь рассыпает свои цветы и благословение над новым гнездом. Любовь — это сила сил, которая превосходит все остальные, и в этом случае она всемогуща, так что когда она существует во всей своей надлежащей энергии только с одной стороны, она поглощает все второстепенные энергии, и на полях, которым угрожают град и молния, солнце светит сквозь последние капли благодатного дождя, и радуга вешает свой разноцветный мост в небе, приближая врагов и делая их союзниками.

⁂

Из всех случайностей, которые мы можем встретить на пороге брака, одна из самых распространенных — остановка пути кем-то, кто восклицает: «Стой! здесь прохода нет».

Вы несовершеннолетний, или ваша возлюбленная, или человек, имеющий право голоса, не находит ваш выбор по своему вкусу и закрывает перед вашим лицом дверь храма, в который вы хотите войти, запирая ее на множество цепей. Объявлена гражданская война, и предстоит увидеть, кто «может» и «должен» одержать победу.

Эти «может» и «должен» — не синонимичные термины, ибо родители с той или иной стороны «могут» удержать свое согласие на ваш союз, но много раз они неправы и не должны отказываться санкционировать брак.

Что касается двух влюбленных, если их любовь искренна, если в своих тайных и доверительных диалогах они поклялись друг другу в вечном «да», если они почти спрягли половину глагола «любить», они верят, что имеют всякое право в мире стать мужем и женой; и когда они испробовали все честные средства, чтобы склонить волю тирана или тиранов, они убегают вместе, тайно, надеясь, что, как только дело будет сделано, оно рано или поздно получит согласие тех, кто противится ему. Иногда, однако, заблудших овец обнаруживают до того, как дело совершено, и с множеством упреков возвращают в соответствующие загоны. В более серьезных случаях могут появиться призраки одиночного или двойного самоубийства, асфиксии, яда или револьвера.

Если кто-то окажется в таком случае, размышляя о смерти, и у него будет время бросить взгляд на эти страницы, пусть оставит уголь, яд аптекаря и револьвер оружейника. Жизнь — это хорошая и прекрасная вещь, которую нужно беречь с любовью, ласкать с нежностью, и если любовь должна быть женихом брака, разум и здравый смысл всегда должны присутствовать в качестве свидетелей.

Если бы ударом волшебной палочки можно было воскресить всех тех, кто совершил самоубийство, после того как их раны были бы перевязаны, они бы весело взялись за жизнь и даже за другой любовный роман.

Родители всегда имеют долг и право говорить, протестовать и советовать, нет, даже налагать «вето», если они видят будущее своих детей под угрозой, когда те выбрали любовь в качестве арбитра, но забыли призвать здравый смысл и разум в качестве свидетелей.

Если вы «хотите» жениться на жалком существе, которое обесчестит ваше имя и имя семьи, к которой вы принадлежите, и которого после нескольких месяцев горячей страсти вы сами будете стыдиться; если вы «хотите» жениться на женщине, страдающей туберкулезом, или из чахоточной семьи, или где присутствует безумие; если вы «хотите» увеличить печальное наследство пролетариев и безработных, не имея ни настоящих, ни будущих ресурсов; если тем или иным способом вы бросаетесь с закрытыми глазами головой вперед в бездонную пропасть только ради удовлетворения плотского возбуждения, которое вы можете называть страстью, но которое есть лишь желание плоти — отец и мать имеют полное право противостоять вашему краху всеми возможными средствами; и даже если они не преуспеют, они выполнят свой долг. Если средства, которые они предпримут, преуспеют, вы позже поблагодарите их с теплой благодарностью.

Во всех этих случаях я позволяю вам сражаться, плакать, даже вырвать часть своих волос; но когда слезы закончатся, мышцы устанут, соберите волосы, которые вы вырвали, и преподнесите их своей красавице, сказав ей хранить их до вашего возвращения как залог вашей вечной «веры»; ибо вы должны уехать, и немедленно, даже пешком, даже прося денег у тиранических родителей или у какого-нибудь сострадательного друга. Путешествуйте в далекие страны, и кто знает, не найдете ли вы по возвращении аккуратный маленький пакет, перевязанный розовой ленточкой — ваши письма, ваши волосы и, возможно, объявление о свадьбе вашей «старой» невесты.

Если ваша любовь, вместо этого, сумела противостоять долгой разлуке, если она окрепла и выросла, кто знает, не будут ли тронуты суровые родители жалостью и не попытаются ли они прийти к соглашению, при условии, однако, что нет чахотки, безумия или других бедствий, чтобы отговорить вас от брака абсолютным и решительным образом. Лучше, чтобы вы умерли, чем сеяли смерть повсюду в будущих поколениях.

⁂

Есть некоторые случаи, однако, в которых вина не ваша, а тех, кто неразумно и тиранически противится вашему счастью из предрассудков ранга, алчности денег или какого-то каприза. Если вы граф или маркиз и любите девушку из хорошей семьи без герба, или если вы очень богаты и хотите жениться на образованной девушке с ангельским характером, но которая не богата — в этих и подобных случаях ищите помощи у своей матери, которая почти всегда более сострадательна, чем ваш отец, или просите совета и помощи у какого-нибудь близкого друга, у одного из немногих, кто знает ваше сердце как книгу и никогда не льстил вам.

В этих домашних состязаниях очень редко право и разум оказываются только на одной стороне; есть немного на этой стороне и немного на той; ваши руки слишком дрожат, чтобы держать весы правосудия устойчиво и взвешивать с точностью «за» и «против». Ваша мать, вместо этого, которая любит вас так, как никто другой не может (даже ваша возлюбленная), и ваш друг, который знает вас хорошо, видят вещи с беспристрастной и спокойной точки зрения и рассудят справедливо, правы вы или нет; и если вы не сумасшедший и не дурак, вы в конечном итоге поверите тем, кто любит вас и желает вам добра; и, в зависимости от случая, стойте твердо, и вы победите. Древний грек апеллировал против Филиппа, современный мельник апеллирует против Берлина, и оба были правы против Филиппа и против Фридриха Великого. Ваша мать и друг будут призывать вас не поститься полностью от любви, а быть немного менее голодным, и кто знает, не окажутся ли они в конечном итоге правы против того короля королей Любви — сильнее отца Александра Великого, больше Фридриха Великого.

Если они действительно любят вас и обладают здравым смыслом, они не скажут вам ни «Нет!», ни «Никогда!», но ограничатся словами: «Наберитесь терпения; подождите».

Время — главный и самый искусный корректор любовных набросков, точно так же, как и тактика Фабия Медлителя, который умел выигрывать столько войн мелкими стычками и сражениями.

Пробный камень позволяет нам отличить золото от неблагородного металла; время учит нас с уверенностью отделять истинную любовь от плотского желания, от суетливых притязаний самолюбия и всего того, что лишь покрыто позолотой. И, быть может, помимо матери и друга, вы прислушаетесь к долгому опыту того, кто пишет эти строки, и услышите его голос, который говорит вам, взывает к вам, умоляет вас:

Пусть время идет своим чередом, всегда и во всем.

ГЛАВА IX.

АД.

Я сижу в ресторане в городке ———, на морском побережье. В самом разгаре купальный сезон, карнавал соленой и пресной воды, и весь мир на несколько недель забывает о трудах и неприятностях городской жизни.

Я жду завтрака, сидя за столиком прямо у дома, под беседкой из винограда и вьюнка. Морской бриз долетает до меня, играет моей скатертью и резвится в моих волосах, сливаясь с ароматом цветов, которые выглядывают наружу — красные, белые, фиолетовые, — тоже счастливые посреди всего этого солнечного света, зелени и свежести.

Почти все столики, разбросанные под беседками или в тени деревьев, окружены счастливыми людьми, которые только что искупались: свежими, с растрепанными волосами, голодными и веселыми. Даже в человеческой жизни бывают свои добрые четверти часа.

Рядом со мной я вижу учительницу, которой доверили двух девочек лет десяти и двенадцати; верная своему долгу, она читает им шумную нотацию о морали и галантности, в то время как сама ест и пьет так, словно голодала. Не могу представить, как ей это удается, но она умудряется не прерывать свою воспитательную речь, ни на миг не переставая есть и пить. Ученицы ее не слушают, а переглядываются, лукаво посмеиваясь над неиссякаемым красноречием своей наставницы. Чуть поодаль сидят трое молодых людей, которые, успешно сдав экзамены, были вознаграждены поездкой к морю. Они смеются, шумные и головокружительно молодые, беззаботные, не завидующие ни единой живой душе. Один из них только что закончил завтрак и, чтобы оплатить счет в один франк пятьдесят сантимов, достает красную стофранковую банкноту и с великой гордостью предлагает ее официанту, причем так, чтобы все могли ее видеть. Это первая банкнота, которая у него когда-либо была, и сегодня утром он уже предлагал ее в кофейне, чтобы заплатить пятнадцать сантимов, и на купальнях, чтобы оплатить билет за пятьдесят сантимов. Никто не мог дать сдачи, и даже официант говорит, что у него нет разменных денег; а юноша счастлив, ведь он сможет показать ее в четвертый, пятый и даже шестой раз.

Напротив меня целая семья из семи или восьми человек весело ест, а дети, в хроматической гамме ярких цветов и разного роста, варьируются от двух до пятнадцати лет. Каждый выражает свою радость, карабкаясь по стульям, играя с маленькой собачкой, которой они отдают лакомые кусочки со своих тарелок. Отец, красный, плотный, в одной рубашке с засученными рукавами, улыбаясь, смотрит на свою белокурую спутницу, читая в ее улыбке отражение всей той лепечущей болтовни, смеха и дурачества, что их окружают.

Все эти люди, различающиеся по возрасту, положению и интеллекту, объединены одним и тем же весельем, которое, кажется, они почерпнули из моря — отца планетарной жизни, источника духа и энергии; и все это время золотые лучи солнца пробиваются сквозь виноградные листья, плющ и вьюнок, раскрашивая тенями и полутенями листьев скатерть, платья женщин и розовые лица детей, бросая пятна, полутени и сверкающие блики на садовый песок.

Я тоже, одинокий наблюдатель, наслаждался ярким солнцем и счастьем людей, но забыл, что смотрел только направо и прямо перед собой; я спокойно повернулся налево, уверенный, что найду там еще одну сцену радости и света.

Напротив, картина была совсем иной.

За столиком, таким же чистым и белым, как и другие, по которому капризно играли свет и тень, сидели двое: мужчина и женщина.

Ему было около тридцати, ей сорок пять. Он был красив, крепок, полон мужской энергии; она — хромая, толстая и горбатая. У нее должна была быть шея, но ее не было видно, ибо тяжелая голова, казалось, была посажена на грудь криво; и все те жестокие ухищрения, к которым она прибегала, чтобы скрыть горб сзади, по-видимому, были сделаны лишь для того, чтобы создать еще один спереди. Даже черты ее лица были некрасивы, а неуклюжие руки унизаны кольцами. В ушах были крупные серьги, а на груди висел колоссальный медальон в окружении бриллиантов, заключавший в себе портрет мужчины. Муж и жена, без сомнения.

Она ела, но не могла чувствовать вкуса пищи, ибо кусок крутился и крутился у нее во рту, в то время как другой кусок на вилке тщетно ждал своей очереди. Это бедное изуродованное существо не плакало, то есть слезы не текли по ее щекам, но она время от времени вытирала нос, а глаза были влажными и печальными. Она время от времени машинально клала вилку на тарелку, все еще с куском пищи на ней, и смотрела на мужчину с любовью, нежностью, ожидая, умоляя о взгляде.

Но взгляд так и не последовал. Одной рукой он поспешно подносил еду ко рту, а другой держал газету, которую читал с притворным интересом, чтобы не прерывать тишину. Он не проливал слез и не вытирал нос, но хмурился, и он тоже страдал от одной из тех глубоких и скрытых агоний, в которых не признаются, но которые бороздят душу, словно стальные бороны.

Я больше не отводил глаз от этой немой и мучительной сцены.

После долгой паузы она робко, нерешительно, почти как будто совершая преступление, сказала ему:

— Ты возьмешь что-нибудь еще?

Он вздрогнул, словно голос ударил его по лицу; он повернулся к ней и скривил рот, как человек, охваченный внезапным и непреодолимым отвращением.

— Нет, я больше ничего не хочу.

Это «Нет» было произнесено сердито и с презрением; это был, и не мог не быть, удар для той, кому оно предназначалось. Он долго смотрел на нее — взгляд, полный ненависти, раскаяния и отвращения. Казалось, он перебирал в уме все уродство своей спутницы, и словно до этого момента никогда не видел его так ясно: эти морщины, эти седые волосы, этот горб, деформированная шея, эти руки, похожие на окорока в мешках, а затем эти кольца и драгоценности, которые своим блеском словно насмехались над белой, дряблой плотью. Уродство, гротескное нарушение хорошего вкуса внезапно поразило этого красивого и крепкого мужчину, ибо он продал молодость и мужественность несчастной женщине, которая поверила, что можно еще любить и быть любимой.

Оба они незадолго до этого окунулись в морские волны; они тоже пили солнечные лучи, но ни море, ни солнце не смогли принести счастья этим несчастным существам, которые выменяли плотские удовольствия на золото, которые превратили священную любовь в низкую проституцию плоти и банкнот.

Она уже перешагнула меридиан своей второй молодости; он был еще молод.

Она раздевалась. Он уже был в постели и с тревожным любопытством следил за постепенным обнажением этого тела, когда-то столь активного, красивого и пленительного, а ныне полностью погруженного в высокие воды наступающей тучности.

Он хотел спрятать голову под одеяло и сделал это, но болезненное любопытство заставило его тут же высунуть голову снова, и он смотрел.

Она слишком хорошо видела в зеркале разрушение своей формы и всегда старалась раздеваться в одиночестве; но в этот раз она была вынуждена делать это на его глазах. Она изобретательно прятала те области, которые больше всего пострадали от крушения, и с остатками кокетства оставляла открытыми плечи, ultimum moriens женского тела; но, не уверенная в себе и боясь этих взглядов, которые, казалось, пронзали ее насквозь, ее последняя одежда упала с ее рук к ногам, и катастрофа крушения внезапно предстала во всей полноте, выделяясь жестоко, без жалости к ней или к нему.

Она вскрикнула и наклонилась, чтобы прикрыться...

Он, эгоистичный, безжалостный, забыл все те наслаждения, которые дарило ему это тело, когда-то столь благоухающее молодостью и красотой, и воскликнул, бросая слова ей в лицо:

— В определенном возрасте, я думаю, требуется немного больше скромности.

С того момента, с того вечера, они стали врагами, двумя каторжниками, скованными одной цепью.

⁂

Она полулежала, скорее, чем сидела, на диване с маленькими и большими подушками, которые позволяли ей менять раму, картиной в которой она была. Она курила сигарету, и у нее на коленях лежал французский роман, который не мог ее сильно интересовать, ибо в этот момент она зевнула. Зевок был прерван, или, вернее, оборван внезапным открытием двери в гостиную; никто никогда не входил в комнату таким образом, кроме него. В этот раз это было больше похоже на него, чем обычно: всегда муж, теперь — сердитый.

Он вошел в шляпе на голове, с тростью в руке, как будто он только что собирался уходить или только что пришел. Последнее было верным. По возвращении с прогулки в прихожей ему вручили большой конверт. В нем был счет от портнихи, третий или четвертый, который он получил за несколько месяцев. Сумма была очень высокой, выше обычного, и он вошел в комнату со счетом в руке, чтобы устроить сцену.

— Ну же, ну же, миледи, когда мы покончим с этими счетами?

Она не ответила, а продолжала курить, лишь слегка покраснев лицом.

— Кажется, миледи считает себя миллионершей; это третий счет, который я вынужден оплачивать за неполные четыре месяца. Но в какую игру мы играем, миледи?

И миледи, бросив окурок сигареты на японский поднос, вытянула свои сладострастные конечности и показала, как бы невзначай, сказочную ступню и ножку, достойную скульптора. Уже не раз разоблачение такой картины, священной для любви, предотвращало тяжелую бурю. Теперь, однако, ни ступня, ни ножка не могли обезоружить ее мужа, который бросил свою трость на стул, но не снял шляпу, чтобы усилить ярость своих слов и придать авторитет своим угрозам. Тем временем он мял, а затем складывал невинную бумагу попеременными судорожными движениями.

— Я не буду оплачивать этот счет; ты должна оплатить его сама. У тебя есть драгоценности (подаренные мной, разумеется); заложи их. Тогда ты научишься не играть в принцессу на чужие деньги.

Маленькая ступня и ножка спрятались под платье, стыдясь своего поражения, и наконец дама тоже открыла рот:

— Думаю, ты вряд ли можешь ожидать, что я буду выглядеть жалко в обществе.

— Но в каком обществе? В обществе Египта! Многие дамы, которые являются более настоящими дамами, чем ты, не тратят и половины того, что тратишь ты. Я наводил справки и знаю это очень хорошо.

— Да, твоя Фифи тебе сказала, твоя Фифи, для которой ты оплачиваешь гораздо большие счета, чем для своей жены.

Никогда до этого момента его жена не произносила имени этой танцовщицы, а он полагал, что она совершенно не знает о его любовных похождениях. Он покраснел до корней волос, нахмурился и вздрогнул, словно его ужалила гадюка, и разговор стал ожесточенным, вплоть до грубости.

— Ах! Ревнивая, да еще и дерзкая! Мне кажется, когда кто-то не принес ни гроша приданого, следовало бы проявлять немного больше скромности и экономии.

— Хорошо, очень хорошо, сударь! Я принесла в приданое молодость и красоту, и приданое в придачу; да, ты, наглец, хорошее приданое, крупную сумму, которая пропала при крахе Туринского банка. И разве это моя вина? А ты, что принес мне ты? Лысую голову, вставные зубы и тело, изъеденное пороком — прекрасное наследство, поистине.

— Ах, у тебя было приданое, говоришь? Я его никогда не видел; единственное сокровище, которое я видел, — это золото, которым пломбированы твои зубы. Продай его и оплати этим счет портнихи.

Счет взлетел в воздух и упал к ногам женщины.

Муж вышел из комнаты, хлопнув дверью так сильно, что задрожали маленькие японские фигурки и прочие безделушки на столе. А жена, закурив новую сигарету, принялась со всей силой своего интеллекта придумывать месть, достойную полученного оскорбления.

Она была одна в своем будуаре, сидя перед письменным столом из черного дерева, инкрустированного слоновой костью. Она писала быстро и улыбалась про себя, как улыбаются, когда пишут любимому и говорят дерзость, приправленную большой нежностью.

В комнате не было слышно ничего, кроме мягкого и ритмичного скрежета стального пера по бумаге. Она была настолько поглощена тем, что писала, что не услышала, как кто-то приподнял портьеру, вошел в комнату и встал перед ней.

Этот кто-то был не тем человеком, которому она писала, ибо, подняв на мгновение свою грациозную голову, словно в поисках более весело-дерзкого прилагательного, чтобы добавить к остальным, она увидела своего мужа, которого считала ушедшим, стоящего перед ней.

Она издала испуганный вскрик и бессознательно прикрыла правой рукой бумагу, на которой писала.

— Ах, это ты? Как ты меня напугал!

— В другой раз я велю докладывать о себе.

Эти слова были сказаны без гнева, с безмятежным спокойствием; но дьявольская ирония играла вокруг рта.

Улыбка постепенно перешла в настоящий смех, которому, казалось, вторил кивок головы.

— Возможно, ты писала графу Б. Кто умеет писать лучше, ты или он? Его письма милы, очень милы! Сколько страсти — нет, страсть — неподходящее слово, оно слишком льстивое; скажем, чувственность, сладострастие, разврат. Какое из этих слов ты находишь наиболее подходящим?

Дама стала белой как смерть. Перо выпало из ее руки и оставило большое пятно на элегантной бумаге.

Но муж, продолжая смеяться, подошел к ней и, придвинув стул к письменному столу, ласково погладил ее по волосам.

— Ты испугалась; но чего? Ты думаешь, может быть, что я пришел устроить сцену или, может быть, убить тебя, а потом себя. Нет, нет; мне нравятся двойные самоубийства только на сцене или в романах, при условии, что автор книги или драмы обладает талантом. Но здесь, зачем пачкать этот прекрасный персидский ковер твоей кровью, зачем разбрызгивать мою по элегантной бумаге, которую ты покрывала своими словами любви? Это было бы действительно жаль, преступление, и прежде всего глупость. Я пришел заключить сделку, — и он запечатлел долгий поцелуй на маленьких светлых локонах у ее шеи.

Даме показалось, что этот поцелуй обжег ее, как раскаленное железо.

Она отстранилась и посмотрела на мужа остекленевшими глазами, окаменев от изумления.

Нет, у него действительно не было вида убийцы. Он был спокоен, весел, как добродушный малый, который разыгрывает невинную шутку, очень невинную.

— Дай мне сигарету. Воздух тяжел от запаха твоих сигарет! Должно быть, они очень хорошие. Вероятно, граф Б. привез их тебе из Константинополя? — Он не стал ждать, пока она даст ее ему, а сам взял одну из бронзовой чаши и закурил. — Итак, я сказал тебе, что пришел заключить с тобой сделку, сделку купли-продажи, в которой мы оба что-то выиграем. Смотри!

И тут муж вынул из кармана своего пальто надушенный пакет писем, перевязанный золотым шнурком.

— У меня здесь сокровище! Полная и законченная коллекция всех писем, которые граф написал тебе. Ни одного не хватает! Горничная, которую ты уволила на прошлой неделе, сделала мне подарок, отдала их мне даром. Их сто тридцать, написанных за три месяца! Сколько ты дашь мне за это сокровище?

Дама, внезапно успокоившись, что намерения ее мужа не были убийственными, посмотрела на него взглядом, полным презрения и жестокости. Она больше не чувствовала страха или раскаяния. Ей хотелось в этот момент, чтобы письма были не от одного любовника, а от десяти, сотни, и чтобы каждое из них могло ударить его и плюнуть ему в лицо. Она тоже начала смеяться.

— Браво! Превосходно! Ты человек с душком. Поцелуй меня!

И поцелуй был дан, точная копия того, что Иуда дал Христу почти двадцать веков назад.

— Я дам тебе тысячу франков!

— О! о! о!

И за этим последовал долгий и громкий смех.

— Тысячу франков! Тысячу франков! О чем ты думаешь? Я хочу десять тысяч франков, ни пенни больше или меньше. Если нет, я отдам их твоему отцу даром, оставив себе лишь два или три самых сладострастных, чтобы опубликовать их в газетах. Согласна?

— Отдай их ему, если хочешь. Я скажу, что это ты их написал, что они поддельные. Мой отец очень высоко меня ценит.

— Гм! Твой отец не дурак, а почерк графа не подделан. Я хочу десять тысяч франков!

— Я дам тебе пять.

— Нет; это слишком мало. Мне нужно оплатить счет модистки Нины, и я хочу поехать в Париж.

— Я дам тебе шесть.

— Нет, десять. Ни пенни больше или меньше.

— Очень хорошо; я дам тебе десять тысяч франков. Отдай мне письма. Поклянись, что они все здесь!

— Посмотри на даты. Они действительно все здесь. Они еще и пронумерованы графом, красными чернилами, возможно, его кровью.

И тут раздался громкий смех.

— Когда принесешь мне десять тысяч франков, я отдам тебе письма, не раньше.

⁂

Сделка была заключена, письма возвращены, сумма выплачена.

Муж оплатил счет модистки Нины и уехал в Париж. Более того, он уже вернулся и все еще живет в доме своей жены, с которой надеется вскоре договориться о новом выкупе.

А она?

У нее новый любовник, которому она никогда не пишет и от которого не будет получать никаких писем. Когда он жалуется на этот странный порядок вещей, она обвивает его шею руками и, целуя его, говорит:

— Разве не лучше, дорогой, получить лишний поцелуй и написать на письмо меньше?

А муж долго ждал напрасно, надеясь обнаружить новый пакет надушенных писем, перевязанных золотым шнурком, все помеченные порядковыми номерами, написанные красными чернилами, возможно, кровью.

ГЛАВА X.

ЧИСТИЛИЩЕ.

Но немногие браки — это ад, и еще меньше тех, кто наслаждается высшим блаженством рая; большинство пребывает на полпути между ними — то есть в чистилище. Там они живут без искупления, что означает без всякой надежды подняться на небеса; но нет у них и страха быть низвергнутыми среди падших ангелов. После более или менее продолжительного медового месяца они постепенно спускаются на землю, то ступая среди крапивы и терновника, то среди цветущих клумб сада, чтобы оставаться там до самой смерти.

Описать все формы и случайности этого супружеского чистилища значило бы исчерпать человеческую вселенную. Мне достаточно представить несколько сцен, взятых из жизни, чтобы вы могли судить об остальном по этим примерам.

⁂

Восемь часов утра; он уже давно проснулся; она спит крепко и сладко.

Он был тих и молчалив более часа, читая газету, куря сигарету, глядя на свою жену с нежной надеждой, что она проснется сама, но тщетно.

Затем он несколько раз кашлянул, воспользовался платком, не имея в том нужды, потряс кровать, но тщетно.

Ожидание сменилось нетерпением; нетерпение перешло в беспокойное, невыносимое волнение.

Тогда он нежно, легко поцеловал ее в губы. Она проснулась от испуга и уставилась на него — он, который ожидал улыбки или ответа, соразмерного вопросу.

— Как ты меня напугал! Почему ты разбудил меня так внезапно?

— Я думал, мой поцелуй тебе понравится, и надеялся разбудить тебя постепенно, не вызывая потрясения.

— Но ты знаешь — ты прекрасно знаешь, что в последнее время пробуждение таким образом мне вредит. Это вызывает у меня сердцебиение, а потом я чувствую себя больной весь день.

— Я не сплю с шести часов и имел терпение ждать два часа, пока ты проснешься; ты проспала девять часов.

— А если я хочу спать десять, что ты имеешь против этого? Разве ты не помнишь, что вчера я работала как собака, что мне пришлось заниматься домашним бельем, приводить в порядок гостиную, а потом обойти все магазины, чтобы найти хорошую фланель для твоих жилетов? Ты губишь мое здоровье и доведешь меня до болезни сердца своей гадкой привычкой будить меня так внезапно.

— А как я должен тебя будить? Научи меня.

— Если бы я могла научить тебя проявлять немного больше внимания, если бы я могла вылечить тебя от твоего эгоизма, я бы охотно это сделала; ты думаешь только о себе.

Тон разговора с ее стороны, поначалу слегка раздраженный, стал сердитым, злобным и полным подавленной горечи.

Он чувствовал это, но все еще надеялся на примирение.

Он попытался прощупать ее сердце.

— Дай-ка я проверю, действительно ли у тебя сердцебиение.

Она сердито повернулась к нему спиной.

— Оставь меня в покое; причинив мне вред, ты теперь хочешь шутить. Говорю тебе, ты в конце концов убьешь меня!

Он тоже отвернулся, бормоча себе под нос и думая грустные мысли об этом химическом соединении, называемом браком.

⁂

— Послушай, дорогая; я хотел бы пообедать сегодня на час раньше.

— И почему?

— Потому что я ничего не ем за завтраком и у меня поэтический голод.

— У меня, напротив, его совсем нет. Я слишком много ем.

— Но помимо аппетита, у меня есть еще одна причина желать пообедать раньше. Знаешь, я обещал своему самому старому и лучшему другу, Джованни, встретить его на вокзале по пути в Рим?

— Кто знает, не дама ли это вместо него?

— Пойдем со мной на вокзал и убедись сама.

— Упаси меня небо! Я не ревнива.

— Немного! Ты ревнива шесть дней в неделю и семь раз каждый день. Ты всегда такая и всегда неправа.

— Но я говорю тебе, что верю тебе; я только шутила.

— Очень хорошо, тогда мы пообедаем в пять вместо шести.

— Невозможно! Аннина принесла домой такую жесткую курицу, что потребуется вся готовка в мире, чтобы она была готова к семи.

— Но я могу обойтись без курицы!

— Но больше ничего нет! Иди в другой раз встречать Джованни — когда он будет возвращаться из Рима, например.

— Он не будет возвращаться тем же путем. Я знаю, что он должен вернуться через Чивита-Веккья и Геную.

— Ну, в любом случае, мы не можем обедать в пять!

— Ах! Достаточно мне попросить о чем-то, как ты находишь тысячу и одну трудность, чтобы помешать мне сделать то, что я хочу. Так было с тех пор, как мы поженились, и так будет до конца.

— А ты всегда будешь тем упрямым и непогрешимым человеком, который хочет командовать в хозяйстве, где женщина должна быть хозяйкой.

— Продолжай, продолжай! Только потому, что кто-то хочет обедать в пять вместо шести, у тебя наготове твои обычные упреки. Я знаю их наизусть.

— И все же это не так, ибо ты неисправим и хочешь своего любой ценой, даже если здоровье твоей жены или детей должно пострадать, или даже если небо упадет на землю.

— Да, да, ты права; жесткая курица убьет тебя. Ради всего святого, давай не будем заниматься такими мелочами.

— Но это ты мелочен, спасибо за комплимент; если я мелочна, то ты эгоистичен, и тебе не следовало жениться.

— А тебе не следовало выходить замуж, ты болтушка, ты невыносимая сварливая баба!

— Продолжай. Разве у тебя нет еще более нежных, милых прилагательных; они так подходят твоему деликатному рту?

— Да, у меня осталось еще немало; ты глупа и у тебя нет здравого смысла; ты делаешь веревку из шелковой нити, и во всем находишь предлог, чтобы устраивать сцены и мучить меня, и разбрызгиваешь желчь на все, к чему прикасаешься. Да, должно быть, у тебя проблемы с печенью. Вызови врача, у тебя, должно быть, желтуха.

— Это у тебя желтуха, и чтобы показать тебе, что ты самый мелочный из нас двоих, я буду молчать и уйду.

— И я тоже уйду, и буду обедать не в пять и не в шесть, а в отеле. По крайней мере, я не услышу там твоего уродливого и дерзкого голоса, твоей болтовни без смысла, и у меня будет час отдыха от бесконечных сладостей, которые ты рассыпаешь в то время, когда мы обязаны быть вместе.

Он директор какого-то крупного предприятия. Он рано за своим столом, ибо сегодня суббота, и он должен свести баланс за неделю и выплатить жалованье рабочим. Он в крайне дурном настроении, ибо обнаружил, что кассир нечестен, что его главный управляющий невежествен, и что многие клиенты прислали жалобы на плохое качество товаров, отправленных с фабрики. Он положил обе руки на письменный стол, голова между ладонями, и он механически смотрит на ряд цифр перед собой, не читая их.

Она, напротив, в самом лучшем настроении, ибо чувствует себя хорошо, и когда она причесывалась, зеркало сказало ей, как она красива, очень красива; а потом ее маленький сын, проснувшись чуть раньше, сел в своей колыбели и, улыбаясь, впервые сказал «Мама».

Она в восторге подхватила его в его маленькой белой ночной рубашке, прямо как он был, и побежала в кабинет мужа, открыла дверь, не постучав и не дожидаясь ответа, есть ли кто внутри, и вбежала поспешно и радостно.

Он едва успел поднять глаза, как она оказалась у письменного стола, положила ребенка на стопку бумаг и сказала взволнованным голосом:

«Поцелуй папу».

Папа очень любил малыша и безмерно — мать; но в этот миг он ненавидел всех и вся, даже самого себя. Что бы он отдал в эту минуту, лишь бы не быть жестоким; что бы он сделал, лишь бы жена и ребенок не оказались здесь, заставляя его причинять им боль!

Сколько яростных, безмолвных и невидимых битв разыгрывается в мозгу человека за считанные секунды.

Он ничего не сказал, но быстро приложился губами к губам ребенка.

«Да, да; браво; поцелуй меня и уходи немедленно, ибо я занят — у меня черти в голове и тысяча тревог на уме... да... да, вот так... прощай, прощай».

И он почти оттолкнул мать с ребенком своими нервными, сердитыми, почти угрожающими руками. Бедная мать не ожидала такого приема и не могла с ним смириться.

«Ты знаешь, что Карлино только что сказал „мама“ в первый раз, правда, вот сейчас, когда проснулся?»

Отец молчал и терзался, злясь на самого себя за то, что не мог и не умел вызвать ни единого ласкового слова на свои уста или единственной ласки для своих рук; все вокруг него было мрачно, и все казалось настолько горьким, что абсент показался бы ему медом.

И быть вынужденным проявлять такую черствость, имея перед глазами эту трогательную картину! О, зачем эта женщина пришла в такой момент? Почему он не заперся в своем кабинете?

Мать не могла отступить. Она потянулась губами к его нахмуренному лбу, но он не склонил своих губ к ее; он лишь холодно коснулся ее щеки. Этот поцелуй был оскорблением; он был ледяным; он был груб.

У нее перехватило горло, и это перешло в рыдание.

«Да, да, пойдем. Мы больше не придем тебя беспокоить».

Он поспешно встал и подошел к окну, но не открыл его. Он запустил руки в волосы и воскликнул вслух:

«Благослови бог женщин! Они никогда ничего не понимают; они приходят в кабинет, прерывают работу и вынуждают быть суровым с теми, кого любишь больше всего. И при этом они претендуют на то, чтобы быть нам равными».

Он продолжал свой панегирик женщинам в одиночестве, ибо мать с ребенком исчезли, оба в слезах, мать была смертельно оскорблена двойным ударом — по сердцу жены и по сердцу матери. Ребенок кричал, напуганный жестокой сценой, которую, казалось, чувствовал, если не понимал.

Рыдания и крики продолжались некоторое время и были слышны сквозь стену в кабинете, создавая дикую гармонию со вспышками нетерпения разгневанного директора фабрики.

⁂

«Знаешь, дорогой, вчера вечером в нашу ложу в театре заходил маркиз Беллависта?»

«Что ему было нужно? Я и не знал, что он во Флоренции».

«Я тоже».

«Гм!»

«Я думала, он все еще в Неаполе; но он сказал мне, что задержится на день-два во Флоренции по пути на скачки в Милан, и, увидев меня в ложе, подошел поздороваться».

«Надеюсь, ты была с ним груба, чтобы у него не возникло искушения прийти и увидеть тебя во второй раз».

«Груба — нет! Но холодна. Можешь спросить свою мать, которая присутствовала при этом».

«Не могу поверить, что ты не виделась с ним раньше в течение дня, когда была на улице, или, может быть, здесь, дома. Ты говоришь мне сейчас, что видела его в театре, потому что сотни других могли бы мне рассказать, и ты хотела их опередить».

«Но это безосновательное оскорбление, несправедливое, жестокое! Не думаю, что я когда-либо давала тебе повод сомневаться в моей верности».

«У меня нет ни малейшего подозрения ни к какому другому мужчине, который может оказывать тебе внимание, но с маркизом дело совсем другое. До того как ты вышла за меня, он был глубоко влюблен в тебя, а ты — в него; и дело зашло далеко, ведь вы были помолвлены. Только твой отец в последний момент расторг помолвку, потому что услышал самые скверные отзывы о характере своего будущего зятя и о его дурном поведении. Первая любовь всегда оставляет глубокие следы».

«Нет, любовь моя, если бы я действительно любила маркиза, я бы не вышла замуж за другого и не поверила бы обвинениям, которые на него возводили. Я бы подождала, пока стану хозяйкой своей судьбы, и не отдала бы свою руку другому».

«И как долго маркиз был в ложе?»

«Около часа».

«Очень хорошо, всего час! Слишком мало для любовного свидания и слишком долго для визита вежливости».

«Но я не могла его выгнать».

«Когда женщина этого хочет, она всегда может дать мужчине понять, что его визит неуместен, некстати и что ему следует, если возможно, сократить его».

«Научи меня, как я могу это сделать».

«А потом вы болтали о своей старой любви и о жестоком разрыве».

«Мы говорили только о музыке и театрах».

«Можно в это поверить. Но я пойду и узнаю, действительно ли маркиз все еще во Флоренции и как долго он собирается оставаться. А пока, если у него хватит наглости зайти сюда, я прошу тебя не принимать его. Этого я требую и желаю».

«Никаких приказов не нужно; я знаю свой долг».

«Не всегда. Часовой визит в ложу женщины, с которой мужчина был когда-то помолвлен, — это оскорбление ее мужу».

Она, будучи совершенно невиновной, почувствовала себя глубоко оскорбленной всеми подозрениями мужа и начала постукивать ногой по ковру и терзать ножом для бумаги томик Коппе, лежавший на столе.

От гнева и от неприятия незаслуженного оскорбления у нее возникло твердое убеждение, что маркиз Беллависта никогда не был бы таким ревнивым, так глупо ревнивым. Либертины немного лучше знают женские сердца.

Муж вышел из дома, не сказав жене ни слова на прощание. Он стал шпионить за маркизом и следовал за ним по пятам из кафе в кафе, в клуб, среди друзей, делясь своими планами и терзая себя сотней и одним способом, один абсурднее другого.

«Позволишь мне, дорогая, сделать замечание?»

Вопрос задает мужчина, еще лежащий в постели, и обращен он к жене, которая рядом с ним под той же простыней и еще сонная.

«О чем?»

«О французской песне, которую ты пела вчера у графини».

«И что ты можешь сказать о ней?»

«Что ты произносила „u“ очень плохо, совсем как „ou“».

«И у тебя нет больше ничего для критики?»

«Нет. Ну не сердись; если муж не скажет тебе об этих вещах...»

«Браво, отлично, и тысяча благодарностей; прежде всего, позволь поздравить тебя с моментом, который ты выбрал для исправления моих ошибок во французском произношении. Вместо того чтобы пожелать мне доброго утра поцелуем, лаской или любящим словом, профессор французского дает мне урок языка. Ты даешь его мне бесплатно или сколько берешь за это?»

«Ну вот, ты сразу на взводе, и из-за такой мелочи. Ты тосканка, и „u“ — звук твердый и трудный для твоих губ, которые источают молоко и мед; но в другой раз будь осторожна. Люди скажут, что ты не знаешь французского».

«Да какой французский! Я тебя спрашиваю, если в пылу музыки или потоке нот найдется ли кто-нибудь, кто заметит, сказали ли „u“ или „ou“. И я говорю не только о гласной. Кто слушает слова? Их можно различить только с трудом».

«Есть те, кто замечает. Прежде всего, французы, которые не любят слышать, как уродуют их язык; затем завистники, злопыхатели. Вот только посмотри, каждый раз, когда тебе приходилось повторять слово „dur“, которое ты всегда произносила „dour“, маркиза Виттория улыбалась и смотрела на свою сестру, которая смеялась, а потом вытягивала губы, чтобы подражать тебе. Ни та, ни другая не подозревали, что я видел всю их пантомиму в зеркале».

«Откуда ты можешь знать, над чем они смеялись? Я знаю, что мне очень аплодировали и что мой голос и манеру пения хвалили».

«Ты, безусловно, хорошо поешь, но помни, что в хорошем обществе аплодисменты дарят всем, особенно красивым женщинам».

«Да, но только тем, кто умеет произносить „u“».

«Рассказать тебе все, раз уж ты решила обижаться на малейшее замечание, которое я делаю?»

«Да, рассказывай».

«Что ж, герцог Сент-Этьен, пока тебе так громко аплодировали, наклонился к своей кузине и сказал: „Oui, elle chante très-bien, mais elle a le timbre de la voix un peu dour“. И милая кузина закрыла лицо, чтобы скрыть свой гомерический хохот».

«„Dur“ или „dour“, я должна встать на час раньше, иначе ты сведешь меня с ума. Мой день будет счастливым, и я буду благодарна тебе за это. Тысяча благодарностей, мастер французского!»

Чтобы понять причину этого внезапного всплеска гнева, почему из слегка острой беседа внезапно стала горькой, а ноты из резких превратились в пронзительные, нужно понимать, что кузина герцога была по положению, молодости и красоте официальной соперницей дамы, которая произносила „u“ как „ou“.

⁂

Они оба сидят за столом с четырьмя детьми, возраст которых от пяти до двенадцати лет. Она, мать, помогает им всем. Он наблюдает за распределением вкусного заварного крема. Время от времени он хмурится и качает головой в знак неодобрения.

И эта пантомима продолжалась так долго, что в конце концов она заметила ее и в свою очередь посмотрела на него сердито и отложила ложку.

«В чем дело? Какая-то новая критика?»

«Да, но это не новый предмет для жалоб. Некоторое время я замечаю это каждый день за завтраком, обедом и ужином, и если я не высказывал своего недовольства, то лишь чтобы избежать неприятностей; но сегодня, кажется, я теряю терпение».

«Теряй; я его подберу».

«Ты могла бы быть немного внимательнее, особенно когда узурпируешь прерогативу бога и распределяешь добро и зло с таким авторитетом».

«Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду, что ты всегда подаешь сначала мальчикам, а потом девочкам, тогда как во все времена и во всех странах дамам подают первыми».

Она начала от души смеяться.

«Но я не вижу здесь дам, только детей, у которых в моих глазах нет пола, ибо я люблю их всех одинаково. Сегодня и несколько дней назад я помогала Чеккино и Пьетро первыми, потому что они рядом со мной. Когда Мария была на месте Чеккино, я помогала ей первой. Что! Должны ли мы учить детей в их нежном возрасте невинности этикету и законам общества? Это кажется мне верхом абсурда».

«Что касается абсурдности идеи, это не вопрос. Это вопрос справедливости. Ты всегда отдаешь предпочтение мальчикам».

«А ты — девочкам, так что мы в расчете».

«Но оглянись и прочти свое осуждение на тарелках детей. Ты не только подаешь мальчикам первыми, но и даешь им больше».

«Конечно; они старше!»

«Нет, нет, независимо от возраста ты пристрастна».

«Но когда никто не одного возраста?»

«Какая разница в один или два года? Разница в твоей несправедливости, твоей прискорбной пристрастности».

«Сделай мне одолжение, помогай им сам. Это будет одной работой меньше для меня и для тебя приятным занятием, блестящей возможностью вершить правосудие в семье. С этого момента я больше не буду им помогать».

«И я тоже».

⁂

Ради чести двух супругов, которые так учено рассуждали о распределительной справедливости, следует заметить, что они говорили по-немецки, на языке, которого дети не знали. Так что хотя бы в этот раз у них не было возможности узнать, что небо очень далеко от большинства семей и что человеческая справедливость, как правило, очень несправедлива.

Читатель будет благодарен мне за то, что я не утомляю его дольше другими зарисовками из реальной жизни, раскрывающими супружеское чистилище. Ад ужасен, но в нем есть свои драматические эмоции, и они предлагают некоторую компенсацию за все, что есть чудовищного, кровавого или ужасного. Чистилище же очень маленькое, низкое и прискорбно вульгарное. Там нет океанских штормов, но есть болота, которые поглощают нас дюйм за дюймом; нет тигриных укусов, но есть укусы комаров; нет львиных когтей, но есть укол блохи; нет бреда или преступления, но есть тайные рыдания и безмолвные слезы; постоянный зуд от струпьев, которые заживают, покрываются коркой и снова сдираются; выделение злокачественных гуморов, которые просачиваются капля за каплей из костного мозга через ткани к коже, и там они остаются вязкими, зловонными и заразными. Это правдивая, но не очень заманчивая картина чистилища брака, в сто раз худшего, чем чистилище католической церкви, которое через более или менее долгое время ведет на небеса. Это другое ведет лишь через долгую, скорбную жизнь к смерти в конце.

ГЛАВА XI.

РАЙ.

Они уже некоторое время сидели рядом на одном диване, не в сладострастной атмосфере желания, а в спокойном и простодушном восхищении друг другом.

У них не было желаний, ибо все были удовлетворены, но они не были равнодушны, и они не были утомлены, ибо свет любви сиял вечно в их раю; сумерки смеющегося утра или меланхоличные закаты, но никогда — ночь. Истинная верная любовь не знает тьмы. Когда планетарное солнце опускается на западе, для истинных влюбленных зажигаются разноцветные лампы электрического маяка, который, подобно переливчатой радуге, соединяет закат с рассветом.

На ее коленях, словно в сладкой дреме, лежал полуоткрытый томик Мюссе, и ее правая рука была не просто сжата, она была охвачена его левой. Она прочла вслух несколько страниц великого поэта, как только она умела читать, подчеркивая эти бессмертные стихи страстным акцентом той, кто читая — любит, и любя — читает. При этом вдохновенном чтении он всегда молчал, но тихие и частые вздохи говорили ей, что сквозь эти руки, сжатые в столь тесном объятии, прокрадывается трепет высокого и совершенного счастья. Ток ее прикосновения мягко говорил ему:

«Слушай, дорогой, как это прекрасно!»

А его рука отвечала ее руке трепетом:

«Спасибо, любимая!»

Затем внезапно, без того, чтобы она сказала: «Я устала!» или он сказал: «Довольно!», книга упала ей на колени, и они вгляделись в глаза друг друга.

На самом деле эти два счастливых существа были не чем иным, как глазами, открытыми, широко открытыми, чтобы впитать весь свет, исходящий из их душ: глазами, увлажненными слезами, которые не падали на щеки, а впитывались, словно невидимой губкой, которая доставляла их к сердцу. Если бы кто-то присутствовал, он услышал бы двойной тик-так в унисон, гармонию двух нот, одной высокой и одной низкой, божественную музыку двух душ, которые беседуют без слов.

Ее глаза были сладкими, нежными и очень кроткими; они казались такими, словно растворялись в росе рая. Его глаза светились, были пылкими и огненными, впитывая райскую амброзию ее зрачков.

Трепет тела, сокращение сжатых рук и молнии из их глаз гармонично сочетались с тик-таком двух сердец, связанных вместе; все это — экстаз двух существований, которые едины в порах кожи, нервах души, мышцах воли.

Было ли это сладострастием?

Нет, это было блаженство.

Было ли это похотью?

Нет, нечто меньшее, чем все это; только две жизни, слитые в одну.

После вздоха обоих искра метнулась из этих глаз; и с этих губ в тот же момент, словно был дан сигнал, сорвались слова:

«О, как ты прекрасен!»

«О, как ты прекрасна!»

⁂

Они были женаты три года, и ни единое облако не омрачило небо их счастья. Когда в первые месяцы она глубоко вздыхала и говорила ему:

«О, мой Карло, как мы счастливы!»

Он, словно охваченный таинственным страхом, отвечал ей:

«Нет, Тереза, не говори так! Кажется, это должно принести несчастье. Когда Бог видит человека счастливым, он судит его как стоящего в нарушении человеческих и божественных законов и шепчет ему тот ужасный вердикт, который повсюду в Англии провозглашается против тех, кто нарушает правила: Вы будете привлечены к ответственности. Только представь, если вместо одного счастливого человека он найдет двоих! Наказание должно быть удвоено».

Она краснела и улыбалась. Она совсем не верила в эту форму суеверия, но охотно подчинялась и некоторое время не говорила:

«Карло, как мы счастливы!»

Это не мешало им быть таковыми. Однажды, однако, она повторила счастливое восклицание, в котором чувствовала реальную необходимость, чтобы облегчить полноту своего сердца.

Карло закрыл ей рот рукой, но в этот раз она воспротивилась и почти в шутку повторила те же слова десять раз:

«Ты увидишь, что никакого вреда нам не будет».

И, действительно, самое полное блаженство продолжало сиять в голубых небесах этих двоих счастливых. Они были двое, и они были одно; но иногда, вздыхая, они говорили:

«Почему нас не трое?»

Это он на самом деле так сказал; и она тогда краснела и опускала голову, вздыхая:

«Ты прав, Карло; наше счастье слишком велико для двоих; разделенное на троих, оно было бы лучше».

«Но третий, Тереза, должен быть крошечным, крошечным — вот так, смотри», и он раскрыл ладонь, чтобы показать размер, каким должен быть этот третий участник их счастья.

Этот разговор, однако, не понравился Терезе, и после вынужденной улыбки она поцеловала Карло, похлопала его по щеке и сказала смущенно и дрожащим голосом:

«Ты знаешь, это не моя вина».

«Я знаю, что это не вина ни одного из нас, мы так любим друг друга. Но не беспокойся больше об этом; мы можем быть счастливы, даже если нас только двое».

И с того дня они больше никогда не упоминали о третьем существе, которое должно было быть длиной в пядь и должно было разделить их счастье.

Но оба они думали об этом постоянно. Это не было облако, закрывшее солнце, но легкий туман, который его затуманивал.

Однажды, когда он был в своем кабинете, занятый писанием, она вбежала, словно у нее было что-то очень срочное сказать ему; затем, наоборот, оказавшись на полпути в комнате, она остановилась.

«Что такое, Тереза?»

«У меня есть хорошая и восхитительная новость для тебя».

«Правда?»

Она улыбнулась и покраснела, и маленькими робкими, нерешительными шагами, словно у нее была какая-то вина, в которой нужно признаться, она подошла к письменному столу, обняла Карло и спрятала голову у него на плече. Она все еще хранила молчание, и лицо ее было скрыто.

Тщетно он пытался отодвинуть ее, чтобы увидеть ее лицо. Он думал, что догадался, но все еще боялся, что может обманывать себя.

«Это правда, значит, правда, моя дорогая, дорогая Тереза?»

С внезапной смелостью она взяла одну из его рук и положила ее себе на сердце.

«Слушай, Карло, нас трое».

Он внезапно встал, взволнованный, обнял ее и поцеловал сто раз в глаза, щеки, волосы, рот, повсюду, прерывая свои поцелуи вздохами радости.

«Спасибо, спасибо, моя обожаемая».

Они продолжали быть счастливыми и называть себя таковыми, не боясь, что Бог узнает об этом, сочтет их нарушителями и прошепчет им на ухо:

Вы будете привлечены к ответственности.

⁂

Они не виделись восемь дней! Он был вынужден оставить ее одну из-за срочных дел.

Восемь дней — это восемь веков! Он написал восемь раз, она — десять, ибо в один день, который казался длиннее других, она написала трижды, на трех разных языках, которые знала.

В последнем, написанном по-английски вечером, она закончила такими словами: «Почему я не знаю семь языков? Тогда я написала бы тебе семь раз сегодня, потому что одна и та же вещь, сказанная на разных языках, кажется другой и обновляет мою радость в мыслях о тебе. Я хотела бы сказать, что люблю тебя, на всех языках мира...»

Наконец он телеграфировал о своем прибытии, и она уже час была на станции, расхаживая взад и вперед по пустым путям.

Она смотрела на свои часы, затем на станционные часы; ей казалось, что они должны были остановиться, настолько веками казались эти минуты.

Со своей самой приятной улыбкой она подошла к одному из служащих:

«Поезд из Генуи опаздывает?»

«Да, примерно на десять минут».

Как жестоки были эти четыре слова! Как она проклинала в своем сердце итальянские железные дороги, машинистов, директоров и акционеров, которые своей небрежностью причинили ей еще десять минут тревожного ожидания. Она подошла к киоску с газетами и книгами, но ни на что не глядя; она купила цветы, но не нюхала их; она держала глаза устремленными в сторону Генуи, напрягала слух, кусала губы, но поезд не приходил.

В одно мгновение тысяча страхов промелькнула в ее уме — воспоминание о последнем столкновении, о многих погибших и раненых...

Она не осмелилась подойти к тому же служащему. Она подошла к другому, робкая и полная страхов. В этот раз ей не удалось улыбнуться.

«Поезд из Генуи все еще опаздывает?»

«Да, десять минут; он будет здесь через пять минут сейчас».

Вскоре после этого послышался свисток, затем низкая и тяжелая вибрация рельсов, появился большой столб дыма, затем тяжелые колеса покатились под крышей станции.

Она бегала от одного вагона к другому, нетерпеливая и встревоженная; его там не было.

Путешественники выходили толпами. Его там не было.

Ее сердце билось быстро, она не знала, что делать. Она повернулась спиной к поезду и пошла к начальнику станции, не зная, что она должна сказать или даже может сказать ему.

Но ей не нужно было его искать, ибо она почувствовала, что ее крепко обхватили две любящие руки.

Это был он, это был Карло!

Восемь дней агонии, семьдесят минут тревоги — все было забыто, все погрузилось в море бесконечной сладости.

Они ничего не говорили, пока не оказались в экипаже, и пока они ехали к своему счастливому дому, она, целуя его сто раз, воскликнула:

«Знаешь, я люблю тебя больше, чем ты меня?»

«Но почему?»

«Потому что я написала тебе десять раз, а ты мне — только восемь».

«Что ж, в следующий раз я напишу тебе двадцать раз».

«Нет, нет. Я не хочу даже одного письма. В другой раз, если позволишь, я поеду с тобой. Я не буду вдали от тебя; я не могу этого вынести».

⁂

Они сидели за столом в обычный час, спокойные и счастливые, никого, кроме них самих.

Они никогда не садились друг напротив друга, но рядом, потому что даже во время еды чувствовали необходимость ласкать и целовать друг друга.

Ближе к середине обеда она сказала, внезапно, словно слова были сдержаны, а теперь вырвались из нее под действием какой-то внутренней и невидимой пружины:

«Знаешь, что лейтенант Б. снова приходил в пять сегодня вечером нанести мне визит?»

«Ну и что?»

«Это третий раз за одну неделю».

«Действительно!»

«Да, он всегда приходит в те часы, когда знает, что ты в кабинете».

«Возможно, он не свободен в другое время».

«Слушай, Паоло, ты относишься к этому слишком безразлично. Я думаю, однако, что в этом случае тебе следовало бы подумать об этом больше».

«Но что лейтенант говорит тебе?»

«Как ты можешь верить, он никогда не нарушал уважения ко мне — но когда нет других посетителей, он смотрит на меня слишком настойчиво и говорит самые невинно-вежливые вещи, но слишком теплым тоном».

«Лейтенант Б. — мой друг и совершенный джентльмен. Он только что приехал в Модену и никого не знает. Вполне естественно, что он наносит визиты жене своего старого друга и сокурсника».

«Короче говоря, ты доволен тем, что он приходит сюда три раза в неделю, чтобы видеть меня, остается больше часа, смотрит на меня и говорит мне, что я красива».

«Я не верю, что он зашел дальше этого — в любом случае я попрошу его приходить вечером, когда я тоже дома».

«Нет, это означало бы проявить некоторое недоверие, которого он пока не заслужил. Я скажу своей горничной сказать один или два раза, что меня нет, и тогда он изменит время своих визитов».

«Делай, как считаешь нужным, дорогая, и я сделаю все, что ты пожелаешь, чтобы успокоить твои страхи по поводу этого галантного лейтенанта. Но ты действительно хочешь быть более роялисткой, чем король, и беспокоиться, когда я не беспокоюсь?»

«Но, Паоло, мне жаль, что ты не более обеспокоен. Я говорю не только из-за лейтенанта, но и обо всех тех, кто в театре, дома и в обществе считает меня красивой, говорит об этом и оказывает мне слишком много внимания. Короче, мой Паоло, сказать тебе? Я хотела бы видеть тебя немного более ревнивым ко мне».

В этот момент Паоло отложил нож и вилку, откинулся на спинку стула и начал смеяться так от души, так полно веселья и так громко, что это заставило ее тоже рассмеяться.

«Сотни жен жалуются на ревность своих мужей, а у меня есть та, которая сетует на мое отсутствие таковой».

«Нет, Паоло, не смейся. Это твое безразличие заставляет меня думать, что ты не любишь меня и что тебе совсем не важно, если другие оказывают мне слишком много внимания, и это ранит меня».

«Дорогая, дражайшая из моих сокровищ, чтобы порадовать тебя, я стану ревнивым тоже».

«Немного — не слишком много».

«Немного — сколько, например? Так? Два пальца, три пальца, полметра?»

«Нет, не насмехайся надо мной. Ты знаешь, как сильно я люблю тебя; ты знаешь, что ты — сама моя жизнь, что без тебя я бы умерла. Все, что я говорю тебе, исходит из огромной любви, которую я питаю к тебе. Я, видишь ли, ревную к тебе».

«А я к тебе — нет, ибо я слишком уважаю тебя и побоялся бы оскорбить тебя какими-либо сомнениями. Женщина всегда может защитить себя без помощи союзника; и когда у нее есть муж, которого она любит и уважает, он поддерживает ее в ходе нападок, угроз и галантности. И вместе они защищают свою собственную честь и счастье».

«Да, дорогой, ты прав во всем... но чтобы сделать меня счастливой, будь немного ревнивым».

«Да, дорогая, ты научишь меня способу стать таковым».

И затем эти два счастливых существа прервали свой обед, чтобы броситься в объятия друг друга и помириться после этой тривиальной битвы.

Он развязал ее платок и покрыл ее шею целой вереницей поцелуев.

«Смотри, Нина, я ревную к этому платку, который целует твои плечи весь день, и поэтому я занимаю его место. Разве ты не видишь, Нина, что я начинаю слушаться тебя? Я беру первый урок ревности».

⁂

Они оба опирались на подоконник окна, которое выходило на море. Было поздно, и звезды сверкали в небе, которое было еще не темным, но уже не голубым.

Никакого звука не было слышно, кроме шепота ветра среди пальмовых листьев и отдаленного течения волн, когда они целовали берег.

Они не говорили; но рука одного, переплетенная с рукой другого, говорила ладонью слова, для которых губы молчали.

Аромат жасмина, резкий и сладострастный, поднимался из сада и опьянял их двоих. Они были счастливы.

Она прервала долгое молчание:

«Дорогой, даже когда ты смотришь на небо и море, ты не веришь в Бога, в другую жизнь?»

Он не ответил, но, вздыхая, сжал ее руку еще крепче.

«В конце концов, если позволишь мне сказать, это твое отрицание всего, что разум не может понять, — не что иное, как гордыня, чистая и простая».

Он все еще молчал и ответил еще одним сжатием руки, более долгим, более нежным и более страстным.

«Муравьи приходят в жизнь и умирают, не зная человека и не понимая его. Тем не менее человек существует; и почему мы не можем быть такими же муравьями для другого существа, более человечного, более божественного, более ангельского, чем мы?»

И все еще никакого ответа. Его руки лишь отвечали с возрастающей нежностью.

«Но говори, мое сокровище; скажи мне что-нибудь».

Здесь его упрямо сжатые губы открылись:

«Но доктор Фауст уже ответил им божественными словами Маргарите Гёте».

«Они могут быть божественными словами, если хочешь; но они мне совсем не нравятся. Фауст отвечает на один вопрос другим. Он отвечает, как древняя сивилла».

«А каким еще способом человек может ответить на проблему: быть или не быть? Догматический ответ мог бы быть оскорблением разума, и я ненавижу признаваться, что верю в то, чего не понимаю».

«Гордыня, гордыня, всегда гордыня; твоя современная наука полностью пропитана ею».

«А твоя вера — суеверием».

«Нет, любовь моя, я не хочу навязывать тебе свою веру; но верь во что-нибудь, создай веру для себя, но не говори мне, что мы не будем жить даже после смерти».

«Да, мое сокровище, у меня тоже есть своя вера. Дай мне поцелуй».

Они целовались так долго и так тепло, что их поцелуй был самым громким звуком, слышимым в глубокой окружающей тишине.

«Смотри, я верю в твою любовь. Я верю в радость, которую ты даешь мне. Если хочешь, я также верю, что наши души в этот момент пришли к нашим губам из самых глубин нашего существа и растаяли в экстазе любви».

«Ну, и должны ли эти бедные души умереть вместе с телами, которые их заключают?»

«Ах, кто знает?»

«Тогда ты сомневаешься в своих собственных сомнениях?»

«Слушай, любовь; я собираюсь сделать признание; но не говори об этом ни одной живой душе, ибо люди смеялись бы надо мной. Для них высшая мудрость состоит в том, чтобы никогда не менять мнение или не возвращаться к какой-либо вере, хотя природа меняет свой курс каждый день, и сам прогресс — лишь отрицание того, что произошло вчера. До встречи с тобой я не верил ни во что, но теперь мысль о том, что мы не могли бы встретиться снова на небесах, невыносима, и я надеюсь...»

«Мое сокровище, если ты надеешься, ты на полпути к дороге, которая ведет к вере».

«И с тобой, и для тебя, кто знает, может, я обрету ее когда-нибудь. Сегодня оставь меня на полпути к дороге».

⁂

Она обняла его за шею и поцеловала снова, и дольше, чем прежде.

Поцелуй, однако, в этот раз не издал ни звука, и ничего не было слышно в глубокой окружающей тишине, кроме ветра среди пальмовых листьев и прилива и отлива волн на берегу.

Отпечатано с американских пластин Ballantyne, Hanson & Co. Лондон и Эдинбург

Примечание транскриптора:

Оригинальное написание, расстановка дефисов и пунктуация были сохранены, за исключением очевидных опечаток, которые были исправлены без примечаний.

Двусмысленные дефисы в конце строк были сохранены.

Other corrections:

Pages 44, 45 and 97: fonder changed to foudre. (coup de foudre.)

Страница 69: Символы ♂ и ♀ должны быть поменяны местами.

Страница 111, сноска 3: Geschlechter изменено на Geschlechter. ("Der Kampf der Geschlechter.)

Страница 156: chaupette-bleue изменено на choupette-bleue (гораздо меньше, чем choupette-bleue.)

 The Project Gutenberg eBook of The Art of Taking a Wife, by Paolo Mantegazza.