СОДЕРЖАНИЕ ПРИМЕЧАНИЯ ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

АМЕРИКАНЕЦ В ПАРИЖЕ.

В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ I. ЛОНДОН: ГЕНРИ КОЛБЕРН, ИЗДАТЕЛЬ, ГРЕЙТ-МАРЛБОРО-СТРИТ. 1838.

Т. К. Сэвилл, печатник, Сент-Мартинс-Лейн, Чаринг-Кросс.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Стоит вам завести гинею в Лондоне, как она тут же исчезает. В дополнение к тем способам и средствам, что я указал в своем последнем письме, собери все письма, которые я писал тебе из Парижа, и предложи их книготорговцам. Если ты их сохранила, их наберется на два тома. Я отчасти намеревался, когда писал эти письма, однажды придать им какой-то вид для публики. Не уверен, что они пригодны для показа в своем нынешнем неглиже, но предоставь это покупателю. Красивая женщина в домашних туфлях все равно остается красивой женщиной, и она не становится лучше, как ты думаешь, от своего придворного платья. Скажи публике, что я не претендую на великие свершения: я не критик, не политик, не политэкономист, а лишь, как сказал бы Шекспир, «собиратель пустяков, не заслуживающих внимания». Под этим титулом я имею честь быть, с совершеннейшим почтением, покорнейшим слугой публики.

СОДЕРЖАНИЕ.

LETTER I
Havre—Description of the Town—The Mapseller—Manners
of the People—Law of Inheritance—State of Agriculture—Town
and Country Poverty—Foreign Trade—The
Custom House, a School for Perjury—System of
Passports—The French Diligence—Rouen—The Cathedral—Joan
of Arcp. 1-24
LETTER II
Paris—Street Cries—St. Roch—The Boulevards—Parisian
Lodgings—Manner of Living—The Grand Opera—Taglioni—The
Public Gardens—The Guinguettes—Dancing,
the characteristic amusement of the French—Sunday
Dances—Dancing defended, from classical authorityp. 25-53
LETTER III
The Boulevards—Boulevard Madelaine—Boulevard des
Capucines—Boulevard Italien—Monsieur Carème—Splendid
Cafés—The Baths—Boulevard Montmartre—The
Shoe-black—The Chiffonnier—The Gratteur—The
Commissionnaire—Boulevard du Temple—Scene at
the Ambigù Comique—Sir Sydney Smith—Monsieur de
Paris—The Café Turc—The Fountains—Recollections
of the Bastille—The Halle aux Blés—The Bicêtre—Boulevard
du Mont Parnassep. 54-92
LETTER IV
The Palais Royal—French courtesy—Rue Vivienne—Pleasures
of walking in the streets—Cafés in the Palais Royal—Mille
Colonnes—Véry’s—French dinners—Past History
of the Palais Royal—Galerie d’Orleans—Gambling—The
unhappy Colton—Hells of the Palais Royal—Prince
Puckler Muskau—Lord Brougham—The King
and Queenp. 93-125
LETTER V
The Tuileries—The Gardens—The Statues—The Cabinets
de Lecture—The King’s Band—Regulations of the Gardens—Yankee
modesty—The English Parks—Proper
estimate of riches—Policy of cultivating a taste for innocent
pleasures—Advantages of gardens—Should be made
ornamental—Cause of the French Revolution—Mr.
Burke’s notion of the English Parks—Climate of
Francep. 126-143
LETTER VI
The Three Glorious Days—The plump little Widow—Marriage
of fifteen young Girls—Shrines of the Martyrs—Louis
Philippe—Dukes of Orleans and Némours—The
National Guards—Fieschi—The Infernal Machine—Marshal
Mortier and twelve persons killed—Dismissal
of the Troops—The Queen and her Daughters—Disturbed
state of France—The Chamber of
Deputies—Elements of support to the present Dynasty—Private
character of the King—The Daily Journals—The
Chamber of Peers—Bonapartep. 144-165
LETTER VII
The Garden of Plants—The Omnibus—The Museum of
Natural History—American Birds—The Naturalist—Study
of Entomology—The Botanic Garden—Cabinet
of Comparative Anatomy—The Menagerie—The Giraffe—Notions
of America—The Cedar of Lebanon—Effects
of French Cookery—French Gastronomy—Goose Liver
Pie—Mode of Procuring the Repletion of the Liverp. 166-186
LETTER VIII
Burial of the victims—St. Cloud—The Chateau—The
Cicerone—The Chevalier d’Industrie—Grave of Mrs.
Jordan—The Bois de Boulogne—Amusements on Fête
Days—Place Louis XV.—The King at the Tuileries—The
American Address—His Majesty’s Reply—The
Princess Amelia—The Queen and her Daughters—The
Dukes of Orleans and Némours—Madame Adelaide—Splendour
of Ancient Courts—Manner of governing the
French—William the Fourth—Exhibition of the Students
at the Universityp. 187-209
LETTER IX
Tour of Paris—The Seine—The Garden of Plants—The
Animals—Island of St. Louis—The Halle aux Vins—The
Police—Palais de Justice—The Morgue—Number
of suicides—M. Perrin—The Hotel de Ville—Place de
Grêve—The Pont Neuf—Quai des Augustins—The
Institute—Isabelle de Bavière—The Bains Vigiers—The
Pont des Arts—The Washerwomen’s Fête—Swimming-schools
for both sexes—The Chamber of Deputies—Place
de la Revolution—Obelisk of Luxor—Hospital
of the Invalids—Ecole Militaire—The Champ de Mars—Talleyrandp. 210-250
LETTER X
Faubourg St. Germain—Quartier Latin—The Book-stalls—Phrenologists—Dupuytren’s
Room—Medical Students—Lodgings—Bill
at the Sorbonne—French
Cookery—A Gentleman’s Boarding-house—The Locomotive
Cook—Fruit—The Pension—The Landlady—Pleasures
of being duped—Smile of a French Landlady—The
Boarding-house—Amiable Ladies—The Luxembourg
Gardens—The Grisettes—Their naïveté and simplicity—Americans
sent to Paris—Parisian Morals—Advantages
in visiting Old Countries—American Society
in Parisp. 251-284
LETTER XI
The Observatory—The Astronomers—Val de Grace—Anne
of Austria—Hospice des Enfans Trouvés—Rows of
Cradles—Sisters of Charity—Vincent de Paul—Maisons
d’Accouchement—Place St. Jaques—The Catacombs—Skull
of Ninon de l’Enclos—The Poet Gilbert—Julian’s
Bath—Hotel de Cluny—Ancient Furniture—Francis
the First’s Bed—Charlotte Corday—Danton—Marat—Robespierre—Rue
des Postes—Convents of
former Times—Faubourg St. Marceaup. 285-302

АМЕРИКАНЕЦ В ПАРИЖЕ.

ПИСЬМО I.

Гавр — Описание города — Продавец карт — Нравы жителей — Закон о наследовании — Состояние сельского хозяйства — Городская и сельская нищета — Внешняя торговля — Таможня как школа лжесвидетельства — Система паспортов — Французский дижанс — Руан — Собор — Жанна д’Арк.

30 июня 1835 г.

Я подумываю описать тебе этот город. В нем двадцать тысяч жителей, он расположен в устье Сены, в двадцати четырех часах езды от Парижа. Дома высокие, по большей части из черного сланца, и часто так залатаны, что ничего, кроме заплат, не видно, а в трещинах растут грибы и прочая растительность. Деревни в Америке обладают духом юности и свежести, гармонирующим с их размерами. Маленькие вещи никогда не должны выглядеть старыми. Этот город являет вам неприятный образ морщинистого и седого младенца. На улицах, за исключением одной, нет тротуаров; они вымощены грубым камнем, без водосточных желобов и общей канализации — прогресс еще не дошел до этих излишеств. Исключение составляет «Рю де Пари»; здесь есть тротуары, театр, общественная площадь, крытый рынок, библиотека на шесть тысяч томов и очень богато обставленная церковь, орган для которой подарил кардинал Ришелье. Сегодня утром я ходил в церковь, чтобы отдать Деве Марии фунт свечей, который задолжал за свое спасение на море. Самое приятное улучшение, которое я видел (и это не чудо для города такого коммерческого значения), — это док, прорытый от залива вдоль русла старого ручья; в нем стоят три или четыре сотни кораблей, немалое число которых несет американский флаг; он проходит через центр города и вводит суда в приятную близость к домам. Во время прилива эти суда покачиваются в своей стихии; во время отлива видишь целый флот, барахтающийся в грязи; а пассажирам, чтобы добраться до моря, часто приходится ждать милости ветра и прилива целую неделю.

Но выйдите через Рю де Пари чуть севернее, и вы увидите компенсацию за все это безобразие. Это холм, смело поднимающийся к самой кромке воды, южный склон которого, высотой в несколько сотен футов, усыпан домами, которые, кажется, карабкаются вверх по склону, чтобы взглянуть на город; а вся вершина покрыта прекрасными виллами и садами, богатыми деревьями, кустарником и живыми изгородями, которые в это время года являются роскошным украшением. Многие американские семьи, разбогатевшие здесь на торговле, величественно расположились на этом холме. Вид с вершины очарователен! Старый город в своем пестром наряде из домов, кораблей и укреплений расстилается у ваших ног; на западе открывается вид на пролив и все прелестные картины торгового порта, такие как суда в ближней и дальней перспективе, входящие в гавань и отправляющиеся в свои рейсы; а на юге, за заливом, в который впадает Сена, лежит прекрасная романтическая местность с полями и лесами, которая постепенно поднимается, волнуясь, как море, пока не встречается с синим небом. Очаровательно и ночью; ибо как только Меркурий вывешивает свои лампы наверху, эти гаврцы зажигают свои в городе и устраивают небольшое соперничество с небесами; и вот вы между двумя небосводами, что в погожий вечер представляет собой фантастическое и великолепное зрелище. Это и есть Гавр. Это первое, что я когда-либо описывал, и я выбился из сил.

А теперь о нравах и обычаях. Мне приходилось иметь дело с извозчиками, носильщиками, разносчиками и карманниками, и я нашел их в высшей степени квалифицированными в своих областях. Прогуливаясь вчера вечером по улицам, направляясь лишь к почтовому отделению, чтобы оплатить письмо, я заметил человека, выкрикивающего карты у стены. Он ходил взад-вперед со скрещенными на груди руками, с серьезным и почтенным лицом: «Всего за тридцать су! Невероятно! Тридцать су!» Я хотел поискать место в Нормандии под названием Элльвиль; то самое место, где родились Гискар и Танкред, этот другой избранный герой всех дам. Только подумайте: Танкред родился в департаменте Кутанс и был всего лишь французом; и подумайте также о возможности вытащить золотую монету из кармана жилета человека среди бела дня, когда владелец бодрствует и находится в полном здравии. Не успел я сообщить о своих желаниях этому вежливому аукционисту, как он с civilité toute Française (чисто французской любезностью) поместил карту перед моими глазами — то есть между глазами и карманом жилета, а сам встал прямо за моим левым плечом и помог мне в поиске: «Элль — Элль — Элль — Элльвиль! — le voilà, monsieur!» Затем он возобновил свою прогулку в поисках новых клиентов, а я, ответив поклоном и улыбкой и ощущая благодарность за его вежливость, попрощался и довольный, «не заметив пропажи», направился к почте. Здесь я забрал письмо, поставил на него штамп, с довольным видом сунул руку в карман, а затем вернулся домой, крайне разочарованный французской нацией. Быть ограбленным в Гавре не дает оправдания твоему уму или сообразительности: в Париже это то, чего ожидаешь от цивилизации столицы.

Носильщики, извозчики, возчики, лодочники и им подобные в Гавре чрезмерно сварливы и шумны. Они каждые несколько минут взрываются яростью, но это всегда заканчивается безобидно. Это напоминает нашу милицейскую стрельбу: сначала идет подготовка, затем общий залп, потом несколько разрозненных выстрелов, и все заканчивается дымом. Они редко прибегают к дуэлям, а бокс считается вульгарным; что же касается ругательств, то они во французском языке не имеют никакого веса. В искусстве сквернословия мы, полагаю, впереди всех других наций. Однако в обычном общении эти люди гораздо более уважительны, чем мы, к своим господам и друг к другу. Мистер Чистильщик сапог, просто за то, что принес вам хорошо начищенную обувь, настаивает на «прощении за то, что побеспокоил вас»; а нищий прощается со своим собратом-нищим, передавая «почтение мадам». Но это почтение, как я слышал, не выдерживает испытания даже двухпенсовым интересом. Нет такой вежливости, которая устояла бы перед шестью пенсами.

Этот простой люд более общителен и, на вид, более жизнерадостен, чем наш. Они толпятся в общественных местах, ведя удивительные беседы и веселясь до поздней ночи; и сколько же здесь глубокой старости! Бабушки шестидесяти лет с волосами en papillote (в папильотках) играют в прятки с двадцатипятилетними. В конце концов, что значат степень бедности или возраст, если человек счастлив? Еще одна примечательная вещь — уважение к собственности. Скамьи на общественных площадях передаются потомкам без иных следов, кроме естественного износа от сидения на них; овощи растут у обочин дорог, нетронутые, а сады и поля предлагают свои плоды без изгородей, заборов или какой-либо видимой защиты. Я обсуждал эти вопросы с одним французом, который говорит, что так живет только последнее поколение, а нынешнее умирает в весьма разумном возрасте. Истина, я полагаю, в том, что мы в нашей стране держим стариков внутри дома; мы укутываем их и кладем на полку, и скука и пренебрежение, без сомнения, немного сокращают их век.

Что касается безопасности собственности, он приписывает ее целиком некоему пастушескому созданию, весьма здесь распространенному, который носит красные бриджи и треуголку, с одним из углов точно над носом, именуемому Garde Champêtre (сельский сторож), который день и ночь следит за сохранностью полей. Диковинка этого места — крестьянки, которых вы увидите фантастически смешанными с горожанами на рынке, в большом количестве входящими и выходящими через городские ворота. Труд и солнце стерли все женские прелести с их лиц, и они водрузили поверх этих некрасивых лиц накрахмаленные белые чепцы в два яруса, в которых они противостоят любой погоде; они сидят на маленьких осликах, с большой корзиной по бокам, в которых возят овощи на рынок, а обратно везут навоз для урожая следующего года. Американское общение настолько ускорено железными дорогами и пароходами, что характеристики города и деревни почти стерты; здесь же они все еще носят свои отличительные ливреи.

А теперь о древностях. Сегодня утром я посетил никчемный старый дворец Карла V; а также круглую башню, построенную, говорят, тем великим строителем башен Юлием Цезарем; и, возвращаясь через уединенный переулок, я случайно наткнулся на памятник более ценной памяти — место рождения автора «Поля и Виргинии». Это обшарпанная старая лачуга с кусочком мрамора на фасаде, содержащим его имя и день рождения. Гений, по-видимому, имеет весьма скудные представления о достоинстве рождения; Пиндар родился в тине и испарениях Беотии, а Сен-Пьер — в этом грязном переулке Гавра.

А теперь о политике. Дети здесь наделяются наследством поровну и не могут быть лишены его. Все, чем отец может распорядиться по завещанию, — это половина, треть или четверть имущества, в зависимости от того, есть ли у него один, два или более наследников. Такой порядок наследования дробит землю на мелкие участки и тем самым приносит бедность как городу, так и деревне. Семьи, не имея капитала для улучшения своих сельскохозяйственных ресурсов, имеют мало что предложить городу и, следовательно, могут покупать лишь немного его товаров и изделий; а из-за неспособности поставлять сырье и провизию дешево, покупают это немногое по завышенной цене. Таким образом, обе стороны взаимно разоряют друг друга. Кроме того, при этой системе дробления сельское население растет огромными темпами, а бедность растет в той же пропорции.

Две трети французов уже являются фермерами; а в Англии, где фермерство развито гораздо лучше, это соотношение составляет одну треть. Этот закон также, делая детей независимыми от отца, разрушает его авторитет и контроль над их поведением; он ослабляет мотивы к усердию, которые возникают из страха нужды или перспектив будущего блага, и, следовательно, неблагоприятен для интеллекта и морали. Английская система делает дураком только одного сына, французская же одурачивает всю семью. Избыточное население — великое проклятие всех этих старых стран, и при такой системе дробления нация, если не вмешиваются благословения войны или чумы, становится многочисленной, как китайцы, питаясь собаками, кошками и картофелем, и живя в лачугах вместе с коровами и свиньями; плуг, как в Ирландии, становится совместной собственностью, а лошадь принадлежит всей округе.

Французы, несмотря на Москвы и Ватерлоо, увеличили свое население 1789 года на пять-шесть миллионов. Сельское хозяйство, конечно, улучшилось благодаря Революции, благодаря разделу между крестьянами национальных доменов и конфискованной собственности дворян, благодаря отмене десятины и законов об охоте, а также благодаря введению в оборот пустошей; но это состояние находится, или скоро должно находиться, в обратном процессе. В Америке обилие свободной и дешевой земли предотвращает это бедствие в настоящее время. Я проехал несколько миль по стране и выжал из крестьян столько смысла, сколько смог. Я обнаружил, что во всех отраслях сельского хозяйства рабочий здесь выполняет на четверть меньше работы ежедневно, чем в Америке; а при пахоте и жатве — почти на треть. Французские орудия труда также неуклюжи и неловки; волы запрягаются за рога, бороны имеют деревянные зубья, а плуг, по большей части деревянный, царапает землю вместо того, чтобы переворачивать пласт.

Еще одно большое зло во французской политике — централизация всего в метрополии. В нашей стране каждый боро или тауншип является независимым сообществом и управляет своими делами, почти не ощущая какого-либо внешнего надзора. Индивид рекомендует себя к благосклонности сначала в своей деревне, затем в своем округе, далее в своем штате и, наконец, в Соединенных Штатах; и никто не мерцает в последней сфере, кто не блистал в первой. Здесь это условие обратное — происходит схождение всех лучей в один общий фокус. Париж — центр, и нигде больше нет никакой власти, кроме делегированной. Поэтому французские провинции ходят с дырами на пятках и локтях, а Париж носит свой элегантный и модный гардероб. Ваш Поттсвилл имеет сто миль железной дороги, в то время как Гавр перевозит всю торговлю столицы с помощью двухколесной операции, которую называет «roulage» (гужевая перевозка), а ее лодки на проливе, осуществляющие сообщение между двумя величайшими городами мира, примерно равны вашим, на которых вы переправляетесь в Джерси, чтобы поесть сливок у матушки Хейл.

Третья причина деревенской и сельской нищеты — пренебрежение механизацией, с помощью которой производство может быть увеличено при сокращении труда. Ни одна железная дорога еще не показала здесь своего носа, хотя это выход к внешней торговле одной трети французской территории, включая столицу с ее почти миллионным населением. Они чистят свой большой док сегодня сотней или двумя человек, вооруженных лопатами, в то время как машина выполняет ту же работу на Делавэре с тремя или четырьмя неграми. Экономисты французской школы рассуждают так: если этот неуклюжий аппарат будет заменен, наши рабочие останутся без работы; кроме того, известно, что рост числа потребителей всегда идет в ногу с ростом производства, и вы заканчиваете там, где начали. — Но вы также увеличиваете свою силу. Да, и трудности управления. — Вы даете жизнь большему числу человеческих существ. И мало благодарности они испытывают за этот дар, если им предстоит рисковать быть развращенными в этом мире и наказанными в следующем; а средства развращения больше в густонаселенном, чем в малонаселенном обществе; больше среди праздных и роскошных, чем среди простых и трудолюбивых людей.

Американская публика была более счастлива и добродетельна со своими тремя миллионами, чем с десятью миллионами и железными дорогами. Если все это правда, то страна, которая имеет наименьшее плодородие почвы и наименьшее мастерство в искусстве земледелия, наиболее облагодетельствована Провидением; а лучшая система экономики — та, которая учит нас получать наименьший возможный продукт при наибольшем возможном труде. Лучшим занятием для рабочих было бы сажать огурцы летом и извлекать из них солнечные лучи, чтобы согреваться зимой. Мне нравится система, которая учит нас увеличивать сумму человеческих удобств. Я думаю, лучше жить в благоустроенной стране, с чистыми улицами и опрятными жилищами, чем иметь те же средства к жизни при отсутствии таких удобств. Мне нравится даже голодать в приличных условиях.

Четвертая великая причина бедности — ограничения, которые эти нации наложили на свое взаимное общение и продукты труда друг друга. Существует полное несогласие между естественным разумом и обычаем всех стран по этому вопросу. Природа, давая нам разнообразие почв, климатов и продуктов, указала на правильные объекты промышленности и возложила на все нации обязательства зависимости и близости друг к другу; и существует всеобщая борьба среди всех, чтобы противодействовать этому благожелательному замыслу. Франция, например, имеет естественную пригодность для вин, и земля, производящая это вино, не подходит для какой-либо другой культуры; однако она умудрилась держать свою винную торговлю в застое последние пятьдесят лет. Англия покупает свое вино, низкого качества, у Португалии и Испании и ведет большую торговлю с китайцами, своими антиподами, чем с Францией, своей соседкой. Все провозглашают преимущества внешней торговли и все законодательно действуют прямо противоположно, чтобы избавиться от своих иностранных клиентов. Каким более прямым способом могла бы Франция предотвратить продажу своих вин России, Швеции и Англии, чем отказавшись от их угля, железа, шерстяных изделий и других продуктов, для которых они имеют естественное преимущество взамен?

Но великая борьба всех — стать независимыми; и все же само слово подразумевает исчезновение всей внешней торговли. Величайшее из всех национальных благословений — это, безусловно, та самая зависимость, которой мы так стремимся избежать. Мы не можем стать зависимыми от иностранной нации, не возложив на нее в то же время подобную зависимость. Но в случае войны? Это как раз тот способ, который делает войну невозможной. Люди не воюют против своих собственных интересов. Мы зависим от Лиона в отношении его шелков, и его петиции сейчас льются ежедневно против надвигающейся войны с Америкой; и многие думают, что они будут близки к тому, чтобы предотвратить ее. Разве эта война не была бы более отдаленной, если бы зависимость была увеличена? Если бы я хотел предотвратить все будущие войны с Францией и Англией, я бы начал со строительства железной дороги из Парижа в Лондон и снятия их торговых ограничений. Каждая страна тогда улучшила бы до предела ту промышленность, к которой она наиболее приспособлена. Близость также улучшилась бы, предрассудки стерлись бы, и они стали бы, в конце концов, настолько зависимыми друг от друга, что даже если бы безумное или глупое правительство втянуло их в войну, их взаимные интересы заставили бы их прекратить ее.

Из всех методов сбора налогов таможенный кажется мне худшим. Какой дорогостоящий аппарат зданий! какой флот судов! какая армия шпионов! какие суды адмиралтейства! и какой массив новых преступлений в своде законов! Таможня — это школа лжесвидетельства и других пороков, где первые уроки даются легко для начинающих. Нет ничего, что грабишь с таким малым угрызением совести, как свою страну. Это, в худшем случае, только ограбление тридцати миллионов человек. Грех теряет свою преступность из-за диффузии и может быть настолько расширен, что перестает быть грехом вовсе.

Все функции таможни по своей природе отвратительны и утомительны. Первое предписание — отказать путешественнику, уставшему от моря, в обычных обрядах гостеприимства при ступании на землю, обыскивать даже честных женщин наглыми полицейскими и подвергать почетных людей проверке, практикуемой в других местах только в отношении воров. Я подзадорил француза на борту нашего корабля по поводу продажности, о которой я слышал, французских портов. Он ответил, что занимается американской торговлей уже десять лет и сопровождает каждый из своих грузов в наши порты с единственной целью — не платить пошлины. Что ж, нет ничего проще. «Есть офицер, который проверяет; мы знаем друг друга; он сбивает верх коробок, роется в ситце с большой суетой и церемониями, а шелка и ювелирные изделия спокойно спят на дне. Тот, — говорит он, — кто платит более десяти процентов своих пошлин в любой стране, не знаком со своим делом».

Есть еще один пункт в европейской политике — требование паспортов — стоимость, задержки и утомительная церемония, сопровождающая его. Это вызвало обильное порицание, особенно со стороны американских путешественников; и, безусловно, нет никакой другой пользы в таком регулировании, кроме того, что кучка самых презренных существ, ползающих по земле, может зарабатывать этим на жизнь. Но когда человек привык долгое время видеть, что вещи делаются определенным образом, он не представляет возможности их выполнения каким-либо иным способом. Когда я сообщил интеллигентному французу сорока лет, что даже иностранец не носит с собой паспорт в Америке и что мы обходимся без всего этого массива полицейских офицеров, шпионов и других подобных препятствий для путешествий и общения наций, он сделал вывод, что не может быть никакой личной безопасности. Одно это, сказал он, удержало бы его от проживания в Соединенных Штатах. Когда я привел ему в пример Англию, он остался недоверчивым и потребовал подтверждения более авторитетного источника.

Не воображай, что я собираюсь впредь потчевать тебя такой вульгарной вещью, как политика. События еще не сгустились в моих наблюдениях, и я вынужден использовать все свои ресурсы. Если бы я мог позволить себе посылать тебе чистую бумагу через всю Атлантику, я бы опустил эти последние страницы — передай их своему мужу. Жизнь здесь примерно равна по качеству еды и цене вашим лучшим домам Филадельфии. Отели здесь потрепанные по сравнению с нашими; тот, в котором я остановился, не мыли с 1656 года от сотворения мира; но кулинария и обслуживание целиком в пользу французов. Завтрак стоит два франка, обед три, а комната два. Вы можете рассчитывать свои ежедневные расходы в полтора доллара в лучших домах. Гавр — наше первое знакомство на континенте, и его история не может быть без некоторого интереса, особенно для дам, которые только и вздыхают, чтобы поехать в Париж. Прощай.

Руан, 3 июля 1835 г.

Какая диковинка безобразия — французский дижанс. Он превосходит в этом качестве даже наши американские дилижансы. Но красота приносится в жертву удобству: он перевозит три тонны пассажиров и багажа со скоростью семь миль в час. Купе спереди имеет три места, интерьер — шесть, а ротонда столько же сзади, цена уменьшается в том же направлении — от полной до примерно половины наших американских цен. Есть также три места наверху. Эти отделения невидимы друг для друга и представляют мир снаружи — богатых, средний класс и бедных. Если вы чувствуете себя очень аристократично, вы берете все купе для себя или для себя и дамы, и можете быть настолько уединенными, насколько пожелаете. Каждое место пронумеровано, и у путешественника есть свой номер в путевом листе и в кармане. Кондуктор следит за багажом и т. д., и ему платят дополнительно. У упряжки три лошади в ряд спереди и две сзади, и на одной из последних верхом сидит постльон. Этот персонаж заслуживает особого внимания. Он погружен до середины в огромные сапоги, делающие каждую ногу диаметром с его тело; и его тело тоже втиснуто в узкий сюртук, который, будучи застегнутым до подбородка, подпирает его скорбное лицо к небосводу, так что он соответствует в точности описанию человека у Овидия, или, скорее, он похож на перевернутую букву Y. Щелканье кнутом он считает не навыком, а добродетелью. Он может выщелкивать несколько мелодий; и в тихую ночь серенады целой деревне.

Дорога в Руан на дижансе не имеет в себе ничего приятного. Земля имеет обычные посевы, но это широкая пустошь возделывания, без живых изгородей, амбаров или коттеджей. Единственное облегчение — время от времени безрадостная деревня или одинокий и запущенный замок. Вы глотаете полный рот пыли при каждом вдохе, и вас отвращают на всех остановках жалобные голоса нищих, стариков и женщин, рекомендующих себя дряхлостью, а детей — лохмотьями и наготой. Дети часто бегут перед дижансом четверть мили в поисках благотворительных су. У меня быстро закончилась мелочь, и тогда я убедил себя в приступе немилосердия. Они могут быть недостойны, и я буду поощрять порок; кроме того, благотворительность только увеличивает породу. То, что я даю этим бродягам, я отнимаю у кого-то другого. В противном случае я бы потратил это на какой-нибудь предмет торговли, и если все будут так делать, мы только создадим новый набор нищих, помогая старым — доведем трудолюбивых до нищенства, поощряя бездельников. Более того, я не могу помочь всем, и я не буду помогать никому, или, если я помогу кому-то, я дам своим соотечественникам, а не этим оборванным французам. Таким образом, вы добираетесь, не сильно затрагивая спокойствие своей совести. Мой совет — приезжайте по Сене на пароходе. Это путь всего восемь часов, и все говорят, что он восхитит вас своими красивыми и романтическими пейзажами.

Я полагаю, вы знаете, что это родина Расина и Фонтенеля. Она заслуживает мимолетного внимания из-за них, а также сама по себе. Резиденция тех свирепых старых нормандских герцогов, которые заставляли мир дрожать от страха и давали суверенов некоторым из лучших наций Европы, не может быть безразличным местом на земном шаре. Действительно, мы можем проследить до нее многие из наших собственных институтов, а также добрую часть нашего языка. Наши юридические термины, сами выкрики наших судов в округе Скулкилл, импортированы из этой Старой Нормандии, столицей которой является Руан. Это фантастический старый город с глиняной черепицей, заключенный между двумя горами, имеющий смесь искусства и природы, которые прекрасно оттеняют друг друга. Человек радуется, видя город в деревне и деревню в городе. Вот большая фабрика или отель, а там набор серых и желтоватых лачуг, как деревня путтаваттоми.

Крестьяне видны среди крыш и дымоходов домов, возделывающие свои поля на склонах и на вершинах холмов, которые украшены пучками лесов, живыми изгородями и пастбищами; и все аллеи, ведущие в город, прекрасно затенены каштанами и вязами. Сена также имеет свои сказочные острова и плакучие ивы на берегах и вьется посреди города; и время от времени пароход поднимается по долине с пыхтением и суетой, от которых остолбенели бы даже железные черты старого Роллона. Человек может увидеть такой город только один раз, и никто не может увидеть его так хорошо, как тот, кто привык к свежим и ярким деревням нашей страны. В Руане девяносто тысяч жителей, библиотека из четырех тысяч томов, галерея картин и мануфактуры всех видов ситца и других хлопчатобумажных тканей; а также бархата, шалей, льна и бомбазина. Более половины населения занято непосредственно на этих мануфактурах. Мой совет — поспите здесь одну ночь вместо дижанса, бегущего в Париж; и во время вечерней прогулки я приглашаю вас выйти и посмотреть мост Наполеона, на котором в центре находится прекрасная статуя Корнеля.

Я пошел посмотреть на тот знаменитый образец почтенной древности — Собор. У вас есть его изображение во всех «Пенни Мэгэзинс». Наш гид, который знает его наизусть, рассказал нам свою историю следующим образом: «Господа, это гробница Роллона, первого герцога Нормандии; ни одна лошадь не могла его нести; приходилось ходить пешком; умер в 917 году. Господа, это Вильям Длинный Меч, его сын и преемник; был на грани принятия рясы, чтобы стать монахом, но был подло убит Арно, графом Фландрии». (И черта с два он был монахом.) «Господа, это Пьер де Брезе, Великий Сенешаль Анжу и Нормандии; пал в битве при Монлери, 1467 год; а это Джон, герцог Бедфорд, вице-король Нормандии, умерший в 1438 году. В этой гробнице, господа (подойдите немного ближе) — в этой гробнице покоится сердце Ричарда Львиное Сердце! (дрожь пробежала по нашим костям.) Его сердце в этой гробнице, его мозги в Пуатье, а остальные части его в Кенте, в Великобритании. Человек, который вынул его мозги, умер от этого. Это последний человек, которого убил Ричард, а он убил больше одного». Здесь наш чичероне выдохся, и его черты, только что такие оживленные, внезапно опали — естественный эффект вдохновения.

Затем мы посмотрели на большой колокол, органы и статуи святых, большинство из которых были изуродованы во время Революции. Одну, без носа, нам сказали, был Святой Дунстан; Дьявол и якобинцы отомстили. Есть также безголовый торс, который вполне мог бы сойти за Святого Дени. Одной из примечательных особенностей этой церкви является роспись на стекле, изображающая библейские сцены, цвета которой, кажется, стали более яркими со временем, хотя время уничтожило секрет их состава. Архитектура готическая, и это самый грандиозный образец этого стиля во Франции. Ее огромные каннелированные колонны, почти сто футов высотой и десять или двенадцать в диаметре — ее изображения Христа и Девы, и картины апостолов и святых, одновременно возвышенны и прекрасны. Молния сочла ее достойной визита и опрокинула одну из ее огромных башен.

Бедная Жанна д’Арк! Вот ее памятник посреди рыночной площади, где ее сожгли. Это пьедестал в двадцать футов, увенчанный ее статуей. Рядом с этим трофеем французского и английского варварства, вместо того чтобы покраснеть от стыда, вам показывают за шесть пенсов комнату, в которой она была заключена. Она сырая, имеет лишь проблески света и в целом является ужасным пережитком древности. Прощай, Руан.

ПИСЬМО II.

Париж — Уличные крики — Сен-Рош — Бульвары — Парижские квартиры — Образ жизни — Гранд-Опера — Тальони — Общественные сады — Гингеты — Танцы, характерное развлечение французов — Воскресные танцы — Танцы, защищаемые классическим авторитетом.

Париж, 4 июля 1835 г.

Когда человек всю ночь ехал во французском дижансе в собачьи дни и его высаживают на следующее утро на «Плас Нотр-Дам де Виктуар», в трех тысячах миль от дома — о боже! — испытываешь гораздо меньше удовольствия от вида великого города, чем ожидал. Voilà Paris! (Вот Париж!) — сказал кондуктор, объявляя о нашем приближении; каждый наполовину открыл глаза, а затем внезапно закрыл их. Четыре джентльмена и две дамы в дижансе, кивающие друг другу головами около шести утра; час, в который сон так приятно заползает в чувства, — это интересное зрелище. Было жестоко прерывать столь нежное свидание. Voilà Paris! — прозвучало во второй раз, поэтому мы проснулись и выглянули, за исключением дамы, которая нежно покоилась на моем левом плече, которая видела Париж тысячу раз и, возможно, никогда в жизни не спала с четырьмя джентльменами. Она лежала неподвижно, я старался не разбудить ее, пока зловещий ворон не прокаркал в третий раз: «Париж!» Французский джентльмен теперь оказал нам, иностранцам, почести города. «Это, сэр, «Инвалиды»; посмотрите, как утренние лучи сверкают на его позолоченном куполе. А это, что так гордо возвышается над Барьер де л’Этуаль, — великая Триумфальная арка Наполеона»; и он зачитал трофеи — Маренго! Йена! Аустерлиц! — похвалил скульптуру и барельефы и разразился множеством тропов о французских победах. Мы проехали через Елисейские поля, пронеслись по красивой улице Риволи и прибыли, крепко спящие, на Плас Нотр-Дам де Виктуар. Советую вам поспать в Сен-Жермене, где вас оставит пароход, и приехать в Париж на следующее утро со свежим воображением для наслаждения. Быть бодрым удивительно улучшает способность к восхищению.

Я стоял и оглядывался, и чувствовал, как дух мужества умирает во мне; и всякий другой дух, даже любопытство. Я предпочел бы увидеть один из ваших стогов сена, чем королеву. Но, к счастью, здесь нет времени на размышления. Вас немедленно окружает десяток людей, которые приветствуют вас со шляпами в руках и с большой услужливостью, предлагая вам все сразу свои услуги. Некоторые чрезвычайно беспокоятся, чтобы вы остановились в их отелях: La plus jolie location de tout Paris — des chambres de toute beauté! (Самое красивое место во всем Париже — комнаты невероятной красоты!), а другие умирают от желания нести ваш багаж; третьи, опять же, жаждут продать вам свои товары и внезапно суют вам в лицо кусок мыла, трость или очки. Я принял это за попытку покушения. Затем мне пришлось кланяться до земли за жилье. Имея адреса трех отелей в миле друг от друга, мне пришлось выбирать один прямо на улице. Советую вам не бегать по городу, пока расходы на носильщиков не превысят стоимость вашего багажа, а посадить себя и свои сундуки в извозчика, и вы получите хотя бы поездку за свои деньги; кроме того, водитель ограничен в своих тарифах, а носильщик — à discretion (по усмотрению), а усмотрение — одна из самых дорогих французских добродетелей.

Как вы думаете, кто был моим попутчиком? Ваш старый знакомый —— ——, который потерял жену и путешествует, чтобы развеять свое горе. Он не перестал говорить остроты. Он заметил, что это плохой день для въезда в Париж — 4 июля; будет такая толпа. Вспоминая, с каким юбилеем мы празднуем этот день в Нью-Йорке, он представил, насколько больше должна быть путаница в Париже. Он боялся, что нам проломят головы толпой. Вы не можете представить, какое преимущество для человека, имеющего мало этого товара — мозгов, путешествовать в чужие страны; человек приобретает репутацию остроумца, будучи непонятым. Я не хочу быть высокомерным, говоря, что я лучше разбираюсь, по крайней мере, в наших внешних связях, чем мой спутник, и все же меня заметили в пути только как члена его свиты, что я целиком приписываю своей способности выражаться на известном языке. Поскольку он не говорил по-французски, меня приняли за переводчика какого-то иностранного посла.

Париж — это пустыня высоких, костлявых и грязных домов, нерегулярных высот и размеров, дерзко выступающих на улицу или отступающих скромно и без симметрии, дворец часто является аналогом свинарника, а собор — сосед курятника. Улицы идут зигзагами и упираются друг в друга, как будто не знают, куда бежать. Они вымощены кубическими камнями в восемь и десять дюймов, выпуклыми на верхней поверхности, как панцирь черепахи; немногие имеют место для тротуаров, а там, где они не ограничены магазинами, они темны, как были при короле Пипине. Некоторые из них кажутся водонепроницаемыми. Сент-Анн, мое первое знакомство, все еще липкая от грязи после недельной засухи, и рано утром, когда она встает, она грязная до неприличия. Этимология Парижа — грязь; этимология Бурбонов — грязь, и грязью до последней ноты времени будет Париж и Бурбоны.

Что касается шума улиц, мне не нужно пытаться описать его. Какое представление могут составить уши, привыкшие только к обычным и человеческим звукам, об этом непрекращающемся грохоте — этом дребезжании кэбов и других транспортных средств по грубым камням, этом рокоте омнибусов. Что касается уличных криков — можно было бы получить облегчение от них с помощью напильника и ручной пилы. Сначала примадонна рыбного рынка открывает утро: «Carpes toutes fraiches; voilà des carpes!» (Карпы совсем свежие; вот карпы!). А затем убирайтесь с дороги для стекольщика: «Au vitrière!» (Стекольщик!), дрожащего вниз по хроматике до самого низкого бемоля на шкале. Затем скобянщик со своими рашпилями, напильниками и буравами, которые никакие человеческие уши не могли бы выдержать, если бы его ноты не были счастливо смягчены продавцом старой одежды: «Marchand de drap!» (Торговец сукном!), монотонно, так низко и спондеически, и так громко, что Лаблаш умер бы от зависти. Около девяти — полный хор, возглавляемый старухами и их прокламациями: «Horrible attentat contre la vie du roi Louis Philippe — et la petite chienne de Madame la Marquise — égarée à dix heures — L’Archevèque de Paris — Le Sieur Lacenaire — Louis Philippe, le Procès monstre — et tout cela pour quatre sous!» (Ужасное покушение на жизнь короля Луи-Филиппа — и маленькая собачка мадам маркизы — потерялась в десять часов — Архиепископ Парижский — Сьер Ласенер — Луи-Филипп, процесс-монстр — и все это за четыре су!), будучи выпущенными в одно и то же время, настроенными на разные ключи. Все вещи на этой земле ищут, в то или иное время, покоя — все, кроме шума Парижа. Волны моря иногда тихи, но хаос этих улиц вечен из поколения в поколение; это шум, который никогда не умирает. Многие новички стали его жертвами. Со временем, однако — такова любезность человеческой природы — мы примиряемся даже с этим бесконечным гамом. Он становится даже необходимым, говорят, для комфорта. Есть люди здесь, которые получают кошмар в месте спокойствия и могут спать только на Бульварах.

Париж и я пока на церемонных отношениях. Я рискую на знакомство с ней, как тот, кто идет по льду; это первый урок катания на коньках для мальчика. Я вообще не очень сведущ в городах; а этот опережает мой опыт. В моем случае человек невежественен и боится просить информацию. Я рискнул сегодня утром спросить, что это за генерал — толстый, приличного вида джентльмен в шелковых чулках и в полковом мундире? Этот генерал, сэр, — лакей принца Талейрана. Вскоре после этого я поинтересовался, что это за дом, что за сарай? Этот дом, сэр, — Лувр. Так что я должен чувствовать почву под собой. Вчера, будучи воскресеньем (что я узнал из альманаха), я пошел в церковь Сен-Рош. Мне повезло попасть в модную церковь; но проповедник был богом скуки. Мир, говорит он, становится все хуже и хуже; наши жуликоватые предки породили нас, больших жуликов, собирающихся произвести худший набор жуликов, чем мы сами. «Антихрист уже пришел». Если бы он сказал антихрист остроумия, кто угодно поверил бы ему; и все же это та самая кафедра, с которой Боссюэ и Бурдалу привыкли проповедовать. Церковь была заполнена почти целиком женщинами. Можно подумать, что никто не идет на небеса в этой стране, кроме прекрасного пола. Молящиеся кажутся достаточно сосредоточенными на своих молитвах; но широкие проходы по бокам заполнены толпой праздных, любопытных и беспорядочных зрителей. Дайте мне французскую церковь: человек входит сюда в сапогах и со шпорами, смотрит на красивых женщин и картины, насвистывает мелодию, если хочет, а затем выходит снова. Они не испортили архитектурную красоту Сен-Рош скамьями и галереями. Стены украшены великолепно картинами; и здесь и там группы статуй; и алтарь, будучи тонко позолоченным и освещенным, выглядит великолепно. Когда я построю церковь, я украшу ее несколько подобным образом. Хорошо подражать природе, насколько можно, во всем; и она подала нам пример в этом. Она украсила свой великий храм, мир, зелеными полями и ароматными цветами, а его превосходный купол, небосвод, звездами. Я вошел в Тюильри после церкви, где увидел большое количество обнаженных статуй и красивых женщин. Красивые женщины не были обнаженными. Я посидел немного у богини мудрости. И это сумма моих приключений.

О, нет! Я рискнул также на прогулку вчера вечером по Бульварам, около сумерек. Как очаровательна Мадлен! Пока я пялился на эту церковь (ибо пялиться — единственное выражение лица, которое человек делает в первую неделю в Париже), маленькая девочка — но не маленькая грацией и красотой — преподнесла мне букет. Но, дорогая, у меня нет мелочи. «Mais, qu’est ce que cela fait?» (Но какое это имеет значение?), и она вертела его своими тонкими пальцами, и поправляла его, и расправляла, хотя там было всего два листика и бутон розы, а затем устроила его в петлице, показывая все время свои жемчужные зубы и смеющиеся черные глаза. У нее хватило изящества добиться восхищения своими прелестями, не пытаясь его выпрашивать. Мы теперь прошли несколько шагов, когда встретили других женщин, в более богатом наряде и с очень легкими, непринужденными манерами, которые также говорили очень любезные вещи нам, идя рядом.

Есть тип людей в Новой Англии, которых нельзя выбить из достоинства походки, которые предпочли бы умереть, чем быть увиденными бегущими, что, возможно, является причиной, по которой они выиграли битву при Банкер-Хилле. Теперь, если вы хотите представить себе что-то очень комичное, вы должны вообразить моего спутника, затянутого в свою серьезность, сопровождаемого одной из этих султанш Бульваров, всю разряженную и шуршащую в своих шелках — Mon petit cœur! — Mon petit ami! — Venez donc! (Мое маленькое сердце! — Мой маленький друг! — Иди же!). Наконец, повернувшись внезапно к ней с видом и воздухом угрозы и увещевания, он воззвал к ней самым торжественным образом уйти; хотя она не поняла ни слова из этого экзорцизма, она подчинилась мгновенно, жест и тон были достаточно значимыми, и она ушла, как обычно уходят злые духи в таких случаях, бормоча: «Pourquoi me tenir donc à causer, ce diable d’homme? il m’a fait perdre au moins deux messieurs.» (Зачем мне было останавливаться, чтобы болтать, этот чертов человек? он заставил меня потерять по крайней мере двух господ.).

Мы теперь спустились по Рю Сент-Анн к нашим квартирам, разговаривая по пути, чтобы предотвратить размышления; ибо мы оба очень нежные сердцем так далеко от дома — он о своей янки-жене, какая трудолюбивая, какая экономная, и как она отказалась от всего общения и удовольствий мира, чтобы учить маленьких детей их катехизису и их астрономии; а я — о наших дорогих маленьких женах из Скулкилла, таких милых, таких веселых, смягчающих свои обязанности развлечениями и не забывающих о требованиях общества — когда внезапно мы заметили в темном углу, освещенном лишь несколькими лучами далекой лампы, странную старую женщину, сидящую, колени и подбородок вместе, и раскачивающуюся на стуле. Она встала перед моим спутником, который не знает ни слова по-французски, с огромным лепетом: «Des demoiselles très distinguées! — jolies comme des anges!» (Очень выдающиеся барышни! — красивые как ангелы!), и мгновенно мы были окружены порхающим отрядом ангелов; но мы сбежали в Отель де Амбассадор и заперли наши двери на ночь. Пожалуйста, направляйте свои письма в этот дом, № 64, Рю Сент-Анн.

Отель де Амбассадор, 6 июля 1835 г.

Я должен рассказать вам, как живут в Париже. Отель — это огромное здание, чаще всего в форме параллелограмма, построенное вокруг мощеного двора, который служит площадкой как для экипажей, так и для пешеходов, и ведет к апартаментам по одной или нескольким лестницам. В центре передней стены находится широкая дверь (porte cochère), выходящая на улицу, а сразу за ней — ложа (concièrge) и швейцар, который день и ночь следит за делами заведения. Этот швейцар — важная персона, и занимает в парижском отеле примерно то же место, что Цербер — (оставляю вам место для рифмы). Обычно это большой плут, правительственный шпион и сапожник; он латает дыры, которые сам же делает в ваших сапогах, пока его жена штопает те, что делает в ваших чулках. Он всегда плохой враг и полезный друг, и вы покупаете его расположение деньгами и снисходительностью, как у первого министра. Он сдает вам комнаты, обслуживает их, принимает посылки, письма, сообщения, бегает по поручениям, отвечает на визиты и штрафует вас на шиллинг, если вы задерживаетесь после двенадцати; и его отношения со многими постояльцами позволяют ему оказывать вам эти услуги, мне стыдно сказать вам, как дешево. При должном внимании к его жене, каждое утро в назначенное вами время к вашей постели будет приходить чашка кофе или чая, а также развлечение в виде беседы с дамой, пока вы его попиваете. Каждый этаж отеля разделен на апартаменты и комнаты — то есть помещения для целых семей или отдельных лиц; престиж, и, конечно, цена, убывают по мере подъема; например, тот, кто живет этажом ниже, считает себя выше вас, а вы, в свою очередь, считаете его, находящегося над головой, ниже себя. Третий этаж на улице Кастильон или Риволи по рангу равен второму этажу в любом другом месте.

Ложа швейцара — это маленькая ниша, примерно восемь футов в квадрате. Она не платит аренду, но получает жалованье, обычно шестьдесят долларов в год, от владельца. Наш швейцар — человек многих талантов. Он настраивает пианино за десять су и играет в «Пети Лазар» по вечерам за два франка. Действительно, играет вся его семья; его бабушка играет «Мать Гракхов». Он также заботится об отце своей жены; но он наряжает его как пэра Франции или дожа и тоже неплохо на нем зарабатывает. Кроме того, у него есть собака, которая, как он ожидает, скоро будет играть «Собаку из Монтаржи», он занимается с ней; и сорока, которая уже играет в «Сороке-воровке». Именно благодаря этим разнообразным промыслам он может чистить мои сапоги раз в день, следить за моей комнатой и выполнять все домашние услуги, необходимые холостяку, за шесть франков в месяц; и он выбился в хорошие обстоятельства. Но, увы! Беспристрастная судьба стучится в ложу швейцара, как и в ворота Лувра. У него был единственный сын, который, играя Колена прошлой зимой — пастушью роль в водевиле, — должен был носить пару белых муслиновых кюлот в разгар ненастного сезона, он простудился и умер от воспаления легких! Мать плакала, рассказывая эту историю; а потом кто-то вошел, и она улыбнулась.

Сначала обычно немного стесняешься этих отелей, особенно если приехал с Широкой горы. Вы беретесь за громоздкий дверной молоток, осторожно приподнимаете его, и дверь распахивается на шесть дюймов; затем вы протискиваетесь внутрь и оглядываетесь с каким-то подозрительным и робким видом, и никого не видите. Наконец вы обнаруживаете человека, который, кажется, не обращает на вас ни малейшего внимания, пока вы не зайдете слишком далеко; — тогда он обращается к вам: Que demandez-vous, Monsieur? — Я хочу видеть мистера Смита? — Monsieur? — Monsieur, il ne demeure pas ici. — Que tu es bête! — восклицает жена, — c’est Monsieur Smit. — Oui, oui, oui — au quatrième, Monsieur, au dessus de l’entresol; и с этой информацией, из которой вы не понимаете ни слова, вы поднимаетесь по лестнице, и там звоните во все колокольчики до самого чердака; но никто не знает мистера Смита. Почему вы не говорите «мистер Смит»?

Дома здесь отнюдь не просты и единообразны, как у нас. Американские дома построены, как дамы одеты, все на один манер. Сначала идет пара соперничающих салонов, которые придают себе вид гостиных: а затем столовая и соответствующие спальни наверху до третьего или четвертого этажа; и коридор тянется через середину или вдоль на милю или две без остановки, в самом дальнем конце которого находится кухня; так что всегда стоишь на мраморе передней двери в декабре, пока Китти не проделает этот путь, чтобы впустить тебя. Сколько обедов я видел замерзшими в собственных соусах, сколько влюбленных охлажденными этим холодильным процессом? Здесь, если вы просто посмотрите на дверной молоток, дверь, словно от невидимой руки, распахивается; и когда вы спускаетесь, если скажете «Cordon», как Али-Баба сказал «Сезам», дверь открывается и выпускает вас на улицу. В домах также есть личные комнаты, секретные двери и запутанные проходы; и никогда нельзя сказать, что находишься дома в собственном доме. Я хотел бы посмотреть, как кто-нибудь найдет дорогу в будуар дамы. Вор, замышляющий ограбление, должен заранее изучить топографию каждого дома, без чего он не сможет разобраться в нем больше, чем в Апокалипсисе. В некоторых комнатах есть также шкафы и двери, невидимые для невооруженного глаза. Если джентльмену грозит вторжение судебного пристава, он проваливается сквозь землю; а дама, если ее застали врасплох в неглиже или в подобной чрезвычайной ситуации, просто исчезает в стене.

В Париже нет частных домов. Стиль, который дает целым семьям и отдельным лицам, по цене, которая обеспечила бы им очень жалкое отдельное жилье, вид жизни в большом замке; и они избегают благодаря этому всего того соперничества из-за домов, дверных слуг и уличного хвастовства, которое приносит так много суеты и расходов в наших городах. Я видел дома, немного стесненные, которые были вынуждены давать Цезарю ливрею, чтобы он подходил к двери, другому — чтобы приносил обед, а третьему — чтобы чистил лошадей. Подниматься на второй или третий этаж, конечно, неудобно; но как только вы там, ваше восхождение заканчивается. Гостиные, спальни, кухня и все остальное находятся на одном уровне. В Америке обед в подвале, а кухарка на чердаке; и ничего, кроме подъемов и спусков весь день. Более того, лазание — это склонность нашей природы. «В нашем собственном движении мы поднимаемся». Посмотрите, с какой жадностью мы лазаем, когда мы мальчики; и мы лазаем, когда мы стары, потому что это напоминает нам о нашем детстве. Я не сомневаюсь, что ежедневная привычка лазать также имеет хорошее моральное влияние; она дает человеку склонность подниматься в мире. Я должен заметить здесь, что люди в честных обстоятельствах не имеют кухонь в своих собственных домах.

В пользу французского стиля немало говорит то, что он улучшает качество по крайней мере одного класса постояльцев. Жалкие дома унижают привычки людей и снижают их представления о жизни. Что касается меня, мне нравится этот парижский образ жизни, но я не знаю почему. Мне нравится видеть себя под одной крышей с моими соседями. Одна из них — хорошенькая женщина с самыми прелестными маленькими ножками, какие только можно вообразить; и только подумайте о встрече с этой маленькой ножкой, с которой у вас нет личного знакомства, три или четыре раза в день на лестнице! Действительно, одиночество частного дома начинает казаться совершенно тягостным. Быть всегда с людьми, которых знаешь! это парализует активность, порождает эгоизм и другие неприятные качества. У одинокой жизни тоже есть свои пороки, как и у любой другой.

С другой стороны, общность жизни расширяет благожелательные чувства, порождает гостеприимство, взаимную терпимость, вежливость, уважение к общественному мнению и удерживает сварливых мужей от избиения своих жен, и наоборот. Если бы Ксантиппа жила во французском отеле, она не стала бы выбрасывать вещи из окна на голову своего мужа. Домашние добродетели, конечно, хороши по-своему; но они скучны, и если их не поддерживает хорошая компания, они слишком рано ложатся спать. Действительно, это слово «дом», столь священное в устах англичан, часто означает не что иное, как дремоту в кресле, слушание писка детей или умирание от хандры; во всяком случае, англичане — люди, наиболее склонные в мире покидать эти святыни дома. Здесь их сотни, бегающих в поисках счастья по всей Европе.

Но вернемся к началу. Моей целью, когда я отправлялся, было показать вам, насколько это возможно, мой образ жизни на улице Сент-Анн. У меня chambre de garçon au second; это означает холостяцкую комнату на третьем этаже. В качестве компаньонов у меня генерал Келлерман и обнаженный Марс над камином (не мадемуазель), и маленький Бонапарт около трех дюймов длиной; а на круглом столе с мраморной крышкой лежат старый Рабле и «Максимы» Сенеки с рукописными заметками на полях, и Библия, открытая на Иеремии. Пол — это своего рода кирпичный настил, по которому слуга каждое утро совершает серию растираний щеткой, прикрепленной к его правой ноге, что придает ему скользкую и красную поверхность. У нас во дворе также есть конюшня, и несколько человек живут здесь ради запаха, так как он полезен против чахотки. О лестнице я сейчас ничего не скажу, так как намерен когда-нибудь написать трактат о французских лестницах. Эта не мылась никогда, если только по какому-то случаю, вроде Ноева потопа. Действительно, чем меньше говоришь о французской чистоте в плане домов, тем лучше. Наша хозяйка, кажется, не больше радуется чистому полу, чем антиквар — вычищенному щиту; и ни один из средних отелей Парижа не претендует на то, чтобы быть лучше этого. Я должен заметить здесь, что слуги не бегают с одного чердака на другой, как они это делают в Америке. Французский слуга передается потомству. Наш кучер говорит, что он в этой семье уже несколько сотен лет.

Когда нельзя путешествовать по большой дороге жизни в модном экипаже, приятно незаметно пробираться по ее тайной тропе. Великого человека так толкает толпа, что он либо не может думать вовсе, либо, собирая ее глупое восхищение, настолько занят интригами и чисто личным тщеславием, что добрые качества его ума извращаются, и он в конце концов теряет вкус к невинным удовольствиям. Но, путешествуя таким трезвым, неамбициозным образом, можно собирать цветы на обочине дороги; есть досуг для созерцания полезных и приятных вещей; и не обязан следовать нелепой моде или поддерживать хлопотные приличия; и можно попасть в низкое общество, когда захочется, не вызывая подозрений. Теперь я могу бродить «на своей короткохвостой кляче» по всей стране; я могу иногда сесть в куку и поехать в Сен-Жермен или беззаботно прогуляться по рынкам и спросить цену фруктов; кассолетов, мускатов, жаргонелей и винограда; и я могу съесть гроздь или две прямо на тротуаре, только что свежие из Фонтенбло; и делать много невинных вещей, которые люди знатные делать не смеют. Такова жизнь тех, кто живет в отеле де Амбассадор.

Вот два листа, заполненные какими скудными событиями! И как далеко это от достоинства истории! Я утешаю себя тем, что мелочи, подобные домашним анекдотам, часто являются наиболее характерными. Я буду вашим Босуэллом в городе Париже. Но Босуэллу приходилось пересказывать смысл одного человека, а мне — бессмыслицу толпы и свою собственную. Однако я хочу, чтобы эти письма были спасены от огня, если сможете, какими бы легкомысленными они ни были; у меня отчасти есть замысел состряпать из них какую-то книгу по возвращении домой. Я задумываю их как заметки на поле битвы — подобно «Запискам» Цезаря, за исключением остроумия.

7 июля.

Вчера вечером я ходил со своим янки-компаньоном в Гранд-Опера; и, рискуя быть чрезмерно длинным, я собираюсь добавить постскриптум; ибо день дождливый, и у меня нет лучшего способа скоротать ленивые двадцать четыре часа. Зрителей впускают во французский театр рядами по двое между высокими перилами и под суровым и бородатым надзором полиции, что предотвращает давку и беспорядок; и всякий, кто желает войти, не имея предоставленного места, «становится в хвост», как они это называют, входя в очередь сзади. Ряд спекулянтов также стоит в рядах с раннего часа и продает свои места с наценкой более медлительным, так что у вас всегда есть этот способ получить достаточно хорошее место. При приближении к зданию люди будут предлагать вам билеты с большой настойчивостью на улицах. С одним из них, который, немного поторговавшись, я получил по двойной цене, я получил доступ в партер.

L’analyse de la Pièce; voilà le programme! Это две фразы — означающие только анализ и программу пьесы, за два су, — которые вы услышите, выкрикиваемые с самым оглушительным диссонансом по всему залу в антрактах представления, чтобы вызвать господина Обера, Скриба и примадонн. Вероятно, по той же причине совам разрешено петь ночью, чтобы вызвать соловьев. Опера вчера вечером была «Роберт-дьявол», — voici l’analyse de la pièce.

Там было представление кладбища и воскрешения; и призраки, по крайней мере двести, высыпали из земли в белых платьях и шелковых чулках, и они пищали и бормотали по всей сцене. Затем они пригласили друг друга на танец и исполнили самые модные балеты своей страны, безусловно, очень достойно для другого мира. И пока одни вальсировали и танцевали кадриль, другие развлекались элегантными и модными забавами, некоторые делали сальто на новой могиле; другие играли в вист на надгробии, а третьи прыгали через скакалку над саваном; когда внезапно все они издали визг и шмыгнули в свои могилы; по залу пронеслось волнение, музыка возвестила о каком-то великом событии, и, наконец, среди взрыва аплодисментов мадемуазель Тальони встала на краю сцены. Казалось, она спустилась туда из какой-то другой сферы.

Я ожидал, что эта дама мне мало понравится, я слышал такие частые похвалы ее талантам; но был разочарован. Ее необычайная красота превосходит самые чрезмерные похвалы. Ее танец — это вся риторика пантомимы; его движения, паузы и позы в их чистейшей аттической простоте, целомудрии и изяществе. Она обладает властью над чувствами, которую вы не захотите уступить ее искусству. Она заставит ваше сердце биться от радости; она заставит вас плакать одним лишь красноречием своих конечностей. Какая неподражаемая грация! Во всем, что она пытается, вы полюбите ее, и больше всего в том, что она пытается последним. Если она стоит неподвижно, вы пожелаете ей быть статуей, чтобы она могла стоять неподвижно всегда; или если она движется, вы пожелаете ей быть морской волной, чтобы она не делала ничего, кроме как — «двигалась всегда, всегда так, и не имела другой функции». Мне она вчера вечером показалась полностью заполнившей иллюзию пьесы — сбросившей эту грубую и неуклюжую человечность и принадлежащей какому-то более воздушному и духовному миру.

Но мой компаньон, который является профессором, немного церковником и воспитан в этой самой нетанцующей стране, Новой Англии, был шокирован всем представлением. Он старой закалки, имеет древние представления о сцене и не одобряет этот современный способ «держать зеркало перед природой». Он был недоволен, особенно скудостью гардероба дамы. Я родился дальше на юг и мог лучше это вынести.

Искусство одеваться, как я читал в истории Голландии и других мест, часто доводилось дамами до предосудительного излишества в количестве; настолько, что великий остроумец сказал в свое время, что женщина — это «наименьшая часть самой себя». Грехи Тальони, правда, не лежат на этой стороне категории; она представила вчера вечером ничего, кроме самой себя — мадемуазель Тальони в абстракции. Овидий не пожаловался бы на нее. Ее нижние конечности были одеты в легкий шелк, имитирующий природу с неразличимой тонкостью; а ее грудь — в тонкую марлю, которая лишь слегка открывала взору, как вы видели тонкое пушистое облако, висящее над ослепительным солнцем. Но нет джентльмена вне Новой Англии, который не огорчился бы, увидев ее испорченной гнусными портнихами. Она, кроме того, не превысила того, что позволила вежливость народов и что необходимо для надлежащей демонстрации ее искусства.

Они называют эту французскую оперу «Королевской академией музыки», также «Французской», в отличие от «Итальянской», наконец, «Гранд-Опера»; это последнее название потому, что в ней больше грома и молний, картонных морей, бумажных снежных бурь и драконов, извергающих огонь; также роскошь гардероба и декораций, не имеющая равных ни в одном театре Европы. Несомненно, ее «кордебалет» может перетанцевать весь мир вместе взятый.

Помилуйте! Как мы отстаем в нашей стране в этих элегантных искусствах. Во многом мы все еще в младенчестве, — в танцах мы еще не родились. У нас, правда, есть наши «балансе», и «шассе», и «спина к спине», и наши женщины вкладывают много души в свои маленькие ножки — как на «вечере рождения», или «восьмого января», или тому подобное; — но Гранд-Опера, Французская опера, Королевская академия музыки! ах, ма фуа, с’эст ля юн отр афэр! — Вы читали, как и все, о «танцующих греках»; о Фесписе, так описанном Геродотом, который имел обыкновение танцевать на голове, а ноги все это время болтались в воздухе; о «гадитанских девушках», воспетых Анакреонтом; о Гиласе, который танцевал перед Августом; о «танцующих дервишах», которые танцевали свою религию, как наши шейкеры; о пантомимических танцах, описанных Рейналем; и турецких улемах, «милой леди Мэри Монтегю» (вопрос «милой?»), и, наконец, каждый слышал об «эпохе Вольтера, короля Пруссии и Вестриса», — ну, все это перетанцовано Тальони и Гранд-Опера.

Эта опера имеет места для двух тысяч зрителей, помимо огромного салона (двести футов на пятьдесят), где большое количество модников, чтобы избавить свои уши от шума пения, великолепно прогуливаются весь вечер под светом блестящих люстр; и где стены, обшитые зеркалами, умножают их количество и прелести до бесконечности. — Не могу ли я также продолжать танцевать до конца этой страницы?

Танцы, вы знаете, являются характерным развлечением французов; и вы можете предположить, что у них есть условия, чтобы удовлетворить свой вкус в полной мере. Есть элегантные ротонды для танцев почти во всех общественных садах, таких как «Тиволи», «Ваксхал д’Эте» и «Шомьер де Мон Парнас». Кроме того, есть «Гингетты» у каждой заставы; и на «деревенских праздниках», которые длятся все лето, танцы — главное развлечение; и общественные бальные залы распределены по каждому кварталу Парижа, подходящие для ранга и состояния каждого. Лучшее общество Парижа ходит на балы в Ранлаг, Отей и Сен-Клу. Театры также превращаются в бальные залы, особенно для маскарадов, с начала до конца Карнавала.

Я нанял кабриолет и кучера на днях и поехал с дамой из Нового Орлеана посмотреть самую знаменитую из «Гингетт». Здесь весь маленький мир показался мне совершенно и разумно счастливым, ведущим себя со всей пристойностью и танцующим почти с грацией высшего света. Мы посетили полдюжины, заплатив всего по десять су за вход в каждую. Я не должен говорить вам, что это был вечер воскресенья: так трудно соблюдать воскресенье в одиночку и без кого-либо, кто мог бы вам помочь. Духовенство само с трудом соблюдает его здесь, так мало поощрения. Только в воскресенье эти места можно увидеть во всей красе. Я очень далек от того, чтобы одобрять танцы в этот день, если можно этого избежать; но я не сомневаюсь, что в таком городе, как Париж, танцоры больше берутся из таверн и джиновых лавок, чем из церквей. Я также не одобряю абсолютного осуждения этого элегантного развлечения, которое оно встречает со стороны многих наших религиозных классов в Америке. Если человеческие добродетели выставляются по слишком высокой цене, никто не будет за них торговаться. Ни слова не сказано против танцев в Ветхом или Новом Завете, а много — в пользу. Мириам танцевала, вы знаете, как прелестно; и Давид танцевал. Конечно, манера его танца была не совсем похвальной, согласно моде наших климатов. В Новом Завете, чтобы доставить удовольствие танцу, вода была превращена в вино. Если вы примете классический авторитет, я дам вам педантизм par dessus la tête. Греки приписывали танцам небесное происхождение, и они допускали их даже среди достижений и развлечений своих божеств. Грации представлены почти всегда в позе танца; а Аполлон, самый любезный из богов, и бог мудрости тоже, назван Пиндаром «танцором». Действительно, я мог бы показать вам, если бы захотел, что сам Юпитер иногда принимал участие в котильоне, а однажды танцевал гавот.

Mεστοισιν δ’ωρχειτο πατηρ ανδρωντε Θεωντε.

Вот, это доказано вам древнегреческим поэтом. Я мог бы показать вам также, что Эпаминонд, среди своих редких качеств, восхваляется Корнелием Непотом за свое мастерство в танцах; и что Фемистокл на вечеринке в Афинах сошел за клоуна за отказ принять участие в танце. Но так щеголевато цитировать греческий и разговаривать с женщинами о древних. Не говорите, что танцы — это не естественная склонность, или я натравлю на вас всех дикарей Скалистых гор, и я не знаю сколько немых животных — особенно медведей, которые даже на островах Южного моря, где у них не могло быть никаких отношений с Королевской академией музыки, все же всегда выражают свою крайнюю радость (капитан Кук говорит) этим приятным движением конечностей. И если вы не поверите всему этому, я отвезу вас посмотреть на праздник негров на Миссисипи. Ну, это достаточно о танцах; уже очень поздно, и я должен танцевать в постель.

Нужно быть таким же влюбленным в танцы, как я, чтобы проповедовать так педантично о них, как я в этом постскриптуме. Его огромная длина, когда вы увидите мадемуазель Тальони, не нуждается в оправдании. Когда вы увидите ее, берегитесь, чтобы ее ноги не попали вам в голову; они продолжали скакать в моей всю прошлую ночь.

ПИСЬМО III.

Бульвары — Бульвар Мадлен — Бульвар Капуцинов — Итальянский бульвар — Господин Карем — Великолепные кафе — Бани — Бульвар Монмартр — Чистильщик обуви — Тряпичник — Скребщик — Комиссионер — Бульвар дю Тампль — Сцена в Амбигю Комик — Сэр Сидней Смит — Господин де Пари — Кафе Тюрк — Фонтаны — Воспоминания о Бастилии — Зерновой рынок — Бисетр — Бульвар Монпарнас.

Париж, июль 1835 г.

Главная улица Парижа и одна из самых замечательных улиц во всем мире — это Бульвар. Он тянется почти от центра на восток и огибает окружность города. Его прилегающие дома большие, черные и неравномерные по высоте, напоминая издалека крепостные стены или башенные замки. Его курс зигзагообразный, и каждая секция имеет разное название и разные занятия; так что он представляет вам новое лицо и характер, новую и живописную сцену на каждой четверти мили. Это не нравится с первого взгляда глазу, сформированному на нашей квакерской простоте Филадельфии, но одобряется общим вкусом. Наши Бродвеи, и Честнат-стрит, и Риджент-стрит исчерпываются одним взглядом; Бульвар развлекает весь день. Его тротуары восхитительно широки и затенены вязами.

До визита союзников он имел восемь миль деревьев — вид украшения, который больше ценится в европейских, чем в американских городах. Наши предки невзлюбили деревья из-за того, что так много корчевали свои первоначальные леса, и их вражда перешла в кровь. Срубить дерево — это теперь страсть, ставшая наследственной, и я часто проводил целые дни в ее безвозмездном потакании. Скваттер из глухих лесов начинает с того, что валит деревья без разбора; и он наиболее почитаем, как те первые германцы, о которых мы читаем у Цезаря, кто произвел самые широкие опустошения вокруг своего жилища. Ваш Поттсвиль, который десять лет назад был лесом, сегодня не имеет даже фигового листа, чтобы прикрыть свою наготу.

Вот джентльмен, который как раз собирается в Филадельфию, он передаст вам это письмо; я посылаю также карту Парижа, чтобы я мог иметь вашу компанию в таких прогулках, которые мне доведется совершить по столице. Сегодня я приглашаю вас на прогулку по Бульварам.

На западном конце находится Мадлен, в полном виде с улицы. В то время как другие памятники Парижа «тусклы от дымки лет», этот стоит, как новобрачная, в белом и сияющем мраморе; его архитектура свежа из эпохи Перикла. Эта церковь стала языческой в Революции; она была некоторое время «Храмом Славы» и вернулась к истинной католической вере. Три утра в неделю вы найдете у ее подножия пол-акра в урнах, корзинах и изгородях всего, что есть самого прелестного в природе в ее магазине цветов; радуя глаз их со вкусом подобранными цветами и бальзамируя воздух их ароматом. Мне жаль, что вы не джентльмен, я мог бы описать вам так прочувствованно цветочницу — ее фишю, узкое на дюйм; ее платье, помятое и беспорядочное, которое кажется повешенным на ней грациями. Ее смеющиеся глаза соперничают с бриллиантом; и любовь прижала свои два пальца к ее брюнетистым щекам. Это Бульвар Мадлен. На южной стороне печально выглядящий сад занимает всю его длину. Я спросил француза, чей он; он говорит: «это министр Странных дел». Это отель господина Тьера, который написал книгу о Революции и «Трактат о париках», а теперь министр иностранных дел. Мне не нравится он, этот мистер Тьер, и я не хочу говорить вам причину. Я испытал вчера некоторую наглость и дерзость от одного из клерков его офиса; и эти подчиненные, вы знаете, обычно представляют квалификацию своих хозяев в таких деталях.

Чтобы уехать из Парижа в Лондон, требуется, чтобы ваш паспорт был подписан в полицейском управлении, у американского и английского послов и у французского министра. В первом офисе вас сажают с разношерстной компанией на скамью, и там вы сидите, как одна из тех добродетелей перед «Пале-Бурбон», часто час или два, пока не назовут ваше имя; и когда его называют, вы не узнаете его и продолжаете сидеть, если не возьмете кого-то с собой, чтобы перевести его для вас. Нет ничего в природе столь непохожего на себя, как чье-то имя на французский манер — даже односложное. Что касается «Джона», оно меняет род полностью и становится «Жан». В последние три офиса вы платите прощальный комплимент в тридцать франков и получаете их наглость в придачу. Вы всегда найдете людей вокруг своего жилья, называемых «факторами» (их следовало бы называть благодетелями), которые сделают все это для вас за небольшое вознаграждение, гораздо лучше, чем вы можете сделать это сами.

Вы теперь на Бульваре Капуцинов. Он поднят примерно на тридцать футов, а дома на четверть мили оставлены в долине. Чердак и мисс Аннет — единственные над землей; вся светская жизнь здесь внизу. Справа вы видите, по-видимому, одного из самых счастливых человеческих существ, «marchand des chiens», который продает маленьких собак и попугаев. «A six francs ma caniche!» — «Margot à dix francs!» — кричит он нежным голосом, наполовину боясь, что кто-то может его услышать; он привязался к своим животным и чувствует печаль, расставаясь с ними. Он чувствует себя как вы со своими цыплятами, которых вы кормили каждый день, когда должны убить их на обед. Бедные маленькие Азор и Земира! Только подумайте о том, чтобы больше их не видеть! Он продает их на несколько франков дешевле, когда покупатель богат и, вероятно, будет хорошо с ними обращаться. Французы, особенно женщины, души не чают в собаках больше, чем пример всех других наций, и все же имеют самую противную породу дворняг на земле. Собака, говорят они, любит своего хозяина тем больше, чем он бродяга, а французы в ответ любят своих собак тем больше, чем они оборваннее. Что бы я дал за несколько тех красноречивых гав-гав, которые раздаются ночью с американского скотного двора и которые так надежно защищают мою маленькую жену от воров и любовников, пока муж странствует в чужих землях.

Снимите шляпу; это одно из избранных и выдающихся мест французской столицы; само место почти удовольствий и развлечений Европы; это Итальянский бульвар. Именно здесь джентльмены и дамы собираются вечером, чтобы обсудить огромную важность хорошего обеда, когда труды дня завершены и ни одна забота не вторгается, чтобы отвлечь ум от великого дела глотания и пищеварения. Люди делают здесь блестящие репутации, которые живут после них благодаря изобретению одного супа. Именно здесь они делают соусы, в которых можно было бы съесть собственного дедушку. Это место уважалось Священным союзом; и лорд Веллингтон в 1815 году разбил свой шатер на Итальянском бульваре.

Тщетно ожидать совершенства в искусстве, если мы не чтим тех, кто осуществляет его функции. Господин Карем (которого я упоминаю ради чести и который живет здесь рядом на улице Лафитт), ныне повар барона Ротшильда и бывший повар принца Уэльского, является одной из самых значительных персон этого века; занимая высокий джентльменский ранг и живя в завидном состоянии богатства и великолепия. Он держит свой экипаж, совершает прогулки вечером, имеет свою загородную резиденцию и свою ложу в опере; и имеет, действительно, каждый атрибут, необходимый, чтобы стать джентльменом в любой стране. Число офицеров, прикрепленных к его штату, больше, чем у любого генерала нынешнего режима; его помощник-жаровщик имеет жалованье выше нашего президента Соединенных Штатов. Именно благодаря этому почетному вознаграждению за заслуги Франция, через все превратности своих различных судеб, все еще сохраняет нетронутой свою великую прерогативу учить нации, как готовить.

Господин де Карем достоин особого внимания. У него был предок, который был «chef de cuisine» Ватикана и изобрел soupe maigre для Его Святейшества; и другой, который был поваром Автократрицы всея Руси. Как таланты передаются в некоторых семьях! Сам он, отслужив ученичество у выдающегося художника Итальянского бульвара, изобрел sauce piquante, будучи совсем молодым человеком; и благодаря регулярному развитию своих прекрасных природных способностей он достиг степени совершенства в своем искусстве, которая давно бросила вызов зависти и соперничеству. Правда в том, что великий повар — такое же редкое чудо, как великий поэт. Хорошо известно, что Клод Лоррен не мог преуспеть в кондитерском деле со всем своим гением.

“Et Balzac et Malherbe si fameux en bon mots,

En cuisine peut-être n’aurait été que des sots.”

Кому, как вы думаете, британская нация обязана теми аттическими ужинами, теми пиршествами богов, которые так удивили союзных монархов и принесли столько славы его покойному величеству? Господину де Карему. И кому, как вы думаете, барон Ротшильд обязан теми ясными и безоблачными способностями, с которыми он перефинансирует всю Европу и Америку? Конечно, господину де Карему. Все, что барону нужно делать, — это обедать; пищеварение делается его поваром. Карем отклонил приглашения почти ко всем европейским дворам; и только по самым настоятельным просьбам он согласился прожить восемь месяцев в Карлтон-хаусе — часть его жизни, на которую он оглядывается с большим неудовольствием и раскаянием, и остаток своих дней он намерен посвятить, с большим рвением по этой причине, чести и интересам своей родной страны. Он сейчас готовит дайджест своего искусства, на манер Кодекса Наполеона; и выдающиеся критики, которым он сообщил свою работу, признают ее превосходной, как по ее литературным, так и по кулинарным достоинствам.

На этот бульвар также сладкоежки творения стекаются около сумерек к своим кремам, лимонадам и eau sucrée. Они садятся на обеих обочинах тротуара на стулья, оставляя интервал между ними для последовательных волн пешеходов, которые также привлекаются сюда модой и элегантностью места. Как очаровательно летним вечером сесть здесь на один стул и положить ноги на другой, и смотреть целыми часами на этот маленький мир; или ходить взад и вперед и рассматривать двойной ряд красавиц, сидящих среди великолепия газовых ламп. В этой группе есть примеры почти всего, что существует из человеческих видов. Я видел бедуина с Красного моря, споткнувшегося о великого посла с Невы; и мандарина из Лу-Ку, столкнувшегося с бывшим школьным учителем из Мохонтонго. Если кто-то пропал из ваших шахт Шамокена, приходите сюда, и вы найдете его сидящим на стуле с соломенным сиденьем на Итальянском бульваре.

Эти великолепные кафе умножаются зеркалами и, будучи открытыми или разделенными только стеклянными панелями, кажутся образующими лишь единое tableau с улицей, и те, кто снаружи и внутри, кажутся частями одной компании. Я рекомендую вам Café de Paris, Café Hardi, Café Veron, если вы хотите смешаться с модным и веселым миром; если с деловым миром, с великими банкирами, миллионерами, noblesse de la Bourse, которые сглаживают свои заботы жирными обедами и хорошими винами, куда еще в мире вы должны пойти, как не в Tortoni’s? Нет двух Tortoni на земле. Обед вы можете получить в Rocher Cancale, — но завтрак! — его можно получить нигде во всей Европе вне Tortoni’s. Дамы высокого и модного света останавливаются здесь перед дверью, и их элегантно обслуживают ливрейные официанты в их барошах; они не могут думать о том, чтобы рискнуть войти, там так много джентльменов снаружи. Вы увидите здесь, как внутри, так и снаружи, самых вопиющих кокни Европы, бо Браммелов и бо Нэшей, «Флэшей» и «Фулл-Свеллов» лондонского города, и, в элегантном сопоставлении, парижских изысканных.

Было ли когда-нибудь что-то столь прекрасное! — Нет, d’honneur! Его сапоги от Evrat, его пальто Staub, жилет Moreau, перчатки и галстук Walker, и шляпа Bandoni; а миссис Фредерик — его прачка! Вы, пожалуйста, отдайте предпочтение французам. Сделать элегантного франта — это больше, чем дело парикмахера; природа сама должна приложить руку к композиции. Кроме того, если человек родился дураком, он больший дурак в Париже, чем где-либо еще, там такие возможности для приобретения.

Это французские люди. Разве вам не противно видеть так много олухов в усах? Если бы у меня не было великого Мальборо, и Бонапарта, и Аполлона на моей стороне, все трое без усов, я бы уехал домой на следующем пакетботе. Как только сделаешь свой дебют здесь, в мире бород, ты мужчина, и нет мужественности, основанной на каких-либо других претензиях, которая может обойтись без этой главной квалификации. Это один выдающийся критерий всех заслуг; это диплом; кредитный билет, такой же ходовой, как во времена Альбукерке; это продвижение в армии, в дипломатии, даже в церкви; вы не можете быть святым без этой седой рекомендации. Любишь женщин просто потому, что у них нет бород на лицах.

В остальном — à la barbe près — французы достаточно хороши. Это тот же тип населения, почти, который встречаешь оптом в Нью-Йорке и везде еще. Я искал господина Дабланкура, но не мог ничего увидеть от него. В чужой стране человек всегда карикатура на самого себя. Французы здесь в своей собственной стихии и плавают в ней естественно. Человек всегда неловок от самого чувства незнания иностранных обычаев; и всегда смешон за границей, потому что все смешно, что отходит от общей и укоренившейся привычки, и ничто не смешно, что соответствует ей. В нации обезьян подобает быть обезьяной. Если вы поместите человека здравого смысла в компанию дураков, именно человек здравого смысла смущен и выглядит глупо. Если бы кто-то поехал в Тимбукту, я полагаю, он чувствовал бы себя очень глупо из-за того, что он белый.

Но это не все, что стоит вашего внимания на Итальянском бульваре. Если вы любите бани восточной роскоши, вот Bains Chinoises прямо напротив. Личная чистота — это французская добродетель par excellence. Купание в других странах — это роскошь, во Франции — необходимость. Горячие ванны, такие же хорошие, как ваши у Swaim’s, стоят пятнадцать су. Bains Vigiers по двадцать су за ванну сделали своего владельца графом. Вы можете иметь здесь ванны простые и сложные, без запаха и ароматические, с холодной или теплой, или очищенной, или сейнской водой; и вы имеете их с голыми полами и негарнированными стенами, и со всей роскошью гобеленов и шезлонгов; ванны двойные и одинарные, с обслуживанием и без, с целой кожей или содранной живьем с трением. И помимо этих ванн обычных и необычных — русских, турецких и китайских — у вас есть ванны специфические против всех человеческих немощей; ванны щелочные, сернистые, фумигаторные, маслянистые и антифлогистические. Все минеральные воды Европы изливаются к вашим ногам в центре Парижа. Спа, Зельцер, Бареж, Экс-ла-Шапель и Гинснак; произведенные, каждая из них, на улице Университета, Gros Caillou, № 21. И это не все; есть «амбулаторная ванна», которая ходит к вашей постели и, обнимая вас, уходит снова, за тридцать су. «C’est un vrai pays de Cocagne que ce Paris.»

А если вы любите безделушки, побрякушки и хорошеньких продавщиц, ну вот они на Базаре. Французы заботятся, как никто другой, чтобы обставить такие места хорошенькими женщинами, и они обращают их влияние, как женщин, в пользу магазина. Англичане, я слышал, помещают всех своих уродов в свои базары, чтобы покупатели, говорят они, могли заниматься другим товаром. Французский способ более разумный. Я был разорен уже несколько раз одной и той же продавщицей, ласкающей и ласкающей каждый из моих пальцев, когда она примеряет пару перчаток, которые мне не нужны.

Или если вы любите изобразительное искусство, где все эстампные лавки Парижа? Ну вот здесь. Вы можете купить здесь Калипсо и Клеопатр, всех обнаженных, с маленькими французскими лицами; и Сципионов и Цезарей, и других маршалов империи, от любой цены до трех су за штуку. Наконец, если вы любите лучшие паштеты в этом мире, мы просто перейдем в Пассаж Панорама к мадам Феликс. Милый Пассаж Панорама! Как часто я ходил взад и вперед под твоей хрустальной крышей, когда наступал сумрачный вечер, со сложенными руками, и в наркотическом влиянии отборной Гаваны, забыв все, все, кроме того, что зияющая бездна лежит между мной и моими друзьями и родной страной!

Дайте су этому маленькому савояру с улыбающимся лицом, который подметает перекрестки. «Ah, Madame, regardez dans votre petite poche si vous n’avez pas un petit sou à me donner!» Как вы можете отказать ему! Если вы это сделаете, он сделает вам такой же благодарный поклон, в лучших формах французской вежливости.

Мы теперь на Бульваре Монмартр. Здесь кашемиры и шелка из Аравии; мериносы veritable barbe de Pacha, шали, mousseline Thibet, Пондишери, unis et broché, и носовые платки по два су. Ах, пойдемте! А вот шесть пар женских ног, показывающих в окне шелковые чулки. Как грациозно подвязаны! И сверху, как белая занавеска падает скромно спереди почти до колена. Не будьте в такой спешке! они в два раза естественнее живых ног! А вот куклы, запатентованные королем, и модистки à prix fixe, по фиксированной цене; а вот М. Дютоск, fabricant de sac en papier, производитель маленьких бумажных пакетов-чтобы-класть-сахар-в для его величества; и мадам Раджи, которая сдает Венер и других богинь в школы рисования, по два су в час. И посмотрите на этот магазин готовых женских изделий. Здесь можно одеться cap-à-pie за четыре франка и одиннадцать сантимов (три четверти доллара), платье, юбка, фишю, чепец, чулки и сорочка! Студент также может купить здесь библиотеку на улице из четверти мили книг, по шесть су за том. Я только что купил Руссо в телячьей коже, октаво, за десять су!

После последней революции торговля приобрела новый дух; буржуазная кровь взяла верх. Ныне величайшие бароны — это Ротшильды, а величайшие министры — Лаффиты. Стиль также поднялся до уровня новой бюрократической знати. Лавочник наших дней к вашим услугам — он «коммерсант», его «бутик» — это «магазин», его «конторка» — «бюро», а его «практика» — «клиентура». Даже вывески, как видите, говорят на великолепном языке. Это «Magazin du Doge de Venise», или «Magazin du Zodiaque — des Vépres Siciliennes», или «Grand Magazin de Nouveauté». И если дож Венеции «распродается дешево», то язык, разумеется, достоин дожа — это «au rabais par cessation de commerce». Биржа теперь — памятник столицы, а споры о ней стоят в одном ряду с Лувром. «Маленький маркиз» — это сын банкира, а маршалы империи продаются «из вторых рук» на рынке старья. Я намеревался писать вам по-английски, но французский просачивается вопреки мне.

Это один из самых красивых бульваров, и здесь вы увидите множество изящных дам, совершающих прогулку около полудня. Когда французская дама выходит на прогулку, она всегда ведет на поводке с одной стороны свою собачку, а с другой — иногда своего кавалера, без поводка. Так или иначе, она монополизирует всю улицу, и вы постоянно оказываетесь между ней и щенком, что доставляет вам массу неудобств; ибо если вы обидите собаку, хозяйка, разумеется, будет неумолима, и весьма вероятно, что на следующее утро вам придется встретиться с ее галантным спутником в Бондийском лесу. Но иногда это зло можно обратить в преимущество. Если вы видите, например, хорошенькую женщину одну, с ее кудрявым спутником, вы можете просто идти дальше, «беседуя с небесами», пока дама не окажется с одной стороны от вас, а собака — с другой; это даст вам возможность попросить прощения, немного погладить собаку — это может растопить лед для знакомства, или, если место удобно для падения, лучше позвольте ей сбить вас с ног, и тогда она будет очень сожалеть. Если вы думаете, что добиться жалости хорошенькой женщины — пустяк, вы глубоко заблуждаетесь.

Позвольте представить вам этого чистильщика обуви. У него, как видите, есть ящик, пара щеток, вакса и подставка для ноги сверху; это его «fond de boutique», его основной капитал. Он счищает грязь с подошв вашей обуви и за три су показывает вам ваше собственное отражение в ваших сапогах. Этот только что распустил старую фирму; и его объявление, которое он называет «проспектом», стоящее здесь так чинно на доске, возвещает об этом событии. Партнерство расторгнуто, но весь «персонал» заведения, говорит он, остается с нынешним владельцем; а господин Бадарак, бывший партнер, также имеет честь сообщить нам, что он перевез «appareil de son établissement» на «Place de la Bourse, une des plus jolies locations de la ville». У «Decrotteur en chef» в Пале-Рояле и других модных местах есть помощники, и он обслуживает дюжину или две клиентов одновременно. У него есть лавка, обставленная обитыми тканью скамьями амфитеатром, как в Палате депутатов, с длинной горизонтальной железной опорой для ноги, а на стенах развешаны картины. «On dit, monsieur, que c’est d’après Teniers — celui, monsieur? c’est d’après Vandyke». И там есть газеты и журналы; так что начистить джентльмену сапоги и отполировать его ум — части одного и того же процесса.

Существует множество других мелких ремесел и промыслов, которые черпают свои основные средства к жизни из потребностей и роскоши этой улицы, о которых я могу упомянуть «en passant»: я имею в виду ремесла, которые являются «tout Parisiennes»; то есть неизвестные ни в одной другой стране, кроме Парижа. Вы увидите человека, передвигающегося в любое время ночи, молчаливого и деятельного, замечающего в темноте малейший клочок бумаги там, где вы ничего не видите, и крючком на конце палки подбирающего его и с удивительной ловкостью забрасывающего в корзину, привязанную к левому плечу; с кошачьей походкой, будучи везде и нигде одновременно, вороша мусор в каждом уголке и сточной канаве улицы, прямо у вас под носом — это тряпичник. Он очень важная персона. Он в материи то же, что Пифагор в духе; и его превращения едва ли менее любопытны, чем превращения самосского мудреца.

Франт, не жалея сил, поутру вновь изучает свою манишку или галстук в «Magazin des Modes», в то время как политик видит свои бриджи воспроизведенными в «Journal des Débats»; и многие знатные дамы изливают душу в «billet-doux», который когда-то был половой тряпкой. Тряпичник стоит во главе мелких ремесел, и другие смотрят на него с завистью. У него два сюртука, по праздникам он носит цепочку и лорнет, а руки моет миндальной пастой. Он также встает, подобно парижской знати, когда куры садятся на насест; а когда жаворонок приветствует утро, ложится спать. Весь город разделен на районы и сдается этим тряпичникам по часам; одному — с десяти до одиннадцати, другому — с одиннадцати до двенадцати и так далее всю ночь; так что несколько человек получают средства к существованию и уважение с одного и того же района. Этот человек отдает должное литературным произведениям дня; он без разбора запихивает в свою «chiffonnerie» последний водевиль, последнюю проповедь архиепископа и последний панегирик Академии.

Чуть ниже его стоит «Gratteur». Этот артист скребет весь божий день между камнями мостовой в поисках старых гвоздей от подков и других кусочков железа — всегда в надежде на кусочек серебра, а может, даже и золота; он счастливее в своей надежде, чем сотни других в обладании. У него есть склад в предместьях, куда он сдает свое железосодержащее сокровище. Его жена содержит этот склад и является «Marchande de Fer». Он содержит семью, как и любой другой человек; одного или двух сыновей он приучает скрести на пропитание, а другого посылает в колледж; и у него есть участок «на вечные времена» на кладбище Пер-Лашез. Его ранг, однако, ниже, чем у тряпичника, который не отдаст за него свою дочь и не пригласит его на свои вечера.

Во всех местах большого скопления людей вы увидите человека, широкоплечего и усатого, выглядящего очень любезным и услужливым, особенно по отношению к незнакомцам, чаще всего возле бакалейных лавок и на углах улиц. Позвольте представить вам и его. Он хочет носить ваши письма и бегать для вас по поручениям из одного конца Парижа в другой. Он также отнесет ваши дрова в комнату, «billet-doux» вашей возлюбленной и сапоги к сапожнику, и за скромное вознаграждение выполнит любую услугу, которую один человек может потребовать от другого; также, как видите, очень важная персона. Действительно, он занимает среди людей почти то же место, что Меркурий среди богов. На шее он носит медную медаль, начищенную до блеска, как честь — одновременно его служебный знак и залог верности. Если вы, кажется, сомневаетесь в его честности, он указывает на свою медаль и поднимает голову; этого достаточно. Если бы только пэры могли указывать на свои ордена с такой же уверенностью! Например, если вы гуляете в ясный день, не будучи парижанином, вас, конечно, застанет дождь; ибо парижское солнце и ливень так же близки друг к другу, как улыбки и слезы младенца; и тогда вы просто заходите в «Cabinet de lecture», и не успеваете прочитать и половины того, что стоит ваше су, как ваш сюртук уже обнял вас, а ваш зонт находится между вами и безжалостными небесами. Это комиссионер. Я должен был заметить среди мелких промыслов «брокера театральных удовольствий»; он продает пропуск А, который уходит рано, Б, который приходит поздно; и «Clacqueur», который за два или три франка за вечер аплодирует или шикает на новые пьесы. Но мы должны продолжать наше путешествие.

Здесь, на бульваре Пуассоньер или рядом с ним, проживает мистер —— из Нью-Джерси; он был прислан (безуспешное поручение!) обратить этих французов в христианство. Он очень умный человек; и мы спросим, жив ли он еще. Сегодняшние газеты сообщают, что трех или четырех миссионеров съели суматранцы.

Это знаменитая Триумфальная арка у ворот Сен-Дени. Она прославляет Людовика XIV за его переход через Рейн в 1672 году и является аналогом наполеоновской арки у заставы Этуаль. Она имеет семьдесят два фута в высоту, по бокам у нее обелиски, поддерживаемые львами и украшенные трофеями. Эта толстая голландка у левого основания олицетворяет Голландию; а тот энергичный, мускулистый мужчина справа — депутат Рейна; а тот, что наверху верхом, — великий «малыш Луи».

Мы оставили модный мир позади — это бульвар дю Тампль. Этот бульвар несколько лет назад был восхитительной и романтической прогулкой по вечерам; но шум и дела теперь нарушили все тайные убежища Парижа, одно за другим, и в великой столице не осталось места, где можно было бы услышать собственный голос. До революции здесь было пять театров; и списки славы переполнены театральными знаменитостями, которые привлекали внимание всего города к этой улице. Это единственное место в мире, которое поставляло клоунов для потомства; Барон и Лекен едва ли более свежи в памяти человеческой, чем Галимафре и Бобеш. Это был театр их триумфов. Именно здесь мир приходил посмотреть на живой скелет весом в восемь фунтов и его жену весом в восемьсот, — что люди, к великому изумлению наших предков, глотали столовые ножи и кипящее масло, — что индейки танцевали кадриль, а блохи правили своими каретами в шестерку лошадей; и именно здесь мадемуазель Роза стояла на голове на подсвечнике. Здесь до сих пор шесть театров; но улица, некогда украшенная садами, экипажами, модными дамами и бесконечным множеством других достопримечательностей, теперь, увы! застроена угрюмыми домами и почти не отличается от других бульваров.

Простота первоначальных нравов, однако, удивительно сохранилась в этом районе. Более модные части так заполнены иностранцами — этими растениями-паразитами, что вы едва ли сможете отличить коренное население. Это истинно классический и традиционный район — единственное место, где можно найти неиспорченных французов. Житель этого квартала обладает несколько большим, чем по-французски, «embonpoint», стремится к достоинству, и его бакенбарды оставляют часть подбородка открытой; его одежда просторна и хороша по текстуре; он носит зонт, а в праздничные дни — трость, чтобы придать себе важный вид и отгонять собак. Если идет дождь, он берет фиакр; он хранит при себе свидетельство о браке и «extrait de batême» и не избавился от предрассудка, что нужно родиться в законном браке. Его жена миловидна, но не красавица; черты ее лица правильные, а само лицо пухлое — в самом деле, она пухлая вся. Он любит свою жену инстинктивно. Она ведет его книги, и он спрашивает ее совета во всех своих делах; она кормит грудью его детей и дает ему «tisane», когда он болен.

Я видел этого человека и его жену вместе несколько вечеров назад в театре Амбигю-Комик. Я иногда хожу в этот театр, а также в Гэте и Цирк Олимпик. Порочный студент время от времени пытался ущипнуть мадам сзади. Она терпела это нетерпеливо, правда, но молча, некоторое время. «Qu’est-ce que tu as? — Qu’as tu donc, ma femme?» Наконец она сообщила мужу об этом факте. Он немедленно вырос на фут на своем месте; и затем он посмотрел на молодого человека с головы до ног одним из тех взглядов, которые значат гораздо больше, чем слова. Не желая, однако, прерывать спектакль, он сдержался, лишь ерзая на сиденье и время от времени поглядывая на него до конца акта; а затем он встал. «Quoi, monsieur, — сказал он, — vous avez l’impertinence de pincer les fesses de madame?» и затем, высунув язык на нижнюю губу, он принял выражение, которое вы никогда не встретите за пределами бульвара дю Тампль. Вы бы в любое время прошли милю босиком, чтобы увидеть это. «Я хочу, чтобы вы знали, сударь, что я рантье (землевладелец), que je paye rente à la ville de Paris; что меня зовут Григу, месье; и что я живу на улице Ангулем, дом 22»; и он сел. Маленькая жена теперь пыталась успокоить его, что сделало его еще более воинственным; она напомнила ему, что он отец семейства, у него есть дети и, наконец, что у него есть жена; и тогда она села поближе к нему, а затем перешла на другую сторону, прямо передо мной, для безопасности. Буржуа этого района живет в доме большем, чем он мог бы получить за ту же арендную плату в любой другой части Парижа; он обычно независим в своих обстоятельствах и обладает определенным «à plomb», или уверенностью в себе, и свободой во всех своих движениях, которые придают полную рельефность его естественным чувствам и чертам характера.

На некотором расстоянии вправо вы найдете большой рынок старья — одну из диковинок этого района. Там продается как новое все, что есть старого на земле. Там 1800 лавок. Ничто никогда не восстанавливалось из лохмотьев до кажущейся зеленой юности и целостности так, как старый сюртук в руках этих израэлитов, если не считать совести тех, кто продает. Одежду, которая прослужила по крайней мере два поколения и которую последним носил нищий, вы купите на этом рынке как новую, хотите вы того или нет. Хорошее изучение человеческой природы — увидеть здесь, насколько человеческое лицо может быть изменено его занятиями и размышлениями.

Это здание на улице Тампль, с великолепным портиком и ионическими колоннами, и двумя колоссальными статуями спереди, имеет огромное историческое значение; и дамы, которые любят рыцарей, не простили бы мне, если бы я прошел мимо него незамеченным. Древнее здание было построено семьсот лет назад и занималось одним из самых могущественных орденов христианства — рыцарями-тамплиерами. Именно здесь Филипп Красивый пытал и сжигал заживо этих монахов-солдат, захватывая их сокровища и передавая их другие владения своим новым фаворитам, мальтийским рыцарям. Кто не слышал о боевом кличе «Босеан», который леденил кровь сарацинов на равнинах Сирии и с тех пор заставлял многих женщин дрожать в своих туфлях в полночь? Это было его жилище. Небеса! как широко вы открываете глаза! — да, здесь жили рыцари Красного Креста, и Ричард Львиное Сердце останавливался в этом храме по пути в Святую землю. Оно стало национальной собственностью во время Революции и было передано при Реставрации (1814) принцессе де Конде, которая основала нынешний «Монастырь Тампль». Дамы, которые сейчас занимают его, называются бенедиктинками, и, подобно другим монахиням, которых во Франции сейчас более двадцати орденов, они посвящают себя образованию и другим благотворительным занятиям.

Именно в этом старом здании Людовик XVI и его королева были заключены в 1792 году. Король был выведен отсюда 20 января 1793 года на эшафот; королева — около одиннадцати месяцев спустя; и мадам Елизавета, его сестра, в следующем году; оставив его дочь здесь одну в тринадцатилетнем возрасте. Сэр Сидней Смит был заключен в той же комнате в 1798 году. Бонапарт в 1811 году снес старое здание до последнего камня — по какому мотиву? — а в 1812 году оно было огорожено, и трава росла на этом виновном месте. Религиозные дамы, которые сейчас проживают здесь, очищают его молитвами и другими актами благочестия. А propos о Сиднее Смите; я недавно встретил его на вечеринке. Он выглядит как история последнего полувека. Он почтенный старик и очень общителен с молодыми девушками, которые забирались к нему на колени, вешались ему на шею и вписывали его имя в свои маленькие книжечки, чтобы увезти в Америку.

Я сейчас покажу вам дом на этой улице (Rue des Marais du Temple, № 31), дом, который, однажды увидев, вы никогда не забудете. Его закрытые двери и окна, как будто там никто не жил; его железная решетка без входа и проемы, заколоченные деревом спереди; и щель в центре двери для получения корреспонденции его ужасного хозяина, который сидит внутри, как паук в своей паутине, — вы будете видеть это всю оставшуюся жизнь. Это дом месье де Пари. О, боже! и кто такой месье де Пари? Он гражданский чиновник и принадлежит к исполнительной власти. Никто из живущих, возможно, не внушает такого ужаса злодеям, как этот месье де Пари. «Месье», вы должны помнить, имеет свои частные и общие значения. «Месье» означает любого человека; «un monsieur» — это джентльмен с некоторым воспитанием и образованием; «La maison de monsieur» — это семья старшего сына короля; «Monsieur de Meaux» означает архиепископа; а «Monsieur de Paris» означает палача! Его также называют «Executeur de la haute justice», или «Executeur des hautes œuvres», а вульгарно — «Bourreau». Это его отель. Имя нынешнего владельца должности — господин Анри Сансон. Его семья состоит из сына, человека мягких и кротких манер, который сейчас проходит обучение этому делу под руководством своего выдающегося родителя; и двух дочерей. Старшая, лет пятнадцати, примечательна красотой и талантами. Отец богат, его жалованье выше, чем у председателя Королевского суда, и он не жалел средств на образование девочек. Они будут щедро обеспечены.

Два конца общества иногда страдают почти одинаково. Принцесса, будучи вынужденной выбирать мужа своего ранга и религии, рискует остаться вечной девственницей; и мадемуазель де Пари испытывает точно такое же неудобство; она может выйти замуж только за палача. Во всей Европе нет никого, кто выполнял бы те же выдающиеся функции, что господин Анри Сансон, или кому он мог бы без потери достоинства предложить руку своей прекрасной дочери. О, лорды и джентльмены, если вы думаете, что вся гордость принадлежит только вам, вы ошибаетесь, у палача она есть, как и у любого другого человека.

Господин Сансон выделил одну или две комнаты этого здания под музей древних инструментов, использовавшихся при судебных пытках, — железная кровать Люка, сапоги Равальяка и тому подобные реликвии; и он настоящий дилетант в этой области науки. Мы ожидаем курс бесплатных лекций, как в «Musée des Arts et Metiers», когда начнется сезон. Среди прочих предметов вы увидите меч, которым был обезглавлен маркиз де Лалли. Я собираюсь рассказать вам анекдот, который я читал об этой слишком знаменитой казни, он любопытен.

Около 1750 года, посреди ночи, трое молодых людей из высшего дворянского сословия, разбив окна и головы прохожим, избив стражу (что было привилегией высших классов в те времена), прогуливаясь по предместью Сен-Мартен, смеясь, разговаривая и будучи хорошо подвыпившими шампанским, подошли к дверям этого дома. Они услышали звуки инструментов, и музыка была настолько живой, что, казалось, предвещала сердечный буржуазный танец. Как удачно! теперь они могли приятно провести ночь. Один из них постучал, и открыл вежливый, хорошо одетый человек. Молодой лорд объяснил причину их визита, и ему было отказано. «Вы неправы», — сказал дворянин; «мы из двора и оказываем вам честь, разделяя ваши развлечения». «Я вынужден, тем не менее, отказать», — ответил незнакомец; «никто из вас не знает человека, к которому обращается, иначе вы были бы так же стремились уйти, как сейчас войти». «Превосходно, клянусь честью! и кто же вы, черт возьми, такой?» «Палач Парижа». «Ха-ха! что, вы? вы тот джентльмен, который ломает конечности, отрубает головы и так приятно пытает бедных дьяволов?» «Таковы действительно обязанности моей должности; я оставляю, однако, детали, о которых вы говорите, моим помощникам, и только когда такой лорд, как любой из вас, подлежит наказанию по закону, я совершаю казнь над ним собственными руками». Человек, который вел этот диалог с палачом, был маркиз де Лалли. Двадцать лет спустя он умер от рук этого человека, над чьей должностью он сейчас упражнялся в остроумии.

Одним из украшений этого бульвара является «Café Turc», обставленное мебелью стоимостью двести тысяч франков. Оно сделало бы честь Итальянскому театру. Какое зрелище красавиц и франтов около семи вечера в его просторных залах, садах и галереях! — один прислушивается к концерту; другой, уединившись в гроте сбоку от своей «bonne amie», пьет большие глотки любви; а третий пьет «eau sucrée». А вот и самый большой слон на земле, который относится ко всем другим слонам так же, как троянский конь ко всем другим лошадям. Это чудовище должно было быть отлито в бронзе и увенчано башней, образуя фигуру высотой около восьмидесяти футов. То, что вы видите здесь, — это только модель из парижского гипса. Лестница ведет вверх через одну из ног, шесть с четвертью футов в лодыжке. Должно было быть двадцать четыре барельефа из мрамора, представляющих искусства и науки; а бронза должна была быть получена от переплавки пушек, захваченных имперской армией в Испании. Луи-Филиппу, которому поручены общественные работы, начатые Бонапартом, будет трудно закончить этого слона.

Париж содержит сто восемьдесят девять больших фонтанов, из которых около двадцати имеют прекрасную архитектуру, украшены скульптурой и статуями, оживлены «jets d’eaux» и составляют главное украшение города. Этот слон должен был добавить еще один к этому числу. Тот, такой внушительный и живописный, который мы только что прошли на бульваре дю Тампль, называется «Chateau». Здание со струей на вершине образует конус. Вода падает с его вершины в вазы, которые переполняются каскадами, низвергающимися с этажа на этаж в большой бассейн у основания, где восемь бронзовых львов извергают потоки «jets d’eaux» из своих пастей. Его стоимость составила сто тысяч франков.

Было бы слишком долго перечислять остальные. На одном вы увидите Леду, ласкающую своего лебедя, Купидона, притаившегося на страже; на другом — Тантала, тщетно открывающего рот для жидкости, которая проходит мимо его губ в ведро водоноса; на третьем — Гигиею, дающую пить утомленному солдату; и на четвертом — Милосердие, кормящее грудью одного из своих детей, укутывающее другого от холода в складки своего платья и утоляющее жажду третьего чистым потоком. Я только что купил вам часы, изображающие «Фонтан Невинных» со всеми его движущимися водами. Они принадлежали герцогине де Берри и отличаются тонкой работой. Пожалуйста, имейте должное уважение к их достоинству и снисхождение к их хрупкости. Я пришлю их с ближайшим пакетом.

Поворот засовов, бряцание ключей и скрежет болтов — вот звуки, которые слышались здесь сорок шесть лет назад. Какие воспоминания встают из земли, чтобы встретить вас на каждом шагу, когда вы ступаете по этому нечестивому месту. Слышится почти звон цепей и стон заключенного в своей камере! Именно здесь, где уголь теперь так мирно плавает по озеру и где лодочник так радостно поет своей отсутствующей возлюбленной, стояло в ужасном величии —

“With many a foul and midnight murder fed,”

«главный алтарь и замок деспотизма», Бастилия! Где теперь сырые и тайные камеры, мрачные коридоры и суровые лица тюремщиков, и где толпа 1789 года и безумные страсти, которые сровняли с землей ее башни и зубчатые стены? Тихи, как Сена, которая спит над ее подземельями! Нынешние заменители Бастилии — это Депо при Префектуре полиции; Сент-Пелажи для государственных преступлений и Ла Форс для гражданских; Консьержери для тех, кто ожидает суда, и Сальпетриер для тех, кто ожидает исполнения приговора.

Бонапарт построил здесь огромный амбар, содержащий всегда достаточно зерна для потребления столицы на два месяца. Это, вместе с «Halle aux blés» в центре города, снабжает все население. В Париже шестьсот пекарей, которые обязаны постоянно хранить в этом амбаре сто тысяч мешков муки стоимостью тридцать шиллингов стерлингов за мешок; и поэтому он называется «Grenier de Reserve». Здесь жил остроумный и распутный Бомарше; его замок снесен; все, кроме Фигаро, мертвы. Вы видите госпиталь Кенз-Вен, который содержит триста слепых, получающих по двадцать четыре су в день каждый на пропитание, плюс доход от их труда, который удивительно изобретателен. Теперь мы прошли Сад растений и мост Аустерлиц. За эту последнюю услугу мы кое-чем обязаны русским, которые спасли этот мост от его дурной славы и пороха Блюхера.

Тот, что на холме, — это Сальпетриер, психиатрическая больница для женщин. Какая огромная груда! Та, куда помещают здоровых, была бы не в половину меньше. Этот фасад на бульваре имеет шестьсот футов. Здание сзади имеет схожие размеры, а «Rotonde» между ними, с восьмиугольным куполом, — это часовня. Сейчас там содержится четыре тысячи пятьсот бедных, пожилых людей старше семидесяти лет; одна тысяча пятьсот сумасшедших; все женщины. Я заходил в воскресенье. Какой огромный разговор! Существует похожее учреждение для другого пола, называемое Бисетр. В Париже двадцать больниц, предоставляющих тридцать тысяч коек и классифицированных по различным болезням и немощам. В нем нет работных домов, но каждый из двенадцати округов, или муниципальных делений, имеет «Bureau de Bienfaisance», который распределяет продовольствие нуждающимся и предоставляет работу бездельникам; и есть множество благотворительных обществ с конкретными целями. И в клиентах у них нет недостатка, ибо число нищих приближается к пятидесяти тысячам. Я забыл сказать вам, что здесь есть больница (Hospice des Ménages) для вдовцов. Какой объект благотворительности — мужчина без жены! Они, однако, установили жесткие условия; нужно пробыть в браке двадцать лет, чтобы быть принятым. Учреждение находится под опекой сестер милосердия.

Этот, Валь-де-Грас, предназначен для военных, а тот, на улице д’Анфер, — для подкидышей; не такое уж неестественное сочетание, но символичное для двух главных забот столицы — истребления людей войной и восполнения потерь прелюбодеянием. А это улица Сен-Жак, одна из классических улиц города. Великие негодяи наносят свой последний визит в этот конец ее, а великие люди — в другой: если вы убьете десять тысяч своих ближних, вы отправляетесь в Пантеон на западном конце, если только одного — вы приходите сюда, на площадь Сен-Жак, ныне место гильотины и публичных казней. Наконец мы на бульваре Монпарнас, в конце нашего путешествия. Но вы не смогли бы получить здесь ни капли Геликона, хотя и умираете от жажды. Все, что можно вам предложить, — это немного кислого бургундского, которое дешевле, чем внутри стены. Это причина, по которой вы видите всю эту чернь, пятьсот человек в поле зрения, пирующих и танцующих в своих сабо, пьющих и ласкающих, tour-à-tour, горлышки своих бутылок и своих красавиц; это причина, по которой тысячи толпятся здесь, чтобы выпить, хотя они и не испытывают жажды, и Париж ежедневно теряет свою трезвую репутацию и учится напиваться, как его соседи.

Плохая система портов во Франции перенесена на все мелкие города. Пара сержантов, с мушкетами и усами, ходят с мрачным достоинством по обе стороны ворот. Они останавливают и осматривают все транспортные средства, общественные и частные, и всех лиц, которые несут провизию на рынок, заставляя их платить «octroi», или пошлину, городу Парижу, что мешает этим негодяям, бедным людям, получить обед без налогов. Они даже останавливают иногда пешеходов; особенно тех печально известных контрабандистов — женщин. Если кто-то случайно наполовину пьян, ему не разрешается идти дальше, если он не предъявит свидетельство от приходского священника или какой-либо столь же хорошей власти. Количества кружев и шелков прошли под такими предлогами. Лучший комментарий, который я знаю к мудрости этой политики, — это бульвар Монпарнас.

Когда Париж был окружен этой стеной пятьдесят лет назад, народ роптал и устроил бунт, и повесил нескольких зачинщиков, на тех же принципах права, недавно изложенных нашим главным судьей Линчем. Они также подали иски против города, чтобы посадить его в Бастилию; но компромисс положил конец раздору, и стена была построена. Вот строка из старой книги, относящаяся к этим временам —

“Les murs murant Paris rendent Paris murmurant.”

Я не мог и подумать о том, чтобы спуститься с Парнаса без строки поэзии.

ПИСЬМО IV.

Пале-Рояль — Французская вежливость — Улица Вивьен — Удовольствия прогулок по улицам — Кафе в Пале-Рояле — «Mille Colonnes» — «Véry’s» — Французские обеды — Прошлое Пале-Рояля — Галерея Орлеан — Азартные игры — Несчастный Колтон — Ады Пале-Рояля — Принц Пюклер-Мускау — Лорд Брум — Король и королева.

Париж, июль 1835 г.

Вы хотите увидеть Пале-Рояль? Тогда вы должны отойти от бульвара Итальен на четверть мили на юго-запад. Если вы ненавидите филадельфийское однообразие и симметрию, вы будете удовлетворены здесь в полной мере. В Париже тысяча восемьдесят улиц, не считая переулков и аллей, и все они рекомендуют себя самыми очаровательными неправильностями. Та, по которой вы сейчас пройдете, «улица Вивьен», — одна из самых оживленных; это главная магистраль, она полна жизни и имеет претензии, далеко превосходящие ее возможности. Я должен сказать вам слово об этикете этих улиц, прежде чем вы отправитесь в путь.

Если дама встречает джентльмена на маленьком тротуаре, который французская вежливость называет «trottoir», именно дама всегда «рысит» в грязь. Французские женщины, кажется, привыкли к этой покорности и уступают ей инстинктивно; и, действительно, все, кто чувствует свою слабость, как дети и старики, будучи подвержены той же необходимости, проявляют ту же покорность. Также, если группа джентльменов собралась в кружок, даже поперек широкой аллеи бульваров, дама обходит их, чтобы не беспокоить; и от французского джентльмена в общественном месте или транспортном средстве не ожидается, что он уступит свое место кому-либо, независимо от возраста, пола или состояния, или что он отклонится от своей прямой линии на улице ради чего-то меньшего, чем омнибус. Французы были вежливым народом, и они продолжают торговать в кредит своих предков. Что любопытно наблюдать, так это любезность, с которой человеческая природа следует общему примеру. Русская жена, когда муж забывает бить ее месяц или два, встревожена его безразличием, и я заметил, что французские женщины — самые горячие защитники этой французской невоспитанности.

Помните, что как только вы ступите своей маленькой ножкой на эту улицу Вивьен, пятьдесят фургонов, свадебная карета и три похоронные процессии, с не знаю сколькими «malle-postes», кэбами, «coucous» и большеухими дилижансами — все, кроме фиакров с их угрюмыми и лишенными плоти лошадьми, которые заявляют о своей неспособности, — начнут переезжать вас, без малейшего уважения к вашему греческому носу, вашим чернильным бровям и черным глазам. Опасность неизбежна, и не поможет, если у вас будут две ноги в одном носке. Я написал домой вашей матери, чтобы в церквях служили молитвы за мужей женщин, пребывающих в Париже. И, избежав одной опасности, вы обязательно наткнетесь на другую. Сцилла и Харибда тоже так близки друг к другу, что «разумная середина» — это именно тот курс, который ни одна благоразумная дама не подумает выбрать. Чтобы сделать еще хуже, у местных жителей не будет ни малейшего сочувствия к вашим опасностям; они привыкли, что их самих переезжают с незапамятных времен, и когда мы, глазеющие янки, приезжаем посмотреть на «Туильри и Пенни Рояль», они не осознают, что нужно делать скидку на наше невежество. Кроме того, кучер узнает незнакомца, как только видит его, и прицеливается соответственно; он получает двадцать пять франков за его тело в Морге. Известно, что тайные компании по «переезду людей» существуют по всему Парижу и что кучера являются основными акционерами. Правда в том, что это считается одной из естественных смертей в этом месте, и двести пятьдесят отмечены в счетах последнего года. При старом режиме, когда знать выставляла большее количество транспортных средств и имела своего рода монополию на переезд простого народа, я слышал, было еще хуже. Тогда, если кто-то ходил по улицам, не будучи раздавленным в течение двадцати лет, он имел право на крест Святого Людовика. Я избежал этого до сих пор, но приписываю это исключительно эффективности ваших невинных молитв, которые изменили судьбы в мою пользу.

Ваш лучший способ — наблюдать и подражать ловкости местных женщин. Вот они сейчас, перед моим окном, рассыпаны по всей улице, в своих белых чулках и туфлях, и в самую грязную французскую погоду, без единого пятнышка на подвязках. Маленькие существа просто подтягивают все юбки в мире больше чем на пол-ноги, а затем на цыпочках переступают с выпуклой поверхности одного булыжника на другой, с ловкостью и грацией, которые проникают в самое сердце.

Дама должна ожидать здесь и других затруднений, к которым деликатная трусость пола еще лишь слегка подвержена в нашей стране, помимо кошки и девяти котят, через которых она должна перепрыгнуть, и дохлых комнатных собачек, которые лежат гниющими в сточных канавах. Правда в том, что эти улицы очень часто (я прошу прощения у мадам де Рамбуйе и других авторитетных лиц) находятся в таком «deshabille», что их не стоит видеть. Парижанка, поэтому (и ей следует подражать и в этом), когда она отваживается выйти пешком, зорка, как рысь, и слепа, как сова; у нее есть глаза, чтобы видеть и не видеть, и она проходит сквозь строй всех этих скользких и опасных препятствий с таким же беззаботным хорошим настроением, как вы на гладких тротуарах ваших Честнат и Бродвеев. Правда, дамы из «haut ton» не слишком упражняют свои амбулаторные функции — свою «vertu caminante» — на этих зловонных прогулках.

Французский джентльмен, который прожил полторы недели в Нью-Йорке (ровно столько, чтобы узнать нравы и обычаи страны), сказал мне сегодня утром, что вы, американские дамы, глазеете на улицах на джентльменов, он осмелился сказать, «даже до неприличия»; и я слышал, как другие иностранцы делали подобные замечания, полагаю, без должного внимания к специфическим обстоятельствам разных стран. На улице Филадельфии дама может предаться своим мыслям, и ее душа имеет свободное использование своих крыльев. Она может погрузиться в роман или грезы; она может учить свой урок или читать любовное письмо, и она может глазеть на французского джентльмена без малейшего опасения опасности. Наши улицы чисты и приличны, и являются отличными местами для парада; и джентльмены и дамы выходят специально в прекрасные вечера, чтобы глазеть друг на друга. Действительно, Честнат-стрит настолько опрятна и чиста, что иногда почти вынужден, как Диоген, плюнуть кому-то в лицо, чтобы не запачкать ее прелесть. Не так в Париже; вы здесь совершенно свободны во всех таких делах. Французская дама, поэтому — и очень правильно — не видит никого на улице, даже своего мужа. Чтобы заставить ее посмотреть на вас, вы вынуждены схватить ее, встряхнуть и повернуть три или четыре раза. Но когда она однажды вечером на бульваре Итальен или на широкой аллее элегантных Тюильри, когда ей больше не нужно использовать способности своих глаз, ушей и носа, чтобы предвидеть и предотвратить опасность — ah, ma foi! ее алмазные глаза больше не скупятся на свои любовные взгляды, чем ореховые и блестящие глаза Честнат или Бродвея на свои. Я пытался убедить этого французского джентльмена — который является бароном, имеет «bel air» и большие усы, — что это случалось только с ним. Я рассказал ему (и это правда) о других, которые не могли заставить милых маленьких девушек Нью-Йорка смотреть на них достаточно. Но я должен показать вам Пале-Рояль.

Он на треть меньше вашего Вашингтон-сквера. Его деревья стоят двумя правильными рядами вдоль каждого края. В центре находится ограждение, содержащее кустарник и цветы; а также Аполлон и Диана в бронзе, и «jet d’eau», который разделяется в воздухе и падает в виде «fleur de lis» — единственной эмблемы королевской власти, которая обманула Революцию и якобинцев; и озеро, где маленькие рыбки «машут своими золотыми крыльями». Нет доступа транспортным средствам или уличному шуму, чтобы нарушить тишину этого сказочного убежища. Он также находится в центре города, вблизи всех других главных мест развлечений; и здесь весь мир встречается после обеда, чтобы выпить кофе, покурить и договориться о планах на остаток вечера. Вы увидите, как они пробираются из соседних улиц, как вы видели муравьев в сахарном заводе.

Если вы хотите знать, где центр земли, это Пале-Рояль. Спросите незнакомца, когда он прибудет: «куда вы пойдете в первую очередь?» он ответит: «в Пале-Рояль»; или спросите француза на вершине Кавказа: «где я встречу вас снова?» он назначит вам «rendez-vous» в Пале-Рояле; и ни одно место, говорят, на земле не было свидетелем стольких нежных встреч. Просто спросите мадемуазель Селесту в Нью-Йорке: «где вы достали этот превосходный «robe de chambre»?» и я поспорю с вами шесть к одному, она скажет: «в Пале-Рояле».

Давайте сядем под этими красивыми вязами. Те верхние комнаты, которые вы видите такими украшенными ионическими колоннами, галереями, вазами, маленькими Добродетелями и другими украшениями в скульптуре — это не апартаменты его величества; не «salles des marechaux», не «salle du trône» и не «chambre à coucher de la reine»; это кафе и рестораны Пале-Рояля. И те множества, которые вы видите циркулирующими по галереям и смотрящими вниз из окон, — это не королевская семья, не «garde du corps», не «сто швейцарцев», не «chambellans», «écuyers», «aumoniers», «maitres de cérémonies», «introducteurs des ambassadeurs», ни историографы, ни даже «chauf-cire», ни «capitaines des levrettes» — это повара и гарсоны в своих белых фартуках, из кафе и ресторанов; единственный орден, который не понес никакой потери достоинства или порчи крови из-за Революции; истинная знать этих времен, «cordons bleus» ордена решетки.

Луи-Филипп, наш король-гражданин и владелец этого сада, получает тридцать две тысячи франков ежегодно от сдачи в аренду этих стульев. Садитесь. Поскольку уже после обеда, я угощу вас «regale»; это чашка чистого кофе с маленькой рюмкой ликера, «eau de vie», или рома, или кирша. Вы можете принимать их отдельно или вместе; в последнем случае это называется «gloria»; или вы можете положить свой коньяк в чашку с большим куском сахара посередине и поджечь его, чтобы уничтожить воздействие алкоголя на ваши нервы. Посмотрите, как площадь сада уже покрыта его курящим, пьющим и прогуливающимся сообществом; и как дым, словно не желая покидать нас, все еще задерживается, пока вся атмосфера не станет наркотической от его благовоний. В более поздний час мы найдем в Ротонде, на северном конце, и на столах под этими деревьями мороженое в пирамидах, оршад, «eau sucrée» и все другие роскошные прохладительные напитки. Те два восточных павильона с позолоченными крышами перед Ротондой будут раздавать газеты для изучающих, и весь сад будет гудеть от разговоров и веселья, пока длинные сумерки не угаснут в ночи.

О внутреннем убранстве кафе и ресторанов я должен сообщить вам несколько подробностей. В каждом из них на своего рода троне восседает женщина исключительной красоты. Она присутствует там постоянно, и ее можно считать одним из предметов обстановки заведения. Когда вы входите в любое из этих кафе, вы увидите стоящего то тут, то там человека в белом фартуке; у него усы, в левой руке он держит кофейник, а, изящно опираясь на правую, читает свою любимую газету — это официант! Когда вы трижды прокричите «Гарсон!», дама за конторкой позвонит в маленький колокольчик и мгновенно оторвет этого официанта от его занятий. Если вы выглядите как вполне приличный человек, она позволит вам крикнуть лишь дважды; а если на вас вышитый жилет, вы выглядите как лорд и носите бакенбарды, она не позволит вам крикнуть вовсе. Стул, который занимала эта секретарша в «Mille Colonnes», стоил десять тысяч франков; а та, что сидела несколько лет назад на стуле в «café des Aveugles», «прекрасная лимонадница», очаровывала всех, у кого были глаза, и в том числе брата величайшего императора в мире.

В Париже насчитывается более тысячи таких кафе, и несколько самых роскошных из них выходят окнами на сады Пале-Рояля. Церера отперла здесь свои богатейшие сокровищницы и излила их с щедростью, неведомой в других местах. Рыба из пресных и соленых вод, редкие вина местного и иностранного производства, а что касается кондитерских, сахарных, фруктовых и колбасных лавок — чувства приходят в смятение от бесконечного разнообразия. И художники здесь занимают в храме Славы более высокую нишу, чем даже те, что на бульваре Итальянцев. Господин Вери снабжал союзных монархов обедами по три тысячи франков в день. «Поставщик рыбы» его Величества, принадлежащий к этой школе, получает жалованье на тысячу долларов больше, чем наш главный судья Союза; а господин Дода, обессмертивший себя изготовлением колбас и пассажем Веро-Дода, имеет на кладбище Пер-Лашез памятник, возвышающийся подобно пирамиде Хеопса.

Это настоящий «кухонный кабинет», с которым наш не идет ни в какое сравнение, как помои с обедом. Вери на кухне — то же, что Император в лагере; он Наполеон гастрономии. Всякая плоть — ничто в его глазах. Подумать только, он превратит для вас кролика в зайца или угря в миногу так же легко, как вы — сторонника Джексона в вига; и он превращает петухов в каплунов и наоборот с помощью простого искусства соуса. Вы, правда, сгущаете смысл целого общества в единственной голове сенатора или президента, а он столь же легко сгущает целую стаю гусей в одного гуся. Вы, это верно, обладаете удивительным искусством, все знают, в каком совершенстве, раздувать человека сверх естественной меры его достоинств, и точно так же господин Вери раздует для вас гусиную печень, как бы нелепо это ни казалось, до размеров всего животного.

Теперь, посреди всего этого мастерства и изобилия, «черт возьми, если вы не сможете пообедать»; и все же я сам несколько раз умирал от голода в самом центре этого Пале-Рояля. Мало того, что стол заставлен блюдами, нужна наука, чтобы называть их по именам, и вкус, чтобы различать их назначение. Что поделаешь с ирокезом с «Острой горы», который не знает, что соус для селезня — не соус для гусыни. Если вы не изучили номенклатуру, которая по сложности равна первому курсу анатомии, вы не более приспособлены наслаждаться обедом у Вери, чем Тантал в своем озере. Например, гарсон подаст вам меню размером с ваш молитвенник; вы открываете его; на первой странице вам предлагают тридцать супов (по-классически, potages), и вам предстоит выбирать между «пюре», «консоме», «по-жульенски», «по-бовески», «по-деревенски» и т. д. Я предпочитаю «консоме», и я расскажу вам, как его готовят. Это кусок отборной говядины и каплун, которые много часов томятся на медленном огне до состояния желе, соки концентрируются, и подается оно без всяких посторонних примесей. «Жульен» — это pot pourri из всего съедобного или питьевого в списке человеческих яств. Это суп, за который, если он правильно приготовлен, гурман отдал бы свое первородство; он был изобретен не Юлианом Отступником, а господином Жюльеном из Пале-Рояля.

Когда с жидкостями покончено, вы перевернете страницу к твердым блюдам: «Papillottes de Levreaud», «filet à la Napolitaine», «vol-au-vent», «scolope de saumon», «œuf au miroir», «riz sauté à la gláce», «piqué aux truffles» и т. д. Увы, мои бедные жарящие и парящие соотечественники! Нет дня, чтобы я не видел, как какой-нибудь бедный янки чешет в затылке в отчаянии над этим заковыристым словарем французских блюд. Ваш лучший путь в этой чрезвычайной ситуации — позвать гарсона, предоставить все ему, сидеть смирно, как хороший ребенок, и принимать то, что вам дают. Я знал многих, кто обегал весь Париж в поисках бифштекса, а когда получал его, это оказывался конский круп. Мой совет: пусть никто не приезжает в Париж обедать в дешевых заведениях, где вам подадут кошек вместо зайцев, улиток и мел вместо сливок, а желе для «консоме» — от цирюльника. Вы не можете быть более уверены в ингредиентах блюда под маскировкой французской кухни, чем в чувствах людей по их лицам или профессиям. Для начала вы можете получить оливки и яйца, вареные или пашот, — все, что осталось от старой простоты, — если знаете, как их попросить; если нет, носите скорлупу с собой в кармане.

Завтра мы пообедаем в «Mille Colonnes». Дамы часто заходят в это кафе, чтобы полюбоваться своим отражением; здесь можно увидеть все свои лица, сзади и спереди, так же удобно, как у Януса. В этот порог всегда входишь с благоговением: здесь обедал Священный союз. Помимо обычных официантов и прислужников, вы иногда увидите здесь маленького человека, серьезного, рассеянного и задумчивого; не беспокойте его; он, возможно, занят проектом нового соуса. Он может внезапно вскочить и оставить вас на полуслове; это не невежливость, он только что придумал блюдо и собирается его исполнить или записать на своих табличках. Никогда не спрашивайте его по утрам до часу — «il compose». Французы не копиисты в кулинарии, как и в моде. Они изобретатели, и это держит воображение в постоянном напряжении. Вы заметите, что люди всегда преуспевают в том, что изобретают, и всегда посредственны в том, что имитируют.

После вашего супа, который нужно есть умеренно и без хлеба (ибо хлеб насыщает и портит остальной обед), вы выпьете немного «vin ordinaire» или чистого бургундского, ожидая первого блюда; и вы просто бросите взгляд на официальную часть «Moniteur», ибо никогда не знаешь, когда тебя могут сделать пэром Франции; и, получив одно блюдо, всегда заказывайте следующее. После десерта вы прочтете все новости: «Messager», «Gazette», «Constitutionnel», «Debats», «Quotidienne», «National» и «Charivari»; а после кофе вы можете развлечься шашками, домино или улучшить свою нравственность партией в шахматы. Оглядывая зал, вы увидите большое количество гостей, пожалуй, сотню, не в кабинках, как в наших закусочных и конюшнях, а сидящих за столами из белого мрамора в открытом и элегантном салоне; стены обиты зеркалами.

Если это серьезный джентльмен, неторопливо читающий газету за десертом, равнодушный или презрительный к тому, что происходит вокруг, и пьющий свою бутылку шампанского в одиночестве — это англичанин. Если это partie carré, то есть пара дам и их кавалеры, обедающие с большим шумом и кларетом, соблюдающие последовательность и аналогию блюд, проглатывающие вино по капле, как я читаю ваши письма, боясь, что оно слишком скоро подойдет к концу, и намеренно продлевающие удовольствие от трапезы — это французы; или если вы видите пару парней, суетливых и нетерпеливых, и отчитывающих официантов в весьма нелюбезных выражениях: «Черт возьми, почему вы не несете обед? И уберите этот бульон и вашу черную бутылку; кто, черт возьми, хочет ваш уксус, ваши помои и ваши нагрудники? И принесите нам, если можете, целую куриную ножку сразу, а не в семь приемов», — это с «Дальнего Запада», и в Париже они всего неделю.

Как эти маленькие закуски французского стола могут не казаться вопиюще скудными американцу, который привык обедать за пятнадцать минут, даже в праздник, и видеть целого жареного поросенка? Французы обедают, чтобы удовлетворить аппетит, мы — чтобы его унять; мы уничтожаем обед, а они его едят. Гости, посещающие эти кафе, — постоянные или случайные посетители; некоторые — случайные, другие — периодические, обедающие по договоренности, чтобы насладиться обществом друг друга; третьи — семьи, которые обедают вне дома ради разнообразия или чтобы дать передышку слугам; а иные живут здесь, своего рода стереотипные клиенты; и эти заведения служат, помимо своей функции питания, местами для совещаний или клубами; именно здесь люди общаются на политические темы, распространяются новости и формируется общественное мнение; и здесь низлагают королей и возводят на трон других.

В один ряд с ресторанами, а также над ними, вы увидите пристанище многих изящных искусств; художники, граверы, дантисты, парикмахеры и прекрасные султанши смотрят из самых высоких окон на эти прекрасные владения, куда строгость французской морали запретила им доступ. В нижних комнатах, на уровне сада, выглядывая через колоннаду на запад и восток, находятся почти неизмеримые богатства в виде изысканной и модной одежды для обоих полов, а также ювелирных изделий, безделушек и парфюмерии. Эта торговля, которая в других городах является мелочной и базарной, здесь приобретает достоинство крупного коммерческого интереса, и ее продукция оценивается более чем в сто миллионов франков. Сами магазины такие маленькие и в то же время такие красивые, что я подумываю отправить вам один из них с почтовым судном. Их оформление меняется каждый час, чтобы поддерживать постоянное волнение и череду приятных возбуждений, и чтобы предлагать вам новый набор искушений двенадцать раз в день.

Все, что может совершить человеческое трудолюбие, обостренное нуждой или конкуренцией, — все, что может возбудить аппетит, подчеркнуть красоту или скрыть уродство, — все здесь. Я начинаю любить искусство почти так же сильно, как природу: я начинаю любить праматерь Еву в ее фиговых листках так же, как в ее невинности без фартука. В конце концов, что такое природа для нас без искусства? Образование — это искусство. Действительно, если правильно рассудить, само искусство — это природа; она лишь оставила часть своей работы незавершенной, чтобы подстегнуть трудолюбие и отточить изобретательность человека. В этих магазинах все принесено в жертву лавке; нет места для домашних богов. Людям с семьями здесь жить не разрешается. Человек копит пространство, как скряга копит деньги. Необходимое требование к клерку — быть худощавого телосложения. Вы подумали бы, что находитесь в Лилипутии, где вас обслуживают феи. Продавщицы, в особенности, обладают такой изысканной хрупкостью фигуры, что можно почти взять одну из них между большим и указательным пальцами и посадить на прилавок.

В нашей стране нам пока нечего показать в плане великих произведений искусства. У нас есть природа, правда, дикая и прекрасная, но без исторических ассоциаций; предание безмолвно, а «память человеческая» восходит лишь к Эдему нашего рода. Это огромное преимущество, которое эти старые страны имеют перед нами: их воспоминания, их традиции и их древности. Чем был бы Тауэр без горбуна Ричарда и детей; или чем была бы пустошь Хаунслоу без призраков тех, кто был там убит? И в этих странах, у которых нет начала, они могут заполнить пустое пространство, куда не отваживается заглянуть подлинная история, легендами и романами; и как бы ни был малоизвестен один из их горных хребтов или озер, они могут налгать ему репутацию. Некоторые вещи прекрасны только благодаря своим аксессуарам; как лорды иногда являются лордами только благодаря своим экипажам. Что красивого в руинах? У нас есть равнины, столь же пустынные, как Вавилон, и никто на них не смотрит.

Пале-Рояль, однако, будучи великолепным базаром, имеет еще более высокие и лучшие достоинства. Это история некоторых из самых примечательных личностей и событий двух последних веков. Когда-нибудь, когда у нас будет билет от «Intendant de sa Majesté», я покажу вам их все; и прежде всего того знаменитого старого щеголя, кардинала Ришелье, который имел обыкновение расхаживать со своей монаршей свитой по этому самому саду и этим самым залам. Вы увидите тот самый театр, в котором он представлял свои горестные трагедии; его льстецы толпились вокруг с удивительными гримасами, а муза Корнеля в страхе прятала свои робкие крылья в тишине. Поскольку вы дама и любите безделушки, я покажу вам, если она еще существует, то великое чудо из массивного золота и бриллиантов — кардинальскую часовню; два подсвечника, оцененные в сто тысяч ливров; крест высотой двадцать два дюйма из чистого золота; Христа из того же металла, а также корону и драпировку, сверкающие бриллиантами. И вы увидите молитвенник, также заключенный в золотые пластины; в центре кардинал, держащий земной шар, а с четырех углов четыре ангела возлагают корону ему на голову. Если хотите, я покажу вам также того другого гладколицего плута, едва ли уступающего ему в политических способностях, кардинала Мазарини, который клал королевские деньги в свой карман и скупился на рубашки для своего маленького величества. А если вы любите еще кардиналов, я покажу вам еще одного, более остроумного и не менее распутного и развратного, чем двое других, — кардинала де Реца. Когда мы читали его мемуары вместе, мы и предвидеть не могли, что однажды заглянем в те самые покои, где он проводил свои ночные советы с сообщниками, замышляя свою сбродную революцию Фронды.

Вы увидите также Тюренна и великого Конде. Тот джентльмен, собирающий максимы — максимы жизни при дворе Мазарини! — это господин герцог де Ларошфуко; и я представлю вас мадам де Мотвиль и другим знаменитым остроумцам и красавицам тех времен. В комнате прямо напротив, где обедают супом, тремя блюдами и десертом за сорок су, я покажу вам маленького «Короля-Солнце» в колыбели. Милое дитя! Именно здесь великий человек начал свой путь; именно здесь он ползал, полагаю, весьма неохотно, в школу; здесь он начал искать призрачной славы и вздыхать у ног — достойных лучшего поклонения — «скромной фиалки», мадам де Лавальер.

Прямо над головой доктор Франклин имел обыкновение ужинать с герцогом Орлеанским и его семьей; и здесь мадам де Жанлис давала уроки маленькому Луи-Филиппу, заставляя его христианнейшее Величество проходить по пятнадцать миль в день в ботинках со свинцовыми подошвами. Спартанцы поступали лучше: чтобы сделать своих царей выносливыми и крепкими, они подвергали их ежедневной порке у алтаря какой-нибудь языческой богини. В одной из этих комнат республиканская чернь некоторое время проводила свои собрания; и в этом самом саду на большом митинге в 1789 году была принята трехцветная кокарда в качестве революционной эмблемы. На южном конце находится галерея картин, говорят, очень великолепная. Она была разграблена во время Революции и с тех пор восстановлена нынешним владельцем, Королем. Если кто-то украдет картину или книгу в Париже и сможет доказать спокойное владение в течение определенного времени, это становится законным правом, и владелец обязан выкупать свои товары у вора.

Я иногда гуляю в этом саду с учеными и боннами по утрам, но это неприятно; он еще не проветрен и имеет затхлый, одурманивающий запах от банкета предыдущей ночи. Постепенно он проветривается, и жизнь начинает вливаться в него около десяти. Затем читатели новостей начинают тяготеть к павильону господина Перюссо. Здесь есть солнечные часы, которые с громким взрывом возвещают полдень; и по мере приближения важного часа каждый, у кого есть часы, достает их, смотрит вверх с поджатыми губами и ждет в uno obtutu, пока Аполлон не выстрелит из своей пушки; затем быстро крутит стрелки, с довольным видом возвращает их в карман и уходит, очень счастливый, что имеет официальное время в кармане. Вы увидите также нескольких ротозеев, которые всегда приходят сразу после этого и стоят так же, глядя вверх полчаса или около того, пока их не проинформируют, что время уже вышло.

В жаркий летний вечер этот сад не имеет себе равных по красоте. Вы купаетесь в ослепительном свете; газ вспыхивает под аркадами; бесчисленные лампы сияют внутри и смотрят вниз из пятисот окон наверху. Это не ночь, это «лишь больной дневной свет». Он населен своей компанией и полон жизни до поздних часов, и веселье устраивает здесь свои игры, когда Париж повсюду в огромном городе погружается в полночный сон. Когда лето поворачивает на своем пути и первые холода осени изгоняют радость из ее двора, она удаляется в свое последнее убежище — «Galerie d’Orleans». Этот восхитительный променад тянется через южный конец сада; он имеет триста футов в длину и тридцать в ширину; его крыша из стекла, а мостовая из мозаичного мрамора; он ограничен с обеих сторон магазинами, кафе и читальными залами восемнадцати футов в квадрате, сдающимися ежегодно по четыре тысячи франков каждый. Зимой здесь достаточно тепло для публики, и это модное место отдыха в этот сезон. Это также приятная прогулка в сумерках летнего вечера.

Я знаю одного бывшего профессора, обедая с ним за одним общим столом, и мы часто гуляем под хрустальными сводами этой галереи и проводим целые вечера в рассуждениях — то остановимся, то идем дальше, то нюхаем табак, то делаем целый круг под руку, в великой серьезности и молчании; в другое время, сидя за мраморным столом, мы спокойно разматываем запутанные лабиринты человеческого разума и систем человеческой политики; а затем пьем кофе с маленькой рюмкой кирша. Вчера вечером мы горячо спорили о природе рабства, пока я не разозлился, и пока я потягивал кофе и читал газету, он развлекался рисунком (ибо он искусен в этом искусстве), который преподнес мне. Это была Свобода, здорового и крепкого телосложения, с ногой на рабе-негре. Негритянские симпатии стали очень горячими в этой стране.

Четыре дома прямо над нами посвящены азартным играм. Однако их посещает скорее низший класс и сброд этой профессии. Те, кто дорожит репутацией, ходят в Фраскати, на улицу Ришелье; более избранные — в «Cercle» или в «Club Anglais» на бульваре и улице Граммон; а «Жокей-клуб» принимает денди и щеголей с ипподрома. Три последних имеют английское происхождение, а «Club Anglais» — в лучшем английском стиле. Он принимает только высших государственных чиновников, принцев крови, послов и других выдающихся лиц, и даже им не позволено здесь обчищать карманы друг друга, если они не известны как люди с хорошей моральной репутацией. Азартные игры запрещены, а ставки соответствуют достоинству компании. «Cercle» также посещается высшим сортом людей; он très distingué; а еда и обслуживание — не из рядовых.

Публичные игорные дома здесь разрешены правительством и платят за свою хартию ежегодно шесть с половиной миллионов франков. Правительство не сочло нужным, чтобы шулеры и куртизанки поклонялись в одном храме. Поэтому дам выставили вон, бедняжек, чтобы они зарабатывали на жизнь как могут на бульварах и в других местах, а игроки получили Пале-Рояль в полное распоряжение. Но почему бы «Палатам» не распространить эту систему финансовой экономии на другие моральные преступления, такие как воровство, пьянство и прелюбодеяние? Я бы выдал патент на каждое из них и обогатил государство. Если нам удастся сделать порок респектабельным, это вовсе не порок; и почему надлежащая защита правительства и общие обычаи не могут сделать азартные игры или любой порок столь же респектабельными, как воровство или детоубийство в Спарте; или как дуэли и каперство среди современных цивилизованных наций? Вопрос сейчас обсуждается, но есть члены обеих палат, которые выступают против этих доктрин; они говорят, что правительство такими лицензиями становится соучастником преступлений своих подданных и что дурные страсти, и без того достаточно сильные в человеческой природе, не должны становиться прямым объектом воспитания; более того, они находят неловким, что законодатели, дав всему обществу публичную лицензию обчищать карманы друг друга, должны вставать на национальной трибуне и говорить о честности. Есть люди, у которых абсурдные предрассудки.

Но если серьезно; признаться, я очень расположен к такому чувству; я только что случайно наткнулся на историю, которую все знают, о несчастном Колтоне. Он писал книги в поддержку добродетели и критические статьи в осуждение порока с удивительным талантом. Он был священником по профессии, и все же стал жертвой этой отвратительной страсти. Он несколько лет существовал игрой среди этих притонов Пале-Рояля и, наконец, впав в неисправимую нищету, закончил здесь свою жизнь самоубийством. Чувствуешь печаль в сердце, глядя на место столь ужасного происшествия; обязан слезой ошибкам гения, слабости нашей общей человеческой природы.

Азартные игры, кажется, являются всеобщей страстью; две крайности человеческого общества одинаково подвержены ей. Дикарь с реки Колумбия проигрывает в азартные игры свое ружье и свою скво и, как любой джентльмен из «Cercle», совершает самоубийство в отчаянии. Бильярд, карты, фараон и другие азартные игры можно найти на каждом шагу, на каждой улице и в каждом переулке Парижа; они кишат шулерами, поджидающими ваш кошелек; и вряд ли найдется частный бал или soirée, даже при дворе, на которых огромные суммы не проигрываются и не выигрываются в азартные игры. Тасование карт или грохот костей — часть музыки каждого парижского салона, и многие отцы семейств первого ранга живут этим. Чтобы узнать, насколько лучше в Лондоне, нужно только прочитать лондонские книги. А насколько лучше в Америке? Чтобы узнать это, вам достаточно посетить наши Вирджинские источники и другие места модного отдыха. Вы услышите там инструменты для азартных игр в любое время ночи; и вы увидите столы, покрытые позорным золотом, расставленные в тени днем; и вы увидите сидящими за этими столами тех, кто создает законы для «единственной Республики на земле», членов американского Конгресса — с той же торжественной серьезностью, как если бы они держали совет о судьбах нации. Я видел, как высший чиновник Палаты представителей переходил от стола для игры в лу к креслу Спикера! Пороки высших сословий имеют то, что усугубляет их чудовищность, — низший мир формируется и поощряется их примером. Азартные игры в Вирджинии — преступление, караемое тюремным заключением.

Я посетил эти «Ады» Пале-Рояля. Их номера 113, 129 и 154 в восточной галерее и номер 36 в западной; и, судя по виду компании, я полагаю, здесь можно очень быстро приобрести все навыки, с помощью которых человека можно отправить на виселицу. Решетки установлены перед окнами по гуманности правительства, чтобы помешать подданным его Величества и другим выбрасывать свои драгоценные жизни в приступах отчаяния.

Тот высокий, крепкий и суровый на вид мужчина, лет пятидесяти-шестидесяти, в старом рваном сюртуке, идущий походкой заговорщика, — это Шодри Дюкло. Он был когда-то другом графа Пейронне, как говорят; он расточал на него свое состояние и дрался на его дуэлях. Граф стал министром, а Дюкло — бедняком; он искал его защиты и был отвергнут неблагодарным министром. Теперь он ежедневно гуляет здесь в один и тот же час, как какое-то таинственное, неземное существо. Он никогда не говорит; и последняя улыбка давно угасла на его губах.

Я хочу рассказать вам забавный анекдот о себе, который заполнит остаток этой страницы, не сильно меняя тему. Во время прогулки по улице Ришелье несколько вечеров назад с одним англичанином-шутником, моим сожителем, он предложил доставить мне удовольствие, заглянув в одно из вечерних rendez-vous, как он сказал, знати. Я вошел с подобающим благоговением через зал, где служители в ливреях принимали наши шляпы и трости с княжеской церемонностью и приносили нам прохладительные напитки. Столы в нескольких комнатах были покрыты золотом, за которыми играли джентльмены и дамы, а другие наблюдали пристально и молча. Вокруг некоторые сбивались в кружки по углам, другие прогуливались группами или парами по комнатам; а третьи беззаботно бродили по дорожкам прилегающего сада с цветами и кустарником, освещенного, или сидели в тайных беседах в его беседках.

«Тот джентльмен, — сказал мой спутник, — справа, с шеей Адониса, с надушенными и блестящими локонами, — это принц Пюклер-Мускау». И когда я достаточно на него насмотрелся: «Тот джентльмен слева в беседе с Доном — Доном — Доном — забыл его имя — это принц Карриманико из Рима; а тот, прямо перед нами, — барон Бломинисофф из Петербурга». Я уставился, особенно на лорда Брума, который только что приехал совершить тур по континенту для поправки здоровья. Он был изможден болезнью и заботами по службе, но я мог отчетливо различить великие черты его характера — опускающееся негодование на челе, горький изгиб и сарказм на губах, и стремительную и подавляющую энергию, которая отличает этого великого государственного деятеля, на его ярко выраженных чертах лица; и если бы мне не назвали его имя, я бы сразу отметил его как какую-то выдающуюся особу; и по определенной резкой и суетливой манере, поспешному почесыванию затылка, сопровождаемому двумя-тремя подергиваниями носа, я бы заподозрил в нем никого иного, как величайшего государственного деятеля и оратора Европы — моего лорда Брума.

Среди дам также многие были весьма выдающимися. Там были мадам графиня де Тротвиль и ее прекрасная кузина мадемуазель Троттини из Неаполя, со многими представителями французской знати; и там была графиня Крампл, и толстая дама, мадам фон Свеллембург, и другие представители голландского и английского дворянства. Мне показалось, что у герцогини слева от меня (забыл ее имя) был высокомерный и надменный вид, как будто она чувствовала достоинство своей крови и древность своей родословной. Она казалась недовольной тем, что всех представляют, и желала чего-то более эксклюзивного. Но там было одно юное и прекрасное создание — но такое прекрасное, что я не мог со всеми своими усилиями отвести от нее глаз, — которое, как я заметил, не раз отвечало на мои любопытные взгляды. Я был польщен тем, что стал объектом ее внимания. Элегантное создание! — подумал я; какая простота и сладость выражения! И как странно, что, воспитанная среди искусства и утонченности двора, она сохранила на лице всю невинность голубки.

Посреди этого восхищения, и когда я только что почти удостоился поклона от другой графини, мой спутник пролил свет на этот волшебный фонарь. «Это, — сказал он, — женщины легкого поведения, а это игроки и карманники, которые приходят сюда, к господину Фраскати, чтобы грабить и разорять друг друга». Я говорю вам это по секрету; если вы проболтаетесь, помилуйте меня, я никогда не услышу конца этому. Обо мне будут петь по всей деревне. Там есть люди вдвое моложе меня, которые сразу распознали бы такую компанию. Когда я уходил, мисс Эммелин, мисс Аделаида и мадам Розали дали мне свои карточки.

Сегодня утром я видел Королеву и превосходнейшее Величество Короля. Они проезжали через Елисейские поля к своему загородному месту жительства в Нейи. Экипаж представлял собой простую карету с шестью лошадьми, форейтор на передней и задней лошади; еще две кареты четверкой и охрана. Увидеть короля в первый раз — это событие. Разве вы не в бешенстве? — вы, кто никогда не видел там ничего больше его нехристианнейшего Величества Черного Ястреба и Хигглвиггин, его скво. — Я теперь подошел к интересной части этого письма. Я ваш.

ПИСЬМО V.

Тюильри — Сады — Статуи — Читальные залы — Королевский оркестр — Правила садов — Скромность янки — Английские парки — Правильная оценка богатства — Политика воспитания вкуса к невинным удовольствиям — Преимущества садов — Должны быть декоративными — Причина Французской революции — Мнение мистера Берка об английских парках — Климат Франции.

Париж, 24 июля 1835 г.

Я собираюсь сейчас проводить вас в Тюильри, для чего вам придется пробираться через несколько грязных переулков четверть мили на юго-запад. Кто бы жил в этом зловонном старом Париже, если бы не его сады? Этот сад находится в центре города и занимает около ста акров земли. С южной стороны его омывает Сена; на востоке — дворец Тюильри; на севере — красивые дома улицы Риволи, отделенные улицей; а на западе — площадь Людовика XV между ним и Елисейскими полями. Весь сад огорожен железной решеткой с позолоченными наконечниками возле дворца, а вдоль северной и южной сторон возведены террасы с двойным рядом лип. Перед дворцом раскинулся прекрасный партер из апельсиновых деревьев, красных лавров и других кустарников, с резервуаром, фонтанами, вазами и статуями. Главные аллеи летом также обсажены апельсиновыми деревьями по обеим сторонам, и одна из них, шириной с Честнат-стрит, тянется от центрального павильона дворца через середину сада и, продолжаясь через Елисейские поля до площади Звезды, заканчивается полным видом на великую триумфальную арку Наполеона. Внутри есть участки леса и стулья, на которых за два су можно отдохнуть или почитать в тени, и маленькие кабинки, предлагающие за су выбор газет. Площадка покрыта твердой землей и гравием, кое-где оживленная зелеными насаждениями; а на западном конце находится восьмиугольное озеро, населенное лебедями, рыбами и речными богами, и фонтан, выбрасывающий в воздух свои серебристые струи. Это сад Тюильри. Вся поверхность усеяна языческой мифологией. Геркулес душит Гидру, Тесей наносит удары Минотавру, Прометей угрюмо сидит на своей скале, Антиной в бешенстве от того, что его собственные сады превзойдены, а благочестивый Эней, держа за руку маленького Юла, несет на плечах своего престарелого родителя. Венера тоже выглядит прекрасно на спине черепахи, и Церера прекрасна, ее голова убрана по последней моде снопами пшеницы.

На стороне, прилегающей к дворцу, вы увидите точильщика, которым все восхищаются, и статуи древних героев и государственных деятелей, величественно стоящие на своих пьедесталах, — Перикл, Цинциннат, Сципион, Цезарь и Спартак. Вы можете представить, какую жизнь придают перспективе эти изваяния, расставленные поодиночке и группами по всему саду. Вся сцена так же прекрасна, как мое описание ее отвратительно. Французы справедливо гордятся этим садом и каждый год увеличивают количество его статуй: со временем он станет одной из великолепных галерей столицы; его безмолвные уроки улучшают общественный вкус к искусствам и изяществу жизни: насколько это лучше, чем уроки в школах! Мне нравится видеть, вопреки английскому авторитету, немало искусства в городском саду; грубое и нецивилизованное поле кажется мне там не более уместным, чем дикое и необразованное общество.

В этом саду нет ни пьянства, ни курения, ни кислых лиц, ожидающих предварительных супов или воротящих нос от остатков съеденного обеда. Это место, священное для элегантных и интеллектуальных удовольствий. Главные аллеи каждый погожий вечер заполнены потоком модной публики, а та, что возле улицы Риволи, всегда имеет живую изгородь из дам, тянущуюся вдоль каждой стороны на треть мили. В другой секции тысяча или две детей заняты своими детскими играми, и их армия нянь также получает свою долю здоровья и развлечений. Здесь самые грациозные маленькие матери, дети и няни в мире; я пришлю вам как-нибудь одну из каждой для образца.

Как восхитительно гулять ранним утром среди этого безмолвного собрания статуй выдающихся людей, героев и мифологических божеств. Я часто встаю с первым рассветом ради одной лишь роскоши этого наслаждения. Очень рано читальный зал открывает свои сокровища для встревоженных политиков, которые сидят уединенно то тут, то там среди тенистых вязов. Один с доктринерским видом разворачивает «Journal des Débats»; читает, размышляет, обдумывает и время от времени записывает идею на своих табличках; другой изливает всю свою душу через спутанные волосы и седые усы, пожирая «National»; он иногда встает, сжимает кулаки и садится снова; а третий, в опрятном и почтенном наряде, в сюртуке цвета табака и парике с косичкой, с платком и табакеркой под рукой (из предместья Сен-Жермен), неторопливо кладет на колени «Quotidienne». И здесь и там вы увидите прилежного школьника, готовящего свои университетские задания; изучающего Овидия рядом с Дафной и Аполлоном, или у группы дриад, прячущихся за дубом, или наяд, ныряющих в фонтан.

Вы увидите одного человека на южной террасе, он идет в одиночестве со сцепленными руками или стоит неподвижно, устремив глаза на запад, пока слеза не скатится по его щекам. Он чужестранец, и тысячи лиг океана зияют между ним и его родной страной! Я люблю эту террасу больше всего на свете; с нее открывается вид на дом. Когда я получаю ваши письма, я прихожу сюда читать их; а когда красивая женщина удостаивает меня своим обществом, ну что ж, мы приходим сюда вместе, и в этой тенистой беседке я рассказываю ей о наших женах-скво и маленьких папуасах, пока солнце не угаснет на западе.

Весь день этот элегантный салон полон общества, и дама может гулять в нем без сопровождения, когда и куда ей угодно. Каждый день здесь модно, но некоторые дни больше других, и с четырех до шести — модные часы. Толпа постепенно густеет, формируются отдельные группы, и к четырем часам панорама завершена. Это время, когда стоишь, глазея на длинную вереницу дам по обе стороны широкой аллеи, или когда прогуливаешься взад-вперед, разглядывая их вдоль пролегающей между ними авеню, или проветриваешь или обмахиваешь свои праздные минуты на террасе, выходящей на эту сцену очарования. Я никогда не решаюсь войти сюда, не прочитав ту часть молитвы Господней об искушении, которую я имел обыкновение пропускать в Угольном регионе.

Наконец, день утихает, и длинные мерцающие сумерки, свойственные этим северным широтам, мягко угасают в ночи. Затем королевский оркестр начинает свой концерт с фасада дворца, и тогда вы увидите гравийную аллею, ведущую к ступеням королевской резиденции, и поперечную аллею, заполненную десятью тысячами слушателей, на час скованных чарами Россини и Моцарта; час, в который воздух имеет более бальзамический аромат, а музыка — более восхитительную гармонию.

Бесчисленные огни тем временем сияют из окон дворца и улицы Риволи и мерцают сквозь густые деревья сада. У вязовой рощи в этот час тоже есть свои маленькие чары. Влюбленные, пользуясь сладкими возможностями ночи и сидя в стороне от толпы, вдыхают свои тихие шепоты в уши друг друга под музыку, лучшую, чем королевская; и вы можете видеть видения мужчин и женщин, которые время от времени пролетают мимо вас в сомнительном свете и исчезают в разреженном воздухе. Но я пускаюсь в поэтическую сторону своего описания, которую лучше оставить вашему воображению. Увы, я растратил всю свою поэзию на прошлой неделе на Пале-Рояль и оставил себе лишь прозу, чтобы описать вам изысканные и несравненные Тюильри.

Правила этого сада просты. Мир допускается, если опрятен и прилично одет, с утренней зарей и расходится около девяти вечера под бой барабана. Не разрешается входить с чем-либо вроде большого узла. Министра финансов остановили на днях; он пытался войти с бюджетом на этот год! Правила обеспечиваются человеком, снаряженным бородой, усами, красными штанами и карабином, который важно расхаживает взад-вперед у входа каждых ворот.

Статуи (Лукреция и все остальные) выставлены в состоянии самой безыскусной наготы. Если бы праматерь Ева вернулась, она нашла бы здесь все так, как оставила, за исключением фартуков. Для нас, зеленых американцев, по прибытии это предмет великого скандала. У меня был с собой скромный янки (пожалуйста, извините за тавтологию) во время моего первого визита сюда, и мы наткнулись сначала на Диану, которая была терпима, ибо она извинялась, manibus passis, за свою неглиже как могла; затем на Геркулеса; и наконец мы наткнулись на Венеру, только что покидающую свою ванну. «Пойдем, — сказал он, прерывая мое любопытство и отводя меня в сторону, — пойдем отсюда, я не думаю, что это приличное место». Вы не должны, однако, думать, моя дорогая, что вы, американцы, по сути более скромны, чем мы, французы * * * * * * Вещи, происходящие каждый день, никогда не являются предметом замечаний; и если бы наша праматерь не начала эти скромности туалета, мир мог бы продолжаться, как в ее время, и никто не обратил бы на это внимания. Американцы (я полагаю, я могу упомянуть это к их чести) легче примиряются с обычаями иностранных наций, чем любой другой народ; они более пластичны и легко приспосабливаются к любым условиям жизни. Поговорите с любой из ваших знакомых об общем проживании в ее особняке на Честнат-стрит, и у нее случится приступ истерики, по крайней мере, а через шесть месяцев вы найдете ее карабкающейся по длинной парижской лестнице, длинной, как лестница Иакова, вместе с полдюжиной семей, и она будет в восторге от своих апартаментов. Англичанин или француз в чужих странах не может изменить свои привычки больше, чем эфиоп — свою кожу.

Я могу так же продолжать садоводство на протяжении всего этого письма. Наши маленькие скверы и скверики Филадельфии имеют свои маленькие преимущества. Я не хочу преуменьшать их, но из-за недостатка размеров они не поддаются никакому элегантному улучшению, и они не обеспечивают беспорядочную толпу необходимыми удобствами; поэтому они теряют свой ранг в обществе и становятся немодными. Все ваши милые скверики — и я полагаю, те, что в Нью-Йорке тоже — можно было бы поместить в одни Тюильри.

Я еще не видел английских парков, но молва гласит, что они поглотили бы весь наш город. И я знал, что даже на эти наши маленькие пятна смотрели с подозрением. Я слышал, как люди подсчитывали стоимость домов и других вещей, которые могли бы быть на них построены. «Площадь Независимости» стоит тысячу долларов за фут, каждый дюйм ее; почему бы нью-йоркцам не продать свою «Батарею» у моря, которая достаточно велика и без нее? О, великолепные причалы, и о, склады и отели, которые могли бы вырасти на ней.

К тому же, кто, кроме гусениц, входит в нее, да и они скоро будут заморены голодом. Со всеми ее морскими бризами, портом, более красивым, чем Неаполь, флотами, груженными товарами из Индии, Персии и Аравии, модная женщина не посмотрит через забор.

Железные дороги и прялки, конечно, отличные вещи; но они слишком сильно подталкивают нас измерять ценность ее способностью удовлетворять какую-то физическую потребность и забывать, что моральное состояние человека также имеет свои нужды. Если бы для процветания нации были необходимы только богатства, я бы сегодня, возможно, вместо бульваров прогуливался по модным улицам Вавилона. Если картина или статуя, увековечивая память добродетельных и религиозных людей и славных событий истории, обладает силой возвышать ум и вдохновлять его чувствами соревнования, как свидетельствовали Сципион Африканский и другие великие люди; если она обладает силой улучшать вкус, что есть улучшение добродетели, или доставлять удовольствие, что является частью наших естественных потребностей, или даже занимать время невинно, которое могло бы быть иначе использовано порочно — возможно, напиваясь в таверне, — ну что ж, статуя или картина не только более декоративны, но и столь же полезны, как паровой двигатель или прялка.

Скиф, который предпочитал ржание лошади изысканной мелодии Тимофея, несомненно, был хорошим скифом; но мы, в наших нынешних отношениях с миром, не должны долго оставаться в состоянии скифской простоты, и стоит задуматься, каково будет положение народа, который стал роскошным, а следовательно, и порочным, не имея при этом утонченности и отвлечений, даруемых изящными искусствами и благородными развлечениями. Польза со всей своей арифметикой очень часто ошибается в расчетах. Оставляя свободные пространства посреди города, мы придаем эквивалентную ценность другим местностям. Сад привлек бы многих, кто сейчас тратит время на поездки в места с более свежим воздухом, в окрестности Биржи и других деловых центров, и он вытеснил бы из таких мест многих, кому все равно где находиться; чье время, по крайней мере, стоит меньше.

Поскольку человеческая природа требует развлечений, задача государственного деятеля — развлекать ее невинно; то есть приумножать удовольствия, которые дешевы и доступны всем — удовольствия здоровые, и особенно те, что являются общественными. Люди никогда не предаются дурным привычкам на виду у всего мира; но тайные развлечения ведут к сидячему образу жизни, нездоровы и все без исключения влекут за собой постыдные и опасные излишества. Всем известна социальная природа нашего рода; это склонность, основанная как на наших добрых, так и на дурных страстях — на нашей любви к ближним и других привязанностях, на чувстве слабости и зависимости, — а любопытство, тщеславие и даже злоба находят свое удовлетворение в общении. Поэтому долг государственных деятелей — позаботиться о том, чтобы наши толпы и места для увеселений, которые они не могут предотвратить, не превращались в джиновые лавки и кабаки.

Пусть же у нас будут сады и другие общественные места, где мы могли бы видеть своих друзей и, если хотите, выставлять напоказ свое тщеславие перед глазами мира. Вы когда-нибудь встречали человека, который не был бы в восторге от сада? Что является лучшими описаниями у лучших поэтов? Их сады. Это первозданный вкус, он передан нам из Рая и является едва ли не единственным удовольствием богатых, которое не приедается со временем. Я знаю здесь одного английского джентльмена, который к двадцати восьми годам пресытился всеми удовольствиями, которые можно купить за деньги; он раздражителен, недоброжелателен и невыносим; мы иногда вместе гуляем в Люксембургском саду, где он внезапно оживляется, становится приятным и на какое-то время таким же счастливым, как если бы он не был лордом.

Чтобы понять преимущества этих мест для бедных, нужно посетить тесные переулки, переполненные дворы и густонаселенные жилища разросшегося города, где пороки и болезни гниют в тайне в самом сердце общества. Зачем посылать миссионеров в Южные моря, пока их собственные зараженные районы не приведены в порядок? Или зачем говорить о народной религии, морали и образовании? Люди, которые потратили бы около половины той заботы и средств на предотвращение склонности к пороку, которые они сейчас тратят на его исправление, были бы самыми счастливыми и невинными людьми на земле. Лучшие средства, которые я могу себе представить против бродячего населения города, — это сады, просторные улицы и опрятные дома. Привычки людей всегда деградируют до уровня убожества их жилищ; если мы строим «гнезда для нищих», мы должны ожидать, что нищие будут в них плодиться.

Сады прививают вкус к упражнениям на свежем воздухе и тем самым способствуют здоровью и физическому развитию; они помогают поддерживать энергию нации, которую городская жизнь, лишая женщин и детей воздуха и движения, стремится постоянно разрушать. Детям они дают не только привычки к здоровью, жизнерадостности и грации, но и стремление к опрятности и хорошим манерам, чего они, безусловно, не приобрели бы под трезвым надзором дома и детской; няням они также приносят ценную долю тех же благ. Наконец, садами и другими украшениями города мы побуждаем иностранцев селиться в нем. Около пятидесяти тысяч англичан сейчас проживают во Франции, и их необходимые расходы оцениваются в полмиллиона фунтов стерлингов ежегодно. Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что никакая собственность не приносит городу столь обильного дохода, как его сады. Что еще создает городу такую же репутацию? Кто говорит о Мадриде без его Прадо, о Лондоне без его парков? И почему Париж стал бы излюбленным местом проживания в Европе, если бы не его галереи и общественные сады, его Тюильри, его Пале-Рояль, его Люксембургский сад, его Тиволи, его Елисейские поля и Булонский лес?

Но мало создать сады; нужно воспитывать общественный вкус к ним. Для этого необходимо, чтобы они были украшены, охранялись бдительной полицией и чтобы их посещали светские дамы. Француженки слишком хорошо понимают свои преимущества, чтобы позволить своим прекрасным садам стать вульгарными. Конечно, у них есть дни и часы, которые считаются более аристократичными, чем другие; но их можно увидеть там каждый день, и там найдется место для всех классов, не мешающих друг другу. Даже бедные слои населения не станут посещать сад, куда ходят только бедняки. Им льстит возможность оказаться в сфере хорошего общества, и это побуждает их появляться там с подобающей пристойностью. Нельзя отрицать, что бедные люди Парижа приличны в своих манерах и одежде и грациозны, как нигде в других странах. Каким более полезным образом дама из высшего общества может принести пользу своей стране и человечеству, чем улучшая манеры и возвышая характер низших классов? Заботясь о бедных, она заботится о своих собственных интересах. Именно гордыня французской знати, а не якобинцы, выпустила на волю многоголовую тиранию их революции: не Робеспьер, а Людовик XIV и Людовик XV приставили топор к горлу своих несчастных преемников.

Конечно, не стоит ожидать большого интеллектуального или светского общения между двумя классами с разным образованием и состоянием; и ни один из них к этому не стремится; но в нашем кодексе морали или религии нет ничего, что могло бы оправдать одних в проявлении недоброжелательности или невоспитанности по отношению к другим. Истинное достоинство не нуждается в защите. Дама, у которой мало этого качества, всегда будет больше всего бояться скомпрометировать его вульгарными связями; правильно быть экономным в том, чего у тебя мало. Презрение к черни, о котором мы так много слышим, на три четверти является показухой и аффектацией. Та, что за границей так высокомерно воротит нос от простого люда, дома, под одной крышей, почти за одним столом, живет с самой что ни на есть чернью всего общества — своими собственными слугами и рабами. Почему мы должны отказываться от Тюильри больше, чем от бульваров, и почему от Вашингтон-сквер больше, чем от Честнат-стрит, только потому, что там гуляют простые люди? Я писал на эту тему более подробно и более серьезно, чем, возможно, следовало бы, из-за того огорчения, почти негодования, которое я испытываю, видя пользу и украшение садов в других странах, при мысли об огромном изъяне, вызванном их глупым отсутствием, вопреки европейскому опыту, в красоте и комфорте наших американских городов.

Но, без лишних нравоучений, давайте посмотрим, насколько это зло поддается исправлению. Г-н Берк, выступая в защиту английских парков, которые утилитаристы того времени предлагали принести в жертву ради какой-то временной выгоды или скупой политики, назвал их «легкими города» и умолял правительство не препятствовать общественному здоровью в одной из его самых жизненно важных и необходимых функций. Вопрос здесь в нашей Филадельфии, у которой никогда не было других легких, кроме кладбищ, чтобы снабжать эти дыхательные органы. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь из ваших старых холостяков, столь же богатый, как Жирар, умер, как только его можно будет безболезненно отпустить, и оставил нам второе наследство, которое следует распределить следующим образом: купить два участка по пятьдесят акров каждый на западном берегу Скулкилла (они должны были бы быть в центре города, но время поместит их туда); один — для парада экипажей, демонстрации верховой езды и военных учений, а также для игр и церемоний наших общественных праздников; другой — чтобы он был посвящен искусству и утонченным интеллектуальным удовольствиям.

Я не знаю другого благодеяния, которым он мог бы возложить на своих потомков столь священный долг благодарности; безусловно, нет другого, которое принесло бы его автору столь прочную и славную репутацию.

У меня нет никаких новостей, кроме того, что мое здоровье улучшилось, что делает большую честь этому французскому климату; вы бы подумали, что это Спартак сошел со своего пьедестала в Тюильри. Французское лето восхитительно; только подумайте: читать в три часа утра без свечи и разгуливать при дневном свете до десяти часов вечера. Прощайте.

ПИСЬМО VI.

Три славных дня — Пышная маленькая вдова — Свадьба пятнадцати юных девушек — Гробницы мучеников — Луи-Филипп — Герцоги Орлеанский и Немурский — Национальная гвардия — Фиески — Адская машина — Маршал Мортье и двенадцать погибших — Увольнение войск — Королева и ее дочери — Беспокойное состояние Франции — Палата депутатов — Элементы поддержки нынешней династии — Частный характер короля — Ежедневные газеты — Палата пэров — Бонапарт.

Париж, 1 августа 1835 г.

Парижане отвели три дня ежегодно, чтобы почтить память своей Революции 1830 года — 27, 28 и 29 июля; они называют их «Тремя славными днями». 27-го числа по всему городу в церквях звучат потоки проповедей, а в кафе — посты за хорошими обедами. Также совершаются благочестивые визиты к могилам тех, кому выпала слава погибнуть в те самые «три дня», которых называют «мучениками» и которые похоронены на том самом месте или рядом с ним, где они были убиты. Военный парад проходит 28-го, а день гала-представлений или юбилея — 29-го.

По мере приближения этого времени город наполняется приезжими, и повсюду шум и приготовления. У могил «мучеников» сажают тисы, где в остальное время года валяются собаки и другие нечистые животные; а ивы начинают «плакать» за несколько дней до этого. В то же время возводятся театры, оркестры и платформы для шутов; а иллюминация, которую они хранят готовой из года в год, выставляется на Елисейских полях. Каждый вечер весь Париж выходит посмотреть на эти работы и говорит: это для траура 27-го числа, а это для танцев 29-го. В этот раз дождь превратил улицы в грязь; но французы выходят на свои праздники, в грязь или без нее, и в количествах, далеко превосходящих наши представления об арифметике.

Наступило 27-е число, и каждая улица и проспект вливали свои волны на бульвары и Елисейские поля, подобно тому как реки несут свои воды в океан. Пышная маленькая вдова из нашего отеля предложила стать проводником моей неопытности в толпе, на что я согласился. Я выбрал ее за знание города, а она меня — за мою мужскую силу, как слепой берет хромого, чтобы воспользоваться его глазами. Я должен был бы извлечь выгоду из ее услуг, но едва мы оказались на улице, как она помчалась в спешке, каждая из ее маленьких ножек делала все возможное, чтобы обогнать другую, и заставила меня бежать за ней весь день напролет; — вы когда-нибудь видели жеребенка, бегущего за матерью, то отстающего, то догоняющего ее; и прямо передо мной, я искренне верю, было пять тысяч француженок, каждая демонстрировала пару прелестных лодыжек. У иностранца есть много вещей, которые для местных жителей не являются диковинкой. Никогда не берите местного жителя в качестве гида, а всегда кого-то, кто знает не больше вас.

В этих грязных случаях француженка просто кладет руку на правое бедро, подбирая нижнюю одежду с тыльной стороны до уровня колена, а затем проносится вперед, совершенно не заботясь о той части мира, что осталась позади; как в гонке колесниц вы видите возничего, склонившегося над бичом и стремящегося обогнать того, кто впереди, не заботясь ни на грош о тех, кого он уже прошел. Вы могли бы видеть меня и моего гида в один момент идущими медленно и торжественно в ряду сестер милосердия, а затем смотрящими вниз на жуткую процессию с галереи бульваров; в другой раз вы могли бы увидеть нас за бутылкой «vin ordinaire» в кафе Turc, а затем уютно сидящими вместе в церкви Сен-Рош.

Здесь мы стали свидетелями интересной церемонии — свадьбы. Пятнадцать юных девушек и столько же молодых людей, дети мучеников, сочетались браком. Их распределяет правительство; и бракосочетания будут продолжаться до тех пор, пока весь запас не будет выдан замуж — как поощрение для новых «мучеников». Мы пробыли здесь один час, получили массу невинных объятий, молитв и духовной музыки, а затем пошли домой и пообедали.

После этой трапезы я снова отправился в путь под эгидой моего прежнего гида, которая теперь вела меня через длинные и запутанные проходы, сквозь чащи мужчин и женщин, пробирающихся в грязи по следам друг друга к Отель-де-Виль. Здесь, посреди огромной толпы, находились гробницы мучеников, а над ними — часовня из крепа со всеми другими скорбными эмблемами. Родственники усопших развешивали венки, а преподобные мужи читали молитвы и окропляли могилы святой водой.

28 июля.

Этот день был отведен для общего парада. Более ста тысяч человек Национальной гвардии выстроились на бульварах; тротуары были забиты и переполнены толпой, которую время от времени в большом испуге и смятении оттесняли жандармы и лошадиные хвосты; а весь остальной Париж наблюдал из окон, с балконов и крыш соседних домов — я был так же заметен, как лист Аллегани на веранде бульвара дю Тампль. Шум был велик, а ожидание — долгим и терпеливым. Наконец, в толпе произошло внезапное волнение и суета, и я придвинулся ближе к мадам Додю — это был король! Он был в сопровождении своих сыновей, герцога Орлеанского и герцога Немурского, и проезжал вдоль строя, за ним следовали офицеры на лошадях, очень суровые. Его встретили не очень горячими возгласами. По сравнению с «визитом генерала Джексона» это было событие пятого сорта. Ни одна птица, хотя многие пролетали над нами, не упала замертво.

Но как мне описать вам великолепие этой помпы? Ведь в нашей стране нет объекта для сравнения. Как нам — нам, которые едва могут вместить «Вашингтон Грейс» или «Блюз» — кто из них? — с оркестром Джонсона и двадцатью маленькими мальчиками, бегущими за ними, — как нам быть способными представить регулярную пехоту численностью более ста тысяч человек, с их десятью тысячами барабанов, труб и горнов, одетых в форму и обученных до последней степени грации и ловкости дисциплины? Но, увы! Что дает отдельному человеку эта демонстрация человеческой силы, если мы видим, как ее самые высокомерные претензии каждый день становятся игрушкой какого-то позорного случая?

Ахиллес, говорят, был убит самым женоподобным распутником из всей Трои; а его великий потомок Пирр — старухой, которая жила «на третьем этаже» и выбросила, Бог знает что, на его голову из своего окна. Что значит сила Геркулеса, если ее может победить пар? — Досадно также видеть, насколько события находятся под контролем случая и как мало Провидение, кажется, беспокоится о них; и думать, какая суетная вещь эта гордость мира — человеческая мудрость! Я знал человека, который упустил свое состояние и был разорен своей предусмотрительностью; и другого, который спас свой дом от пожара своей глупостью! Кто не слышал о том, как не кто иной, как император Бонапарт, был спасен каким-то тщеславием своей жены? — адская машина взрывается, она поправляет свой турнюр или что-то еще в своей комнате, а он злится на задержку и скрежещет зубами от злости? Что ж, я читал о даме, которая спасла себе жизнь, оставшись дома играть в лу в воскресенье, вместо того чтобы идти на молитву, где церковь обрушилась и убила всю паству. И все же, при всем этом опыте, люди продолжают гордиться своей силой, самодовольствовать своей мудростью и попрекать друг друга Провидением, когда что-то случается.

Но эта мораль прерывает нить моего рассказа. Когда король и его эскорт приблизились к восточному концу бульваров, смертоносная машина, подготовленная человеком по имени Фиески (изготовитель адских машин при его Величестве), была выпущена из окна небольшого винного магазина и устроила хаос в толпе; король с двумя сыновьями, по особому Провидению, стояли невредимыми посреди бойни — ни один волос не был опален, ни одна одежда не была разорвана! — Он продолжил путь до конца строя и вернулся через место убийства. Его хладнокровное и неустрашимое лицо создало благоприятное мнение о его мужестве; а его опасность, сопровождаемая такими жестокими обстоятельствами, обратила симпатии многих в его пользу, кто вчера не давал за него и гроша. Из двенадцати погибших маршал Мортье, герцог Тревизский, является самым выдающимся. Восемнадцать человек были ранены. Я был так близко, что чувствовал запах пороха, что было вполне достаточно для иностранца. С тех пор я посетил поле битвы — какое чудовищное зрелище!

Автор этого убийства — корсиканец, который долгое время проходил обучение злодейству во французской армии. Я видел его машину: она состоит из ряда ружейных стволов и является неуклюжим приспособлением. Французы, при всем их опыте, не блещут в такого рода производстве. Это показалось бы самой презренной вещью в глазах кентуккийского стрелка. Слава этого парня, однако, обеспечена; он будет стоять на видном месте в каталоге цареубийц. Остальные целились в одну птицу, а он — во всю стаю. Возникает искушение пожалеть, что сапоги Равальяка вышли из моды. Он пытался бежать через заднее окно, но взрыв одного из его ружей вывел его из строя. Его голова разбита и изуродована; они ожидают, однако, что благодаря заботе врача он может поправиться настолько, чтобы быть повешенным.

Последняя сцена, увольнение войск, происходила на Вандомской площади, откуда я получил удобный обзор церемонии. Я не должен забывать, что в этом месте я потерял своего верного гида, которая перенесла со мной все тяготы и приключения дня. Сбилась ли она с пути, или, устав, присела, или остановилась, чтобы подвязать чулки, — неизвестно; несомненно лишь то, что она потерялась здесь в толпе, и больше не предстала пред моими очами.

К западу от великой колонны, статуя Бонапарта все это время взирала на него, король сидел на лошади, приветствуя бригады, когда они проходили мимо. Его три сына сопровождали его, а также некоторые из его генералов и иностранных послов; а королева и ее дочери, и мадам Аделаида, сестра, и подобные им знатные люди находились на галерее наверху, обвеваемые национальными флагами. Когда королева спустилась, из толпы раздался крик, более оживленный, чем любой другой за весь день. Король сидел здесь несколько часов и принимал привязанность своих войск с непокрытой головой, поклон следовал за поклоном в бесконечной последовательности, и каждый поклон сопровождался улыбкой — точно такой же улыбкой, которую человек вынужден изображать, когда встречает милую и хорошую женщину, которую любит, во время приступа колик.

29 июля.

Весь Париж был настолько подавлен горем из-за смерти генерала Мортье и «чудесного спасения короля», что это полностью омрачило огромное удовольствие, которое мы ожидали в этот день — последний и лучший из «трех славных дней». Бальные залы и театры были возведены с необычайной подготовкой по всем Елисейским полям, а фейерверки должны были стать самыми блестящими из когда-либо представленных в Европе. Множество людей приехало из далеких стран, чтобы увидеть их. Я ничего не говорю о частных потерях и разочарованиях; о киосках и приспособлениях, установленных и теперь подлежащих сносу, и последующем разорении частных лиц; или о леденцах, конфетах, пряниках, ячменном сахаре и всем прогорклом масле Парижа, скупленном для приготовления пирожных — все это было разрушено этим одним человеком; и полная чаша удовольствия была выплеснута прямо из наших уст на землю. У нас должен был быть такой бесконечный пир, к тому же предоставленный правительством. Что касается меня, я был в восторге целую неделю заранее, а теперь — мне очень жаль.

При Империи, и до, и долго после нее, обычной частью большого праздника здесь было бросать народу хлеб, мясо и вино и заставлять их бороться за обладание ими, как они делают с воронами, или гончими в псарне, или зверями в зверинце. Выставить полуголодное население в качестве развлечения для их более сытых соседей; забрасывать их фунтовыми буханками и маленькими пирогами; устроить ураган из сосисок, чтобы он пролился дождем над их головами; и видеть, как голодные клоуны разевают огромные рты и борются за эту снедь, и видеть, как офицеры — шутники, нанятые для раздачи этих провизий, — обманывают ожидающие рты финтами и трюками, бросая иногда буханку из кожи или пробки, чтобы она прыгала с одной головы на другую — какое бесконечное развлечение! Одним из преимуществ последней Революции было положить конец этому позору французской нации. Это все, что я могу сказать о «трех славных днях». Я должен довериться завтрашнему дню, чтобы он предоставил мне что-то для этого пустого места. Доброй ночи.

Улица Сент-Анн, 2 августа.

Луи-Филипп не знал ничего, кроме неприятностей с этими французами с тех пор, как взялся за их управление. Он получает от своего королевского сана примерно такое же удовольствие, как морской больной от величия океана. Его высмеивают в газетах, карикатурят в лавках эстампов, разносят по городу, расклеивают на стенах каждой улицы и вешают на каждых воротах и фонарном столбе города. В 1831 году восстание было подавлено маршалом Сультом в Лионе; другое было организовано в том же месте в 1834 году, в котором было шесть дней боев, шесть тысяч убитых и восемнадцать сотен набиты в тюрьмы. В Париже было три дня стычек в монастыре Сен-Мерри, в ходе которых за одну ночь было произведено пятьсот арестов; и сто пятьдесят человек находятся под судом («Procès Monstre», о котором так много говорят) в Палате пэров; и теперь у нас добавилось это дело Фиески, с большими ожиданиями на будущее.

Иностранцы здесь полны дурных предчувствий, и я не слышу ничего, кроме революций в каждом шорохе. Мы когда-нибудь в один из этих дней будем убиты толпой. По всему городу только и слышно, что о Дамьенах, Равальяках и Жаках Клеманах. Каждый пророчествует; и я собираюсь, следуя общему примеру, тихо составить гороскоп короля в своем углу и рассчитать для вас его шансы. Будет неплохо, если я не смогу вытянуть письмо из столь важного события, и единственного в своем роде, которое произошло с тех пор, как я в Париже.

Основная сила правительства — это Палата депутатов, которая избирается менее чем двумястами тысячами избирателей. Она представляет, таким образом, не массу народа, которая составляет тридцать два миллиона, а собственность, которая имеет естественный интерес в мире и спокойствии на любых разумных условиях. Кроме того, избиратели, будучи разделены на небольшие избирательные коллегии, осязаемы и легко подкупаются должностями и местными интересами; а членам Палаты также разрешено занимать другие должности, и они очень стремятся ими обладать; и если король не свяжет обе эти партии вокруг своей шеи, у него меньше политики, чем ему приписывает мир. У него вместе с министерством в распоряжении сто пятьдесят тысяч таких взяток. Так же и в этой Палате у него большое большинство в его пользу. Землевладельцы, платящие менее двухсот франков ежегодного налога, не имеют права голоса. Они ропщут и борются за расширение избирательных прав, но они не ожидают этого от перемены и поэтому выступают за нынешнюю династию.

Этот класс, из-за большого раздела собственности во время Революции, является самым многочисленным. Не более пятнадцати сотен землевладельцев королевства имеют доход свыше двенадцати тысяч фунтов. У короля также есть свои средства популярности среди бедных слоев населения, среди которых я могу упомянуть «Сберегательные кассы», созданные под ответственность правительства; сто из них находятся только в Париже. Они не только поощряют экономию, трудолюбие и упорядоченные привычки низших классов, но и связывают их сильнейшими интересами с правительством. Для активной поддержки этой власти существует национальная гвардия из восьмисот тысяч человек, все собственники, имеющие интересы, которыми можно рискнуть в революции. Существует огромная регулярная армия из почти пятисот тысяч человек, и недовольство в этом органе было бы действительно опасным; но кто тот главный дух, кто может надеяться, при силе столь рассредоточенной и при постоянной смене позиций и офицеров, согласовать общий план восстания? Наконец, главные знания и таланты нации на стороне короля.

В его советах вы найдете таких людей, как Тьер, Гизо, Руайе-Коллар, Вильмен, Барант, Кератри и ряд других того же круга, которые были главными инструментами в создании нынешнего правительства и, конечно, имеют личный интерес в его поддержке.

Элементы оппозиции — это либералы, выступающие за конституционную монархию, с расширением избирательных прав и другими народными правами, не желающие терпеть при своих нынешних правителях то, чему они сопротивлялись при их предшественниках; во-вторых, республиканцы, прямые враги всякой монархии и сторонники выборного правительства, как в Соединенных Штатах; эта партия многочисленна, но без какой-либо концентрации сил; и, наконец, карлисты, сторонники древней монархии и ее законных суверенов. Эти партии все сталкиваются друг с другом и едва ли имеют общие интересы; и я не вижу, с какой стороны кто-либо из них может выставить соперника, опасного для существующей власти.

Нынешний король обладает трудолюбием и способностями в высокой степени, и он усердно применяет и то, и другое для улучшения положения народа. Он поощряет сельское хозяйство, торговлю и искусства мира; он процветает благодаря собственному уму, а также глупости своих предшественников. Новые улицы и дома растут, чтобы благословить его по всему Парижу. Нация была принуждена к Людовику XVIII и Карлу X иностранными штыками; Луи-Филипп — ее собственный свободный выбор. Он также принимал участие в Революции и его нельзя бояться как сторонника антиреволюционных доктрин; крестьянам не нужно опасаться при его правлении реституции добычи знати. Он также является образцом в частной жизни; он рано встает и занимается своими делами, будит своих мальчиков и отправляет их в школу вместе с другими сорванцами города, и считает, что нет королевского пути к математике.

Только за свою миролюбивую политику он заслуживает попасть на небеса. Не может быть сомнений, что война — одно из самых тяжких бедствий, которые могут постичь нашу несчастную человеческую природу по эту сторону могилы. Для основной причины своих революций и национальных бедствий французам не нужно рассуждать дальше простого статистического обзора своих войн за последние пять веков. У них было за этот период тридцать пять лет гражданских и сорок лет религиозных войн; а иностранных войн — семьдесят шесть на французской территории и сто семьдесят шесть вне ее; и их великих сражений — сто восемьдесят четыре. Непонятно, почему суды небесные не должны пасть на нацию, которая потребляет почти половину своего существования на ведение наступательных войн. И, кроме того (новая добродетель для французского короля), Луи-Филипп не держит любовниц — никаких «Белль Ферроньер», никаких «Габриэль д’Эстре» или «мадам Лавальер»; он держится своей супруги из Сицилии, с которой у него девять детей, живущих в свежем и крепком здравии. Почему же тогда стремиться убить короля, рекомендуемого столь многими превосходными качествами? Покушения на цареубийство не всегда являются доказательствами нелояльности нации.

Огромное количество отчаявшихся людей, в основном отбросы армии, были выпущены в общество, и они, распоряжаясь своими собственными никчемными жизнями, ищут жизни короля, чтобы умереть славно на площади Сен-Жак. Я не сомневаюсь, что большинство нации страстно желает его безопасности. Франция испытала поочередно две крайности человеческого правления, или, скорее, дурного правления. Она бросилась от неограниченной монархии к безумной демократии и обратно в военную деспотию. Она наклонила сосуд в одну сторону, затем побежала к другой, и наконец занимает свое место посередине. Общий настрой общественного мнения сейчас благоприятствует умеренному правительству, и это мудрость, купленная такой дорогой ценой, что было бы недооценкой здравого смысла нации полагать, что она будет легкомысленно воспринята.

Вот копия каждой из парижских газет. Вы увидите нечто из духа, в котором они ведутся, и один из главных двигателей, с помощью которого управляется нация. Безусловно, нет страны, в которой газета имела бы такое большое влияние, и нет такой, в которой редактор был бы столь значительным человеком, как в Париже.

Constitutionnel противостоит и защищает все партии, и доволен и недоволен всеми системами правления. Он заигрывает с благосклонностью «мелкой буржуазии», лавочников, которые всегда беспокойны и недовольны, но их интересы требуют спокойного ведения дел. Это самая сплетничающая газета из всех, и сплетничает она очень приятно.

Journal des Debats представляет «высшую буржуазию», богатые промышленные классы, чьи главные интересы — порядок и безопасность собственности, а также поддержание мира с иностранными государствами. «Партия доктринеров», главные сторонники этой газеты, — это своего рода светские либералы, удерживающие баланс между убежденными роялистами и демократами, и ультралибералами. Они поддерживали свои доктрины с большой демонстрацией схоластической учености, что и дало им название «доктринеров». Их лидеры в основном из школ, как Руайе-Коллар, Гизо и Вильмен, Кератри и Барант. Эта газета имеет склонность к энергичной монархии и Орлеанской династии; сейчас она делает все, что может в своей умеренной манере, чтобы дискредитировать республиканизм Соединенных Штатов.

Gazette de France и Quotidienne прямо противостоят нынешнему правительству и выступают за законную монархию в лице Генриха V. Первая выступает за королевскую власть с расширенным избирательным правом, увеличением власти в провинциях и уменьшением влияния столицы; вторая настаивает на восстановлении в полном объеме древней монархии.

National прямо утверждает республиканизм по системе Соединенных Штатов. В настоящее время она ведется с духом и способностями г-ном Каррелем. Вступая в свою должность, он объявил о себе в своем обращении следующим образом: «Ответственность National с этого дня целиком ложится на мою голову; если кто-то забудется в инвективах по поводу этого листка, он найдет, с кем поговорить». С этим сотрудничает газета под названием Tribune, также редактируемая с умением.

Moniteur сообщает о речах в Палатах и официальных документах и является официальным органом правительства. Temps, Courier, Messager и Journal du Commerce — все выступают за реформы на конституционных принципах. Есть и газеты поменьше, ведущиеся с умением. Они, вместе с Galignani и некоторыми другими английскими изданиями, составляют новостную среду Парижа. Цена Galignani и основных французских газет — двадцать долларов в год, а количество их постоянных подписчиков — около 20 000. В Париже их обычно читают по часам, передают от одного человека к другому и вечером отдают в общественные заведения или отправляют в деревню. Таким образом, их ежедневно читает огромное количество людей. Цена рекламы в лучших газетах составляет около тридцати су за строку.

Первые люди нации входят в число постоянных авторов этих газет, как в качестве корреспондентов, так и редакторов. Редакционный корпус вокруг каждой обсуждает ведущие темы и формирует совет для принятия или отклонения сообщений. У них есть ежедневные встречи с государственными чиновниками и свои корреспонденты в каждой иностранной стране. Аргус со своими сотней глаз и Бриарей со своей сотней рук председательствуют над приготовлением ежедневного блюда. В нашей стране, где один и тот же человек и закупает, и готовит, и оказывает почести, было бы несправедливо проводить какое-либо сравнение способностей. Есть один момент, однако, в котором нет веской причины, почему мы должны позволить французам или любому другому народу превосходство: это пристойность языка, на котором ведутся оживленные дебаты. Чтобы быть красноречивым или даже ругательным, не обязательно быть оскорбительным или нарушать правила хорошего тона; лоск не притупляет остроту и не ослабляет силу оружия. Существование агентств между владельцами и читателями газет — огромное приобретение для свободы прессы. Не может быть большой свободы мнений там, где редактор и владелец, как в Соединенных Штатах, находятся в непосредственной связи со своими покровителями.

Говоря о полномочиях правительства, я ничего не сказал о Палате пэров. Это лишь перышко на любой из чаш весов. Ей не хватает наследственного влияния и крупных поместий, необходимых для того, чтобы внушать народное уважение. Титул пэра дается только пожизненно и является наградой за предписанные услуги во всех главных государственных должностях. Это дешевое достоинство, которое радует взрослых детей и состоит из ленточки в петлице.

Я также ничего не сказал о бонапартизме, который испустил дух. Самые яростные враги императора, кажется, выгорели. Теперь не ожидается никакой опасности ни от его семьи, ни от его сторонников, и ум открыт для полного осознания славы, которую он даровал нации; и с восхищением его талантами смешано чувство привязанности, от воспоминаний о его великих превратностях судьбы и его терпеливых страданиях. Я слышал, как все партии говорят о нем с большим уважением и похвалой. Хорошая политика нынешнего правительства — принять в пользу все его планы по улучшению страны и поместить его в гражданском пальто и треуголке, лишенной военных перьев, на его колонну.

Когда я пишу о политике дамам, Аполлон все время дергает меня за ухо; но я подумал, что любая другая тема сегодня была бы неуместной. И все же, почему дамы должны быть невежественны в том, что так широко входит в светскую беседу и составляет столь важную часть обучения их детей? Я обдумываю поездку в Рим и ожидаю отправиться на следующей неделе с джентльменом из Кентукки. Его Святейшество, полагаю, будет в восторге увидеть кого-то из самой Шарп-Маунтин. Адресуйте свои письма как обычно. Очень нежно, ваш.

ПИСЬМО VII.

Сад растений — Омнибус — Музей естественной истории — Американские птицы — Натуралист — Изучение энтомологии — Ботанический сад — Кабинет сравнительной анатомии — Зверинец — Жираф — Представления об Америке — Ливанский кедр — Эффекты французской кухни — Французская гастрономия — Паштет из гусиной печени — Способ достижения переполнения печени.

Париж, 14 августа 1835 г.

Здесь англичанин, который прервал меня в самом начале этого письма, говорит, что я должен пообедать с ним в «Саду растений». Он своего рода общественный информатор и оказывает почести Парижа нам, необстрелянным янки, только что приехавшим. У него на левой руке корзина с провизией, пара бутылок кларета, выставляющих свои тонкие шейки над краем корзины, а справа — дама, его сестра, которая должна сопровождать нас. Она необычайно хороша собой, с цветом лица как у дрейфующего снега и розовостью щек. У меня нет сравнения, кроме клубники со сливками. Она тоже не медлительна, как английские женщины в целом, чтобы показать свои части речи. «Сэр, это такое же восхитительное и романтичное маленькое местечко, как и во всем городе. Всего два столетия назад это было открытое поле, и врач Людовика XIII разбил его как ботанический сад; сейчас он занимает восемьдесят четыре акра, частично с лесом. Лес так восхитителен в это жаркое время года. И сейчас там есть ботанический сад, помимо огромных оранжерей; также великолепная галерея анатомии, ботаники и зверинец; библиотека естественной истории, лаборатории и амфитеатр, в котором ежегодно проводится тринадцать курсов лекций. А еще есть Школа рисования и живописи, естественной истории, все бесплатно. Мы просто сядем в омнибус на бульварах, и за шесть су нас высадят прямо у ворот. О, это совсем рядом, всего два шага». Я подчиняюсь даме. Экскурсия, возможно, предоставит мне то, в чем я очень нуждаюсь, — тему для этого письма. Парижская вежливость никогда не позволяет одному месту быть далеко от другого. Француженки, если место находится на значительном расстоянии, не могут сказать вам этого ради своих маленьких душ. Это всегда «два шага», и под этим искушением «двух шагов» вас часто соблазняют на прогулку в несколько миль. Если есть какая-то добродетель в Париже, развитая больше других, то это умение показывать иностранцам дорогу. Французская дама спросила меня сегодня дорогу на улице, и хотя я ее не знал, я бегал повсюду, показывая ей, из благодарности. Иностранцы, которые здесь живут, вскоре подражанием впадают в ту же вежливость. Сад растений находится от моего жилья примерно в трех милях. Прощайте до завтра.

15 августа.

Водитель кэба занимает место рядом со своим клиентом и поэтому очень вежлив, любезен, разговорчив и большой плут. Кучер, напротив, прямолинейный, эгоистичный и угрюмый грубиян, у которого нет любезности ни для кого, рожденного женщиной; он даже не плут, ибо, сидя снаружи, он не имеет общения с пассажирами. Он вернет вам кошелек, если вы уроните его в его экипаже; он — тип водителя омнибуса. У вас есть выбор между «Citadine», который не останавливается для попутных пассажиров, а только на своих станциях через полмили; или омнибусом, который подбирает вас в любом месте по пути. Он отправляется всегда в минуту, не дожидаясь загрузки; и тогда у вас есть «корреспонденция»; то есть у вас есть билет от кондуктора в конце одного маршрута, который дает вам проезд без дополнительной платы на следующий. Вы объезжаете весь мир за шесть су. Вы меняете свой омнибус три раза от Барьер-дю-Трон до Барьер-де-л’Этуаль, которые находятся на восточной и западной окраинах города.

В Париже все ездят в омнибусе. Палата пэров ездит в омнибусе. Я часто выезжаю в том, в котором ездил король, прежде чем поднялся в мире. Я ехал сегодня утром между гризеткой с картонкой и рыцарем с орденом. Некоторые из самых приятных вечеров, которые я провел здесь, были в омнибусе, зажатый между легким embonpoint здоровой пары француженок. Если вы впадаете в меланхолию, омнибус — лучшее лекарство, которое вы можете себе представить. Не знаю, от странной ли тряски по неровной мостовой, но у вас всегда возникает непреодолимое желание смеяться. Так смешно видеть, как ваше лицо тычется в лицо кого-то другого; так интересно также знать, что соседи могут думать о вас; а потом странные люди и странные встречи. Я часто даю шесть су просто ради комического эффекта омнибуса. Резкие толчки о соседа, которого никогда не видел, когда тяжеловесное транспортное средство катится по камням, вызывают волнение в крови и мозгах и заставляют задуматься. И не последняя часть развлечения — это посадка, особенно если все места, кроме заднего сиденья, заняты. Это заднее сиденье всегда последним находит жильца. Это круглая доска диаметром около шести дюймов в самом дальнем конце, и чтобы добраться до нее, вам нужно пройти сквозь строй между двумя рядами коленей, почти соприкасающихся; вы отправляетесь, омнибус отправляется в то же время, и вы пробираетесь, сидя на коленях у дамы, то с одной стороны, то с другой, пока не прибудете к месту назначения; и там вас устанавливают на своего рода шарнир, чтобы на вас пялились семнадцать пар черных глаз, выстроенных вдоль двух сторон омнибуса.

Единственное зло, которое я знаю в этих транспортных средствах, заключается в том, что сиденье, занятое семью толстыми джентльменами, может оставить только шесть дюймов пространства для дамы диаметром в два фута, так что она выходит сжатой до такой степени, что требуется целый день расширяющих и затягивающих способностей мадам Пальмиры, чтобы вернуть ее к ее формам; худшее зло в том, что вы часто проявляете интерес к попутчику, от которого через несколько минут будете отделены, возможно, навсегда.

Мы прибыли в сад как раз вовремя перед нашей трапезой, чтобы слегка распространиться о его красотах. Мы посетили сначала Музей естественной истории, который занимает два этажа здания длиной триста футов. На первом этаже шесть залов геологических и минералогических коллекций; на втором — четвероногие, птицы, насекомые и все семейство обезьян — двести экземпляров — и группы кристаллов, порфира, самородного золота и серебра, необработанных и ограненных алмазов. Над всем этим животным миром возвышается прекрасная статуя Венеры Урании — hominum divumque voluptas! В одном помещении находится группа из шести тысяч птиц во всем их ярком и блестящем оперении; а по комнате расставлены бронзовые бюсты Линнея, Фуркруа, Пети, Уинслоу, Турнефора и Добантона.

Наши американские птицы здесь все стали членами Академии. Узнать их можно только по перьям. Никто бы не возражал против того, чтобы называть нашего шумного и глупого козодоя «caprimulgus vociferus», но что вы скажете о том, чтобы называть нашего простого и незатейливого каролинского крапивника «troglodytus ludovicianus!»

У насекомых тоже есть свое помещение, очень уютное и красивое, с витринами, сверкающими, словно драгоценные камни, во всем своем разнообразии ярких и причудливых цветов. Мы встретили здесь одного натуралиста, нашего знакомого, который большую часть жизни провел среди паучьих лапок, и он объяснил нам свойства насекомых. Он рассуждал об их жизнестойкости. Он показал нам клеща, который три месяца прожил, будучи приклеенным к кусочку стекла, и жука, который более трех лет обходился без пищи и, казалось, не особо заботился о том, сколько еще проживет; а также паука, который целый год содержался на таком же скудном рационе и все же продолжал жить как ни в чем не бывало. Не стыдно ли вам, жалкие смертные, что вас переживает жук? Он показал нам также мух и пауков, погребенных в янтаре, возможно, еще со времен Нина — насколько лучше они сохранились, чем мумифицированные дамы и господа, дошедшие до нас из той же глубокой древности.

Этот профессор так долго пробыл в мире насекомых, что у него развилось отвращение к крупным объектам. Я пытался «зацепить» его китом и слоном, но он не клюнул. Я знал однажды ботаника в Америке, который превратился в цветок, и я сопровождал энтомолога подобного рода к краю одного из тех утесов, что нависают над водами Саскуэханны, где невозможно было читать Мильтона, и там он переворачивал гнилые бревна в поисках личинок и улиток для своего музея. Похоже, что даже изучение природы, когда оно ограничено ее мельчайшими частицами, не способствует расширению или возвышению ума. Я заметил, что даже практика охоты на мелких птиц или ловля гольянов порождает мелкие мысли и аппетиты; в то время как гарпунный промысел на китов, охота на оленей, медведей, волков и пантер порождают презрение к пустякам и возвышают ум до масштабных и опасных предприятий. Изучение энтомологии, я имею в виду исключительное изучение, оставляет, полагаю, художнику душу размером с жука.

“or the wood-louse,

That folds itself in itself for a house.”

Существует также отдельное здание для «Ботанического сада». В нем хранится гербарий из двадцати пяти тысяч видов растений. Вы увидите здесь очень красивую коллекцию грибов из воска — приятно видеть все семейство в сборе. Кабинет «Сравнительной анатомии» также имеет отдельные помещения. Он содержит скелеты всех животных в сравнении с человеком и друг с другом, около двенадцати тысяч препаратов. Это целая популяция анатомических экспонатов; это похоже на лабораторию Природы или на начало творения, примерно на второй или третий день. Здесь представлены все расы, которые претендуют на родство с нами: татары, китайцы, новозеландцы, негры, готтентоты и несколько наших индейских племен. Здесь есть леди, окутанная вечной девственностью и дошедшая до нас со времен Сесостриса, и мумия чьего-то величества, которая, будучи лишенной своих пелен, весит восемь фунтов и которая когда-то «прогуливалась по улицам Фив три тысячи лет назад».

Мы много рассуждали об этой удивительной школе природы — о разновидностях, аналогиях и различиях в животном мире. «Как странно, что китайцы носят свои косы на макушке таким образом!» — сказала дама. «Как не похоже на нас, европейцев!» — сказал джентльмен. «Только посмотрите на эту милую маленькую рыбку!» «Сестра, не думаешь ли ты, что пора обедать?» — И так мы оставили анатомические препараты ради этого более приятного приготовления — обеда. Великий гений этого места, барон Кювье, скончался. Теперь у него есть место, насколько я знаю, среди его собственных коллекций. Увы, скелет барона! Как он неразличим в Кабинете сравнительной анатомии!

Прогуливаясь, мы поверхностно осмотрели сад, большая часть которого занята зверинцем — это не причина, по которой он называется «Сад растений». Там семнадцать различных вольеров, и в каждом — комитет из представителей различных видов животных; в одном — огромные и миролюбивые, такие как слоны и бизоны; в другом — домашние, такие как козы, овцы и олени. Верблюды вращают машину для подачи воды — те, кто был рожден обходиться без этого элемента. В одном вы увидите диких и свирепых зверей и их клетки, такие как медведи, тигры, гиены и волки; и есть другой, содержащий стервятников, орлов и т. д. Обезьяны — прекрасное семейство, около двухсот особей — их выражение лиц подобает сестрам. Остальная часть сада также разделена на различные отделы; один — ботанический сад с шестью тысячами пятьюстами видами растений; другой — коллекция различных почв и удобрений; еще один содержит образцы всех видов живых изгородей, заборов или канав; другой — все огородные овощи, используемые в пищу человеком; и еще один — водоем, предназначенный для водных растений.

Все учреждение содержит пятьсот двадцать шесть тысяч видов растений, минералов и животных. В теплицах и оранжереях находится десять тысяч различных видов овощей. Среди птиц вы видите орла; среди четвероногих — его лохматое величество, царя зверей; и я заметил того невозмутимого касика, ламу, отдыхающую среди своих родных деревьев. Самое необычное из этих животных (хотя в Париже долгое время ничто не является необычным) — это жираф. По ее прибытии профессора и высшие сановники государства выехали встречать ее за много дней пути от столицы, а также депутаты от всех департаментов. Ее сопровождали конюхи, лакеи и «джентльмены опочивальни» из ее родной страны; а африканская корова снабжала ее африканским молоком. Антилопа и три козы следовали за ней в открытом фаэтоне. Ее официально пригласили посетить архиепископа в его загородной резиденции под Лионом, но она отказалась; после чего его преосвященство, уступая ее притязаниям на уважение, выехал ей навстречу и перевернулся, так как его экипаж испугался странного животного; et voilà son aristocratie par terre!

Военный эскорт также выдвинулся из Парижа вместе с членами Института и других ученых обществ, которые встретили ее в Фонтенбло; и ее вход в сад был триумфальным шествием. Любопытство публики достигло своего апогея (а нет места, где оно может подняться выше, чем в Париже). От десяти до двадцати тысяч человек ежедневно стекались в этот сад. Свежие портреты работы выдающихся художников и бюллетени обо всем, что она делала примечательного, публиковались еженедельно. Все чепцы, туфли, перчатки и платья — любой вид одежды — изготавливались «à la giraffe»; кадрили танцевали «à la giraffe»; café-au-lait готовили «à la giraffe». У нее большие черные глаза и красивые ресницы, а рот очень выразителен. В философии она пифагорейка, ест кукурузу и ячмень и очень любит розы; в религии она сен-симонистка. Она совершает прогулку каждое утро в парке в хорошую погоду и носит фланель на теле зимой.

Наш гид теперь поднялся, а мы последовали за ним по спиральной дорожке к вершине холма, откуда открывается прекрасный панорамный вид на город. В центре шпиля находится небольшой открытый киоск, где мы нашли места, и девушка развлекала нас отборными видами в телескоп по два су за взгляд. Наконец, после нескольких коротких поисков удобного места, мы уселись под гостеприимным деревом, которое по своему торжественному и почтенному виду, а также только благодаря моим библейским воспоминаниям, я узнал как ливанский кедр. Здесь наш обед был разложен на земле. У подножия холма находится молочная, которая снабжала нас молоком, медом, яйцами, фруктами и кофе, при содействии доярки; и, подобно нашему великому предку, сидя посреди творения, мы с благодарными сердцами вкушали наш превосходный обед, наслаждение от которого усиливалось случайной беседой.

«Как бы я хотела нанести визит в вашу страну!»

«Нам было бы очень приятно, мадам, если бы вы приехали».

«И мне тоже. По правде говоря, я питаю сердечное презрение к этим чертовым обезьяньим французам! Не могу понять, зачем я вообще оказалась среди них».

«Как давно вы здесь, сэр?»

«Двадцать лет. Но какие ужасные известия приходят о ваших беспорядках! — почему, я вижу, вы вешаете людей там без суда!»

«Нет, мы судим их после того, как повесили!»

«О боже! Я бы никогда не смог спокойно спать в своей постели!»

«Дело в том, что республика не годится».

«О, конечно нет; почему кузен пишет нам из Нью-Йорка, что возвращается; и он говорит, что если дела пойдут так и дальше, европейцы перестанут эмигрировать; это будет плохо, не так ли? (Позвольте мне предложить вам немного языка.) Но, возможно, дела пойдут лучше; Америка еще такая молодая, не правда ли? А потом ваши общества трезвости приносят много пользы; я читала о них сегодня утром. Я очень щепетильна в вопросах трезвости; (у вас ничего нет в бокале!) и потом, что Фанни Кембл говорит о клопах...»

«Да, и о блохах, и о комарах тоже! Почему мне кажется, что вам не нужно никакого другого вида „блохо-томии“».

«О, полно, брат! — клянусь, мне очень нравятся американцы; они такие добродушные. Только посмотрите на эту милую маленькую курицу! Есть ли у вас в стране мохноногие куры — какие-нибудь бентамки?» Так целый час пролетел незаметно в этом восхитительном обмене мнениями; и вселенная была создана напрасно, ибо мы не обращали на нее никакого внимания до самого конца обеда. Теперь я поднял глаза на гостеприимные ветви, которые даровали нам защиту во время этой трапезы.

Зелень этого дерева вечна, а его ветви, которые по форме напоминают гусиное перо, раскинуты горизонтально, покрывая огромное пространство. Оно постепенно выталкивает их из ствола вверх, а их внешняя оконечность мягко склоняется к земле, так что укрытие получается полным, а дождь стекает по стволу или с кончиков этих ветвей. Вы бы легко поняли, что оно предназначено для укрытия. Благодаря своей связи со священной историей, почтенному виду и необычайным качествам, это самое примечательное дерево, растущее на земле, и вряд ли найдется реликвия Святой Земли более священная. Его воспевают Исайя и Соломон: «Justus florebit sicut cedrus Libani». «Слава Ливана, красота Кармила и изобилие Сарона».

Оно не терпит присутствия никакого другого дерева, и даже самая маленькая травинка не смеет расти в его присутствии. Оно служило для строительства великолепных храмов Давида и Соломона; также храма Дианы в Эфесе, Аполлона в Утике; и богатые граждане Вавилона использовали его при строительстве своих частных жилищ. Его древесина — наименее подверженное гниению вещество в растительном мире. В храме в Утике она была найдена чистой и здоровой спустя две тысячи лет. Его опилки были одним из ингредиентов, используемых для бальзамирования мертвых в Египте, а из него извлекали масло для сохранения книг. Его камедь также является специфическим средством от нескольких болезней. Поскольку этот кедр живет в холодном климате, и в нечестивых, так же как и в святых землях, почему кто-нибудь не побудит его прийти и жить среди нас? Оно было привезено в сад Жюссьё в 1734 году.

Жаль, что такие сады не являются продуктом республик. Какое украшение для города! В то же время, какой возвышенный и трогательный урок религиозного и добродетельного чувства! Чему еще могут научить нас все записи, комментарии и полемики теологии, кроме этого? Мой следующий визит сюда будет в одиночестве. В одиночестве я мог бы вообразить себя патриархом, отдыхающим под этим деревом. Этих верблюдов на их беговой дорожке я мог бы превратить в караваны, богатые пряностями Аравии. Я мог бы увидеть стадо Лавана в этих буйволах Миссури, а саму Рахиль — в доярке. Если вы берете с собой женщину, вы должны пренебречь всеми тремя царствами ради нее, и она разбудит вас в ваших самых приятных снах; пока вы восхищаетесь порядком и красотой, которые царят во всем творении, она привяжет вас к мохноногой курице или анютиным глазкам; и пока вы сидите рядом с Иаковом или каким-нибудь крылатым ангелом, она заставит вас любоваться «щеглами, зябликами, снегирями и зеленушками».

*** Теперь мы перейдем из «Королевского сада» в мои апартаменты на улице Сент-Анн, где я должен оставить вас, вы знаете, как неохотно, до завтра. Я приглашен мистером П——, одним из самых храбрых людей в мире, из Миссисипи, который как раз собирается домой, и в горе разлуки созвал своих друзей в Hotel des Princes, чтобы пообедать. Я должен довериться событиям нового дня, чтобы заполнить этот оставшийся лист.

Улица Сент-Анн, 15 августа.

У меня не хватает мужества описать наш роскошный банкет; у меня ужасная головная боль. Хотя я не ел ничего, кроме супа, рыбы, дичи, жаркого, рагу, гарниров, а затем десерта — пил почти только бургундское, медок, шампанское, немного кофе и ликер, — все же сегодня утром я чувствую себя совсем плохо. Если кто-то умрет от боли в животе, съев пирог с крыжовником, интересно, считается ли это самоубийством? Однако, если вы хотите съесть лучшие обеды в мире, я рекомендую вам Hotel des Princes и знакомство с мистером П. из Миссисипи.

Очень опасаюсь, что в кулинарии, особенно в ее высших проявлениях, мы еще долго будем уступать этим утонченным французам. У нас нет класса людей, которые посвящают весь свой ум этому искусству, и нет ничего, что могло бы привести таланты к упражнению и совершенствованию. Если кто-то силой природы и выберется «из огня да в полымя», кто оценит его мастерство? Он живет, как Бэкон, опережая свой век и даже рискуя умереть от голода посреди собственных блюд. Кроме того, в Америке, в кулинарии, как и во всем остальном, мы ослабляем наш гений расширением. Главный повар в этом «Отеле принцев» провел долгую жизнь над одним-единственным блюдом и благодаря этой специализации не только довел свой талант до совершенства, но и принес общую репутацию дому — как вы видели людей, которые, практикуя одну добродетель, создают себе имя для всех остальных. Англичане тоже лишь дилетанты в этой науке. Французский художник, чтобы подготовить и улучшить свой вкус, принимает лекарство каждое утро; тогда как англичанин никогда не видит необходимости принимать лекарство, если он не болен («que lorsqu’il est malade!»), его вкус становится огрубевшим («aussi insensible que le conscience d’un vieux juge»). В этой стране, если блюдо не удалось или недожарено, вы верите, что повар переживет это? Нет! Он презирает позорный дар жизни без репутации — он умирает! Смерть Вателя, безусловно, одно из самых трогательных, а также самых героических событий, записанных в истории. Ни один эпикуреец не может читать об этом без слез. — «Votre bonté», — сказал он принцу, который пытался его утешить, — «Votre bonté m’achève! — je sais... je sais que le rôti a manqué à deux tables!» Затем он удалился в свою комнату — я не могу продолжать. Я отсылаю вас к мадам де Севинье, которая дала полный отчет о трагическом конце этого человека.

Я, однако, не одобряю французскую гастрономию во всем. Жестокость, проявляемая по отношению к гусю, самая варварская. Они помнят, что гусь однажды принес разорение их предкам на Капитолии, и с тех пор у них нет гуманности к гусям. Раньше они прибивали беднягу за ноги к доске, затем кормили насильно, лишали воды и подвергали воздействию сильного огня (où elle passait une vie assez malheureuse), пока печень не становилась почти такой же большой, как сам гусь, которая, будучи нашпигованной трюфелями и покрытой толстым слоем теста, прославила имя изобретателя по всему миру.

«Паштет из гусиной печени» раньше был монополией дипломатических обедов, и известно, что великий национальный конгресс всегда собирался в Ахене из-за количества гусей, обитающих в этом городе; но теперь они распространились повсюду, от Пале-Рояля до самых хижин Аллеган. Я видел, как целая деревня Поттсвилл страдала от несварения желудка из-за одного, привезенного туда в прошлом году. Пожалуйста, не прикасайтесь к ним, если на корочке нет подлинного клейма; некоторые делают их из гуммиэластика. Когда они подлинные, они полезны, они интеллектуальны. Я рад видеть, что человечество в общем марше цивилизации вступилось за гуся. Теперь он заключен неподвижно в ящик, где его кормят кукурузой, маковым маслом и другой сочной пищей, а глаза выкалывают, чтобы он мог отдать все свои силы пищеварению — как тот древний греческий философ, который выколол себе глаза, чтобы отдать весь ум размышлениям — и водянистое переполнение печени, вызванное атонией абсорбентов, делает печень (единственную часть гуся, которая сейчас имеет хоть какое-то значение в Европе) готовой к продаже. Я получил эту информацию за ломтиком пирога из гусиной печени вчера от нашего хозяина, и я хотел записать ее, пока она еще свежа в памяти. Одна идея, видите ли, может быть раздута почти тем же процессом, что и одна из этих печенок, и заставить ее покрыть целую страницу. У меня есть место только для того, чтобы сказать, что я целиком ваш.

ПИСЬМО VIII.

Похороны жертв — Сен-Клу — Замок — Чичероне — Шевалье д’Индюстри — Могила миссис Джордан — Булонский лес — Развлечения в праздничные дни — Площадь Людовика XV — Король в Тюильри — Американский адрес — Ответ Его Величества — Принцесса Амелия — Королева и ее дочери — Герцоги Орлеанский и Немурский — Мадам Аделаида — Великолепие древних дворов — Способ правления французами — Вильгельм IV — Выставка студентов университета.

Париж, 24 августа 1835 г.

Полагаю, я не описал вам похороны «жертв» — что не так уж важно, поскольку вы все увидите в газетах. На днях я наткнулся на огромную толпу, проходящую длинной вереницей через двери церкви, и стал одним из них. Здесь была печь, или chambre ardente, как они ее называют, в которую скрытое пламя бросало красный и зловещий свет, освещая трупы тех, кто был убит. Отсюда их вынесли и пронесли по улицам в самой роскошной из всех похоронных процессий. Она сделала бы честь лучшим временам Вавилона. Ни один народ в мире не может устроить театральное зрелище такого рода так красиво, как французы; и в этом случае они превзошли самих себя. День был назначен за четыре дня вперед, когда всеобщая скорбь должна была взорваться, и она взорвалась именно так, как предсказала Префектура полиции. Мы все бегали по улицам весь день и кричали: «Да здравствует» Луи-Филипп и генерал Мортье — который был убит!

Гроб герцога везли впереди, запряженный шестеркой лошадей, во всей торжественности крепа. Спицы колес были посеребрены, а ободья сверкали более драгоценным металлом. Над головой были знамена — полагаю, отобранные у врага — и группы эмблематических фигур: Франция с распущенными и развевающимися прядями волос и Департаменты, все одетые в черные сюртуки, утирая глаза и изливая свои маленькие души над гробом. Остальные участники процессии, семь или восемь, следовали на больших интервалах, одетые почти в том же стиле, более или менее элегантно, в зависимости от достоинства тел, перевозимых в них. Посредине была колесница, такая же богатая украшениями, как и другие, и образующая великолепный контраст ослепительно белого цвета; и молодые девушки в одеяниях белее снега, следовавшие длинной вереницей, пели гимны своей усопшей сестре. В этой процессии было все, кроме похоронной торжественности. Я ожидал приглушенных барабанов и траурных маршей, и тишины над всем Парижем, кроме звона колоколов. Музыка, напротив, была волнующей и военной; и все эмблемы, кроме крепа и гроба, подошли бы так же хорошо для элегантного юбилея. Последняя сцена — вход в Часовню Инвалидов и церемония там — была самой торжественной. Церковь была увешана самыми черными траурными одеждами, и священники в длинном ряду служили мессы по усопшим, держа в руках черные факелы. Пол открылся, и покойные были положены рядом друг с другом в склеп, который сомкнул свои мраморные челюсти. Весь Париж провел день в процессии, а вечером отправился в Комическую оперу. Но я не люблю похороны; я напишу о чем-нибудь другом.

Я расскажу вам о своей первой поездке за город. Все, кто любит поесть, выпить и потанцевать, отправились вчера на праздник в Сен-Клу — c’est si jolie, une fête de village! — и я поехал вместе с ними. Расположение этой деревни очень живописно, на берегах Сены, и открывает восхитительный вид на город и окрестности Парижа. Если бы Сен-Клу не обиделся, я хотел бы остаться здесь на месяц. Здесь есть самые милые маленькие холмы, поляны и каскады, какие только можно вообразить — правда, не такие красивые и поэтичные, как ваши дикие и родные пейзажи Поттсвилла; здесь не бродишь у горного потока, ни у чистого ручья, такого, как тот, что бьет из склонов ваших скалистых холмов, ни у «Tumbling Run», который петляет через запутанную долину, пока не смешается и не затихнет в волшебном Скулкилле; здесь не бродишь по лесам из ароматной жимолости и не собираешь полевые цветы с одинокой скалы; но приятно также видеть, как маленькие рыбки разрезают своими золотыми веслами серебристое озеро, и ходить по свежескошенной траве, и вдыхать аромат соседней живой изгороди; роза и жимолость тоже сладки, когда они взращены сельскохозяйственной изобретательностью и заботой человека.

Вся та красота, которую плодородная земля может получить от руки искусного земледельца, присуща этим маленьким холмам Сен-Клу в их самом восхитительном совершенстве. Я слушал здесь музыку пчел, а в спокойный и благоухающий вечер — последнюю серенаду дрозда, уходящего на покой. Слушая этот язык своей родной страны, забываешь, что бродишь по чужой земле! Сен-Клу также интересен своими историческими воспоминаниями. Он был однажды сожжен англичанами; он был осажден и взят Конде во время религиозных войн; и Генрих III был здесь убит Жаком Клеманом. Это была любимая резиденция Бонапарта. Если он где-то и жил (ибо у амбиций нет дома), то это был Сен-Клу. Именно здесь он поставил себя во главе правительства, свергнув Директорию в 1799 году. Окрестности украшены великолепными виллами. Французы не погружаются, подобно англичанам, из суеты и оживления своего города в безжизненное одиночество и не берут с собой множество гостей в свои загородные дома, чтобы те объели их до нитки в качестве противоядия от хандры. Они выбирают близость какого-нибудь посещаемого места, такого как Сен-Клу или Версаль, и обеспечивают удовольствия общества в своих летних резиденциях. Я полагаю, что для того, кто хочет взять от жизни лучшее во всех обстоятельствах, полезно изучать французов. Я рад, что, подражая Англии во многом (как нам и следует), мы не скопировали ее нелепую причуду жить в деревне на Рождество.

Замок в Сен-Клу — это нерегулярное здание; на его главном фасаде четыре коринфские колонны; а Правосудие, и Благоразумие, и обнаженная Истина, и некоторые другие иероглифические дамы смотрят вниз с балюстрады. Меня провели по его апартаментам; salle de compagnie — d’audience — de toilette и спальня королевы. Только подумать, здесь она обычно спала, маленькая королева! Они сделали ее кровать высотой всего два фута, чтобы она не выпала и не сломала ее величеству шею ночью. Апартаменты короля находятся в аналогичном ряду. Salon de Diane прекрасен, с гобеленами, и grand salon с вазами из севрского фарфора. Его портьеры из малинового бархата стоили двадцать тысяч долларов, а четыре канделябра — шесть тысяч. В galérie d’Apollon есть картины лучших мастеров. Я восхищался всеми этими вещами чрезмерно.

Всем известна генеалогия восхищения. Они, безусловно, намного превосходят наши обычные республиканские представления о великолепии. О, неклассический Блюхер! Ведь этот малый спал здесь, в сапогах и со шпорами, в постели Императора и держал своих гончих на диванах — оба, полагаю, с одинаковым чувством роскоши своих апартаментов. Если бы он хотя бы поместил своих гончих в салон Дианы, этот глупый гот, он мог бы заслужить некоторую похвалу за свое остроумие — за свою жестокость он не может заслужить никакой.

Я был озадачен вопросом о вознаграждении, которое нужно дать нашему чичероне. Получить всю эту услугу даром было неразумно; а предлагать деньги человеку в треуголке и черных бархатных кюлотах — это было болезненное чувство. Я был в ситуации, прямо противоположной Александру Македонскому по отношению к своему учителю. — Того, что было достаточно для такого почтенного джентльмена, было слишком много для меня, чтобы дать. Я проконсультировался с одной французской дамой; ибо французские дамы знают все, и они не сбивают вас с ног, когда вы задаете им вопрос. — Она сказала мне, что франк будет как раз тем, что он ожидает. Подумать только, дать франк за час службы такому представительному джентльмену, как генерал Вашингтон!

Выйдя из замка, я побродил по парку, который занимает несколько сотен акров, разнообразен холмами и долинами и представляет с возвышенности восхитительный вид на окружающую местность, включая Париж. На этом месте находится «Фонарь Демосфена», скопированный с одноименного памятника в Афинах. Большая часть парка — это общественный променад, и он главным образом примечателен своими jets d’eaux, которые в праздничный день игриво выбрасывают воду в воздух, и своими многочисленными каскадами, один из которых находится на сто двадцать пять футов выше уровня бассейна. Затем я отправился с гидом в «Petit Parc», созданный для Марии-Антуанетты. Она купила этот замок (один из ее грехов) как раз перед Революцией. Этот парк прекрасен, с беседками, рощами, водоемами, статуями и всякими мыслимыми украшениями. Бродя здесь, я познакомился с одним дворянином. Он из того ордена рыцарства, который французы называют «Chevaliers d’Industrie». — «Это, сэр, я думаю, работа Пигаля, а этот Купидон — Депотра. Посмотрите особенно на эту Венеру Кустана». — «Point du tout, monsieur, я считаю своим долгом, так как вы иностранец». Ему чрезвычайно нравились американцы. — «Быть соотечественником Франклина, c’est un titre!» Я редко встречал более вежливого, образованного и модного джентльмена. У меня был кошелек, содержащий двадцать франков серебром, который, будучи неудобным для жилета, я положил в карман пальто. Поздно вечером вы могли бы увидеть меня, возвращающегося домой пешком (расстояние две лиги), не имея чем нанять экипаж, и без денег в моих апартаментах. Если бы дьявол не был изобретен, я бы открыл его по этому случаю.

Зелень этой страны свежее, чем наша под влиянием пса. Здесь дымчатая атмосфера, которая перехватывает лучи солнца и смягчает жару. Я не говорю здесь ни слова в пользу нашего летнего климата из-за совестливых опасений. Действительно, я одержал такую победу над своим патриотизмом, что никогда не виню этих иностранцев за то, что у них есть что-то лучше, чем у нас самих; и я не приписываю себе никакой заслуги из-за того, что Миссисипи имеет две мили в ширину, или из-за того, что Ниагара с таким величием падает в озеро Онтарио.

Я был представлен по чистой случайности одной шотландской леди из этой деревни, которая убедила мою скромность пообедать с ней. Она дама с опытом и большой обходительностью, которая прожила здесь и в Париже одиннадцать лет. Она в отпуске от своего мужа, англичанина. Она показала мне собор, кладбище и могилу той, кто покоряла принцев своей улыбкой, миссис Джордан. Она просит повторить визит, и она слишком мила и образованна, чтобы ей отказать. Ей по крайней мере сорок пять — в «засаде ее юных дней» приглашение не было бы безопасным для посетителя.

По возвращении я прошел через Булонский лес, где вы и романтичная Мэри так часто присутствовали на дуэли. Это было в мерцании сумерек, и время от времени, глядя сквозь просвет запутанного леса, я мог отчетливо видеть призрака, нажимающего на курок в другого призрака, или колющего carte и tierce в его ребра. Этот лес окаймляет западную сторону предместий Парижа и занимает тысячу семьсот акров земли; в некоторых частях это открытый лес, в других — запутанная и непроходимая чаща. Это модная поездка для тех, кто имеет экипажи утром, и достаточно уединенная прогулка для того, у кого нет экипажа вечером. Молодые девушки всегда находят оседланными на восточном конце множество ослов, на которых они совершают полезное упражнение и приобретают элементы верховой езды по три су за поездку. Некоторые, кто «очаровал мир благородной верховой ездой», начинали на этих маленьких ослах.

У меня был свет только нежного лунного луча, чтобы направлять мои шаги через последнюю часть этого леса; и я шел быстро, вспоминая, что я был бы далеко не первым человеком, убитым здесь. Я боялся встретить какого-нибудь мошенника, не знающего, что меня уже ограбили, поэтому я шел насвистывая (ибо люди, у которых есть деньги, не свистят), пока не прибыл на Елисейские поля — их фонари сверкали, как звездный небосвод.

Часом раньше я нашел бы его оживленным всевозможными экипажами; со всеми ландо, тильбюри и другими частными транспортными средствами, и лакеями, сверкающими в золотых ливреях, с перьями, развевающимися на их пустых головах, в то время как края дороги были бы окаймлены десятью тысячами пешеходов на их вечерних прогулках. Теперь было лишь несколько человек, посещающих Франкони или концерт. В первом из этих мест они показывают мелодрамы и конные трюки, в которых дамы-наездницы только превосходят то, что мы видим в нашей собственной стране. В последнем есть оркестр из почти сотни музыкантов, которые очаровывают весь мир по двадцать су за штуку, играя модные мелодии с шести до девяти каждый вечер. Бесчисленные кафе вокруг разливают ароматный нектар своим гостям.

Для образа этого места вам не нужно читать шестую книгу Вергилия или обращаться к каким-либо вашим классическим ассоциациям. Представьте себе только, без единого неровного места, горизонтальную равнину в сто или более акров, или, скорее, бесплодную пустошь, площадку для игры в мяч, выжженную и лишенную дерна общину, или любое самое истоптанное место на земле, и это и есть французский Элизий. Ни одна травинка, или кустарник, или цветок не смеют расти на его поверхности. Деревья напрягаются и пытаются расти, но не могут. И все же именно на это бесплодное поле приходит весь мир, особенно в праздничные дни, чтобы быть совершенно довольным. Он окружен городом и имеет вид деревни в городе. Это своего рода республиканский выход, куда можно пойти как угодно, без туалета или какого-либо обременительного соблюдения этикета. Это убежище, всегда под рукой, от неуютного дома — от брани или кредитора; он лечит мужей от их жен, старых холостяков от хандры, а иногда влюбленных от их возлюбленных. По воскресеньям и праздникам вы найдете здесь все глупости, которые вы когда-либо видели, все, что вы когда-либо воображали, и если есть что-то подобное, чего вы никогда не видели или не воображали, это здесь. Помимо концерта, цирка и танцев на свежем воздухе, здесь все фокусники со своими трюками, шарлатаны со своими лекарствами, клоуны со своими дурачествами, все семейство панчей и все обезьяны в мундирах; не считая вольтижеров без ног и слепых девушек, которые видят, как ходить по яйцам, не разбивая их. Вы можете получить сцену, если любите играть арлекина, или жирный столб, если хотите взобраться за призом на его вершину. Вы можете сесть на качели, похожие на водяное колесо, которое подбросит вас на пятьдесят футов в воздух, где вы можете бегать от себя и за собой часами; или на другие, которые будут кружить вас горизонтально на лошадках-качалках, пока вы не станете невидимым. Если хотите пить, вы можете получить мороженое; если хотите учиться, стул и газету; а если нервничаете, удар электричества стоимостью два су. Более того, вы можете купить дымящиеся горячие пирожные, которые были испечены неделю назад, и палочку леденца, лишь немного обсосанную ребенком женщины, за полцены.

На окраинах, ближе к ночи, вы можете также найти возможность проявить свое милосердие и другие благожелательные чувства. Одна бедная женщина зарабатывает здесь на жизнь водянкой, другая — девятью детьми-сиротами и тому подобными преимуществами; третья потеряла способность пользоваться конечностями и бегает с сертификатом. Выходя со стороны, прилегающей к городу, вы сразу оказываетесь на площади Людовика XV, где увидите на их пьедесталах двух великолепных и строптивых коней, которые ступают по воздуху, с трудом удерживаемые двумя их мраморными конюхами. Мы снова на улице Сент-Анн, и под защитой ее святых крыльев я отдыхаю до завтра, желая вам ласковой спокойной ночи.

25 августа.

Несколько дней назад я нанес визит королю. Мы, янки, отправились поздравить его Величество с тем, что он не был убит 28-го числа. Мы были переполнены сочувствием — а лестница, ведущая к королевским апартаментам, очень красива и имеет две ионические колонны прямо на вершине. Вы сначала входите через комнату с белым и простым полом, затем через вторую, увешанную грозными фельдмаршалами, а затем проходите через комнату, очень большую и великолепную, с люстрами и другой элегантной мебелью, которая ведет в четвертую, с троном и бархатным балдахином. Король был очень благодарен, по крайней мере, он сделал много поклонов, и мы тоже были очень благодарны Провидению в течение более чем пары часов. Там была королева и две маленькие принцессы — но я напишу это так, чтобы, немного приукрасив, вы могли поместить это в газеты.

Палата пэров и депутатов, а также другие государственные функционеры стекались, чтобы возложить к подножию трона выражение своей лояльности. Это убийство короля обернулось для него очень большой выгодой. Везде были только хвалебные речи и заверения в привязанности — иностранцы из всех стран Европы объединились в сочувствии с местными жителями. Поэтому нам, американцам, стало стыдно за себя, и мы провели собрание на улице Риволи, где тоже организовали процессию, и явились к его Величеству с вышеуказанной целью, и были приняты в его присутствии — королевская семья выстроилась вокруг комнаты, чтобы посмотреть на нас.

Скромность не позволяет мне говорить о том весьма красноречивом способе, которым мы произнесли наш адрес; на что король дал очень подходящий ответ. «Джентльмены, вы можете лучше догадаться», — сказал он, — «чем я могу выразить вам, то удовлетворение» и т. д. — Я пропустил все остальное, глядя на самое прекрасное из всех лиц принцессы Амелии, кроме заключения, которое было следующим: — «И я счастлив воспользоваться этим случаем, чтобы выразить всем вам и через вас вашим соотечественникам ту глубокую благодарность, которую я всегда испытывал за доброту и гостеприимство, которые я испытал в Америке во время моих несчастий». Король говорил по-английски, с ласковым и оживленным выражением лица, и мы были довольны до глубины души. Так же был доволен Луи-Филипп, и так же была довольна Мария Амелия, принцесса обеих Сицилий, его жена; и так же были довольны Мария-Кристина-Каролина-Аделаида-Франсуаза-Леопольдина и Мария-Клементина-Каролина-Леопольдина-Клотильда, ее две дочери, и остальная часть семьи.

Записка от адъютанта короля требовала присутствия нашего консула во главе делегации, от чего наш консул отказался. Он не желал, сказал он, видеть, как Республика выставляет себя дурой, бегая по городу и подбрасывая шапки вверх из-за того, что король не был убит, и он не пойдет. «Тогда», — сказал король (после того, как его офицеры выразили сомнение), — «я приму американцев так, как они приняли меня, без суеты и церемоний». Итак, мы вошли без всякого главы, но не без долгого ожидания в прихожей, очень неудобного для наших ног. — Как мы бродили в это время, рассматривая безделушки, и как некоторые из нас доставали свои носовые платки и сбивали пыль со своих сапог в salle des marechaux, и как мы отдыхали на королевских подушках и закидывали одну ногу на другую, я оставляю описать майору Даунингу, который был одним из нашей группы. Я завершу этот абзац анекдотом, который заставит вас посмеяться. Один из нашей делегации привел с собой своего пухлого маленького сына, лет шестнадцати. Он вернулся (ибо он ушел вперед на разведку) и сказал мягким голосом: — «Томми, ты можешь войти к Трону, но не подходи слишком близко». И тогда Томми отправился бархатными шагами и приблизился, как вы видели робких старых дам к мушкетону, — он боялся, что он может выстрелить.

Король — это прямодушный старик, с большей твердостью характера, здравым смыслом и активностью, чем это можно предположить по его пухлым и румяным чертам лица. У королевы очень безупречное лицо; ее черты лица выдающиеся и имеют разумное, доброжелательное выражение — лицо не французского типа, а такое, которое часто встречаешь среди лучших лиц Новой Англии. Любой джентльмен хотел бы иметь такую женщину в качестве матери. Старшая дочь замужем за королем Бельгии; вторая и третья выросли до совершеннолетия, но еще не замужем. Их сочли бы хорошенькими девушками даже ваши деревенские щеголи, а с вашими дамами, кроме двух или трех (сколько вас?), они были бы «зазнавшимися штучками, не красивее своих соседок».

Герцог Орлеанский — красивый молодой человек, настолько худой и хрупкий, что это почти заставляет усомниться в репутации его матери. Он проявляет больше достоинства в манерах, чем это естественно для француза в его возрасте; он не неловкий, но немного скованный; его улыбка кажется вынужденной и больше относится к губам, чем к сердцу. Кто-нибудь другой рассмеялся бы в этом случае. Он был с армией в Африке и вернулся умеренно покрытый лаврами. Герцог Немурский только борется за то, чтобы стать мужчиной, и бреется, чтобы отрастить бороду так же усердно, как его отец — чтобы избавиться от нее. Он также доблестно сражался где-то — я полагаю, в Голландии. Среди дам есть одна, которая мне чрезвычайно нравится; это мадам Аделаида, сестра короля. У нее мало красоты, но самое обходительное и счастливое выражение лица. Она была ученицей мадам Жанлис, которая обычно называла ее «cette belle et bonne Princesse». Она тайно вышла замуж за генерала Ателена, секретаря своего брата, во время их пребывания в Англии. Она открыла этот брак, с большим страхом его недовольства, своему брату после его восшествия на престол, бросившись на колени. — После некоторой паузы он сказал, нежно обнимая ее: — «Семейное счастье — это главное, в конце концов; и теперь, когда он зять короля, мы должны сделать его герцогом». Мадам Аделаида сейчас в «индейском лете» своих прелестей.

Тот, кто знает о королевской власти только из старых книг, обязательно ищет того пестрого джентльмена, королевского шута. Город Труа раньше имел монополию на поставку этого товара; но другие города, я слышал, стали завидовать этой привилегии, и теперь они есть у них со всех частей королевства. Серьезно, великолепие древних дворов удивительным образом померкло во всех отношениях. Когда Сюлли отправился в Англию, говорит история, его сопровождали двести джентльменов, и триста пушек салютовали ему в Тауэре. Помпа и роскошь приемов и аудиенций были тогда самыми великолепными.

Глаза были ослеплены сверкающим зрелищем; ничего, кроме йоменов гвардии с алебардами, в шляпах из богатого бархата, украшенных перьями, как у павлина, с венками и розетками на туфлях; и функционеров закона в черных мантиях и полных париках; и епископов и других церковных сановников в фартуках из черного шелка; и были рыцари подвязки, лорд-стюард, лорд-канцлер и Бог знает кто еще. И такое же величие и блеск при французских дворах — chambellans, и écuyers, и aumoniers, вплоть до chauf-cire и хранителя королевских гончих; и человек плавал в море драгоценных камней, перьев, сладких и медовых дам. Республиканство поставило свою непочтительную ногу на все это королевское великолепие. Жаль, что я не приехал сто лет назад. Жалованье короля до Революции, хотя провизия была вдвое дешевле нынешней, составляло тридцать миллионов; жалованье Карла X было двадцать пять; а нынешнего короля — всего двенадцать миллионов, с одним миллионом герцогу Орлеанскому.

Мы с Луи-Филиппом не совсем согласны относительно того, как следует управлять французским народом. Цензура прессы, шпионаж, нарушение тайны частной переписки, тюрьма и виселица не остановят руку цареубийцы. Сегодня я прочел в одной газете, что 2746 человек уже были заключены в тюрьму за то, что критиковали действия нынешнего правительства в лице короля. Дьявол заберет Его Христианнейшее Величество, если он продолжит в том же духе. Почему бы ему не усвоить, что сила королей в наши дни заключается в их слабости? Почему бы ему не поставить г-на Тьера, затем г-на Гизо, а потом снова г-на Тьера, как это делают в Англии? Посмотрите на короля Вильгельма — разве кто-нибудь стреляет в него? А ведь он каждый день выезжает на четырех кремовых лошадях с голубыми глазами, а иногда заходит на рынок Хангерфорд и спрашивает цену на креветки. Луи играет главную роль во всех своих мерах, даже в самых жестких. Если он делает из себя мишень, он должен ожидать, что в него будут стрелять. В начале своего правления он слишком вольно играл в либерала. «К чему говорить о цензуре? — сказал он. — Больше не будет преступлений против прессы». — «Я лишь мост к Республике».

В свете его нынешних действий эти слова звучат почти нелепо. Он — якобинец, ставший королем, говорят его враги; и мы должны ожидать, что он пройдет путь всех ренегатов. Я не описывал его бедствия и опасности в плачевном тоне, потому что не желаю притворяться, что испытываю сочувствие, которого не чувствую. У него было тихое и восхитительное жилище в Нёйи; и раз уж он не предпочел его этой «обглоданной кости Величества» в Тюильри, пусть терпит последствия. Тем не менее, я буду одним из тех, кто будет оплакивать его падение, из доброго расположения к французскому народу, ибо у меня нет ни малейшего сомнения, что, продержавшись на троне двадцать лет, он приведет их — во всем, что составляет подлинный комфорт и разумную свободу, — к степени процветания, неведомой их истории.

Помните, я говорю о французской, а не об американской политике. Чтобы сделать вывод из примера Америки, что институты Республики могут быть внедрены в эти старые правительства Европы, требуется еще «эксперимент» длиною в столетие. Если мы сможем сохранить нашу демократию, когда наши лесные окраины будут заселены, когда Нью-Йорк и Филадельфия станут Лондоном и Парижем; когда земля будет покрыта множеством людей, борющихся за скудное существование, со страстями, возбужденными роскошными привычками и аппетитами; — если мы сможем тогда сохранить наше всеобщее избирательное право и нашу свободу, тогда будет справедливо и разумно с нашей стороны предлагать себя в качестве примера для подражания другим. Свобода, насколько мы ее пока знаем, не приспособлена к условиям этих густонаселенных и роскошных стран. Ее домашние боги сделаны из глины, а ее жилище там, где ледяные ветры Аллегейни поют в щелях ее хижины.

Я провел день на выставке студентов Университета, которая проходила с большой помпой. Был конкурс на призы и речи на ученых языках; сплошные clarissimi и eruditissimi, Тьеры и Гизо. Разве вы не любите современную латынь? На днях я прочел оду «Hannæ Moræ», и собираюсь на днях написать одну мисс Kittæ J. Nellæ с Пайн-Хилл. Кстати! Что делается в колледже Жирара? Когда они собираются выбирать профессоров? И кто попечители? Мне нужно быть рекомендованным τοισι ανθροποισι μεγαλοισι. Пожалуйста, передайте мистеру С——, что я доверяю ему свои интересы, как добрый католик доверяет свою душу священнику, не вмешиваясь в само дело. Доброй ночи.

ПИСЬМО IX.

Прогулка по Парижу — Сена — Сад растений — Животные — Остров Сен-Луи — Винный рынок — Полиция — Дворец правосудия — Морг — Число самоубийств — М. Перрен — Ратуша — Гревская площадь — Новый мост — Набережная Огюстенов — Институт — Изабо Баварская — Бани Вижье — Мост Искусств — Праздник прачек — Школы плавания для обоих полов — Палата депутатов — Площадь Революции — Луксорский обелиск — Дом инвалидов — Военная школа — Марсово поле — Талейран.

14 сентября 1835 г.

После чепухи из моего последнего письма я почти отчаиваюсь привести вас в настроение, подходящее для восприятия серьезных вещей, которые, вероятно, будут содержаться в этом. Я только что вернулся из пешей экскурсии из одного конца Парижа в другой, делая, как и подобает разумному путешественнику, заметки о нравах, учреждениях и памятниках этого места, и вот я здесь, с листом почтовой бумаги, чтобы записать вам эти замечания. Я бы назвал это классическим туром, но у меня есть сомнения, является ли ходьба по прямой линии туром, и поэтому я назвал это просто журналом.

Моим спутником была Сена — он направлялся к Гавру для морских купаний. Его дальнейшее назначение известно не более, чем наше, когда мы уплываем в вечность. Какая-нибудь маленькая волна может, однако, докатиться до берегов Делавэра — и кто знает, не поднимется ли она паром под лучами солнца и не прольется ли дождем на Брод-Маунтин, чтобы в конце концов порадовать ваши чайные столы на Пайн-Хилл. Поэтому я посылаю вам поцелуй и, рекомендуя реку вашему вниманию, должен познакомить вас с ее историей.

Большинство рек, за исключением Сены и, возможно, Нила, имеют высокое и благородное происхождение; эта же, как я читал у одного французского автора, вытекает из дыры в земле в плоской и грязной местности Кот-д'Ор; когда-то она находилась на кухне монаха близ Дижона и начала свою жизнь, подобно русской Кате, с мытья посуды. В Париже ее называют вежливые французы королевской рекой. Любой поток в этой стране, способный течь с холма, называется рекой, — эта, конечно, королевская река. Она получает довольно большую долю своей полноводности от Марны и Йонны и некоторых других потоков (ибо реки, как и великие люди, велики не только своими собственными заслугами, но и присвоением чужих) и сама снова теряется в великом океане. Это самая благодатная река на континенте — она распределяет воду, один из элементов жизни, почти миллиону людей, и дает немного молочнице, которая снабжает меня кофе с молоком в Сен-Жерменском предместье (куда вы будете направлять свои письма с этого числа). Ее дебют в Париже принимают великолепно: Сад растений находится слева, а большая аллея Бастилии и слон — справа, а над головой — пять триумфальных арок, воздвигнутых для ее встречи Бонапартом, поддерживающих превосходный мост Аустерлиц. И здесь начинается мой журнал.

В двенадцать я покинул Сад растений, лишь мельком взглянув через ограду. Нельзя войти внутрь, не споткнувшись обо все творение. Все три царства — животное, растительное и минеральное — собраны в этом саду со всех четырех концов земли, как они были, когда Адам давал им имена. Я заметил огромное количество растений, растущих из земли так быстро, как только могли, и маленькие столбики, стоящие чинно и прямо рядом с ними, чтобы сообщить вам их названия на аптекарской латыни — я имею в виду их современные названия; те, что они получили при великом крещении, были полностью утрачены, и господину де Бюффону и некоторым другим пришлось выискивать им новые в словаре.

Я все же немного вошел внутрь и постоял рядом с американской акацией, вообразив на мгновение, что я снова на родной земле, и так оно и было, ибо дерево было пересажено с Саскуэханны, и почва была привезена вместе с ним. Иначе оно не росло бы вне своей родной страны. Увы, неужели вы ожидаете, что чьи-то чувства, столь более тонкие, не будут чахнуть и увядать там, где нет ни частицы их родной пищи, чтобы поддерживать их! Я долго смотрел на ливанский кедр; он стоит, как патриарх посреди своей семьи, его широкие ветви гостеприимно раскинуты, приглашая путника отдохнуть. Вдоль окраин сада можно увидеть львов, тигров, шакалов и слона — пленника из Москары, недавно сожженного Великой армией. Несколько слонов сражались и проливали кровь за свою страну в том случае, и этот — один из них. И, наконец, я увидел то, чего вы никогда не видели в Америке, — жирафа, своего рода четвероногую имитацию страуса, его голова в двадцати футах в воздухе; и там было множество детей и их милых мамочек, дававших ему имбирные пряники. Олени также бродили по парку, но по покорности и гладкости как они уступают нашим из Моханоя! И несколько медведей были прикованы к столбам, но ничуть не менее медвежьи и не лучше выдрессированные, хотя и выросли в Париже, чем наши с Шарп-Маунтин.

Я не мог не смотреть с состраданием на буйвола, который стоял задумчивый и печальный под американским тополем; его голова была опущена, и он смотрел на землю. Возможно, он оставил жену, детей и всю остальную семью на берегах Миссури! Куда бы ни блуждал взгляд, открывались новые интересные объекты. Козы вдалеке висели на скалах высотой с человеческую голову; а овцы из чужих стран (бедняжки!) блеяли по долинам шириной в шесть футов! Все попугаи мира были здесь и болтали; и целые народы обезьян, подражающие зрителям. Ничто во всей этой Академии природы, казалось, не вызывало такого всеобщего восхищения, как эти обезьяны и эти попугаи. Какое стечение наблюдателей! Так странно в Париже слышать слова, произносимые без смысла, и видеть гримасы, которые не имеют связи с сердцем!

Как раз при выходе из Сада Сена одолжила немного своей воды Сен-Мартену, чтобы сделать остров — святые не могут создавать острова без этого удобства. Этот остров Сен-Мартен летом покрыт огромными грудами дров, искусно сложенными в пирамиды и конические сечения. Некоторые из куч построены в виде жилищ и сдаются внаем на теплый сезон; так что вы можете приобрести здесь очень уютное маленькое летнее убежище и сжечь свой дом, чтобы согреть ноги зимой. Я должен сказать вам (ибо проницательные путешественники никогда не упускают ничего подобного), что дрова здесь стоят два су за фунт. Эта старуха, правительство, очень расточительна в своем образе жизни, и как только она находит какой-либо предмет первой необходимости, как соль или топливо и т. д., она накладывает на него налог. Кроме того, все те деньги, которые ваши железнодорожные фанатики вокруг Скулкилла тратят на приспособления для доставки вашего угля на рынок, она тратит на новые платья — и именно поэтому дрова стоят два цента за фунт.

Чуть дальше я ступил на тихий и мирный остров Сен-Луи — тихий! И все же он населен почти всеми адвокатами Парижа. Сен-Луи — единственный святой, который не перестал творить чудеса. Шумные искусства не осмелятся ступить на него, хотя для их удобства были построены четыре моста. Это напоминает тот мир Овидия, где все ушло на Небеса, кроме справедливости. — Astræa ultima. Как и все другие места Парижа, этот остров имеет свои диковинки и памятники. Вы найдете здесь древний Отель де Мим, его потолки расписаны Лебреном и Лесюэром, ныне склад для солдат и их железных кроватей; и если вы дадите франк чичероне (консьержу и его жене), он может рассказать вам, что Бонапарт был спрятан здесь в течение двух дней после битвы при Ватерлоо. Он покажет вам, если вы покажетесь сомневающимся, тот самый тюфяк, на котором спал Император, пока союзники входили в Париж. Вы найдете здесь также некоторые нетленные руины Лебрена и Лесюэра в некогда знаменитом Отеле де Бретонвилье, ныне почтенном своей грязью, а также своей древностью.

Я некоторое время любовался Винным рынком, одной из диковинок левого берега, окруженной с трех сторон стеной, а со стороны Сены — железной решеткой в 889 ярдов. Он содержит 800 000 бочек вина и спиртных напитков, из которых ежегодно для нужд Парижа извлекается двадцать миллионов галлонов. Франция, посредством хитрой законодательной политики, предотвращает утечку этого естественного продукта своей почвы из страны, накладывая запретительную пошлину на промышленность других наций, которая позволила бы им покупать его; так что мы оставляем все питье себе, а Джона Булля вынуждаем придерживаться его воспалительного портвейна и мадеры.

Остров Сите идет следующим; последний, но не менее примечательный из трех сестринских островов, называемый островом Сите, потому что когда-то весь Париж был здесь, и нигде больше Парижа не было. Антоний имел обыкновение пить старый фалернский на этом острове с Цезарем и бегать за гризетками и модистками, в то время как они посылали Лабиена присматривать за Думнориксом; и здесь в более позднюю эпоху приходили веселые и подвязанные графы; рыцари в полном вооружении; модные красавицы в шуршащих шелках, и ветры приносили на своих крыльях нежные ароматы. В настоящее время никакой арабский ладан не тратится впустую на воздух этого острова. Грязь устроила здесь свою таверну и содержит самый грязный дом во всем Париже. Но посреди этой нищеты комфорта и приличия находятся славные памятники, которые ржавчина веков еще не поглотила; Отель-Дьё, Дворец правосудия и Префектура полиции; и я чуть не забыл ту величественную старую громаду с резными крышами и башнями, уходящими в облака, с готическими окнами и нарисованными на них жуткими святыми,

“So old, as if she had for ever stood,

So strong as if she would for ever stand,”

чьи колокола в этот момент звонят по умершим, почтенный, освященный веками Нотр-Дам де Пари.

Эта старая леди — королева Сите. Ее краеугольный камень был заложен Папой Александром III на руинах старого римского храма Юпитера в 1163 году. Так что вы видите, она очень почтенная старая леди. Ее колокол имеет восемь футов в диаметре и требует шестнадцати человек, чтобы привести его язык в движение. При входе в церковь, работу стольких поколений, при созерцании ее размеров, огромной высоты купола и крыш, и массивных колонн, которые их поддерживают, с удачным расположением и гармонией всех этих масс, охватывает внезапное благоговение и очень скромное чувство собственной ничтожности; и все же минуту назад вы смотрели на славное солнце и шли под этим «превосходным навесом» почти без изумления.

Вы увидите здесь в любое время дня людей, благочестиво перебирающих четки, погруженных в молитвенники или коленопреклоненных у креста. За исключением дней парадов, вы увидите почти шесть женщин на одного мужчину; и те скорее пожилые. Женщины должны что-то любить. Когда день их земных привязанностей угас, их любовь становится небесной. Когда они не могут любить ничего другого, что ж, они любят Бога. «Aime Dieu, Sainte Thérése, c’est toujours aimer». Император Юлиан провел зиму на этом острове, в то время река омывала (не Императора) но основание стен города; и Париж был доступен только по двум деревянным мостам. Он называл его своей Лютецией, την φιλην Αευχετιαν, своим любимым городом грязи.

Дворец правосудия, или Lit de Justice, как французы его метко называют (ибо старая леди иногда действительно вздремнет), — это сосед по соседству. В этом дворце давным-давно жили старые римские префекты; короли первой династии, графы Парижа при второй; и двенадцать королей третьей.

Великий Отель-Дьё, или Госпиталь, насчитывает все годы между нами и королем Пипином, около двенадцати сотен. Это мужественное, солидное и величественное здание; его фасад украшен дорическими колоннами, а под антаблементом находятся Сила, Благоразумие и Справедливость и несколько других добродетелей, «окаменевших в камне». Но я дам вам более подробный отчет о нем, а также о достопочтенном Нотр-Даме и Дворце, когда буду писать свою книгу о церквях, больницах и судах. Я лишь замечу сейчас, что посетил этот великий госпиталь несколько дней назад и что увидел в нем тысячу коек, и на каждой койке лежал бедный дьявол, ожидающий своей очереди быть отправленным; что врач пришел около шести и прописал всем подряд бульон и клизму; сотня или две студентов следовали за ним, из которых около дюжины могли подойти к койкам, и когда симптомы были изучены, а ноги отрезаны или выполнена какая-то подобная хирургическая операция, остальные слушали.

Но было бы неблагодарностью с моей стороны пройти без особого внимания мимо Префектуры полиции. Если я сейчас живу на улице д'Анфер, № —, глядя на сад Люксембургского дворца, и мое поведение регистрируется раз в неделю в книгах короля; если у меня есть разрешение жить в Париже; и, прежде всего, если когда-нибудь у меня будет разрешение выехать из него; к кому я должен отнести эти неоценимые привилегии, как не к никогда не спящему оку Префектуры полиции? Но достоинства этого учреждения основаны на гораздо более широкой схеме преимуществ; для чего я собираюсь заглянуть в свой «Путеводитель по Парижу».

Она «препятствует нищенству», отправляя большинство нищих из Парижа осаждать дилижансы на шоссе: и оказывает помощь мертвым людям, вылавливая их из Сены по двадцать пять франков за штуку в морг. Она защищает личную безопасность, проникая в частные дома ночью, и арестовывает всех лиц, застигнутых на месте преступления (flagrant délit); она сохраняет общественную порядочность, удаляя куртизанок из Пале-Рояля на бульвары и другие удобные места; и защищает Его Христианнейшее Величество, захватывая «адские машины» сразу после взрыва. Одним словом, эта Префектура полиции, имея всего пятьсот тысяч линейных войск и Национальную гвардию, поощряет все виды общественной морали по ставке семьсот миллионов франков в год, помимо защиты торговли путем изъятия сигар у джентльменов в Гавре.

К югу и западу от острова вы увидите небольшое здание, отличающееся от своих мрачных соседей своей опрятностью и свежестью. Оно стоит уединенно у берега реки, скромно, придавая живописный вид всей перспективе и облегчение гигантским памятникам, которые я только что описал. Это здание — морг.

Если какой-нибудь джентльмен, проиграв свои деньги во Фраскати — или свое здоровье и деньги тоже у милой Флоры — или если какой-нибудь меланхоличный незнакомец, живущий на улице д'Анфер, вдали от своего родного дома и нежных привязанностей своих друзей, найдет жизнь невыносимой (в этой стране нет разочарованных влюбленных), он будет лежать в парадном виде на следующее утро в морге. На столе из черного мрамора он будет растянут, а его одежда, окровавленная или мокрая, будет развешана над ним, и там он будет храниться (кроме августа, когда он не сохранится) в течение трех целых дней и стольких же ночей; и если никто не заявит на него права, ну тогда Король французов продает его за десять франков врачам; а его одежда через шесть месяцев принадлежит Франсуа, управляющему, который перешивает ее для своих милых маленьких детей или продает как подержанные наряды на рынке.

Один из этих самоубийц, как я читал в «Revue de Paris», был востребован на днях своим любящим дядей следующим образом: юноша написал дяде, что проиграл в азартные игры определенные суммы, доверенные ему в его провинции для уплаты долга в Париже, и что он не желает пережить позор. Дядя опознал его и похоронил с подобающей церемонией на Пер-Лашез. Возвращаясь домой задумчиво после этого торжественного долга, юноша бросился в объятия дяди, и они обнимались и целовались, и обнимали друг друга к изумлению зрителей. Так приятно видеть, как племянники, после того как их похоронишь, прыгают тебе на шею!

Ежегодное число лиц, совершающих самоубийство во всей Франции, как я видел, составляет две тысячи. Тех, кто попал в морг в 1822 году, было 260. Разве не странно, что французский характер, столь гибкий и богатый ресурсами во всех обстоятельствах судьбы, должен быть подвержен этому излишеству? И что они должны убивать себя, к тому же, по самым абсурдным и легкомысленным причинам. Один, как я читал в газетах, из отвращения к надеванию бриджей холодными зимними утрами; и двое недавно (Экусс и Лебрен) потому, что фарс, который они написали, не имел успеха в театре. Авторы решили понести то же наказание в другом мире, которое было наложено на их водевиль в этом. И этих Катонов Утических привозят сюда, в морг.

Большая часть вылавливается в Сене сетью, натянутой поперек реки в Сен-Клу. Раньше давали двадцать пять франков за спасенного человека и двадцать — если утонул; и мошенники обманывали правительство в его гуманности, создав компанию, которая спасала друг друга. Сумма теперь изменена, так что они всегда дают время и даже иногда немного помогают за дополнительные пять франков.

Здание, по мере развития цивилизации, потребовало в этом сезоне ремонта, и был добавлен новый этаж. Множество людей, мужчин и женщин, можно видеть входящими и выходящими в любое время дня. Вы можете зайти по пути, когда идете на цветочный рынок, который находится прямо напротив. В бюро есть дама, которая занимается продажей и опознанием трупов в отсутствие отца, играет на пианино и преуспевает в нескольких декоративных искусствах.

Она была коронована на последнем распределении призов и является дочерью смотрителя, г-на Перрена. У него есть еще четыре дочери, которые также подают те же надежды на достижения. Их мораль не подвергается такому риску, как у большинства других детей, быть испорченной плохим общением извне. Действительно, они так мало привыкли общаться за пределами дома, что, попав на днях к соседям, они спрашивали своих товарищей по играм, бегая по дому: «Где ваш папа держит своих мертвецов?» Невинные маленькие создания! Г-н Перрен сам человек с отличным образованием, развлекает своих посетителей литературными и научными беседами и пишет прекрасным круглым почерком.

Когда прибывает новый труп, он садится за свой стол и с изящным росчерком записывает его в книгу; а когда через три дня никто не заявляет на него права, он пишет немецким шрифтом «inconnu»; если известен — «connu». Выставочный зал после расширения достаточен для обычных нужд общества; но в чрезвычайных ситуациях, как в «три славных дня» и тому подобное, они вынуждены размещать часть трупов в другом месте. Их видели разбросанными в этих случаях по саду; и мисс Перрен приходится брать некоторых в свою комнату. Увы! Что никакое состояние жизни не должно быть свободно от своих страданий! Вы, кто думает, что умилостивил судьбу смирением своего положения, придите сюда и созерцайте г-на Перрена. Всего несколько лет назад, когда он спокойно выполнял свои служебные обязанности, его собственная жена вошла вместе с другими клиентами. Он был поражен ужасом; и он подошел к своему бюро и написал «connu».

Печально известная Ратуша хорошо расположена в группе с этими непристойными образами. Это место отправления правосудия для всего Парижа, серый и измученный горем замок с Гревской площадью рядом с ним. Там она стоит у большого термометра господина Шевалье, куда французский народ приходит дважды в день посмотреть, следует ли им дрожать или потеть. Нет более отвратительного места во всем Париже, чем эта Гревская площадь. Она занимает примерно такое же место в городе, какое палач занимает в обществе. Там текла кровь свирепой Республики, мрачной Империи и мстительной Реставрации. Призрак Лалли преследует это виновное место. Картуш был сожжен там, и ужасная маркиза де Бренвилье; Дамьен и Равальяк были подвергнуты там пыткам. Прекрасная принцесса де Ламбаль была убита там, а мученики 1830 года похоронены там. Чтобы завершить ваш ужас, там все еще есть фонарный столб, революционная виселица и окно, через которое Робеспьер выпрыгнул и сломал — если бы я не писал даме, я бы сказал — свою чертову шею. Никакой дух обвинения не полетел бы в канцелярию Небес с этой клятвой.

Я начал дышать, когда ступил на Новый мост. Атмосфера прояснилась, перспектива внезапно открылась, и благородная река продемонстрировала свои двадцать мостов и свои берега, увенчанные башнями, башенками и замками, насколько хватало глаз. В самом названии этого моста есть романтический интерес, как в «Мосте вздохов», хотя он не намного богаче архитектурой, чем ваш Фэр-Маунт. И в чем причина? Почему Риальто благороднее вашей Биржи на Док-стрит? Вы видите Пьера и Джафьера, и еврея, стоящих на нем. Новый мост перекинут через Сену уже двести лет и более. Когда-то он был центром веселья, моды и бизнеса. Здесь выставлялась варварская роскошь Марии Медичи и помпезного Ришелье; блестящие экипажи дефилировали здесь во время вечерних прогулок, а прекрасные дамы в масках — лучше замаскированные в своих собственных лицах — толпились здесь на полуночные рауты Карнавала.

Компания в 1709 году имела исключительную привилегию на депо зонтиков на каждом конце, чтобы дамы и джентльмены, платя су, могли переходить без ущерба для своего цвета лица. Изящные искусства, ранее уроженцы этого места, с тех пор эмигрировали в Пале-Рояль — ripæ ulterioris amantes — и отчаяние теперь приходит сюда в полночь — и ужасное самоубийство, у безмолвной статуи великого Генриха, погружается в вечность.

Слева находится набережная Огюстенов, где терпеливый библиофил сидит над своими разрозненными томами и где самый дешевый из всех человеческих товаров — человеческое остроумие. Черное и древнее здание придает внушительный фасад набережной Конти; это Монетный двор. Торговля, Благоразумие и несколько других аллегорических бабушек смотрят вниз с балюстрады. Рядом с ним (ибо Музы тоже любят монетный двор), с лицом в форме подковы, находится Королевский «Институт Франции». Этот суд обладает высшей юрисдикцией во французской республике словесности; он регулирует общественное суждение в вопросах науки, изящных искусств, языка и литературной композиции; он предлагает вопросы и вознаграждает наименее глупых, если таковые обнаружатся, премией и дает свое одобрение изобретательным изобретателям, которые, подобно Фултону, не умирают с голоду в ожидании его.

Вы можете посещать заседания Академии наук, которые являются публичными, по понедельникам. Вы встретите Паскаля и Мольера в прихожей — насколько они осмеливались рисковать в своей жизни. Членов вы увидите перед широкими столами внутри, и президента, возвышающегося над остальными, который то и дело будет звонить в маленький колокольчик, чтобы было меньше шума; зрители, с бюстами Сюлли, Боссюэ, Фенелона и Декарта, сидят степенно, ярус за ярусом, вокруг краев комнаты. Секретарь затем пробежит по программе тем, не без частых позвякиваний увещевательного колокольчика; в конце чего, вероятно, возникнут дебаты по общим вопросам или вопросам формы. Например, г-н Араго поставит под сомнение правдивость того выдающегося человека, г-на Гершеля из Нью-Йорка, и его селенологических открытий; которые имеют здесь большой кредит, потому что никто не видит луну из-за туманов, и вы можете наговорить о ней столько лжи, сколько пожелаете.

Впоследствии маленький человек с торжественным видом, сидя на стуле, прочтет вам, увы, одно из своих собственных сочинений. Он будет говорить только о geognosie des couches atmospheriques; изоморфизме минералогических веществ и «асимптотах параболы» в течение часа. У вас затем будет эпизод от барона Ларрея (никто не слушает) о мешке сухих костей, разложенных, à la Jehoshaphat, на широком столе; за которым последует другой чтец, а затем другой, до конца заседания. Вы подумаете, что империя скуки пришла на землю.

Институт был когда-то Коллежем четырех наций и был основан Мазарини на руинах знаменитой Нельской башни. Мне не нужно рассказывать вам историю этой башни. Кто не знает все о королеве Изабо Баварской? — о ее окне с высоты башни, из которого она смотрела на Сену, прежде чем были изобретены бани графа Вижье (что сделало его графом?). Она была большой поклонницей прекрасных форм человеческой фигуры.

Ее дурное обращение со своими любовниками — зашивание их, чтобы они не рассказывали сказок, в мешки, а затем выбрасывание их до рассвета в реку, было, мягко говоря, очень неправильно! Переходя мост Искусств ближе к полуночи, я часто слышал что-то очень похожее на голоса плача и насилия. Иногда мне казалось, что я могу отчетливо слышать «Изабо!» в ропоте вод.

Весь мир бежит в бани Вижье, которые стоят на якоре вдоль этой набережной, чтобы искупаться за четыре су; но вода чрезвычайно грязная. Именно здесь Сена,

“With disemboguing streams,

Rolls the large tribute of its dead dogs.”

И что хуже всего, закончив купаться здесь, вам некуда пойти, чтобы помыться.

Мост Искусств — это легкий и воздушный мост от дверей Института до набережной Лувра; на который не допускаются экипажи. Искусства используют свои ноги — cruribus non curribus utuntur. Между этим и «Королевским мостом» (мостом из цельного железа) антиквары собрали для продажи все любопытные остатки прошлого века, шинуазри, севрский фарфор и каминные полки мадам Помпадур. Далее идет набережная Вольтера, в восточном углу которой находится последнее земное жилище выдающейся личности, чье имя она носит. Квартира, в которой он умер, была закрыта последние сорок лет и была недавно открыта.

На противоположной стороне вы видите растянувшийся, огромный в длину, тяжелый и монотонный Лувр, который вместе с прилегающими Тюильри, говорят, является самым просторным и красивым дворцом в мире. Я не испытал того, что художники называют восприятием его красот. Есть маленький любимый уголок, восточная колоннада, воздвигнутая Людовиком XIV, которую называют великим триумфом французской архитектуры. Она состоит из длинного ряда комнат, украшенных великолепными колоннами, скульптурой и мозаикой, а также обилием позолоты и причудливых украшений. Именно из средней галереи Карл IX одним летним вечером развлекался, стреляя в гугенотов, бегущих от Варфоломеевской ночи, из своей аркебузы. Нерон был просто скрипачом по сравнению с этим парнем. Это галерея Филиппа Августа, такая полная романтики. Именно отсюда Карл X «сбежал», а Луи-Филипп тихо сел на свой стул. Посмотрите, как Дворец изящных искусств изрешечен швейцарскими пулями!

Край реки на полмили вышит прачками; а бани и лодки с углем покрывают всю ее поверхность. Здесь нельзя утопиться, не рискуя выбить себе мозги. Одной из диковинок этого места является праздник прачек, отмечавшийся несколько дней назад. Вся поверхность реки была покрыта танцами; полы были расстелены на лодках, а лодки, украшенные флагами и вымпелами, гребли вокруг, наполненные элегантными прачками, только что из пены, как столько Венер — то растворяющиеся в вальсе, то порхающие в кадрили. Вы должны были видеть, как они выбирали самую красивую из этих прачек — королеву мыльной пены — и везли ее в триумфальной гондоле по потоку с музыкой, которая распутала все цепи гармонии.

“Not Cleopatra, on her galley’s deck,

Display’d so much of leg, or more of neck.”

Этот строй прачечных лодок избавляет французов от той путаницы и нищеты американской кухни, «дня стирки»; но давать нам воду пить после всей этой чистки грязного белья — не так уж вежливо. Я купил угольный фильтр, который, говорят, задержит, по крайней мере, нижние юбки и другие подобные предметы, которые я мог бы проглотить. Сена здесь страдает от той же нехватки, что и одна из его рек-сестер, воспетая поэтами:—

“The River Rhine, it is well known,

Doth wash the city of Cologne;

But tell me, Nymphs, what power divine,

Shall henceforth wash the river Rhine.”

Прямо напротив этой набережной я заметил «Школы плавания» для обоих полов, содержащиеся полностью отдельно. Над женской школой помещено предостережение на этот счет крупными буквами; кроме того, она герметично защищена от любого дерзкого вторжения куском полотна. Дамы, однако, были доведены до крайности прошлым летом, поддерживая это заведение. Такие жесткие понятия о женском приличии имеют некоторые люди здесь! Но оппозиция теперь утихла; и слухи о джентльменах из «другого дома», влюбляющихся от плавания в водах из женской бани, оказались злонамеренными: ибо дом джентльменов находится дальше по течению, «et par consequence».

Правда в том, что дама имеет такое же право, и, к сожалению, в эти времена кораблекрушений, часто такую же необходимость плавать, как и джентльмен; и установлено, что при равных шансах женщина — лучший пловец из двоих. (Я узнал это от дамы, которая держит бюро.) Ее голова всегда над водой. Все они, и особенно те, у кого хандра, могут плавать без пробки. Процесс обучения прост. Все, что должен сделать учитель плавания, — это просто засунуть маленьких существ в пару брюк из гуммиэластика и надутый галстук, а затем бросить их одного за другим — только стараясь не надевать брюки без галстука.

Я закончу этот абзац, уже слишком длинный, анекдотом. Он покажет вам, что дамы, которые плавают, не могут использовать слишком много осмотрительности — я имею в виду под осмотрительностью смотреть вверх, а также вокруг себя. Вечно бдительная полиция вокруг Тюильри наблюдала за молодым человеком, очень занятым инструментами у окна напротив чердака, целыми неделями. Иногда до самого позднего часа ночи его лампа была видна мерцающей в этом окне. Наконец, путем смотрения и смотрения они обнаружили нечто похожее на «адскую машину», направленную прямо на покои короля и королевы, и спальню милых маленьких принцесс и мадам Аделаиды. Это было как раз после июльского смотра и катастрофы генерала Мортье; и подозрение не спало всю ночь. К чему много слов? Они ворвались в комнату — «Муниципальная гвардия» и «центральная полиция», «пожарные» и «саперы», и сержанты, одетые в синее, с пуговицами на рукавах и мечами на боках, и в шляпах диаметром в три фута — ломая все сопротивление дверей, и вытащили перепуганного молодого человека.

Языки всего Парижа были теперь развязаны, как обычно, и прокламации читались по улицам de l’horrible assassinat tenté contre la vie du roi, et de la famille royale и т. д., и все это за четыре су! Говорили даже, что он сделал важные разоблачения министру внутренних дел; и что некоторые из самых выдающихся карлистов были замешаны в его вине. Наконец, его привели в Палату пэров с его машиной; где она была осмотрена и обнаружена — как вы думаете? — телескопом! Молодой человек утверждал, что он собирал его для астрономических целей; но президент, проницательный человек в отношении машин, заметил, что его наклон был в направлении, противоположном звездам.

Сена мягко течет мимо Тюильри, как от удовольствия, которое она получила, омывая королевскую семью, так и от восторга слушать королевский оркестр, который играет здесь каждый вечер; и отсюда и далее правый берег занят садами Тюильри и Елисейскими полями. Если вы хотите знать, насколько этот сад Тюильри красивее садов Армиды, я отсылаю вас к моим предыдущим письмам; особенно к тому, которое я написал вам, когда только что упал с небес. Я восхищался тогда всем с чувствительностью, а многими вещами — с экстазом. Кто-то сказал, что каждый, кто рождается, является таким же первым человеком, как Адам; во что я не совсем верю. Он пришел в разгар творения, которое нахлынуло со свежестью новизны на его чувства, а не было представлено ему постепенным знакомством.

Как много вещей видел этот первый человек в Эдеме, которые вы и я никогда не могли бы увидеть в нем; и которые он сам никогда не увидел бы в нем, если бы его отдали кормилице или воспитали в «Коллеже Ролен». Как часто я с тех пор бродил по этому саду, даже не взглянув на белую и снежную грудь Королевы любви; как часто гулял по этой прекрасной террасе, прогуливаясь все время, с милой мисс Смит на одной руке и твоим несравненным «я» на другой, у волшебного Скулкилла или в безмолвных лесах Мохонтонго.

Напротив этого сада, на набережной Орсе, находится не законченный отель министра внутренних дел, самое огромное здание во всем Париже. Оно превратило все дома рядом с ним в хижины. Тот, прямо под его огромными боками, с кротким и покорным видом, как будто извиняющийся за вторжение в присутствие своего чудовищного соседа — это отель Почетного легиона. Увы, что значит запугивать всю Европу полвека!

Рядом находится маленький замок, ранее принадлежавший маркизу де Мильре, который я отмечаю только для того, чтобы рассказать вам анекдот о его жене. Принц Филипп приехал в Париж и умер очень внезапно при Людовике XIV. Он был великим распутником и либертеном, и кто-то, морализируя, выразил перед маркизой сомнения относительно его спасения. «Je vous assure, — сказала она очень серьезно, — qu’à des gens de cette qualité-là, Dieu y regarde bien à deux fois pour les autres». Что доказывает, что дамы, воспитанные в высшем свете, не думают, что короли могут быть осуждены, как вы и я.

Следующий объект важности, и объект наибольшей важности во всем Париже, — это Палата депутатов. Я хотел войти, но четыре грубых и бородатых человека оспорили у меня эту привилегию. Я сел поэтому на ступени, имея Справедливость, Воздержанность и Благоразумие, и еще одну пожилую леди по обе стороны от меня; и я утешил себя и сказал —

«В этом Доме Добродетели заперты за дверями». У меня также была в той же группе Сюлли, Опиталь, Д'Агессо и Кольбер. Какие сверхчеловеческие фигуры! И передо мной был мост Согласия, на котором установлены двенадцать статуй из мрамора, также колоссальной породы. Депутат, когда он переваливается через них, кажется не больше Лемюэля Гулливера, только что прибывшего в Бробдингнег. Четыре — это люди, отличившиеся в войне: Конде, который выглядит смехотворно мрачно, и Тюренн, Дюгеклен и Баярд; и четыре выдающихся государственных деятеля — Сюже, Ришелье, Сюлли, Кольбер; и четыре человека, знаменитых на море — Турвиль, Сюффрен, Дюкен, и кто был другой? Тот, чье имя опозорило бы эпическую поэму или Парижский справочник, Дюге-Труэн. Я снял шляпу перед Сюффреном, ибо он помог нам с нашей Независимостью.

На заднем плане этого Дворца находится восхитительный лесной массив, где члены часто ищут освежения от усталости от дел на открытом воздухе. Здесь вы увидите Ликурга, сидящего отдельно и размышляющего о судьбе империй; и там пару Солонов, раскрывающих лабиринты человеческой политики, блуждающих рука об руку по его уединенным гравийным дорожкам. Г-н К——, член этой Палаты и иногда министр, был замечен гуляющим здесь усердно в последние летние вечера; и часто, когда сумерки только что переходили в ночь, красивая женская фигура была замечена гуляющей с ним. Это не казалось смертной расой, а скорее духом какой-то более яркой сферы, который согласился некоторое время погулять по этой земле с господином К——. Это была, однако, жена господина О——, другого члена этой Палаты.

Одно существенное различие, которое вы можете заметить между Нумой Помпилием и депутатом К——, заключается в том, что один встречал дам в лесу для создания законов, а другой — для их нарушения. Господин О——, проинформированный об этом факте, отомстил соблазнителю своей жены. И как вы думаете, что это было? Он вызвал его на дуэль, конечно, и вышиб ему мозги. Ничуть не бывало. Он подстерег его тогда и расправился с ним тайно? Гораздо меньше. Я скажу вам, что он сделал. Он взял жену господина К—— в обмен. Рассказывая эту историю, которую я получил из довольно хорошего источника, я не хочу сказать — Небеса сохрани меня! — что в Париже нет честных жен.

“Il en est jusqu’à trois que je pourrais nommer.”

Передо мной сейчас одно из самых отвратительных мест на земле — которое не подсластят все ароматы Аравии, — «Площадь Революции», где королева Франции приняла смерть вместе со своим мужем, чтобы умилостивить ужасную Республику. Однажды я видел свою мать в смятении, когда она читала газету, — она рыдала и даже плакала в голос; она читала (и заставила меня тоже плакать) описание этой казни королевы. Это самое далекое воспоминание моей жизни, и теперь я стою на этом месте — на том самом месте, где было совершено это деяние, — которое заставило женщин плакать в их хижинах за Аллеганскими горами!

Учитывая многочисленные ошибки этой королевы, в возрасте здравого рассуждения нельзя смотреть на место ее казни и размышлять о ее злосчастной судьбе, не чувствуя, как все, что есть в человеческой природе, тает от сострадания. Она была женщиной, которую любой джентльмен полюбил бы, несмотря на все ее недостатки. Более того, никто не ожидает, что королевы в упоении своей удачей будут вести себя как рассудительные люди. Даже здравый и умеренный ум Цезаря не сохранил своей рассудительности в подобном процветании. Гильотина была установлена постоянно в центре этой площади, и ее «кормили» целыми возами за раз. Самыми прославленными из ее жертв были королева, Людовик XVI, его сестра мадемуазель Елизавета и отец нынешнего короля. Трава не растет на этой преступной площади, и Сена быстро течет мимо нее.

Если вы хотите увидеть лучший вид на весь Париж — возможно, лучший во всей Европе в своем роде, — вы должны встать в центре этой площади; и вам следует поторопиться, так как Луксорский обелиск только что прибыл из Египта и вскоре займет это место. На востоке перед вами раскинулись сады Тюильри, окаймленные благородной колоннадой улицы Риволи и Сеной; на западе — Елисейские поля и широкая аллея, ведущая полого вверх к арке Наполеона, которая гордо возвышается на вершине и «помогает амбициозному холму достичь небес». На севере, через улицу Руаяль, вам открывается вид на великолепную церковь Мадлен с ее самой блестящей скульптурой, а в симметрии с ней — благородный фасад Бурбонского дворца на юге. В погожие вечера и дни парадов вы увидите от Арки до Дворца, на протяжении около двух миль, движущуюся колонну людей на тротуарах; и бесчисленные экипажи с лошадьми, гордящимися своей сбруей, и лакеями, гордящимися своими перьями, встречающимися и пересекающимися на дорогах между ними; а на территории Тюильри — все то, что есть самого приятного и прекрасного в оживленной жизни. Вы увидите среди цветников, групп апельсиновых деревьев и мраморных божеств лебедей, плавающих по серебристым озерам; множество детей, играющих в свои игры, и повсюду дам и их кавалеров во всех цветах туалета, сидящих, стоящих или прогуливающихся, которые кажутся сквозь деревья на далеких террасах, словно идущими по воздуху. Все это представит вам богатую и пеструю картину, о которой проза, подобная моей, не может дать вам сколько-нибудь разумного представления.

Великий обелиск, который должен здесь стоять, сейчас лежит на прилегающей пристани. Его высота семьдесят два фута, и он будет поднят выше на двадцатифутовый пьедестал. Это цельный блок гранита с четырьмя гранями, и каждая грань имеет почти равную долю в великолепном виде, который я только что пытался описать. Он сужается к вершине, а его стороны, более древние, чем алфавит, украшены множеством любопытных изображений. Птицы поют, поселяне трудятся или играют на своих дудках, овцы блеют, а ягнята резвятся. Раб стоит на коленях, а фиванский джентльмен возлежит в своем кресле; и один из них пьет вино — тот, кто «чокался с фараоном, бокал о бокал, 3000 лет назад». Мужчины в шапках, составляющих треть их размера, а женщины в низких капюшонах, похожих на парик канцлера.

Мало думал шахтер, который добывал его из карьера, мало думал скульптор, вырезая на нем эти изображения, и как мало думал Сезострис, читая свою историю Парижа, что однажды он совершит тур по Европе и обоснуется здесь, на площади Согласия. Дорогое и утомительное путешествие ему пришлось совершить. Прошло девять лет с тех пор, как он сошел со своего пьедестала в Луксоре. Это была хорошая идея Карла X, но не оригинальная. Император Констанций привез в Рим один, самый большой из когда-либо известных (150 футов высотой). Два великолепных обелиска, установленные дожем Зиани, украшают Пьяцетту Святого Марка, будучи привезенными с какого-то острова Архипелага.

У французской армии в Александрии в 1801 году было два молодых обелиска на пути в Париж, которые попали, бедняги, в алчные руки Британского музея. И теперь англичане, завидуя этому луксорскому великолепию, собираются привезти Иглу Клеопатры, чтобы сравняться с ними; а мы собираемся поставить что-нибудь на нашей Вашингтон-сквер; и тогда французы, в один из этих дней, привезут пирамиды.

На углу улицы Руаяль вы увидите два дворца: один — склад изящной мебели и драгоценностей, другой — королевских доспехов. Здесь есть щиты, которые были начищены для битв при Креси и Азенкуре. Здесь доспехи Франциска, когда он попал в плен при Павии, Генриха, когда он был смертельно ранен Монтгомери; полные комплекты доспехов Готфрида Бульонского и Жанны д'Арк, меч короля Казимира и меч святого отца Павла V. Пауки теперь плетут свою паутину в шлемах, которые ходили в Иерусалим. Алмазы короны, депонированные здесь до Революции в рубинах, топазах, изумрудах, сапфирах, аметистах и т. д., насчитывали 7432 штуки, среди которых были знаменитые драгоценности, называемые «Санси» и «Регент», столь известные в истории драгоценностей; последние фигурировали по всему миру в королевских шляпах и на мече Наполеона. Антиквар нашел бы огромное удовольствие в этой комнате; что касается меня, я едва знаю, где шлем Мамбрино, а где таз цирюльника.

Едва покинув депутатов, я оказался под огромным госпиталем Инвалидов, чей высокий позолоченный купол пылал в лучах заходящего солнца. Наполеон нанес эту позолоту, чтобы развлечь сплетничающий Париж во время своих поражений в России; как Алкивиад, чтобы отвлечь Афины от своих худших проделок, отрезал хвост своей собаке; и как мисс Китти, чтобы забрать более опасное оружие из рук ребенка, дает ему погремушку. 3800 солдат сейчас размещены в этом госпитале, или, скорее, куски солдат; ибо у одного рука в Москве, у другого нога в Алжире, не нуждающиеся в пропитании от государства. Вот один, чьи нижние конечности были потеряны при взятии Парижа. Он кажется очень счастливым. Он экономит на счете сапожника, чулочника и наполовину портного. Он к тому же толст и здоров, ибо получает те же пайки, как если бы он был цел. Если бы я был искусен в логике, я бы доказал вам, что этот кусок индивидуума мог бы частично съесть самого себя, так как его ноги похоронены в пригородах, а он обедает картофелем, который там растет; и я мог бы доказать, если бы меня прижали к стенке, что при надлежащей помощи пробки он мог бы бегать по городу со своими ногами в щеках. Есть два рода историков: одни ограничиваются простым изложением фактов и описаний; другие ищут причины и следствия, сопровождая повествование моральными размышлениями. Я принадлежу к последнему классу.

Этот госпиталь был спроектирован великим Генрихом; великий Людовик построил его; а великий Наполеон снабдил его постояльцами. Он имеет весь вид госпиталя; длинные ряды комнат и леденящие кровь коридоры; и это собрание изувеченных существ — ужасное зрелище! Они ведут своего рода неактивное, праздное существование, как в богадельне. Насколько лучше было бы, если бы щедрость правительства дала каждому его пособие с привилегией оставаться со своими друзьями и родственниками, чем быть таким образом отрезанным от всех милосердий и утешений семейной жизни, и без последнего, лучшего утешения страждущего человечества — женщины.

Купол великолепен своими картинами, позолотой, резьбой и тому подобными украшениями. Часовня, самая роскошная часть, увешана знаменами, взятыми на войне у врага. Какая эмблема в христианской церкви! Их осталось еще несколько сотен, несмотря на огромное количество сожженных, чтобы спасти их от их владельцев, союзников. «Здесь есть знамена из всех стран», — сказал мой гид, вырастая на фут. «Те — из Африки; те — из Бельгии; а те три — из Англии». Когда я попросил его показать мне знамена из Америки, он ответил, пожимая плечами: «Cela viendra, monsieur».

Огромная равнина к западу от Инвалидов и перед Военной школой — это Марсово поле, место встречи лошадей, быстрых в скачках, и кавалерии, обучаемой для битвы. Я очень расстроен тем, что у меня нет места, чтобы рассказать вам о великом революционном празднике, который когда-то праздновался на этом самом месте; как дамы первого ранга вызвались добровольцами и работали своими собственными милыми маленькими ручками, чтобы возвести строительные леса; и как короля вывели сюда с его белыми и почтенными локонами и видом мученика, и королеву, чьи глаза были опухли от плача; их предпоследнее появление перед народом! И было бы очень приятно взглянуть на того доброго старого революционного патриарха Талейрана. Как он совершал эту огромную церемонию во главе двухсот священников, все облаченные в безупречные белые стихари и украшенные трехцветными шарфами, а затем как святой муж благословил новые знамена Франции и освятил восемьдесят три знамени департаментов.

Я хочу написать все это, но крылатое время не будет ждать моих желаний; к тому же это письмо уже самое длинное из всех когда-либо написанных; в нем также столько же диковинок, сколько на щите Ахиллеса. Мост прямо напротив — Йенский мост. Союзники собирались разрушить его из-за его названия и подложить под него порох, но Людовик XVIII не позволил этого. «Le jour où vous ferez sauter le Pont de Jena, je me mette dessus!» — и Блюхер был тронут. Этот мост — конец моего письма и путешествия; finis chartæque viæque.

Холера, черт бы ее побрал, добралась до Италии, и я, возможно, совсем потеряю возможность посетить эту страну. Я не поцелую ноги Его Святейшества, не увижу Риальто, ни Моста Вздохов; ни Венецию и ее гондолы, ни взгляну на почтенный дворец ее дожей. Увы, я не задержусь у гробницы Вергилия! Не поплаваю в Тибре, не попробую ни капли твоего чистого источника, Эгерия! ни твоего, Fons Blandusiæ splendidior vitreo.

ПИСЬМО X.

Сен-Жерменское предместье — Латинский квартал — Книжные лавки — Френологи — Комната Дюпюитрена — Студенты-медики — Жилье — Счет в Сорбонне — Французская кухня — Пансион для джентльменов — Локомотивный повар — Фрукты — Пансион — Хозяйка — Удовольствие быть обманутым — Улыбка французской хозяйки — Пансион — Милые дамы — Люксембургский сад — Гризетки — Их наивность и простота — Американцы, посланные в Париж — Парижская мораль — Преимущества посещения старых стран — Американское общество в Париже.

Париж, 24 ноября 1835 г.

Почти все, кто любит ухаживать за безмолвными музами, собрались в этом районе, Сен-Жерменском предместье. Здесь библиотеки гнутся под своим тяжелым грузом, здесь школы и колледжи, и все учреждения, посвященные науке и литературе; по каковой причине, несомненно, он удостоен названия Латинского квартала. Когда западная часть реки была еще покрыта лесами, этот квартал был застроен домами и украшен дворцом и амфитеатром, банями, акведуком и «Марсовым полем» для парада римских войск, где Юлий Цезарь имел обыкновение заставлять их брать ружья на плечо.

Но теперь, хотя он содержит четверть населения города и сохраняет свой литературный характер, роскошь настолько опередила философию, что он не имеет большего достоинства в названии, чем «предместья». Он стоит особняком, как если бы это был город какого-то другого народа. Некоторые, правда, из модных районов, в отчаянной экспедиции в духе капитана Росса, иногда приходят сюда и возвращаются благополучно, но, не найдя ничего, кроме книг и подобных вещей, не представляющих особого интереса, он остается неисследованным.

Население стало новым, сохранив свои старые обычаи. Оставаясь на месте, оно показывает «марш интеллекта» по остальной части города. Здесь вы все еще видите того почтенного старика, который носит косу и пудру, застегивает свои туфли и называет свою лавку бутиком; который подвязывает чулки выше колен, ложится спать в восемь и снимает нагар со свечи пальцами; и вы повсюду видите бесчисленных людей, грохочущих по грязным и узким переулкам в своих сабо. Бедность, не имея возможности снять жилье на улице Риволи, в Пале-Рояле и, хотя она очень старалась, на бульварах, была вынуждена из-за дешевой арендной платы прийти сюда и заключить своего рода партнерство с наукой, и теперь они ведут различные виды промышленности под фирмой «Нищета и Компания».

В центральной части этой латинской страны основным товаром является книжный магазин. Повсюду вы увидите маленькую лавку, заполненную бесчисленными томами внутри и снаружи, на потолках, на полу и на ширмах по всей комнате, оставляя лишь немного места для маленького книготорговца; а прилавки покрыты тем же товаром под открытым небом, во всех тех местах, где в других городах вы находите баранину и жирную говядину. Когда вы видите длинный ряд «Институтов» и «Бартоло», завернутых в их желтый пергамент, вы находитесь рядом с Храмом Фемиды — Школой права.

Когда вы видите, спускаясь по улице Сен-Жак, угрюмого, сварливого, библиоманиакального человечка, окопавшегося за Гомером, Горацием и «Началами» Евклида, — это Коллеж де Франс; а когда вы спотыкаетесь о стопку «Мучеников», это Сорбонна; и по мере приближения к Медицинской школе пятьсот Биша и Ришеранов манят вас к ее порогу. Кроме того, вы увидите дам и джентльменов, выглядывающих из соседних окон и рекомендующих себя в своих различных анатомических проявлениях: en squellette, или полурасчлененные, или вывернутые наизнанку. Есть также магазин френологических черепов и дама, которая объяснит вам шишки; и если хотите, можете дать себя ощупать за франк или два, и она скажет вам, где находится ваша «фило-про»... как это называется? Она сказала мне, что наши интеллектуальные качества расположены спереди, а чувственные — в задней части черепа, очень удачно, потому что первые могут смотреть вперед и держать вторых в порядке. А по соседству магазин всех восковых препаратов человеческих форм и болезней, и здесь есть другая дама, которая укажет вам их сходство с оригиналами, которая проанализирует вам человека на все его составные части и соберет его снова; и она также собирает «великолепные скелеты» и манекены для зарубежных стран.

Время от времени вы увидите, как прибывает телега, которая вываливает дюжину или около того обнаженных мужчин и женщин, как вы делаете с саженью дров, на мостовую, которые распределяются по анатомическим театрам после того, как стоящие вокруг дамы и джентльмены достаточно развлеклись этим зрелищем. И просто зайдите в «Комнату Дюпюитрена», и вы увидите все человеческие болезни, прекрасно расставленные по семействам; здесь чума, а там холера; здесь подагра, а там паралич, смотрящий вам в лицо; и есть целые кабинеты растянутых лодыжек, сломанных ног, вывихнутых плеч и треснувших черепов. Одним словом, в этом квартале все литературно. Один вечер вас приглашают на вечеринку по квадратуре круга, другой — по определению долготы; а третий: «Мой дорогой сэр, приходите сегодня вечером, мы только что получили объект. Аутопсия начнется в шесть».

Студентов-медиков около четырех тысяч; студентов права и теологии — примерно столько же; и многие живут, едят, одеваются и содержат свою возлюбленную, и все это за двенадцать долларов в месяц. За исключением последнего, я живу своего рода студенческой жизнью. У меня комната в двадцать футов квадратных, выходящая со второго этажа на прекрасный Люксембургский сад и большие ворота, открывающиеся с улицы д'Анфер. Это моя гостиная днем, а кабинет, имеющий кровать и открывающийся в нее, превращает их двоих в спальню на ночь; и цена, включая услуги, составляет восемь долларов в месяц.

В десять часов я нахожу маленький столик, покрытый белым фарфором, и очень опрятная маленькая француженка входит, улыбаясь, с кофейником в одной руке и кувшином кипящего молока в другой, и наливает мне своими розовыми пальцами большую чашку лучшего кофе с молоком в мире, и сама садится, и бегло рассуждает о нравах и обычаях столицы, и улучшает мои способности во французском языке.

Если вы хотите плохой кофе, то его в этой стране не найти. Сопровождение — два яйца или какой-нибудь эквивалентный деликатес, кусочек свежего масла и маленькая буханка хлеба — все это за восемнадцать су (су — это на двадцатую часть меньше нашего цента). Я обедаю вне дома, где бы я ни оказался, и в зависимости от прожорливости или умеренности моего аппетита, от полутора до пяти франков, в шесть часов. Французский обед приходится на самый общительный час, когда заботы и труды дня позади, и ум может полностью отдаться своим наслаждениям или покою.

Я обедал иногда у знаменитого Фликото на площади Сорбонны со студентами-медиками и смотрел на комнаты, когда-то занимаемые Ж. Ж. Руссо, и на те самые солнечные часы, по которым он не мог научить Терезу, свою жену-гризетку, считать часы. Я обедал также у Вио со студентами права и пил кофе с Мольером, Фонтенелем и Вольтером в «Прокопе». Ниже приводится счет в Сорбонне.

A service ofSoup,3Sous.
 Vegetables,3“
 Meat,6“
 Fish,6“
 Bread,2“
  20 

У вас также есть, что служит одновременно уксусом и вином, полбутылки кларета по шесть су; и десерт, гроздь винограда или три вишни, за два; или сладости, самая деликатная порция — одна из тех бесконечно малых доз, какие гомеопаты назначают в отчаянных случаях. И все же это — если бы блюдо было только тем, чем оно заявляет себя на вид, суп, а не помои из посудной тряпки, фрикасе, не сваренное в помойном ведре, — это было бы еще терпимо, если бы макароны были только макаронами; чего в дешевой парижской еде, как я понимаю, предполагать не следует. В трезвой печали, это очень плохо.

Мы имеем право ожидать, что вещь, которая называет себя зайцем, не должна быть кошкой. Но, увы! это конец всякого человеческого утончения, что лицемерие должно занять место истины. Вы не можете различить составные части французского блюда во французской кухне лучше, чем добродетель в приправе французской любезности. Но... Это дань, которую лошадиный зад отдает бифштексу. На моем последнем обеде здесь у меня было два маленьких ребрышка, скрепленных в нерасторжимом браке баранины. Я пытался развести их, но безрезультатно, пока пот не начал литься обильно. Я позвал «гарсона» и продемонстрировал ему их жесткость. «Cependant, Monsieur, le mouton était magnifique!» Я предложил ему пять франков, если он сядет и съест это; он отказался. У него, возможно, была мать или какой-то бедный родственник, зависящий от него; я не настаивал.

М. Фликото принадлежит к романтической школе. Я предпочитаю классическую. Мне вряд ли нужно говорить, что французские студенты, которые обедают здесь, имеют нездоровый и сморщенный вид — вы помните последний ход сельди на Джуниате. Это то самое место, где Сорбонна привыкла морить голодом своих монахов, а М. Фликото ради своей выгоды держит здесь голодающих людей с тех пор? Шестнадцать су — это обычный обед студента. Его обычное пособие на одежду и другие расходы в год составляет триста долларов.

Он ест на сто, живет на пятьдесят, а остальное имеет на гардероб и развлечения. Студенты медицины в основном бедны и трудолюбивы, и, будучи вынужденными заниматься своей грязной работой по препарированию, небрежны в одежде и манерах. Ученики права больше из богатых классов, имеют свободное время, держатся в лучшей компании и имеют вид plus distingué.

Доктора права во всех странах занимают ранг выше медицины. Вопрос о старшинстве, помнится, был решен шутом герцога Мантуанского, который заметил, что «плут всегда идет впереди палача». Теология, увы! прячет свою голову в мирном уголке Сорбонны, где когда-то она господствовала, и просит не замечать ее в ее скромной и жалкой судьбе. Студент богословия ест суп maigre, риз-о-ле, сдобренный десертом из кислого винограда. Его трапезы привели бы его на Небеса, если бы у него не было других заслуг.

Другие места для еды, помимо ресторанов, следующие: «Гаргот», «Буржуазная кухня» и, более высокого класса, «Буржуазный пансион». В «Гарготе» вы не получите куропаток. Ваш обед стоит семь су. У вас есть немного мяса, сухого и несколько жилистого, телятина или баранина, что угодно месье. Умерло ли оно естественным путем или насильственной смертью от рук мясника, узнать невозможно. У вас есть, кроме того, густой суп, буханка хлеба длиной в три фута, стоящая в углу у метлы, и жареный картофель; также вода и служанка à discretion. За семнадцать су вы получаете все вышеупомянутые деликатесы, со скатертью в придачу; а за двадцать — роскошное дополнение в виде салфетки и вилки из алжирского металла. Это «Гаргот».

Когда вы дошли до двадцати пяти су, вы находитесь в «Буржуазной кухне». Здесь ваш «кувер» состоит из ложки, вилки, ножа, салфетки, стакана и маленькой бутылочки, называемой карафон; ваша тарелка сменена — уже шаг к цивилизации; и у вас есть огурец длиной в фут, редис, немного увядший, спаржа, которая только начинает сеяться, и соль и перец, искусно расставленные; и лошадиный зад, приготовленный в бифштекс, и запиваемый «veritable macon» — то есть лучшим сортом кампеша, алкоголизированным. У вас также есть здесь небольшой десерт из кислого винограда, сморщенных абрикосов или зеленых фиг, которые выставляются на продажу в окне между приемами пищи.

Бараньи пашины и индюшачьи голени, которые вы получаете такими нежными, подавались один или два раза в отельном «ординаре»; но их предпочитают гораздо больше, чем оригинальные блюда. Иногда больше нравятся колосья Ефрема, чем сбор винограда Авиезера. Французы имеют привычку ничего не пускать в расход. Почему они делают больше из дохлой лошади или коровы, чем другие из живых. Они даже не тратят гнилые отбросы боен; они продают личинок на корм цыплятам.

Но когда вы платите сорок су, это совсем другое дело. Вы теперь в monde gourmande. В шпинате есть масло; в заварных кремах есть сахар; суп называется potage; — теперь у всего есть честное имя; буйли — это bœuf à la mode; жареный картофель — pomme de terre à la maitre d’hotel; а запеченная кошка — lapin sauté a l’estragon. Это пансион для джентльменов.

Я имею в виду под джентльменом юношу, который только что приехал из Англии или Америки на лекции, или французского клерка из corps bureaucratique, или философа-ученика, который называет себя «человеком письма». Одно из преимуществ этого места в том, что вас не часто угнетают интеллект и серьезность ваших сотрапезников, и у вас есть шанс блеснуть. В силах любого человека иметь остроумие, если он только знает, как выбирать свою компанию. В этом пансионе блюда сменяют друг друга и не навалены, как на наших столах, роти, фрикасе, салат, волован — все в одном сервизе, чтобы отвлекать и притуплять аппетит или остывать в ожидании друг друга.

Кокетство французской кухни поддерживает ожидание и усиливает наслаждение сюрпризом. У вас здесь также есть преимущество повара-мужчины; кухня предпочитает мужской род женскому, как грамматики; и, кроме того, у вас есть спокойствие частного дома. Если вы просите блюдо у Фликото, официант выкрикивает его вниз на кухню, а так как они постоянно просят, он постоянно выкрикивает. В конце пиршества вы увидите перед собой стакан, полный зубочисток, одну из которых вы будете вертеть во рту весь день, как доказательство того, что вы обедали; и особенно если вы не обедали — ибо тогда вы должны соблюдать приличия; — некоторые смазывают рты свечой, и тогда вы думаете, что они ели паштет из гусиной печени.

Мне жаль, что я забыл локомотивного повара; я имею в виду женщину с appareil de cuisine на шее, у которой мясо и рыба подвешены на крючках на обоих бедрах, а сосиски, или рыба, или картофель шипят на сковороде; и распространяют на двадцать ярдов вокруг самый аппетитный аромат. Она обычно обитает на Новом мосту и в его окрестностях и выглядит как гастрономия в олицетворении. Она даст вам за четыре су картофеля с вчерашней газетой, и, расположившись под парапетом набережной — король, возможно, все это время завидует вам с высот Лувра, — вы съедите более здоровый обед за десять су, чем на площади Сорбонны за двадцать четыре.

Весь простой люд Парижа покупает свои продукты из вторых рук. Фермер прибывает около двух часов ночи — он распродает перекупщикам, а те — публике, подмешивая остатки предыдущего дня, гнилое яйцо со свежим и т. д. Терпеливая старуха, не имея ничего другого делать, спекулирует над бушелем картофеля или пучком лука дважды по двадцать четыре часа; а ваша молочница, возможно, никогда не видела коровы; коровы дороги в содержании на помоях и фураже, а улитки и гипс почти ничего не стоят. Французы едят большее количество хлеба, чем их соседи — и почему по более дешевой цене? — Цена устанавливается полицией каждые две недели, и ее среднее значение — два с половиной цента — на шестьдесят процентов ниже, чем в Лондоне; а насколько ниже, чем у нас? 450 миллионов фунтов потребляется в Париже ежегодно; каждый человек съедает на двенадцать долларов. Если вы установите расходы француза на 100, вы найдете 19 частей на хлеб, 22 на мясо, 27 на вино и спиртные напитки.

Персики, яблоки и дыни не идут ни в какое сравнение с нашими; но вишни, сливы и особенно груши в большом разнообразии и изобилии; а прекрасный виноград из Фонтенбло стоит восемь центов за фунт. В Англии у них есть все фрукты Индии в оранжереях дворян; но кто может их купить? Там есть люди, у которых хватает совести платить 150 фунтов за фрукты к завтраку. «Клубника у леди Стормонт в прошлую субботу стоила 150 фунтов», — говорит Ханна Мор. Но я должен обуздать свою музу: у нее начинается приступ статистики.

Если джентльмен приезжает в Париж в собачьи дни, когда его соотечественники разбросаны по Европе, на курортах и в других местах, и когда каждая душа француза вне города — если он привык любить своих друзей дома и быть любимым ими, и видеть, как они собираются вокруг него по вечерам, — пусть он не ступает ногой в эту неестественную вещь, холостяцкую квартиру в меблированном отеле, чтобы жить одному, есть одному и спать одному! Если он это сделает, пусть попрощается со своей женой и детьми и приведет в порядок свои дела.

И пусть он не ищет компании в таверне «Ординар»; здесь гость прибывает как раз к часу, вешает шляпу, садится на свое обычное место, скрещивает ноги, проводит пальцами по волосам, обедает, а затем исчезает, круглый год, без дальнейшего знакомства. Но пусть он поищет «Пансион», имеющий милую хозяйку, или, что то же самое, милых постояльцев. Он станет здесь домоседом через некоторое время и найдет некоторое облегчение от одной из трудных ситуаций жизни. Вы еще ничего не знаете, к счастью, об одиночестве, о запустении густонаселенного города для незнакомца. Как часто я желал в течение первых трех месяцев кровати рядом с каким-нибудь седым холмом Махоноя. Идите в «Пансион», особенно если вы сосунок, как я, в путях мира; и дама дома, обычно хорошенькая женщина, почувствует, что ей предписано ее человечностью советовать и защищать вас, и утешать вас, или она устроит знакомство между вами и какой-нибудь графиней или баронессой, которая живет у нее или у кого-то из соседей.

Я живу сейчас с самым духовным маленьким созданием; она говорит мне так много любезных лжей и никаких оскорбительных истин, что я считаю это совершенством вежливости для хозяйки; и она допускает меня на свои частные вечеринки — маленькие семейные «réunions» — где я играю в лото с мадам Томас и ее тремя милыми дочерьми, просто ради небольшого количества сидра, или пирожных, или каштанов, чтобы поддерживать дух игры; а потом у нас песня, соло на скрипке или арфе, а потом танцы; и, наконец, мы играем в маленькие игры, которые налагают поцелуи, объятия и другие подобные наказания.

Французы всегда такие веселые; каким бы ни было развлечение, они никогда не дают разговору угаснуть, и я не вижу причин, почему бы ему угасать. Один, например, начинает говорить о Париже, затем о Пассаже Панорама, затем о прекрасных пирожных миссис Александр, а затем о хорошенькой девушке, которая сидит за прилавком, а затем о хорошеньких девушках, которые сидят где угодно; и так просто позволяешь себе бежать с ассоциацией идей, или делаешь отступление от основной истории, и возвращаешься или нет, как кому угодно. Француз всегда мимик, актер, и всю ту чепуху, которую мы позволяем пропадать в нашей стране, он экономит для наслаждения обществом.

Я обосновался в семье; я усыновлен; дама дает мне, конечно, время от времени «шанс», как она его называет, на билет в лотерею («единственный оставшийся») какой-нибудь знатной дамы, ныне обедневшей, или какой-нибудь дамы, у которой было трое детей, где никогда ничего не выигрываешь; или «шанс» проводить ее и хорошенькую кузину, которая прониклась ко мне симпатией, в театр, которая обожает невинность американских манер и ненавидит распущенность французов.

Вы никогда не чувствовали удовольствия от того, что позволяете себя обмануть? Вы никогда не чувствовали удовольствия от того, что позволяете своей маленькой лодке плыть по течению, когда знали, что порт находится в другой стороне? Я смотрю на все это как на дешевый возврат за доброту, в которой я так нуждаюсь; я жажду быть обманутым, и правда в том, что если вы не позволите французской хозяйке обманывать вас время от времени, она прекратит ваше знакомство. Никогда не оспаривайте никакие мелкие пункты, завышенные в ее ежемесячном счете, или та, что была гладкой, как горностай, внезапно ощетинится, как дикобраз; и зачем, ради ограничения какого-то мелкого посягательства на ваш кошелек, превращать светлые небеса ее хорошенького лица в ураган?

Ваши действия всегда должны оставлять подозрение, что вы богаты, и тогда вы можете быть уверены, что она будет предвосхищать каждое ваше желание и прихоть с самой живой привязанностью; она будет в восторге от ваших успехов; она будет в бездне огорчения от ваших разочарований. Helas! oh, mon Dieu! и если вы плачете, она будет плакать вместе с вами! Мы любим деньги достаточно сильно в Америке, но мы не чувствуем таких прикосновений человеческой доброты и не можем довести себя до таких приступов любезности ради тех, у кого они есть. Я не говорю, что это лицемерие; французская женщина действительно любит вас, если у вас длинный кошелек; а если нет (я не говорю, что это лицемерие тоже), она действительно ненавидит вас.

Большое преимущество французской хозяйки — сладость и разнообразие ее улыбки — качество, в котором французские женщины превосходят всех повсеместно. Наша мадам Жибу держит свою маленькую артиллерию в игре во время всего обеда и довела свою улыбку до такой дисциплины, чтобы соответствовать точно страсти, которую нужно изобразить, или достоинству человека, с которым она обменивается взглядами.

Вы можете сказать о любом, кто в долгу, как если бы вы были ее личным секретарем, или о богатстве и щедрости гостя лучше, чем его банкир, по ее улыбке. Если это угрюмый плут, который считает с ней пенни, маленькая штучка душится в зародыше; а если тот, кто должен за еду, она вовсе не удается; и для простого посетителя она выпускает ту, что стоит только три франка с половиной; но если фаворит, который никогда не вникает в подробности ее счета и берет ее лотерейные билеты, тогда вы увидите все небеса ее лица в огне, и она не гаснет внезапно, но, как прекрасные сумерки летнего вечера, умирает нежно на ее губах.

Иногда я видел, как одна вспыхивала, как петарда, и оставляла вас сразу в темноте; она попала не на того человека; а в другое время я видел, как она долго боролась за свою жизнь; я наблюдал за ней, пока она испускала последний вздох; у нее есть способ, также, убивать улыбку на корню; я наблюдал одну за обедом сегодня, от самой высоты и расцвета здоровья она упала и умерла без единого движения.

Странно (чтобы я мог похвалить себя) — но я имею долю внимания в этом маленьком кругу даже большую, чем те, кто любезен. Если я не говорю ни слова, я остроумен, и я чрезмерно приятен, сидя смирно. «Молчание часто чистой невинности убеждает, когда говорение терпит неудачу». Мое незнание жизни и порочности ставит меня в непосредственный rapport с женщинами и устраняет многие из тех маленьких препятствий, которые подозрительный этикет воздвиг между полами. Дамы, говорят, никогда не краснеют, разговаривая со слепым.

В то время как человек с обхождением плавает вокруг женщины, как капитан Росс, охотящийся за Северо-Западным проходом, на меня смотрят либо как на корабль в бедствии, требующий щедрого сочувствия и защиты, либо как на приз, который принадлежит мародерам, и меня буксируют сразу в гавань. Иногда, действительно, мое незнание Парижа и его путей принимают за аффектацию, и они подозревают меня в поведении, как у великих послов, которые изображают простоту, чтобы скрыть свои дипломатические плутни; но он не может долго выдавать себя за плута, кто действительно честен. Это, возможно, просто цвет физиономии. Я вижу каждый день лица, которые напоминают те двери, на которых написано «Входа нет», а другие — «Входите без стука». Несомненно, то, что мы называем достоинством, как бы им ни восхищались на параде, не является хорошим социальным качеством. «Dignitas et amor» — я забыл, что Овидий говорит об этом.

И женщины, тоже, более знакомы и легки в доступе к скромности ранга. Юпитер, вы знаете, когда он ухаживал за Антиопой, со всеми своими лучами вокруг него, был отвергнут, и он преуспел впоследствии как сатир. Я знал одну хорошенькую американку однажды, которая, подвязывая свои чулки в саду, получила напоминание, что садовник смотрит. «Ну! он всего лишь рабочий», — ответила она и продолжила демонстрацию; она была бы напугана до смерти, если бы это был лорд. Я делаю эти замечания, потому что другие путешественники, скорее всего, опустили бы их, и потому что хорошо знать, как жить с выгодой во всех различных обстоятельствах жизни.

Рекомендуя вам французский пансион, я обязан в то же время предупредить вас о некоторых его опасностях, которые заключаются в следующем: ваша хозяйка будет в долгу за свою аренду на 200 франков и доверит вам свое смущение. Имея жесткого, неумолимого propriètaire и попав в чрезвычайную ситуацию, она в конце концов попросит вас, со многими румянцами и любезными сомнениями, одолжить ей упомянутые деньги; и ее благодарность, бедняжка! при самом ожидании их получения, одолеет ее так, что она предложит вам, обняв вас за шею, саму себя, как залог долга.

Это не все; баронесса (ее муж отсутствует в Москве или где-то еще) пригласит вас на ужин. Она будет жить в прекрасной гостиной, смежной со спальней, и будет развлекать вас живым и разумным разговором и всеми деликатесами стола, пока звезды не вскарабкаются на полпути к небесам; и вы окажетесь tête-à-tête с дамой в полночь, третья бутылка шампанского сверкает на столе. — Я рад, что не оставил свою добродетель в Америке; мне бы так понадобилась она в этой стране! Действительно, если бы это был кто-то другой, не смягченный опытом пяти люстр; не укрепленный, как я, другими привязанностями — если бы это был кто-то другой в мире, он был бы погублен мадам баронессой. И когда вы сопротивлялись России, вы не одержали всех побед. В прекрасное летнее утро, когда все радостно и добродушно, ваша хозяйка представит вам следующие карточки с записками и объяснениями. «Это от красавицы Габриэль. Она помогает своему дяде в магазине и совершенно падает духом из-за своего бизнеса. Дяди — такие вредные вещи! Это от одной из моих знакомых, Флоры — о, прекрасна au possible! Она рисует птиц и другие объекты для магазинов эстампов, но она находит заточение вредным для своего здоровья. Вы должны зайти и увидеть их, особенно Флору, у нее такое разнообразие талантов, помимо рисования; и она даст вам самые убедительные доказательства хорошего характера и связей. Габриэль также очень хорошенькая, но она юное и невинное создание, и ее образование, особенно музыка, не так далеко продвинулось».

Сад Люксембурга идет следующим. Он содержит около ста акров и лежит посреди этого классического района. Он не так весело украшен, как Тюильри, но богат живописными и сельскими пейзажами. Он имеет, действительно, два очень красивых украшения. На северном конце — благородное здание, построенное Марией Медичи, дворец Люксембурга, который содержит галерею картин, палату пэров и другие диковинки; и Обсерватория, величественное здание, находится в симметрии с этим дворцом на юге.

Внутри есть рощи деревьев и лужайки, окруженные цветниками; и многочисленные статуи, большинство из которых видели лучшие дни; ряды деревьев и восьмиугольный водоем, населенный двумя лебедями, которые сейчас плавают в грациозной торжественности, украшают партер перед дворцом. Все эти объекты у меня в поле зрения из моих окон. Сад имеет в целом вид философии, очень приятный для людей со склонностью к учебе. Многие люди сидят вокруг, читая или беседуя, или прогуливаясь с книгами по его рощам, и отряды студентов время от времени пересекают его по пути на свои коллежские занятия.

На скамейках, выходящих на партер, сидит весь день ветеран войны, старый солдат, в своем мундире, его меч как компаньон лежит рядом с ним на скамейке; он находит здесь покой для своей старости среди развлечений детства; и пять или шесть сотен маленьких людей в красных штанах, чья профессия — позволять вышибать себе мозги за свою страну за шесть пенсов в день, тренируются здесь каждое утро рано, чтобы держать шаг и обращаться со своими ружьями. Есть один угол, в котором есть фонтан, увенчанный нимфой, и который имеет мрачный и густой лес, и вид святости, который заставляет его уважать обычный мир и солнце.

Один человек только виден гуляющим там в одно время, остальные удаляются из уважения к его молитвам. В течение недели он ежедневно посещается поэтом. Он декламирует с соответствующим действием свои стихи, не обращая внимания на профанную толпу. Он кажется довольным своими сочинениями и улыбается часто, несомненно, в предвкушении их бессмертия. Я часто сижу час вечером у своего окна и смотрю вниз на поток людей, который течет туда и обратно, и часового, который ходит взад и вперед у ворот, нелепо мрачный.

Я люблю читать взгляды и расположения людей на их лицах. Я становлюсь свидетелем некоторых приятных флиртов, тоже, под соседними липами, и многих удовлетворенных и разочарованных свиданий. Сейчас дама, завернутая в свой плащ, ходит взад и вперед по самой тайной аллее, в тревожном ожидании; любовник приходит наконец, и она спешит в его объятия, и они исчезают; и следующий в свою очередь джентльмен ходит часовым, пока его дама не придет, или, нетерпеливый и разочарованный, уходит в ярости, или ночь покрывает его своей соболиной мантией. — Если бы я не был связан столькими милыми привязанностями родства и дружбы к моей родной стране, нет ни одного места на земле, которое я предпочел бы сладкому спокойствию этого восхитительного уединения.

Посещая Люксембургский сад, вы повсюду увидите множество бойких девиц с лицами нимф, в чепцах, но без шляпок, с корзинками в руках; они пересекают сад во всех направлениях, по утрам бодро спеша на работу, а к вечеру неспешно прогуливаясь домой. Это гризетки. Они очень хорошенькие и обладают похвальной привычкой влюбляться в вас без памяти. Их в Париже предостаточно, но в этом классическом краю их столько же, сколько листьев в Валломброзе. Они состоят в свите муз и любят рощи Академии. Гризетка в Латинском квартале — это часть образования. Если студент болен, его верная гризетка ухаживает за ним и выхаживает его; если он нуждается, она работает ради него; а если он попадает в безвыходную беду, она умирает вместе с ним. Так взаимная зависимость сближает их; он защищает ее ценой своей жизни, а она, уверенная в его покровительстве, чувствует свою значимость и, вышагивая в новом накрахмаленном чепце, ощущает себя царствующей монархиней Люксембургского сада.

Гризетка никогда не навязывает своего знакомства, но стоит ее расспросить, и вы обнаружите, что она весьма словоохотлива. Всеми сведениями, которыми она обладает, и даже гораздо большими, она поделится с вами с такой наивностью и простотой, что вы поклянетесь, будто она выросла среди ваших невинных агнцев и горлиц в Шамокене. Она — самая искусная в мире имитация невинной женщины; и никогда еще язык не использовался столь удачно для сокрытия мыслей (прошу прощения у принца Талейрана), как в устах гризетки. Дьявола называют отцом лжи (снова прошу прощения у принца), но нет ни одного из этих маленьких бесенят, кто не смог бы превзойти своего папашу в этом отношении.

Когда ее посылают с товарами от лавочников к покупателям — обычное здесь дело, — она будет лгать и изворачиваться ради своего хозяина и клясться как грек; когда ее обвиняют, она будет выслушивать упреки, оскорбления и даже брань, пока остается хоть какая-то возможность защиты, с покорностью святого Михаила; и нет ни одного сценического трюка, ни одной риторической уловки, рекомендованной Цицероном, которую она не использовала бы в своих оправданиях; если же в конце концов она побеждена — что ж, она сдается.

Она некоторое время молчит, а затем изо всех сил старается выглядеть огорченной; наконец она разражается слезами, вздохами и рыданиями, пока не обезоружит вас. «Ну, покажите, что у вас есть». Теперь она грациозно вытрет соленые капли уголком фартука, снова просияет, опять покажет вам свои товары и обсчитает вас еще раз в качестве возмещения за свои прежние плутни.

В соседней комнате живет модистка из Нового Орлеана, которая каждое утро принимает у себя около двадцати таких девиц. Я иногда бываю в этой компании и благодаря этой возможности, а также рассказам дамы, теперь так много знаю о гризетках.

Маменьке важно знать, хороша или плоха нынешняя мода отправлять молодого джентльмена, только вступающего из юности в зрелость, в Европу, особенно в Париж. Я рискну высказать несколько замечаний для вашего сведения, хотя у меня нет вполне устоявшегося мнения на этот счет. Я знаю нескольких американцев, занимающихся здесь — одни в медицинских и научных школах, другие живописью и иными искусствами, — которые кажутся мне чрезвычайно прилежными и используют свое время столь же плодотворно, как и где-либо еще. Я знаю тех, кто совмещает приятное с полезным, а немного глупости — с мудростью; и тех (прошу вас причислить меня к этому классу), кто не вкушает распутства «самыми кончиками губ».

Но я знаю и таких, кто под предлогом изучения права и медицины занимается лишь проказами и возвращается домой, если это возможно, еще хуже, чем был до отъезда. Я знаю одного сейчас: обладая слишком крепким здоровьем, он время от времени выходит за рамки своих доходов и присылает домой счета от врача и аптекаря; и другого беднягу, который отнес в ломбард последнюю безделушку. Недавно приехал один из Миссисипи, который, будучи очень молодым, богатым и неженатым, завел нечто вроде сераля и вчера умер от любви; сегодня его хоронят на кладбище Пер-Лашез.

Я знаю также одного, который живет здесь девять лет, читает Вольтера, держит французского повара, и принципы его столь же французские, как и его желудок; и другого, который развлекает французскую знать праздниками и вечерами, тратя по сто тысяч в год; из его конюшни в праздничные дни на бульвары выезжают тридцать шесть породистых лошадей, получше, чем многие подданные его Величества.

Если нравственность молодого человека пришла в упадок дома, Париж — не совсем то место, куда я отправил бы его на исправление. Правда, если болезнь — пьянство, то это не порок данного места; и если это вообще излечимо, во что я не верю, то Париж, с его обычным употреблением легких вин и разнообразием развлечений, возможно, лучшее место для такой попытки. Это, безусловно, не самое опасное место для пристрастия к этому пороку. Если он любит азартные игры, то здесь это благородное занятие, поощряемое правительством. А содержать любовницу не только не считается позорным во французском обществе, но всегда ставится в заслугу. Это часть экипировки джентльмена, добавляющая ему светскости; ибо это подразумевает, что он обладает тем самым значительным достоинством, к которому джентльмен может стремиться в этой стране и во многих других — деньгами. «Il a la plus jolie maitresse de Paris!» — вы не можете сказать ничего более лестного, даже если бы речь шла о премьер-министре, и это вряд ли было бы оскорбительным обвинением, если бы было сказано о чьем-либо духовнике.

Если вы все же отправляете своего сына в Париж, буду ли я немилосерден, предположив, что он может иногда воспользоваться привилегиями этого места? В самом деле, это вопрос для философии (а не для меня) — что из двух может быть менее вредным для его здоровья и морали: грубые связи, которым он подвергается в некоторых других городах, или более утонченные галантности французской столицы. Если вы сможете уберечь его с помощью религиозных и иных влияний от того и другого, равно как и от опасностей аскетического и уединенного воздержания — ибо у одиночества есть свои пороки, как и у распутства, — тем лучше. Он будет лучшим мужем, лучшим гражданином и лучшим человеком.

Но позвольте сказать вам, что воспитать молодого человека с состоянием и досугом так, чтобы он прожил юность в честности, стало чрезвычайно трудно даже в целомудренном монастыре ваших «Двух холмов»; и ожидать, что, имея деньги и светские манеры, он будет жить совершенно честно в Париже, где женщины хорошего происхождения сами бросаются ему в объятия — женщины искусства, красоты и утонченного образования, — значит приписывать человеческой природе добродетели, на которые она ни в какой стране не имеет права. Возможно, в первые месяц-два его будет мучить совесть, но постепенно он примирится и все пойдет своим чередом. Если он приедет с некоторой утонченностью вкуса, моральными наклонностями и привычками или только с кратким визитом, он будет защищен от всех опасностей (кроме, пожалуй, азартных игр), о которых я упоминал; он будет жить только в американском обществе, которое здесь столь же хорошее и чистое, как и дома; у него не будет знакомств с местными жителями, кроме того класса, в котором нравственность джентльмена подвергается меньшему риску искушения, чем даже от вульгарных связей в американских городах.

Вся та часть города, подобного Парижу, которая вступает в отношения с иностранцами и живет за счет их обмана и грабежа, конечно, груба и порочна; однако я не знаю ни одного сообщества, в котором честность джентльмена была бы так защищена от осквернения.

Безусловно, для жизни американского джентльмена очень ценно посетить эти старые страны, хотя бы для того, чтобы составить верное представление о своей собственной, в которой он постоянно склонен ошибаться и которую всегда переоценивает, не имея объектов для сравнения; «nimium se æstimet necesse est, qui se nemini comparat». Тот, кто не видит никого мудрее себя, всегда будет считать себя мудрым; а знание обычаев и институтов иностранных государств, которое невозможно хорошо узнать, не прожив там, — это, безусловно, дополнение к хорошему образованию.

Американское общество в Париже в целом состоит из хороших людей. Оно включает несколько сотен человек: семьи с состоянием и молодых людей с либеральным образованием. Здесь есть «хлопковые лорды» из Каролины и «сахарные» с Миссисипи, миллионеры со всей Канады и казначеи со всех флотов; и их социальные качества, из чувства взаимной зависимости или партнерства вдали от дома, или по каким-то иным причинам, проявляются за границей активнее, чем дома. Благожелательные чувства действуют вопреки закону тяготения: они возрастают пропорционально квадрату расстояния от центра.

Простой факт заключается в том, что американцы в Париже в высшей степени гостеприимны; они не боятся, что их будут преследовать компаниями, и имеют здесь досуг, которого нет нигде больше, чтобы быть любезными; новоприбывший также более нежен и благодарен, и обладает более высоким вкусом к гостеприимству и доброте; а общий пример этого места влияет на их жизненный тонус.

Они образуют маленькую республику в стороне, и когда прибывает незнакомец, он чувствует себя как дома; он также оказывается под цензорским надзором общественного мнения — спасительное ограничение, которое не всегда выпадает на долю тех, кто путешествует по чужим странам. Одно только вызывает сожаление: с каждым днем становится все более модным для элиты наших городов селиться здесь на постоянной основе. Мы не можем не оплакивать этот вывоз драгоценных металлов, поскольку наша страна истощается в том, в чем предложение не слишком обильно. Те, кто прожил здесь несколько лет, имея состояние и досуг, как я замечаю, не желают жить где-либо еще.

Уже полночь, и даже больше. Я так много написал в этом письме о гризетках, что до утра мне будут сниться кошмары. Этот «Латинский квартал» — один из самых поучительных томов Парижа, но все, что я могу сделать, — это лишь приоткрыть вам здесь и там некоторые его страницы и показать картинки. Помните, что картинки в этой стране более à decouvert, чем в Америке. Пожалуйста, сделайте на это скидку. Доброй ночи!

ПИСЬМО XI.

Обсерватория — Астрономы — Валь-де-Грас — Анна Австрийская — Приют для подкидышей — Ряды колыбелей — Сестры милосердия — Викентий де Поль — Родильные дома — Гревская площадь — Катакомбы — Череп Нинон де Ланкло — Поэт Жильбер — Бани Юлиана — Отель Клюни — Старинная мебель — Кровать Франциска I — Шарлотта Корде — Дантон — Марат — Робеспьер — Улица Пост — Монастыри былых времен — Сент-Марсельский предместье.

Париж, 25 октября.

Я встал сегодня утром и освежился после ночного отдыха, по-мальчишески взбежав по широкой и элегантной аллее, ведущей к южному концу сада, к Обсерватории — месту, где составляют альманахи; я вошел и увидел огромные стопки астрономических книг и инструментов, анемометр для измерения ветра и еще одну штуковину, также окрещенную по-гречески, для измерения дождя; а также некую вещь в подвале, которую в этом Латинском квартале называют «акустическим феноменом». С его помощью можно весь день громко разговаривать с любым человеком, стоящим в определенном месте, и никто другой из компании не будет об этом знать.

Здесь есть несколько человек, которых называют астрономами; пока мы спим, они следят за звездами и наблюдают, что происходит на Луне; и ложатся спать вместе с Венерой и небесными светилами ближе к утру.

Здесь, в маленькой лавке на широкой мощеной площади перед Обсерваторией, сидит старуха, которая продает табак и масло, а также водевили и эпические поэмы; она показала мне, как вы думаете, что? — тот самый камень, на котором стоял маршал Ней, когда его расстреливали. «Там стояли мерзавцы, которые его расстреляли. Да, сударь, я видела, как его убили, и никогда больше не хочу видеть ничего подобного».

Чуть восточнее я посетил еще одно примечательное здание, о котором юные девушки читают в своих романах, под названием Валь-де-Грас. Эта церковь, построенная Анной Австрийской, называлась Валь-де-Грас. Если вы хотите увидеть самые красивые фрески во всем Париже, вы должны войти сюда и посмотреть на купол; часовни также полны дев и грязных маленьких ангелочков. Она пришла сюда в 1624 году и заложила первый камень своими собственными маленькими ручками. Она даровала монастырю некоторые особые привилегии, среди прочих — право хоронить в этой церкви сердца всех усопших принцесс, начиная с нее самой; и во время Революции «насчитали до двадцати шести королевских сердец». Монастырь Валь-де-Грас теперь превращен в военный госпиталь, и сальные солдаты стоят там, где когда-то жили и дышали прелестные монахини, о которых вы читаете в своих романах.

Поблизости находится Приют для подкидышей, который я наскоро посетил. Если ребенку вздумается родиться вне законного брака, что случается время от времени, его приносят в этот госпиталь для питания и воспитания. Среднее число поступающих сюда составляет 6000 в год, 16,5 в день. Их принимают днем и ночью, и никаких вопросов не задают. Все, что вам нужно сделать, — это поместить маленькое человеческое существо в ящик, сообщающийся с помещением внутри, откуда его после звонка в колокольчик забирают, и дальше оно живет вполне сносно, часто лучше, чем мы, считающие себя законнорожденными. Оно не всасывает болезни с молоком матери и пороки с примером отца; и у него есть немало добродетелей, присущих его положению. Среди них — огромное почтение к старости, ибо оно не знает, не является ли каждый старый джентльмен, которого оно встречает, его папашей.

Войдя в этот госпиталь, вы увидите два длинных ряда колыбелей, переполненных младенцами, и группу сестер в платьях из черной саржи, которые шьют и чинят детскую одежду или оказывают маленьким обездоленным существам материнскую заботу; и, право, они заботятся о них так, что это почти отбивает у бедных людей желание иметь законных детей вообще. Но какая похвала может сравниться с заслугами этих Сестер милосердия? Вы видите их везде, где страдающее человечество нуждается в помощи; их преданность не имеет аналогов в мировой истории. Они очень часто происходят из богатых и знатных семей; это женщины, которые оставляют все радости светской жизни, чтобы выполнять эти скромные и трудоемкие обязанности, чтобы практиковать в этих безмолвных стенах благоразумие, терпение, стойкость и все те домашние добродетели и мирную нравственность, которые в нашем грешном мире не получают ни восхищения, ни признания. Только подумайте: отказаться от моды, ранга и удовольствий, чтобы стать бабушкой в богадельне!

Этот госпиталь был основан одним из самых уважаемых святых всего Парижа, Викентием де Полем. Его статуя установлена в вестибюле. Вашему сердцу было бы приятно увидеть, как младенцы каждый вечер опускаются на свои крошечные коленки и благословляют память этого святого. Раньше колыбель вешали как знак, чтобы привлекать сюда клиентов, но репутация дома теперь создана, и ее сняли. Раньше звонка в колокольчик или плача младенца, которого мать слегка щипала, было достаточно, чтобы объявить о новом прибывшем, но в последнее время так много мертвых детей стали класть в ящик, чтобы избежать расходов на похороны, что они были вынуждены заделать отверстие. Мне жаль это слышать; это было так удобно. Вы просто кладете ребенка, как письмо в почтовый ящик; теперь вы обязаны нести его в комнату внутри, где имена, одежда, слова и поведение тех, кто его приносит, а также его смерть заносятся в реестр; этот реестр хранится в строжайшем секрете; его никогда никому не показывают, если только не заплатить двадцать франков. Я посетил школьные классы, где тех, кто достиг соответствующего возраста, учат читать и писать. Они кажутся очень веселыми и счастливыми; и, не имея связи с миром, не осознают никакого неравенства в своем происхождении. Когда они совсем маленькие или больные, их отдают кормилицам в деревню, а в двенадцать лет отдают в ученики к ремесленнику. Сестры укажут вам на мать, которая поместила сюда своего младенца и устроилась работать кормилицей в госпиталь, чтобы давать ему питание и уход. Я забыл упомянуть, что матерям не разрешается видеть своих детей или забирать их тела, если они умирают; они резервируются для развития анатомической науки.

Полезным дополнением к этому учреждению являются многочисленные родильные дома, распределенные повсюду по городу, в которых люди находят приют так тайно, как им угодно, и по любым ценам, соответствующим их обстоятельствам. Зло всех этих учреждений очевидно: благо же заключается в предотвращении детоубийства, часто самоубийства, а также бесчисленных клятвопреступлений и обманов, практикуемых в некоторых других странах. Я сомневаюсь, что город, подобный Парижу, мог бы безопасно принять любую другую систему. Таблицы рождений за прошлый год выглядят так: семнадцать тысяч сто двадцать девять законнорожденных; девять тысяч семьсот двадцать один незаконнорожденный. Так что вы видите, что каждому второму человеку, которого вы встречаете в Париже, не хватает сущих пустяков, чтобы не быть бастардом. Расходы — более полутора миллионов франков.

Вот Гревская площадь; место публичных казней. Это нынешняя станция гильотины, которая уже сделала несколько мест города классическими. И здесь, как нельзя более уместно, находится Застава Ада. Эти заставы встречаются на всех больших выездах из города через стены. Они входят в число достопримечательностей Парижа; часто красивы благодаря скульптурам и другим украшениям.

Пока я осматривал этот район в своей обычной одинокой манере, я встретил двух джентльменов и даму, знакомых, которые спускались в катакомбы, чей вход находится как раз здесь, и я спустился вместе с ними.

Этот подземный мир несет на своих сводах три четверти Сен-Жерменского квартала с его нагромождением церквей и дворцов. Свет небесный сюда не проникает, и в его недрах царит такая глубокая тишина, что слышишь собственные шаги, идущие следом, и он настолько огромен, что несколько посетителей, заблудившихся здесь несколько лет назад, до сих пор не вернулись. Кости пятидесяти поколений свезены сюда со старых кладбищ Парижа, ныне известных только истории. Какое жуткое уродство черепов! Пройдя полмили, мы увидели различные сооружения, сделанные из этих останков смертности; надгробные памятники, целую церковь с кафедрой, исповедальней, алтарями, гробницами и гробами; а жертвы нескольких революционных массовых убийств разложены здесь в хронологическом порядке. Как неякобински они выглядят!

При входе вас встречает следующая надпись: «Arrête, c’est ici l’empire de la Mort!» — и различные другие надписи на мертвых языках, а имена часто написаны на черепах, чтобы обозначить их владельцев. «Взгляните сюда, — сказала дама, — это череп Нинон де Ланкло», со стихами.

“L’indulgente et sage Nature

A formé l’âme de Ninon

De la Volupté d’Epicure,

Et de la vertu de Caton.”

И это ее череп! Все знают ее историю, но я расскажу вам ее еще немного. Я дам вам список ее двора. Мольер, для начала, и Корнель; Скаррон, Сент-Эвремон, Шапель, Демаре, Миньяр, Шатонеф, Шолье, Конде, Вандом, Вильруа, Виллар, д’Эстре, Ларошфуко, Шуазель, Севинье и Фонтенель. Она была удостоена доверия мадам Скаррон и почестей, через своих послов, королевы Швеции. Она покоряла сердца в шестьдесят, одно в семьдесят и умерла в девяносто. Ее собственный сын, шевалье де Виллар, влюбился в нее в пятьдесят и бросился на свой меч, когда она открыла ему тайну его рождения. Шевалье де Гурвиль доверил ей двадцать тысяч крон, когда был изгнан, и такую же сумму — Великому пенитенциарию; священник отрицал вклад, а куртизанка вернула его, даже не будучи об этом прошена.

Месяц назад я посетил ее замок и видел комнаты, в которых она устраивала свои знаменитые ужины «à tous les Despreaux, et tous les Racines». И это ее череп! Пока мои спутники-врачи вертели его и объясняли шишки — насколько велика была ее идеальность, насколько развита чувственность, — я мысленно переворачивал ее, пока не придал ей прежние формы — той несравненной красоты и грации, с которой не мог сравниться ни один соперник и которую сама чувственность не могла унизить. Я вернул губы на эти скалящиеся зубы, я вернул ей улыбку, остроумие и красноречие. Я присутствовал при ее маленьком дворе Кипра на улице Турнель, где философы приходили почерпнуть мудрость, а придворные — грацию из ее бесед; я присутствовал при ее туалете и был свидетелем надежд, ревности, агонии и экстаза ее любовников. И так мы попрощались с черепом изысканной Нинон — если это был ее череп.

Поэт Жильбер, умерший от нужды, имеет здесь отдельную квартиру, которой у него не было на земле. На ней начертана его собственная скорбная эпитафия,

“Au banquet de la vie, infortuné convive,

J’apparus un jour, et je meurs.

Je meurs, et sur ma tombe, où lentement j’arrive,

Nul ne viendra verser des pleurs!”

Я не мог не возразить ему, хоть убей.

В самой глубине пещеры есть скопления воды, имеющие классические названия. Вот Стикс прямо под Медицинской школой, а река Лета течет неподалеку от Института. Наконец мы подошли к кабинету черепов, расставленных на полках, одни для френологии, другие для патологии, демонстрирующих по классам различные болезни, которые наши доктора с обстоятельностью объясняли своему проводнику-сивилле; ряды пальцев ног, пальцев рук, челюстей и ног, которые когда-то исполняли пируэты и антраша, увы! как грациозно.

Тем временем я увидел пару призраков (я предположил, что это Кювье и доктор Галль), которые ускользнули, как только заметили свет наших свечей, и я видел много других вещей, не интересных людям на поверхности. Мы начали опасаться простудиться и быть отправленными сюда же, чтобы пополнить эти коллекции; поэтому мы оставили у входа нашу золотую ветвь и, поднявшись по прямой лестнице на сто футов, очистились на свежем воздухе.

Два доктора теперь оставили мне свою Эвридику, и мы с ней, вдохновленные одинаковым духом осмотра достопримечательностей, прошли несколько сотен ярдов на запад и увидели Бани Юлиана. Хотя говорят, что он был мало склонен к купанию, здесь находятся его бани, единственный реликт его пребывания в Париже. Это старое здание представляет собой прямоугольник с очень толстыми стенами, которые разрушаются от времени. Одна из них полностью обветшала. Своды, поднимающиеся на сорок два фута над землей, печи под землей и части банных комнат открыты взору во всем обнаженном величии руин; руин, к тому же, пятнадцативековой давности.

Это лишь один зал огромного дворца — Терм, который когда-то покрывал нынешнюю территорию Университета. Это была сцена распутных пиров и преступлений, «latebra scelerum, Venerisque accommoda furtis», впоследствии — теологических споров Сорбонны, а ныне — тихих лекций Университета; и из старых Венер теперь делают Дев Марий.

Я — гусь, а не антиквар; все, что я мог увидеть, — это госпожа Юлиан, прыгающая в свою ванну и вылезающая обратно; но моя спутница была совсем другой. У нее была страсть совать свой нос в каждый затхлый угол и отламывать кусочки ванны и римского раствора, секрет которого потомство утратило, чтобы положить в свою коллекцию. Она объездила всю Европу и теперь, говорит, имеет около тонны древностей. У нее есть камень из Кенилворта и береста с могилы Вергилия, полно мозаик из Колизея и «старинных безделушек» из замка Стерлинг. Она пообещала мне лист с лимонного дерева Тассо и один с розового куста Руссо, а также веточку дерева свободы Вильгельма Телля и шекспировской шелковицы, и маленький кусочек кедра доктора Джонсона в Стретеме. И почти все наши путешествующие янки-леди привозят подобную коллекцию; через некоторое время самой обычной вещью в мире станет диковинка.

Совсем рядом находится отель Клюни, который мы также посетили — у меня был билет от господина Соммерана, владельца. В этом отеле останавливались римские генералы, императоры и первые французские короли. Анфилада из семи или восьми комнат забита мебелью, остатками прошлого века; кое-что из этого великолепно обветшало; комоды, сундуки, шкатулки, зубные щетки, бывшие в употреблении, но как новые, и другие национальные реликвии.

Ничего современного сюда не проникает; не было ничего, кроме дамы, сопровождавшей меня, моложе ста лет. Сначала мы вошли в столовую и увидели рыцаря в полных доспехах, стоящего у стола; и призрак красного дерева буфета в противоположном конце — без даты, и нет никакой возможности узнать, был ли он сделан до или после потопа — с его ножами, ложками и глиняными чайными чашками той же древности; затем спальня, обитая золоченой кожей — чья, как вы думаете? Ну конечно, Франциска I, со всеми принадлежностями.

Полный комплект стальных доспехов, с головы до пят, покоится на кровати, с забралом рыцаря, который одерживал победы на турнирах; также старый сюртук с протертыми локтями, который, полагаю, носил его лакей. Каждая маленькая тряпка его здесь сохранена. Здесь также пояса и браслеты, шкатулки и другие ценности, и ожерелье с родословной, наклеенной на кусочке пергамента; полагаю, Бель Ферроньер. Вот то самое зеркало, в которое он смотрелся, с Венерой, держащей гирлянду спереди, и крестом и алтарем сзади, для симметрии; и вот те самые шпоры (я держал их в руках), которые он носил при Павии; наконец, та самая кровать, те самые простыни, на которых спало его Величество.

Эту кровать возили по всему Парижу во время Революции — наконец, ее продали с аукциона на общественных улицах «a dix francs seulement», и она досталась господину Соммерану — кровать Франциска I, его одеяло и маленькая подушка, размером примерно с колбасу. Я был очень доволен этой коллекцией, которая, безусловно, уникальна в мире; и вас не торопит чичероне, но благодаря любезности господина Соммерана вы можете рыться и осматривать вещи в свое удовольствие. В других комнатах — вазы, шкатулки и драгоценные кабинеты, спинет Марии Медичи и другая мебель знатных дам; устаешь смотреть на их безделушки; а в других комнатах — литье, инкрустация, резьба и так далее.

Теперь я взял мадам под руку и, спустившись по одной из тысячи восьмидесяти улиц Парижа на улицу Медицинской школы, оставил ее у дома. Вы никогда не должны проходить по этой улице, не остановившись на время, чтобы созерцать очень памятное жилище на ней — то, в котором Шарлотта Корде убила Марата. Мы обязаны этой великодушной деве и бескорыстной мученице человечества данью уважения, приближаясь к ее порогу. Дом также примечателен и по другим причинам.

Дантон имел обыкновение заходить сюда по утрам, окликая Марата снизу с лестницы, а затем они шли рука об руку в Конвент; и Колло д’Эрбуа, актер — какие памятные имена! — и Шабо-капуцин, Лежандр-мясник, Шометт-атеист, Сен-Жюст и Робеспьер проводили здесь свои ночные советы. Вельзевулу пришлось бы поломать голову, чтобы собрать еще один такой клуб. Под внешним дверным проемом сохранились буквы * * или D * *, часть стертой надписи: «Свобода, Неделимость, ИЛИ Смерть!»

Теперь я пообедал и неспешно прошел по площади Пантеона домой, мимо улицы Эстрапад на улицу Пост, некогда знаменитую своими монастырями. Для благочестивого человека, живущего немного в прошлом, это святой край; он освящен религиозными воспоминаниями больше, чем все остальные места Парижа. Здесь, на этой единственной «улице Пост», находился старый «Монастырь дам святого Августина», «дам святого Фомы», «дам Урсулинок», «дам Посещения», «Вечного поклонения», «Святых Даров».

Увы, сколько прелестных женщин, рожденных для лучшей судьбы, заперты в вечной юности в этих мрачных монастырях! Здесь также были монастыри «Дочерей Непорочного Зачатия», «Святого Провидения» и, наконец, «Дочери Доброй Воли». Это настоящий край раскаявшихся любовников, тоскующих дев и всех монахов и святых сестер из романов.

Ближе к концу летнего вечера воображение не видит здесь ничего, кроме видений и призраков. Вы спуститесь, вопреки своему разуму, вместе с мадам Радклиф в подземные камеры монастыря и в одиночные тюрьмы, где увидите бедную Елену, ее железный стол, погасший фонарь, черный хлеб, кувшин воды и распятие; и вы увидите, как негодяй Скедони обнажает грудь спящей девы, склонившись над кинжалом. Это его собственная миниатюра! — его собственная дочь! А затем вы пройдете через длинный ряд безмолвных монахов и дымных свечей на похоронах сестры с разбитым сердцем, и угрюмый колокол часовни возвестит, что душа улетела.

Вечер был тихим и торжественным; солнце только что опускалось на вашей стороне земного шара; и, привлеченный новизной места, я медленно двинулся дальше по узкому переулку к Сент-Марсельскому предместью.

Эта улица отличается от всего, что я видел в Париже; она, возможно, отличается от всего, что можно увидеть на земле. Дома настолько невероятно высоки, что даже в самый яркий полдень ни один луч не достигает мостовой, покрытой слизистой грязью. Затемненные и зарешеченные окна придают домам вид тюрем. Леденящая сырость и ужасный мрак обволакивают вас; вы чувствуете, что задыхаетесь от нехватки воздуха. Время от времени скулеж собаки или плач нищего прерывают тишину, и иногда сестра милосердия, закутанная в капюшон и мантию, быстро проходит из одного дома в другой. Я охотно вышел из этой улицы, поскольку с наступлением ночи она становилась все более ужасной, в более чистую атмосферу Сены. И так закончились мои приключения за день.

КОНЕЦ ТОМА I. Т. К. Сэвилл, печатник, 107, Сент-Мартинс-Лейн.

СНОСКИ:

[1] Мы знаем из предания, что Юлиан никогда не мыл рук или лица и не подвергал себя никаким омовениям, разве что, возможно, при крещении. Одним словом, он был очень грязным императором. Не странно ли, что его «Бани» — единственный памятник, оставшийся от него в Париже? Полагаю, они названы иронически или по старому правилу non lavando.

[2] Людовик королевским указом повелел, чтобы в Париже не строилось никаких других зданий до завершения этой работы, под угрозой тюремного заключения и штрафа в десять тысяч франков. В те времена что-то значило быть королем. Теперь нужно просить Депутатов обо всем, даже о позолоте потолков Мадлен.

[3] Ее называют также площадью Согласия и площадью Людовика XV.

Типографские ошибки, исправленные транскриптором электронной книги:

Swiming-schools => Swimming-schools {стр. vii}

Your old acqaintance => Your old acquaintance {стр. 28}

These splended cafés => These splendid cafés {стр. 63}

and it wont do to have => and it won’t do to have {стр. 95}

Sparticus who had stepped => Spartacus who had stepped {стр. 143}

je sais que le rôti à manqué a deux tables! => je sais que le rôti a manqué à deux tables! {стр. 184}

retain our demoracy => retain our democracy {стр. 208}

with Pharoah => with Pharaoh {стр. 244}