АМЕРИКАНСКОЕ КРЕДО

Вклад в интерпретацию

национального менталитета

АВТОРЫ:

ДЖОРДЖ ДЖИН НЕЙТАН

и Г. Л. МЕНКЕН

НЬЮ-ЙОРК

ALFRED A. KNOPF

1920

Г. Л. МЕНКЕН И ДЖОРДЖ ДЖИН НЕЙТАН

ГЕЛИОГАБАЛ: ШУТОВСТВО

  BY H. L. MENCKEN  BY GEORGE JEAN NATHAN
THE PHILOSOPHY OF FRIEDRICH NIETZSCHEANOTHER BOOK ON THE THEATRE
A BOOK OF BURLESQUESMR. GEORGE JEAN NATHAN PRESENTS
IN DEFENSE OF WOMENA BOOK WITHOUT A TITLE
A BOOK OF PREFACESTHE POPULAR THEATRE
PREJUDICES: FIRST SERIESCOMEDIANS ALL

ПРЕДИСЛОВИЕ

I

Поверхностные умы, несомненно, примут эту книжицу за несколько утомительную попытку острословия. Поскольку в дополнение к своей основной цели она обнажает идеи столь чрезвычайной ошибочности, что они граничат с нелепостью, ее сочтут пародией и, возможно, осудят за дурной вкус. Но для здравомыслящего читателя эта основная цель останется вполне ясной. Короче говоря, цель состоит в том, чтобы прояснить текущий обмен риторическими газовыми бомбами по поводу американских идеалов и американского характера — обмен столь обильный, столь самоуверенный и притом столь невежественный и безрезультатный, — изложив в виде простых тезисов некоторые представления, которые лежат в основе этих идеалов и входят в саму суть этого характера. «Ибо каковы мысли в душе его, таков и он», — говорил Соломон. Это изречение, очевидно, можно легко наполнить фантастическими смыслами, как демонстрирует нынешняя болтовня целителей, сторонников «Нового мышления», инженеров эффективности, профессоров научного искусства продаж и прочих подобных шарлатанов, но тем не менее в своей основе оно опирается на несомненный факт. Глубоко в каждом человеке заложен набор врожденных установок, корпус неискоренимых доктрин и способов мышления, которые определяют его реакции на идеологическую среду так же верно, как его физическая активность определяется длиной его большеберцовых костей и объемом легких. Эти первичные установки, по сути, и составляют сущность человека. Именно через их распознавание можно прийти к точному пониманию его места и функции как члена человеческого общества; именно через расчетливое взвешивание их друг против друга можно предсказать его вероятное поведение перед лицом непривычных стимулов.

Все искусства и науки, имеющие отношение к управлению массами людей, основаны на искусном применении такого рода расчетов. Практикующий политик, как знает любой ценитель охлократии, — это не человек, который стремится привить бесчисленному каравану избирателей новые идеи; это человек, который стремится выискать и пробудить к действию базовые идеи, уже заложенные в них, и обратить возникающее эмоциональное бурление себе на пользу. То же самое касается религиозного проповедника, социального и экономического реформатора и любого другого вида народного просветителя, вплоть до самого скромного пресс-агента пятого помощника госсекретаря, киноактера или комитета ИМКА по охмурению простаков. Такие искусные профессора убеждений и энтузиазма, в истинном смысле слова, никогда ничему новому не учат; все, что они делают, — это придают новые формы уже существующим верованиям, переставляют кусочки стекла, оникса, рога, слоновой кости, порфира и корунда в ментальном калейдоскопе населения в новые комбинации. Изменяя метафору, они могут дать продолговатому мозгу, этому церебральному органу огромных масс простых людей, мощное мочегонное или рвотное средство, но они редко, если вообще когда-либо, добавляют что-то к его первичному запасу жиров, белков и углеводов.

Речь идет об огромных массах простых людей, и именно о них, конечно, в основном и повествует данный трактат. Более высокие и тонко организованные племена и секты людей не поддаются столь легкому анатомированию, ибо корпус верований, на котором основывается их рассуждение, не фиксирован, а изменчив, и не бесхитростен и кристально ясен, а чрезмерно сложен и неясен. Действительно, главный признак человека, выделившегося из общей массы, заключается в том, что он утратил большинство своих первоначальных уверенностей и полон скептицизма, который, подобно струе кислоты, воздействует на все идеи, попадающие в поле его зрения, включая, прежде всего, его собственные. Человек не становится увереннее по мере накопления знаний, а наоборот — менее уверенным. Ни один догмат веры не выдерживает разрушительного воздействия растущей осведомленности; приобретение знаний можно почти описать как процесс разочарования. Но среди более скромных слоев людей, составляющих основную массу любого цивилизованного народа, рост осведомленности настолько медлен и труден, что этот эффект едва заметен. Если с течением долгих лет они постепенно теряют свои старые верования, то лишь для того, чтобы заполнить пробелы новыми верованиями, которые пересказывают старые в новых терминах. Ничто, по сути, не может быть более банальным, чем наблюдение, что повальные увлечения, периодически терзающие пролетариат сегодня, в основном являются не чем иным, как искаженным эхом заблуждений, лелеемых столетия назад. Фундаментальные религиозные идеи низших слоев христианского мира существенно не изменились за две тысячи лет, и они были старыми еще тогда, когда их впервые заимствовали у язычников Северной Африки и Малой Азии. Айовский методист наших дней, если предположить, что он вообще способен их понять, смог бы принять догматы Августина, не изменив в них почти ничего, кроме нескольких знаков препинания. Каждое воскресенье его крикливые церковники бьют его по ушам разбавленными и опошленными заимствованиями из «О граде Божьем», и почти каждый постулат его практической этики можно найти четко изложенным в девяносто третьем послании выдающегося епископа. То же самое и в политике. Большевики настоящего времени не только попугайствуют вздор французских демагогов 1789 года; они также изрыгают то, что было евангелием для каждой «белокурой бестии» в тевтонском лесу пятого века. Истина сдвигается и меняется, как каскад бриллиантов; ее облик никогда не бывает в точности тем же в два последовательных момента. Но заблуждение течет по руслу истории, как огромный поток лавы или бесконечно ленивый ледник. Это единственная относительно фиксированная вещь в мире хаоса. Возможно, это единственное, что придает человеческому обществу ту небольшую стабильность, которая ему необходима среди всех колебаний студенистого космоса, чтобы спасти его от краха, который вечно ему угрожает. Без своих мечтаний люди давно бы набросились друг на друга и пожрали бы друг друга — и все же каждая мечта есть иллюзия, а каждая иллюзия есть ложь.

Тем не менее, эта неизменность народных идей не совсем совершенна. Основное течение, несомненно, продолжается непрерывно, но по краям есть много водоворотов, а на поверхности — много мелких бурь. Таким образом, меняется облик, если не суть. То, во что люди верят в одном столетии, по-видимому, отбрасывается в другом, и, возможно, вытесняется чем-то совершенно противоположным. Или, во всяком случае, противоположным по видимости. Слетает голова короля, и тирания уступает место свободе. Перемена кажется бездонной. Затем, мало-помалу, лицо свободы грубеет, и вскоре это уже старое лицо тирании. Затем новый цикл, и еще один. Но под игрой всех этих противоположностей есть нечто фундаментальное и постоянное — базовое заблуждение, что людьми можно управлять и при этом оставаться свободными. Только на поверхности происходят трансформации — и их мы должны изучать и использовать по максимуму, ибо о том, что находится внизу, люди в основном не подозревают. То, что окрашивает верхние уровни, — это в значительной степени инстинктивное функционирование расы и национальности, неискоренимое соперничество племен, первичная борьба за существование. В глубине души, несомненно, простые люди всего мира почти неразличимо похожи; ученый антрополог, профессор доктор Боас, написал книгу, чтобы доказать это. Но, собранные в стада, они накапливают заблуждения, свойственные стадам. Помимо подспудного массового мышления существует наложенное групповое мышление — своего рода неразумное классовое сознание. В это мы можем ткнуть. Это, в случае с Homo americanus, и есть то, во что мы тычем в настоящей работе. Мы совершаем, как нам кажется, полезное первопроходчество. Какими бы неполными ни были наши данные, они, по крайней мере, основаны на решительном избегании априорных методов, на абсолютно непредвзятом усилии добраться до фактов. Мы набрасываемся на них, как только они всплывают, убежденные, что даже самый незначительный из них может иметь глубокое значение — что существенное может быть скрыто в тривиальном. Все, к чему мы стремимся, — это первая группировка материалов, начальная прокладка линий. Мы не архитекторы, а поставщики кирпичей, гвоздей и дранки. Но мы надеемся, что то, что мы таким образом сгребли и сложили в грубую кучу, может еще послужить целям организатора и тем самым помочь установлению смутной и колеблющейся истины, и избавить сцену, во всяком случае, от худшего и наиболее очевидного из нынешнего накопления ошибок.

II

В случае с американцем из толпы это накопление ошибок имеет поразительный объем и значение. Его идеи не только грубо превратно истолковываются всеми иностранцами; они часто превратно истолковываются его собственными соотечественниками с высшим образованием и даже им самим.

Последнее на первый взгляд может показаться лишь попыткой парадокса, но его буквальная истина становится очевидной при кратком рассмотрении. Спросите среднего американца, какая страсть является главной в его эмоциональном арсенале — какая идея лежит в основе всех его других идей — и весьма вероятно, что в девяти случаях из десяти он назовет свою горячую и неутолимую жажду свободы. Он действительно считает себя главным поборником свободы во всем мире, а всех остальных ее защитников — не более чем своими последователями, наполовину робкими, наполовину завистливыми. Поставить под сомнение его пыл — значит оскорбить его так же тяжко, как если бы кто-то поставил под сомнение честь республики или целомудрие его жены. И все же любому беспристрастному наблюдателю должно быть ясно, что этот пыл за полтора столетия утратил большую часть своей былой жгучей реальности и опустился до состояния простого фосфоресцирующего суеверия. Американец наших дней, по сути, вероятно, пользуется меньшей личной свободой, чем любой другой человек христианского мира, и даже его политическая свобода быстро уступает место новой догме о том, что определенные теории управления являются добродетельными и законными, а другие — отвратительными и преступными. Законы, ограничивающие радиус его свободной деятельности, множатся год от года: теперь для него практически невозможно проявить что-либо, что можно было бы описать как подлинную индивидуальность, будь то в действиях или в мыслях, не натолкнувшись на какое-нибудь суровое и непонятное наказание. Никого из беспристрастных наблюдателей не удивило бы, если бы девиз «In God we trust» был однажды вычеркнут с монет республики вашингтонскими юнкерами, а вместо него подставлено гораздо более подходящее слово «Verboten». Не удивило бы это никого, кроме самых романтичных, если бы в то же самое время богиня свободы была убрана с серебряных долларов, чтобы освободить место для барельефа полицейского в остроконечном шлеме.

Более того, этот постепенный (а в последнее время — быстро прогрессирующий) упадок свободы почти не встречает сопротивления; американец настолько привык к отрицанию своих конституционных прав и к мелочному регулированию своего поведения полчищами шпионов, вскрывателей писем, осведомителей и агентов-провокаторов, что больше не выступает с серьезным протестом. Безусловно, значимым фактом является то, что перед лицом недавних почти невероятных разбирательств в рамках так называемого Закона о шпионаже и других подобных законов единственные возражения исходили либо от лиц, непосредственно затронутых — девять десятых из которых были социалистами, пацифистами или гражданами, обвиненными в германских симпатиях, и, следовательно, не имеющими никаких прав в американском праве и правосудии, — либо от небольшой группы профессиональных либертарианцев, в основном натурализованных иностранцев. Американский народ как народ покорно согласился со всеми этими тираниями, как во время войны, так и после нее, точно так же, как они согласились с посягательством на их общие права посредством «сухой поправки». Хуже того, они не только покорно согласились; они активно одобряли; они были столь же яростно настроены против немногих протестующих, как и против первоначальных жертв, и горячо поддерживали каждое предложение о том, чтобы первых тоже наказать. Поистине поразительным феноменом войны была, в самом деле, не гротескная отмена свободы во имя свободы, а неспособность этой узурпации вызвать хоть что-то, напоминающее общественное негодование. Невозможно представить, чтобы люди армии Джексона или даже армии Гранта подчинились такому абсолютизму без яростной борьбы, но в наши дни на это смотрят с величайшим благодушием. Потомки американцев, которые столь мелодраматично наказали Джона Адамса за законы об иностранцах и подстрекательстве 1789 года, не смогли возвысить голос против гораздо более драконовского законодательства 1917 года. Более того, они не смогли возвысить голос против его исполнения в отношении как невиновных, так и виновных, в грубое нарушение самых элементарных принципов правосудия и норм права.

Таким образом, американец, подвергнутый испытанию, опроверг то, что, вероятно, является его самым гордым хвастовством, и выявил хроническую человеческую неспособность к точному самоанализу. Но если он тем самым судил и судит себя неверно, он может найти некоторое утешение в той щедрости, с которой даже еще худшие неверные суждения сыплются на него со стороны иностранцев. По сей день, несмотря на тесный контакт пяти долгих лет совместной войны, французы и англичане остаются в неведении относительно его истинного характера и показывают это в каждом своем обсуждении, особенно когда обсуждают его за закрытыми дверями. По информации конфиденциальных агентов, тайное, но общее мнение французов заключается в том, что он — субъект распутной жизни, которому нельзя доверить ни винный кувшин, ни девственницу, ни домашнюю птицу, — абсурдно неточное обобщение, основанное на отклонениях солдат в далекой стране, отрезанных от моральных запретов, которые лежат на них и окрашивают все их поступки дома. Мнение англичан, как мы слышим из столь же надежных источников, состоит в том, что он — усердный, но крайне неэффективный олух, неспособный ни к тонкой технике войны, ни к ее машинообразной дисциплине — еще одна грубая ошибка, ибо американец на самом деле необычайно искусен и изобретателен именно в тех искусствах, которые главным образом использует современная война, и, после восстания пруссака, в мире нет другого столь же жестко регламентированного человека. Он, действительно, дошел до такой степени в последнем отношении, что ему стало почти невозможно думать о себе иначе, как об послушном члене какой-то огромной, мощной и непостижимо деспотичной организации — церкви, профсоюза, политической партии, грошового братского ордена или чего-то еще, — и часто он является членом более чем одного, и беспристрастно верен всем. Более того, как мы видели, он живет по законам, которые диктуют почти каждую деталь его общественной и частной жизни и наказывают каждый признак плохой дисциплины с самой ужасающей строгостью; и эти законы исполняются полицией, которая на ходу заполняет случайные пробелы в них и осуществляет эту власть в лучшем стиле тюремных надзирателей, дрессировщиков животных и сержантов-инструкторов.

Англичане и французы, помимо этих особых ошибок, в полной мере разделяют ошибку, которую также допускает практически каждый другой иностранный народ. Это ошибка предположения, почти как аксиома, не подлежащая сомнению, что американцы — это продажный, помешанный на деньгах народ, у которого нет мыслей выше доллара. Вы обнаружите, что это мнение преобладает повсюду на континенте Европы. Для немца Соединенные Штаты — это Долларика, а выдающаяся американская личность, помимо полицейского, берущего взятки, и гнусавого моралиста на должности, — это «долларовая принцесса». Для итальянца страна — это своего рода дикая пустыня, в которой все остальное, от религии до красоты и от приличного отдыха до человеческой жизни, приносится в жертву наживе. Итальянцы пересекают океан в том же духе, в каком наши сбежавшие школьники когда-то отправлялись воевать с индейцами. Некоторые, счастливчики, возвращаются домой через несколько лет с состояниями и крикливыми историями; другие, поддавшись туземцам, погибают на работе и погребены под пеплом отвратительных и богом забытых шахтерских городков. Все несут в себе мысль о побеге от начала до конца; каждый итальянец надеется убраться со своей добычей как можно скорее, чтобы насладиться ею на каком-нибудь склоне холма, где жизнь и собственность относительно защищены от жадности. Так же и с русским, скандинавом, балканским горцем, даже греком и армянином. Картина Америки, которую они рисуют в воображении, — это картина титанической и безжалостной борьбы за золото, где ставки высоки, а участники соответственно свирепы. Они видят американца как того, для кого ничто под солнцем не имеет ценности, кроме доллара — ни истина, ни красота, ни философский покой, ни обычная порядочность между людьми.

Этот взгляд, конечно, полон искажений и непонимания, несмотря на то, что даже американцы, слыша его так часто, стали допускать его значительную обоснованность. Концепция американца о самом себе, как мы видели, иногда совсем не точна; в данном случае он ошибается почти так же сильно, как когда почитает себя принцем свободных людей, с запястьями без оков и сверкающими глазами. Что касается иностранца, то он впадает в типично фрейдистскую ошибку, проецируя свою собственную худшую слабость на другого. Дело в том, что именно он, а не коренной американец, является неисправимым и лишенным воображения стяжателем. Он приезжает в Соединенные Штаты в поисках денег, и только в поисках денег, и, преследуя эту единственную цель без отклонений, он совершает ошибку, полагая, что американец занят тем же делом и в той же фанатичной манере. От всей сложной и красочной жизни страны, за исключением одного только предприятия по зарабатыванию денег, он почти герметично отгорожен, и поэтому он делает вывод, что это одно предприятие охватывает все шоу. Здесь ненадежные побуждения его подсознательной страсти подкрепляются наблюдениями, которые более логичны. Незнакомый с языком, исключенный из всякого свободного социального общения с туземцами и рассматриваемый, если вообще как человек, то по крайней мере как явно низший член вида, он вынужден заниматься самым тяжелым и низкооплачиваемым трудом, и поэтому он неизбежно видит в американце безжалостного надсмотрщика и приписывает эксплуатацию, жертвой которой он стал, сказочному преувеличению собственной алчности.

Более того, больший успех и более высокое положение туземца, кажется, подтверждают это мнение. В борьбе, которая свободна для всех и ведется не на жизнь, а на смерть, туземец загребает все самые блестящие ставки. Ergo, он должен любить деньги даже больше, чем иммигрант. Эту логику мы не защищаем, но она существует — и из нее вырастает преобладающий иностранный взгляд на Америку и американцев, ибо иностранец, который остается дома, черпает свои идеи не из блестящих, сладострастных фраз доктора Вильсона или из страстного идеализма таких превосходных американцев, как Отто Х. Кан, Адольф С. Окс, С. Стэнвуд Менкен, Джейкоб Х. Шифф, Маркус Лоу, Генри Моргентау, Абрам Элкус, Сэмюэл Голдфиш, Луис Д. Брандейс, Джулиус Розенвальд, Пол Варбург, судья Отто Росальски, Адольф Цукор, достопочтенный Джулиус Кан, Саймон Гуггенхайм, Стивен С. Уайз и Барни Барух, а из душераздирающих историй вернувшихся «американцев», т.е. собратьев-крестьян, которые, бросив вызов драконам, вернулись на родину, чтобы насладиться своей добычей и продемонстрировать свои раны.

Туземец, как мы говорим, был настолько подвержен этому заблуждению, что сам лелеет его, или, точнее, относится к нему со стыдом. Большая часть его ветреного идеализма — не более чем реакция на него, свидетельство попытки опровергнуть его и пережить. Он никогда не бывает так сладко польщен, как когда какой-нибудь политик, жаждущий голосов, или какой-нибудь евангелист, зудящий от желания получить хорошую тарелку, говорит ему, что он на самом деле парящий альтруист, и единственный настоящий в мире. Это самый верный способ привлечь его; он никогда не упускает возможности выпятить грудь, когда слышит эту чепуху. На самом деле, конечно, он не более альтруист, чем любое другое здоровое млекопитающее. Его идеалы, все до единого, основаны на корысти или на страхе, который лежит в ее основе; его благожелательность всегда имеет привязанную к ней веревочку; он не смог бы сформулировать план действий, который был бы ему заведомо невыгоден, так же, как не смог бы англичанин, или француз, или итальянец, или немец. Но сказать, что выгода, которую он преследует, всегда или даже обычно является денежной — утверждать, что он алчен или даже, в эти последние годы, пронырливый торговец, — значит плюнуть прямо в глаз истине. Вероятно, действительно, нет в мире страны, в которой простые деньги ценились бы меньше, чем в этих Соединенных Штатах. Даже больше, чем русский большевик, американский демократ относится к богатству с подозрением, а к его слишком жадному накоплению — с желчным взглядом. Только здесь, к западу от Двины, богатые люди в силу самого факта являются негодяями и feræ naturæ, не имеющими прав, которые обязан уважать любой клеветник. Только здесь обладание состоянием автоматически ставит человека в оборонительную позицию и подвергает его специальному законодательству грубого и инквизиторского характера, а также особой враждебности судей, окружных прокуроров и присяжных. Для англичанина с состоянием в 100 000 000 долларов было бы буквально невозможно избежать государственной должности и общественного почета; для американца с состоянием в 100 000 000 долларов было бы столь же невозможно получить то или другое.

Американцы, правда, пользуются средним уровнем процветания, который выше того, что наблюдается в любой другой стране. Их земля при меньшем труде дает больший доход, чем другая земля; они получают больше денег за свою промышленность; они звенят большим количеством монет в своих карманах, чем другие народы. Но это тяжкая ошибка — принимать это превосходное богатство за признак жажды денег, ибо они на самом деле относятся к деньгам очень легко и тратят их гораздо больше, чем любая другая раса людей, и с гораздо меньшим раздумьем о ценностях. Нормальная французская семья, часто говорят, могла бы очень комфортно жить неделю на то, что нормальная американская семья тратит впустую за неделю. Среди американцев нет ни малейшего признака единодушной французской привычки кусать каждый франк, рассчитывать стоимость каждого предмета роскоши до пятого знака после запятой, использовать каждый клочок, спать с банковской книжкой под подушкой. Все, что броско, получает их доллары, нужно им это или нет, даже могут они себе это позволить или нет. Они, так сказать, постоянно кутят, их глаза настороже в поисках шансов избавиться от своей мелочи.

Рассмотрим, например, удивительную готовность, с которой они поддаются на идиотскую приманку рекламы! Американский производитель, обнаружив у себя запас неходовых товаров или столкнувшись с иным спросом, который меньше его производства, не должен искать, как его английский или немецкий коллега, иностранные рынки сбыта. Он просто упаковывает свой излишек в крикливые упаковки, посылает за рекламным агентом, вступает в клуб «Честной рекламы», заполняет газеты и журналы лживой рекламой и сидит в покое, пока его соотечественники пробиваются к его прилавкам. Что они придут, почти абсолютно точно; как бы ни были бесполезны товары, они набросятся на рекламу; их единственное желание, кажется, — избавиться от своих денег. В результате этой почти патологической жадности рекламный счет американского народа больше, чем у всех других народов, вместе взятых. Едва ли найдется товар в пределах их желаний, который не несет на себе тяжелого груза рекламы; они на самом деле платят миллионы каждый год, чтобы им продали такие обыденные предметы первой необходимости, как сахар, полотенца, воротнички, карандаши и кукурузная мука. Бизнес по одурачиванию их таким образом и обчистке их карманов привлекает тысячи и тысячи художников, писателей, печатников, маляров и других подобных паразитов. Их города разрисованы хроматическими бельмами на глазах и сделаны отвратительными мигающими огнями; их сельская местность загрязнена; их газеты и журналы становятся просто рекламными листками; идиотские лозунги и афоризмы изобретаются, чтобы очаровать их; в некоторых городах их на самом деле облагают налогом, чтобы рекламировать местных производителей деревянных мускатных орехов. Множество мошенников естественно побуждаются принять рекламу как профессию, и некоторые из них делают на этом огромные состояния. Как и все другие люди, живущие своим умом, они считают себя превосходящими субъектами, и каждый год они проводят великие съезды, утомляют друг друга учеными докладами о психологии своих жертв, говорят друг о друге как о людях гениальных, позволяют фотографировать себя фотографам газет, жаждущих снискать их расположение, осуждают правительство за то, что оно не тратит государственные средства на рекламу, и призывают сенаторов Соединенных Штатов, выдающихся лекторов шатокуа и выдающихся звезд водевиля развлекать их. За все это простые люди оплачивают счет, и никогда от них не исходит протеста.

На самом деле, единственные по-настоящему бережливые люди среди нас, в том смысле, что француз, шотландец или итальянец бережливы, — это иммигранты самых недавних нашествий. Вот почему они вытесняют туземцев везде, где те вступают в контакт — скажем, в Новой Англии и на Среднем Западе. Они приобретают, мало-помалу, лучшие земли, лучший скот, лучшие амбары, не потому, что у них есть секрет зарабатывания больших денег, а потому, что у них есть решимость тратить меньше. Как только они становятся полностью американизированными, они начинают проявлять национальную расточительность. Старики носят домотканую одежду и держатся за ферму; рожденные здесь дети заказывают одежду у портных по почте и выставляют себя напоказ на лекциях шатокуа и на великих оргиях кальвинизма и уэслианства. Старики вкладывают каждый доллар, который могут выжать из неохотной среды, в недвижимость или банки; молодые люди вкладывают свое наследство в фонографы, «Форды», накрахмаленные рубашки, желтые ботинки, часы с кукушкой, литографии нынешних шарлатанов, нефтяные акции, автоматические пианино и произведения Гарольда Белла Райта, Джеральда Стэнли Ли и О. Генри.

III

Но каков же тогда характер, который на самом деле отличает американца — то есть, в основном? Если он не является возвышенным монополистом свободы, каким он себя считает, ни благородным альтруистом и идеалистом, которого он хлопает по груди, когда полон риторики, ни деградировавшим охотником за долларами из европейских легенд, то кто же он? Мы предлагаем ответ со всем смирением, ибо проблема сложна и в литературе мало освещена; тем не менее, мы предлагаем его в твердом убеждении, рожденном двадцатью годами непрерывных размышлений, что он по существу верен. Короче говоря, он таков: то, что выделяет американца из всех других людей и придает своеобразный колорит не только узору его повседневной жизни, но и игре его внутренних идей, — это то, что, за неимением более точного термина, можно назвать социальным стремлением. То есть, его доминирующая страсть — это страсть подняться хотя бы на ступеньку или две в обществе, частью которого он является, — страсть улучшить свое положение, разрушить какой-то призрачный барьер касты, добиться расположения того, что, несмотря на все его разговоры о равенстве, он признает и принимает как своих лучших. Американец — это пробивной человек. Его глаза всегда устремлены на какую-то ступеньку лестницы, которая находится чуть вне его досягаемости, и все его тайные амбиции, все его необычайные энергии группируются вокруг стремления ухватиться за нее. Здесь у нас есть объяснение любопытного беспокойства, которое образованные иностранцы, в отличие от простых иммигрантов, всегда отмечают в стране; это наполовину стремление и наполовину нетерпение, с обертонами страха и робости. Американец яростно стремится преуспеть и полностью убежден, что его заслуги дают ему право пытаться и преуспевать, но по той же причине он до тошноты боится скатиться назад, и из второго факта, как мы увидим, проистекают некоторые из его самых характерных черт. Он человек, терзаемый одновременно манией величия и комплексом неполноценности; он одновременно эгоистичен и подобострастен, напорист и политичен, криклив и застенчив. Большинство ошибок относительно него совершаются из-за того, что видят одну его сторону и остаются слепы к другой.

Такая вещь, как безопасное положение, практически неизвестна среди нас. Нет американца, который не мог бы надеяться подняться еще на ступеньку или две, если он хорош; нет абсолютно никаких жестких и твердых препятствий для его прогресса. Но нет и американца, которому не приходилось бы продолжать бороться за любое положение, которое он имеет; нет стены касты, которая защитила бы его, если он оступится. Наблюдаешь каждый день движение индивидуумов, семей, целых групп в обоих направлениях. Все наши города полны фальшивых аристократов — аристократов, во всяком случае, в глазах их соседей, — чьи деды, или даже отцы, были поденщиками; и работая на них, поддерживаемые ими, сильно опекаемые ими, есть клерки, чьи деды были лордами земли. Более старые общества Европы, как всем известно, защищают свои кастовые линии гораздо более решительно. Так же невозможно для богатого торговца свининой или промоутера компании войти в дворянство Австрии, даже сегодня, как было бы для него войти в будуар королевы; он заблокирован абсолютно, и даже его внуки находятся под запретом. И точно так же невозможно для графа старой Священной Римской империи потерять касту, как было бы для Далай-ламы; он может опуститься до невыразимых глубин внутри своего ордена, но он не может выбраться из него, и он не может потерять особые преимущества, которые идут с членством; он все еще граф, и, как таковой, выше стада. Однажды, в мадридском кафе, мы вдвоем столкнулись с испанским маркизом, который носил целлулоидные манжеты, страдал от педикулеза и был пьян в течение шестнадцати лет. Тем не менее, он оставался маркизом в хорошем положении, и все меньшие испанцы, включая социалистов, завидовали ему и уступали ему; никто не мечтал бы похлопать его по спине. Зная, что он в такой же безопасности внутри своего древнего ордена, как собака среди псовых, он не думал о внешности. Но точно так же он знал, что достиг своего предела — что никакое мыслимое усилие не могло поднять его выше. Он был грандом Испании, и это было все; выше мерцала королевская власть и иерархия святых, и как королевская власть, так и иерархия святых были так же вне его, как грандеизм был вне вежливого и хорошо образованного старшего официанта, который поливал его ледяной водой, когда у него была белая горячка.

Ни один американец никогда не бывает так надежно устроен. Всегда есть что-то прямо перед ним, манящее его и дразнящее его, и всегда есть что-то прямо позади него, угрожающее ему и заставляющее его потеть. Даже когда он достигает того, что может показаться безопасностью, эта безопасность очень хрупка. Английский мыловар, пивовар, адвокат-пройдоха или биржевой маклер, как только он попал в Палату лордов, находится в разумной безопасности, и его дети после него; обладание пэрством означает определенный ранг, и он настолько постоянен, насколько что-либо может быть в этом мире. Но в Америке нет такой гавани; корабль вечно в море. Деньги исчезают, официальное достоинство забывается, кастовые линии полны пробелов, как плохо ухоженная живая изгородь. Дед Вандербильтов был выскочкой; последний из Вашингтонов — мелкий служащий в Библиотеке Конгресса.

Именно эта постоянная возможность подняться, этот постоянный риск упасть придают варварскую живописность панораме того, что называется модным обществом в Америке. Главный характер этого общества можно найти в его бесстыдной самоуверенности, его почти непристойной демонстрации своей важности и призрачных привилегий и признаний, на которых эта важность основана. Оно напористо по той простой причине, что, как только оно перестало бы быть напористым, оно перестало бы существовать. Структурно оно состоит в каждом городе из ядра тех, кто с трудом прибыл, и хаотичной массы тех, кто напрягает все усилия, чтобы преуспеть. Усилие должно быть сделано против больших шансов. Те, кто прибыл, стремятся сдержать конкуренцию новичков; на их исключительности, как говорится, покоится все их социальное преимущество. Таким образом, кандидат снизу, прежде чем наконец втиснуться, должен смириться с бесконечностью отпоров и унижений; он должен пожертвовать своим самоуважением сегодня, чтобы получить надежду уничтожить самоуважение других претендентов завтра. Результат в том, что все здание основано на страхах и унижениях, и что каждое устройство, которое обещает защитить индивидуума от них, схватывается жадно. Модное общество в Америке поэтому не имеет места для интеллекта; внутри его складки оригинальная идея опасна; оно доводит регламентацию, в одежде, в социальных обычаях и в политических и даже религиозных доктринах, до последней степени. В американских городах модный мужчина или женщина должны не только поддерживать приличия, видимые среди цивилизованных людей везде; он или она должны также интересоваться именно правильными видами спорта, театральными шоу и оперными певцами, показывать правильные политические доверчивости и негодования, и иметь какой-то вид связи с правильной церковью. Почти всегда, из-за обезьянничания английского обычая, который преобладает везде в Америке, это должна быть так называемая Протестантская Епископальная Церковь, своего рода флигель Церкви Англии, с церковниками, которые имитируют английскую священническую манеру так же, как маленькие мальчики имитируют манеру выдающихся бейсболистов. Каждая модная Протестантская Епископальная конгрегация в стране полна бывших баптистов и бывших методистов, которые сбросили кальвинизм, полное погружение и гимны аллилуйи на своем пути вверх по лестнице. Тот же импульс ведет евреев, всякий раз, когда возможность вторжения в цитадель христиан начинает их одурманивать (как случилось во время последней войны, например, когда патриотизм временно отложил обычные табу), принять Христианскую Науку — как своего рода промежуточную станцию, так сказать, более медицинскую, чем христианскую, и, следовательно, безопасную от обычных насмешек. И это импульс, но мало отличающийся, который лежит в основе много обсуждаемой охоты за титулами.

Титул, однако ничтожный, имеет подлинную социальную ценность, более особенно в Америке; он представляет статус, который не может быть изменен за одну ночь подъемом соперников, или личной нерадивостью, или простым случаем. Это страховой полис против опасностей, которые не могут быть парированы столь же эффективно никаким другим образом. Мисс Г——, дочь чрезвычайно богатого негодяя, может быть принята везде, но все время она небезопасна. Ее отец может потерять свое состояние завтра, или быть посаженным в тюрьму из-за газетного крика, или жениться на проститутке и так совершить социальное самоубийство сам и убить свою дочь, или она сама может стать жертвой превосходящих махинаций соперника, или опуститься до блуда какого-то запрещенного вида, или иначе попасть под запрет. Но как только она герцогиня, она в безопасности. Никакая катастрофа, кроме развода, не может отнять у нее корону, и даже развод оставит пурпурные следы ее на ее челе. Самое ценное благо из всех, она теперь свободна быть собой — редкий, редкий опыт для американца. Она может, если хочет, ходить в «Матери Хаббард», или присоединиться к адвентистам седьмого дня, или объявить за большевиков, или стирать свое собственное белье, или подстричь волосы, и все же она останется герцогиней, и, как герцогиня, незыблемо выше зияющего стада своих политических равных.

Это социальное стремление, конечно, наиболее ярко жестоко и идиотски на своих более высоких и более крикливых уровнях, но оно едва ли менее серьезно внизу. Каждый американец, как бы ни был он неясен, сформулировал внутри своих тайных углублений какую-то концепцию продвижения, как бы ни была она скудна; если он не стремится быть тем, что называется модным, то по крайней мере он стремится подняться каким-то менее великолепным способом. Нет социальной организации в этой стране бесчисленных ассоциаций, у которой не было бы своего списка ожидания кандидатов, которые жаждут войти, но еще не продемонстрировали свою пригодность для чести. Можно едва ли опуститься достаточно низко, чтобы найти это давление отсутствующим. Даже грошовые братские ордена, которые постоянно клянчат членов и, кажется, принимают любого, кто не является отъявленным преступником, эксклюзивны в своем фантастическом способе, и, несомненно, есть сотни тысяч гордых американских свободных людей, наследников Вашингтона и Джефферсона, их свобода защищена миллионом ружей, которые томятся в тайне, потому что они не имеют права на членство в масонах, «Странных товарищах» или даже «Рыцарях Пифия». На женской стороне вещь слишком очевидна, чтобы нуждаться в изложении. Патриотические общества среди женщин — все машины для реанимации утраченных превосходств. Плутократия оттеснила старое дворянство от фактического социального лидерства — это дворянство, действительно, представляет собой поразительную клиническую картину небезопасности социального ранга в Америке — но остается по крайней мере возможность настаивать на достоинстве, которым плутократы не могут похвастаться и не могут даже купить. Таким образом, жена окружного судьи в Смитвилле или дочь методистского пастора в Джонстауне утешает себя за отсутствие оперной ложи мыслью (постоянно утверждаемой значком и резолюцией), что у нее был более благородный дед, или, во всяком случае, более приличный, чем у Асторов, Вандербильтов и Гулдов.

IV

Нам кажется, что подлинные характеры нормального американца, характеры, которые выделяют его наиболее ярко от людей других наций, являются плодами всего этого риска и способности к изменению статуса, которые мы описали, и страхов и колебаний, которые идут с этим. Американец отмечен, на самом деле, именно привычками ума и действия, которые можно было бы искать у человека ненасытно амбициозного и все же неизлечимо боязливого, а именно, привычками, с одной стороны, неприятной напористости, несколько шумного хвастовства, непрестанного проталкивания, и, с другой стороны, конформизма, осторожности и подобострастия. Он вечно говорит о своих правах, как если бы он стоял готовым защищать их до последней капли крови, и вечно уступает их по первому требованию. Под обоими притворством и фактом есть общая мотивация страха — короче говоря, общая мотивация небезопасного и неуверенного человека, среднего человека, во все времена и везде, но особенно мотивация среднего человека в социальной системе, столь грубой и нестабильной, как наша.

«Больше, чем любой другой народ», — сказал Уэнделл Филлипс в один грустный день, — «мы, американцы, боимся друг друга». Изречение кажется суровым. Оно идет вразрез с национальным заблуждением о бескомпромиссном мужестве и безграничной воинственности. Оно воюет с национальным тщеславием. Но все же в нем есть истина. Здесь, больше, чем где-либо еще на земле, статус индивидуума определяется общим согласием общего тела его товарищей; здесь, как мы видели, нет искусственных барьеров, чтобы защитить его от их неодобрения, или даже от их зависти. И здесь, больше, чем где-либо еще, общее согласие этого общего тела людей окрашено идеями и предрассудками низшего большинства; здесь есть ближайший подход к подлинной демократии, самый прямой и точный ответ на эмоции толпы. Столкнувшись с этим бесконечно мощным, но неизбежно невежественным и жестоким корпусом мнения, индивидуум должен принять осторожность и впасть в робость. Желание внутри него может быть смелым и прямым, но его удовлетворение требует осмотрительности, благоразумия, политической и вкрадчивой привычки. Стены не должны быть взяты штурмом; они должны быть уговорены к своего рода иерихонскому падению. Успех таким образом принимает форму серии волн защитной окраски; неудача — это последовательность разоблачений. Аспирант должен сначала научиться имитировать в точности облик и поведение группы, в которую он стремится проникнуть. Следует уведомление. Следует терпимость. Следует принятие.

Таким образом, жена убийцы свиней прокладывает свой путь в общество Чикаго, гордую аристократию бойни. И таким образом, не менее, бывший коммивояжер виски проникает в «Лоси», и растущий ритейлер выигрывает имприматур оптовиков, и богатый крестьянин становится плантатором и отцом докторов философии, и служанка входит в кино и приобретает статус принцессы крови, и мелкий адвокат становится законодателем и государственным деятелем, и Шмидт превращается в Смита, и газетный репортер становится литератором в штате «Saturday Evening Post», и все мы, янки, ползем вверх, вверх, вверх. Бизнес никогда не должен быть выполнен стремительным штурмом. Это должно быть сделано осмотрительно, коварно, немного извиняющимся образом, тихо, вкрадчиво; не должно быть никакого выпячивания необычных идей, никакого смелого гарцевания непривычной личности. Прежде всего, это должно быть сделано без возбуждения страха, чтобы опускная решетка не упала и все предприятие не пошло прахом. Прежде всего, манера Дженкинса должна быть внесена в это.

Эта манера, конечно, не несовместима с определенной поверхностной смелостью, ни даже с видимостью воинственности. Но то, что лежит под смелостью, — это не на самом деле независимый дух, а просто талант кричать вместе со стаей. Когда американец наиболее дерзко напорист, это верный признак того, что он чувствует стаю позади себя, и слышит ее утешительный вой, и хорошо осознает, что его доктрина одобрена. Он не «джойнер» (член организаций) не просто так. Он присоединяется к чему-то, будь то политическая партия, церковь, братский орден или одно из идиотских движений, которые непрестанно терзают землю, потому что присоединение дает ему чувство безопасности, потому что оно делает его частью чего-то большего и более безопасного, чем он сам, потому что оно дает ему шанс выпустить пар, не подвергаясь никакому риску. Все мышление страны таким образом течет по каналу эмоций толпы; нет реального конфликта идей, а только последовательность повальных увлечений. Неудобно стоять в стороне от этих увлечений, и опасно противостоять им. Ни в одной другой стране мира нет столь свирепого короткого пути с инакомыслящими; ни в одной другой социально столь дорого стоит прислушиваться к внутреннему голосу и быть своим собственным человеком.

Таким образом, окруженный табу, американец проявляет необычайную робость во всех своих сделках с основами, и факт, что многие из этих табу являются самоналоженными, только добавляет к их строгости. Что каждый наблюдательный иностранец замечает первым, изучая интеллектуальную жизнь страны, — это застенчивая и осторожная манера, в которой все большие проблемы существования рассматриваются. У нас, например, есть позитивные законы, которые делают практически невозможным обсуждение сексуального вопроса с чем-то, приближающимся к честности. Литература предмета огромна, и общая концепция его важности тем самым становится явной, но все, кроме очень малой части этой литературы, производится шарлатанами и адресовано аудитории, которая боится услышать правду. Так в политике. Почти единственные среди цивилизованных наций мира, Соединенные Штаты преследуют критиков доминирующей политической теории со средневековой свирепостью, приговаривая их к бесконечным периодам в тюрьме, действуя против них криком и лжесвидетельством, обращаясь с ними хуже, чем с обычными мошенниками, и временами попустительствуя их фактическому убийству полицией. И так, прежде всего, в религии. Это единственная страна христианского мира, в которой нет антиклерикальной партии, и, следовательно, нет постоянной и эффективной критики клерикального притязания и коррупции. Результат в том, что все церкви тянутся к тирании среди нас, и что большинство из них, которые показывают какую-либо численную силу, уже осуществляют ее. В полудюжине наших крупнейших городов Католическая Церковь на самом деле гораздо более мощна, чем она есть в Испании, или даже в Австрии. Ее акты полностью выше общественного обсуждения; она создает и ломает государственных чиновников; она держит газеты в страхе; она влияет на полицию и суды; она достаточно сильна, чтобы уничтожить и заставить замолчать любого человека, который возражает против ее политики. Но это не все. Католическая Церковь, в худшем случае, — это организация, в значительной степени посвященная совершенно законным и даже похвальным целям, и она контролируется классом людей, которые в значительной степени выше народной страсти, и достаточно умны, чтобы видеть дальше непосредственной выгоды. Более важно, ее международный характер дает ей отстраненную и превосходную точку зрения, и поэтому заставляет ее стоять в стороне от некоторых общих слабостей туземной толпы. Это постоянно выявляется ее оппозицией «сухому закону», борьбе с пороком и другим подобным увлечениям обездоленных и несчастных. Рядовые члены ее невежественны и эмоциональны и, таким образом, являются почти идеальным пушечным мясом для фальшивых реформаторов, которые действуют на пролетариат, но они сдерживаются своим духовенством, к чьему превосходному интересу к подлинной религии добавляется многовековое наследие мирской мудрости. Таким образом, Церковь Рима, по крайней мере в Америке, является цивилизующим агентством, и мы можем вполне не заметить ее циничный союз с политической коррупцией ввиду ее постоянной вражды к той большей коррупции, которая разрушает самые элементы свободы, мира и человеческого достоинства. Она может быть немного слишком умно эгоистичной и сурово реалистичной, но она, безусловно, не свинская.

Это прилагательное, однако, подходит к оппозиции так же плотно, как слой лака, — а под оппозицией мы подразумеваем группу протестантских церквей, обычно называемых евангелическими, а именно: методистов, баптистов, пресвитериан и их приспешников, подражателей и второсортных последователей. Именно из этой среды проистекает доминирующее религиозное отношение американского народа, и, в частности, именно отсюда мы получаем доктрину о том, что религиозная деятельность не подлежит сомнению, как бы вопиюще она ни противоречила здравому смыслу и элементарной честности. Под прикрытием этой искусственной терпимости — порождения не подлинного либерализма, а просто охлократического недоверия к инакомыслию — процветает тирания, с которой трудно найти равную в современной истории. За исключением нескольких крупных городов, каждая американская община находится под властью священнического деспотизма, чьи методы лицемерны и бесчестны, а чья мощь была великолепно продемонстрирована в кампании за «сухой закон», — деспотизма, осуществляемого сонмом невежественных, суеверных, корыстолюбивых и совершенно нечестных людей. Можно без предвзятости разумно защищать католическое духовенство. Это люди, которые, в худшем случае, преследуют понятный идеал и облагораживают его реальной жертвой. Но в присутствии методистского духовенства трудно не поддаться слабости негодования. То, что мы наблюдаем, — это орда необразованных и подстрекательских тупиц, жаждущих власти, нетерпимых к оппозиции и полных детского тщеславия, — толпа святош, едва ли поднявшихся в своем интеллекте и достоинстве над теми несчастными полудурками, чьи души они хронически терзают. Во всех Соединенных Штатах едва ли найдется хоть один среди них, кто выделялся бы как человек здравого смысла и знаний. Неграмотные во всем, кроме основ, не затронутые более широкими течениями мысли, пьяные от своей власти над олухами, одуревшие от своей неуязвимости перед критикой со стороны более достойных людей, они привносят в профессиональный класс страны дух самого тупого крестьянства и низводят религию до уровня идиотской фобии. Нет в Америке деревни, в которой не буйствовал бы какой-нибудь подобный нелепый осел. Хуже того, он обычно является лидером общественного мнения — образцом в вопросах разума, морали и хорошего вкуса. И еще хуже, он является не только образцом, но и правителем. Закутавшись в свой священнический плащ, он стоит выше любой эффективной критики. Поставить под сомнение его слабоумные идеи — значит проявить непокорность божественному откровению.

Много лет назад, работая журналистом в одном крупном американском городе, один из нас нарушил все журналистские прецеденты, опубликовав статью, в которой местное евангелическое духовенство было названо, за редким исключением, шайкой негодяев, и в доказательство привел их бойкую и постоянную торговлю контрабандными браками, особенно браками девушек, не достигших возраста согласия. Он показал, что предложения гонорара в два доллара было достаточно, чтобы побудить большинство этих «послов Христа» обвенчать четырнадцати- или пятнадцатилетнюю девушку с парнем на несколько лет старше. Последовал громкий протест со стороны обвиняемых с обычными требованиями, чтобы оскорбительная газета напечатала опровержение и уволила виновного автора. Тогда он нанял бюро вырезок, чтобы оно снабжало его газетными публикациями со всей страны, демонстрирующими обычную деятельность евангелического духовенства в других местах. В результате он получил и перепечатал поразительную массу гнилых скандалов, к великой радости этого морального сообщества. Оказалось, что эти выдающиеся христианские лидеры повсеместно — на Севере, Востоке, Юге и Западе — занимались делами, которые опозорили бы любого мелкого политического жулика или торговца устрицами: сомнительные финансовые сделки, грубые сексуальные распущенности, всевозможные мелкие преступления. Публикация этих доказательств изо дня в день давала хронику преимущество наступления и тем самым вывела его из трудного положения. В конце концов, словно позабавленная его нападками, небесная иерархия пришла ему на помощь. Иными словами, Господь Бог Иегова устроил так, что один из ведущих методистских священников города — фактически, главный противник хроника — был пойман на невыразимом сексуальном извращении в штаб-квартире ИМКА и был вынужден спешно покинуть город. Эту катастрофу, как мы говорим, хронист приписывает божественному вмешательству. Это было совершенно неожиданно; он знал, что этот тип — лжец и мошенник, но никогда не подозревал, что он еще и свинья. Эпизод деморализовал защиту до такой степени, что продолжать войну стало неприлично. Хронист был, по сути, вынужден прибегнуть к лицемерным попыткам предотвратить преследование, экстрадицию, суд и тюремное заключение беглого священника, и эти усилия, несмотря на их неискренний характер, увенчались успехом. Под другим именем он теперь проповедует Христа распятого на далеком Западе и является, смеем предположить, ведущим сторонником «сухого закона», борьбы с пороками и других методистских реформ.

Но здесь мы отходим от темы. Дело не в том, что выдающийся уэслианец был пойман на прелюбодеянии с членом ИМКА; дело в том, что вся уэслианская система вещей, несмотря на огромное умножение подобных инцидентов, все еще стоит в Америке выше любой прямой и сокрушительной критики. Это невежественный и нечестный культ невежественных и нечестных людей, и все же никто никогда не выступал против него в лоб. Все газетные вырезки, о которых мы упоминали, были необычайно осмотрительны. Каждое преступление священнослужителя преподносилось так, будто оно является изолированным явлением и не имеет общего значения; никогда не было никакого вызова церковной организации, которая порождала и укрывала таких людей и переносила их странную этику в свою социальную и политическую деятельность. Это тщательное избегание главной проблемы всегда наблюдается в этих Штатах. «Сухой закон» был навязан стране вопреки выраженному желанию по меньшей мере двух третей населения политическими махинациями той же организации, и все же никто во время долгой борьбы не додумался атаковать ее напрямую; сделать это означало бы нарушить описанное табу. Так, когда вернувшиеся солдаты начали раскрывать поразительные махинации ИМКА, этому удивлялись несколько недель, как американцы всегда удивляются успешному вытряхиванию карманов, но никто не искал причину в характере благочестивых братьев, несущих главную ответственность. И так же, когда то, что называют либеральным мнением, начало восставать против внешней политики доктора Вильсона и, в частности, против его явного отречения от своих самых торжественных обязательств и его полной нечувствительности, перед лицом моральной страсти, к самым элементарным принципам частной и общественной чести. Тысяча критиков, дружественных и недружественных, пытались объяснить его поразительные метания и увертки непонятными логическими причинами, но никто, насколько нам известно, не рискнул указать на то, что его курс можно объяснить в каждой детали, без малейшего искажения фактов, на простом основании, что он — пресвитерианин.

Мы искренне надеемся, что никто не примет нас здесь за анархистов, стремящихся поднять на смех пресвитерианский этический кодекс или самих пресвитериан. Мы откровенно признаемся, что как частные лица мы настроены против этого кодекса, и все наши предубеждения направлены против тех, кто его исповедует, — то есть в сторону терпимости, открытости и даже некоторого легкого снобизма. Мы оба противники морального энтузиазма и никогда не пьем с моралистом, если этого можно избежать. Табу, которые мы лично поддерживаем, — это табу на те самые вещи, которые пресвитериане ценят больше всего, — например, моральная уверенность, аппетит к прозелитизму и то, что можно описать как страсть полицейского. Но мы, конечно, не настолько глупы, чтобы лелеять свои идеи до степени привязанности. В конечном счете, мы охотно признаем, может оказаться, что пресвитериане правы, а мы нет, — короче говоря, что Бог любит морального человека больше, чем приятного и порядочного. Случались вещи и постраннее; можно даже без абсурда утверждать, что Бог на самом деле Сам пресвитерианин. Является ли Он таковым или нет, мы не беремся судить; мы просто фиксируем факт, что, по нашему нынешнему впечатлению, Он им не является, — и тут же признаем, что наш взгляд стоит не больше, чем мнение любой другой пары людей.

Между тем, однако, безусловно, не будет преувеличением заметить, что существует непримиримая антитеза между двумя типами людей, которые мы описали, — что великая моральная страсть губительна для более мягких и приятных сторон жизни, и наоборот. Человек морали обладает определенным характером, а человек чести — совершенно иным. Никто, кроме идиота, не преминет различить их или строить свои отношения с ними, исходя из предположения об их несходстве. То, что мы знаем в Соединенных Штатах как пресвитерианство, является преимущественно моральным типом. Возможно, больше, чем любой другой человек среди нас, он регулирует свою жизнь и жизни всех, кто попадает под его влияние, по чисто моральному плану. В основном он берет принципы, лежащие в основе этого плана, из Ветхого Завета; если его нужно описать кратко, то это человек, который переносит в современную жизнь с ее превосходной сложностью греха простые и жесткие этические концепции древних евреев. И в частности, он подписывается под их теорией о том, что добродетельно «делать жизнь горячей» для грешника, под которым он обозначает любого человека, чье поведение нарушает установления Бога, как он сам их осознает и интерпретирует. Грех для пресвитериана — это выдающееся явление этого шаткого и гнусного мира, а преследование и наказание грешников — единственное призвание, которое постоянно стоит того. Продукт этой простой доктрины — характер немалой силы и суровости, весьма почитаемый широкими массами людей, которые всегда смутно осознают свою собственную слабость перед лицом искушения и поэтому испытывают тайное почтение к человеку, кажущемуся твердым, и которые, кроме того, всегда готовы поверить, что любой человек, который, кажется, приятно проводит время, — это негодяй, заслуживающий огня.

Пресвитерианин также питает это последнее подозрение. Более того, он обычно возводит его в степень уверенности. Каждый человеческий поступок, считает он, должен быть либо правильным, либо неправильным — и подавляющее большинство из них неправильны. Он точно знает, что это за неправильные поступки; он распознает их мгновенно и безошибочно, своего рода вдохновенной интуицией; и он верит, что все они должны наказываться автоматически и с предельной суровостью. Никто никогда не слышал, чтобы пресвитерианин прощал ошибку или просил о милосердии для заблудшего. Он расценил бы такой поступок как слабость человека, одержимого дьяволом. От таких суровых суждений и возмездий, надо добавить справедливости ради, он не освобождает и себя. Он обнаруживает свое собственное отклонение почти так же быстро, как обнаруживает отклонение другого парня, и хотя он иногда может пытаться — будучи, в конце концов, всего лишь человеком — избежать его последствий, он ни в коем случае не оправдывает его. Ничто, действительно, не могло бы превзойти душевные муки пресвитериана, который был предан, благодаря гнусным уловкам какой-нибудь похотливой девки, в любую форму прелюбодеяния или, из-за предательства своих чувств каким-то иным образом, в сладострастную уступку соблазну других изящных искусств. Нам доводилось в разное время пользоваться доверием пресвитериан, таким образом соблазненных от своей врожденной добродетели, и мы охотно свидетельствуем об их искреннем ужасе. Даже наименее благочестивый из них был так же сильно потрясен тем, что нам, на нашем более низком уровне, казалось простым грешком, возможно, дурным тоном, но, конечно, не стоящим того, чтобы из-за него потеть, как мы сами были бы потрясены грубым нарушением веры.

Но, как уже было замечено, горькое должно идти рука об руку со сладким. Перед лицом столь возвышенной моральной страсти было бы абсурдно искать ту городскую привычку, которая ищет благополучия себя и другого парня не в точном соблюдении суровых законов, а в легкости, достоинстве и более тонком чувстве собственного достоинства. Иными словами, было бы абсурдно просить совершенно морального человека быть также человеком чести. Эти двое, по сути, вечные враги; их бесконечная борьба достигает той счастливой середины философий, которую мы называем цивилизацией. Человек морали поддерживает порядок в мире, выстраивая его беззаконные орды и организуя его правительства; человек чести смягчает и украшает то, что таким образом достигнуто, придавая долгу вид привилегии и делая человеческое общение делом тонких вер и пониманий. Мы доверяем первому делать то, что праведно; мы доверяем второму делать то, что пристойно. Редко бывает, чтобы человек мог делать и то, и другое. Человек чести неизбежно превозносит этикет над законом Божьим; можно доверить ему, если он ел ваш хлеб-соль, уважать вашу дочь так же, как свою собственную, но если он случайно не связан таким особым обязательством, может быть рискованно доверять ему даже свою уборщицу или тещу. А человек морали, столкнувшись с моральной ситуацией, обычно совершенно лишен чести. Поставьте его на свидетельскую трибуну против женщины, и он расскажет все, что знает о ней, включая то, что он узнал в пурпурной приватности ее будуара. Более того, он расскажет это не неохотно, не стыдливо, не извиняясь, а гордо и охотно, в ответ на свое высокое чувство морального долга. Просто невозможно для такого человека лгать как джентльмен. Он лжет, конечно, как и все мы, и, возможно, чаще, чем большинство из нас на другой стороне, но он делает это не для того, чтобы защитить грешников от морального закона, а для того, чтобы сделать их наказание по моральному закону более верным, быстрым, легким и эффектным.

Этим длинным путем мы подходим к нашей апологии доктора Вильсона, человека, с которым мы оба расходимся в политике, теологии, этике и эпистемологии, но чьи великие дарования, особенно для моральных усилий в грандиозном стиле, вызывают наше искреннее восхищение. И его враги, и его друзья, как нам кажется, поступают с ним весьма несправедливо. Первые, увлеченные тем чувством несходства, которое лежит в основе большинства предубеждений некритичных людей, осуждают его с ходу, потому что он не такой, как они. Многие из этих врагов, конечно, сами не являются людьми чести; некоторые из них, по сути, принадлежат к сектам и профессиям — например, к секте интеллектуальных социалистов и к числу членов Конгресса, — в которых ни один подлинный человек чести не мог бы вообразить себе места. Но тем не менее можно точно сказать о них, что если в них нет подлинной чести, то, по крайней мере, у них есть нечто от манеры чести — что они движутся в направлении чести, хотя еще и не достигли ее. Мало кого, действительно, можно назвать определенно и бесповоротно принадлежащим к той или иной категории — людей чести или людей морали. Доктор Вильсон, возможно, один из таких людей. Он так же явно и исключительно человек морали, как, скажем, Джордж Вашингтон был человеком чести. Он в одной категории — великий маяк, горящий почти ослепительно; в другой — не более чем сальная свеча, астматически чадящая. Но большинство людей занимают своего рода сумеречную зону, и самое большее, что можно сказать о них, — это то, что их лица повернуты в ту или иную сторону. Таков случай с главными врагами доктора Вильсона. Их глаза устремлены на честь, как на какое-то новое и превосходно сладкое очарование, и, сбитые с толку, они смотрят на сцену с несколько чрезмерной желчностью. Так, когда они созерцают длинную и, возможно, несравненную серию нарушений Его Превосходительством своего слова — в вопросе «удержания нас вне войны», в вопросе его торжественных обещаний Китаю, в вопросе его заявления о целях войны, в вопросе его уклончивого обращения с русским вопросом, в вопросе его отречения от условий перемирия, предложенных немцам, в вопросе его ошеломляющей лжи сенатскому комитету по иностранным делам и так далее, до бесконечности, — когда они созерцают всю эту серию уверток, хитростей, лицемерия, двуличия и откровенной лжи, они поддаются негодованию, которое все еще более чем наполовину морально, и горько осуждают его как Пексниффа, Тартюфа и Пинто. В этом суждении, как мы покажем, нет ничего, кроме глупой неспособности понять непохожего человека, — короче говоря, не более чем тупоголовость, которая заставляет немца считать каждого англичанина шмыгающим носом трусом, прячущимся за спинами своих вассалов, и заставляет англичанина смотреть на каждого немца как на дьявола в человеческом обличье, по пояс в крови.

Но ожидаешь, что враги человека будут судить его неверно и даже намеренно клеветать на него; большая часть их вражды, по сути, часто является не более чем продуктом их беспокойного сознания того, что они поступили с ним несправедливо; человек всегда наиболее зол не на автора своих бед, а на жертву своих бед. К несчастью, друзья доктора Вильсона обошлись с ним еще более жестоко. Когда, пытаясь защитить то, что они считают его честью, они объясняют его постоянное нарушение своих обещаний — избирателям в 1916 году, солдатам, призванным на войну, китайцам при их вступлении, австрийцам, когда он пытался вывести их из войны, немцам, когда он предложил им свои четырнадцать пунктов, стране в вопросе тайной дипломатии, — когда его друзья пытаются объяснить его кавалерское отречение от всех этих обещаний тем, что он не мог сдержать их, не нарушив более поздние обещания, они достигают, конечно, лишь глупости, очевидной и осуждающей, ибо должно быть ясно, что никому не позволено, по чести, давать противоречивые обязательства или использовать свое личное спокойствие или даже общественное благополучие в качестве оправдания для изменения их условий без согласия второй стороны. Человек чести — это тот, кто просто делает все, что обещает, при условии, что другая сторона также придерживается договора. Невозможно представить его меняющим свои позиции, подстраивающимся и оправдывающимся; его отличительная черта в том, что он никогда не оправдывается — что необходимость оправдываться наполнила бы его невыносимым унижением. Как только человек чести сталкивается с вопросом своей чести, он покончен; она не может выдержать расследования так же, как целомудрие женщины не может выдержать расследования. В таком характере доктор Вильсон был бы связан бесповоротно всей своей длинной серией торжественных обязательств, от первого до последнего, без малейшей возможности поставить точку над «i» или отрезать хвост запятой. Ему было бы так же невозможно отречься от одного из них по желанию своих друзей или в интересах своих идеалистических предприятий, как было бы невозможно отречься от него ради собственной личной выгоды.

Но именно здесь и враги, и друзья садятся на мель; и те, и другие пытаются внедрить концепции чести в транзакции, преимущественно, а возможно, и исключительно, окрашенные концепциями морали. Эти две вещи совершенно различны, как совершенно различны два типа людей. Помимо обязательства чести существует обязательство морали, совершенно независимое и часто прямо противоположное. И помимо человека, который уступает этикету — человека чести, человека, который держит свое слово, — существует человек, который подчиняется, независимо от своих личных обязательств и наказаний, которые с ними связаны, трубному гласу морального закона. Доктор Вильсон — такой человек. Он, как уже было замечено, пресвитерианин, кальвинист, воинствующий моралист. В этой роли, преданный этому высокому делу, облаченный в это белое одеяние, он был очищен от всех обязательств чести перед любой чисто земной властью. Его единственным обязательством был моральный закон — короче говоря, установление Божье, как оно определено христианскими пасторами. Согласно этому моральному закону, в частности, ему было поручено выискивать и определять его нарушения обвиняемыми на скамье подсудимых, а именно германской нацией, согласно учению этих пасторов и внутреннему свету, и установить и исполнить наказание, которое должно быть быстрым, ужасным и ошеломляющим.

К этому делу, надо признать даже его самым экстравагантным противникам, он приступил с высочайшей решимостью и целеустремленностью, исключая все детские вопросы о средствах и способах. Он был, согласно моральному закону, не более обязан принимать во внимание процесс, посредством которого обвиняемый был привлечен к ответу, и тяжесть возмездия, приведенного в исполнение, чем детектив обязан помнить, как любой обычный заключенный был пойман для мельницы правосудия. Сам детектив мог быть важным фактором в этом процессе; он мог взять заключенного с помощью какой-то уловки, включающей самые грубые ложные предлоги; он мог даже сыграть роль агента-провокатора и, таким образом, фактически предложить, спланировать и проконтролировать преступление. Но, безусловно, был бы смешным критиком тот, кто стал бы утверждать, что детектив должен немедленно забыть о нарушенном законе и справедливо предусмотренном за него наказании и перейти на сторону защиты на том основании, что его отношения с заключенным налагали на него обязательства чести. Мир посмеялся бы над таким моральным дебилом, если бы не уничтожил его как врага общества. Он признает два кодекса, которые мы описали, и знает, что они антагонистичны. Он ожидает, что человек, присягнувший на службу морали, исполнит свой долг любой ценой для своей чести, точно так же, как он ожидает, что человек, публично преданный чести, сдержит свое слово любой ценой для своей или общественной морали. Более того, он склоняется, когда возникает конфликт, в сторону морали; подавляющее большинство людей — люди морали, а не люди чести. Они верят, что гораздо важнее, чтобы виновные были обнаружены, взяты под стражу и подвергнуты строгости закона, чем чтобы честь того или иного человека была сохранена. По правде говоря, часто бывают обстоятельства, при которых они положительно уважают человека, который таким образом жертвует своей честью, или даже их собственной честью. Человек бесчестия может фактически принять характер общественного героя. Так, в 1903 году, когда покойный генерал-майор Рузвельт, будучи президентом, разорвал договор 1846 года, по которому Соединенные Штаты гарантировали суверенитет Колумбии на Панамском перешейке, широкие массы американского простого народа не только сразу простили это серьезное нарушение чести, но даже аплодировали доктору Рузвельту, потому что его поступок способствовал великому моральному предприятию по рытью канала.

Эти различия, конечно, знакомы всем людям, которые посвящают себя изучению человеческой психики; что мораль и честь — это не одно и то же, а две очень разные и даже антитетичные вещи, безусловно, не новость для здравомыслящих. Но то, что является лишь аксиомой этики, политики или психологии, часто странным образом держится в секрете в Соединенных Штатах. Мы приобрели привычку избегать всех фактов жизни, кроме самых поверхностных; от долгого неиспользования мы почти утратили способность мыслить аналитически и точно. Вещь может быть общеизвестна среди нас, и все же никогда не быть даже упомянутой. Вокруг множества элементарных банальностей висит содрогающееся молчание, такое же полное, как то, что окружает священное имя полинезийского вождя. Во время каждых выборов в наших крупных городах большинство фундаментальных проблем скрывается, особенно когда они приобретают теологическую окраску, что случается очень часто. Это, например, робкая общественная теория, рожденная этим страхом перед прямым фактом, что когда человек выдвигается кандидатом, скажем, на судейскую должность, вопрос о его частной религиозной вере не имеет практического значения — что нет никакой разницы, католик он или методист. Истина, конечно, заключается в том, что его вера часто имеет первостепенное значение — что она будет окрашивать его ведение судебных поединков перед ним даже больше, чем его политика, его способность переваривать белки или социальные амбиции его жены. Постоянно замечаешь в американской юриспруденции влияние теологических предубеждений на скамье подсудимых; есть по меньшей мере дюжина контролирующих решений, охватывающих особенно новое моральное законодательство, которые могли бы быть почти приняты мирянином за проповеди преподобного доктора Билли Сандея. Сторонники «сухого закона» во время своей долгой и очень ловкой кампании проницательно признали важность контроля над судебной властью; в частности, они бросили всю свою мощь против избрания кандидатов, которые, как было известно, были католиками, или евреями, или свободомыслящими. В результате они заполнили скамью почти каждого штата методистскими, баптистскими и пресвитерианскими судьями, и эти джентльмены сразу же поддержали весь их лабиринт возмутительных статутов. То, что они сделают это, если будут избраны, было известно заранее, и все же, насколько показывают записи, было редким делом, чтобы кто-то атаковал их на основании их религии, и еще более редким, чтобы такая атака влияла на многие голоса. Табу работало. Большинство избирателей стремились избежать этого вопроса. Они чувствовали, каким-то смутным и непонятным образом, что поднимать его неприлично.

Так и со всеми другими первичными проблемами. Безусловно, нет в мире страны, в которой брачные отношения обсуждались бы более обильно, чем в Соединенных Штатах, и все же нет страны, в которой их основы избегались бы более старательно. Несколько лет назад, стремясь внести немного мудрости в преобладающий обмен банальностями, один из нас написал книгу на эту тему, основываясь на очевидной доктрине, что женщины имеют гораздо больше выгоды от брака, чем мужчины, и что большинство мужчин осознают это и никогда бы не женились, если бы не неустанные усилия женщин привести их к этому. Эту банальность автор поддержал, ценой больших усилий, несколько новым способом. То есть он наложил на себя ограничение не использовать в книге никакой теории, утверждения факта или аргумента, который не был бы уже воплощен в общей пословице на каком-либо цивилизованном языке. Время от времени было немного трудно найти пословицу, но в большинстве случаев это было очень легко, а в некоторых случаях он находил не одну, а десятки. Что ж, этот трудоемкий пастиш очевидного произвел такую сенсацию, что продавался лучше, чем любая другая книга, которую автор когда-либо писал, — и рецензенты единодушно описывали ее, с похвалой или с осуждением, как необычайную коллекцию ересей, большинство из которых почти слишком едкие, чтобы их можно было обсуждать. Другими словами, эта масса банальностей застала американцев врасплох и каким-то образом шокировала их. То, что было обыденным даже для крестьян европейского континента, было настолько незнакомо даже грамотному меньшинству здесь, что книга приобрела своего рода зловещую репутацию, а сам писатель стал обсуждаться как парень с привычкой вставать в приличном обществе и неделикатно сморкаться.

Существует, конечно, нечто от того же уклонения от элементарных фактов жизни в Англии; кажется, это идет вместе с англосаксонством. Этим объясняется содрогающееся отношение англичан к таким иностранцам, торгующим банальностями, как Джордж Бернард Шоу, шотландец, замаскированный под ирландца, и Г. К. Честертон, который демонстрирует все физические и ментальные стигматы баварца. Пьесы Шоу, которые когда-то держали всю Англию за уши, были записаны как компендиумы самоочевидного французами, реалистичным и прямолинейным народом, и были осмеяны в Германии всеми, кроме среднего класса, который соответствует интеллигенции англосаксонского мира. Но в Америке, даже больше, чем в Англии, они рассматривались как подлинно сатанинские. Мы никогда не забудем, действительно, ту дрожащую манеру, в которой американская аудитория впервые слушала слабое дребезжание очевидного в таких пьесах, как «Человек и сверхчеловек» и «Никогда не угадаешь». Это была в точности манера старой девы, пожирающей «Что должна знать каждая сорокапятилетняя девушка» за дверью. Что касается Честертона, его банальные аргументы в пользу алкоголя шокировали страну настолько сильно, что его предыдущие высокие заслуги перед религиозным суеверием были забыты, и сегодня его редко упоминают респектабельные американцы.

V

Необходимо повторить, что мы репетируем все эти факты не в негодовании и, конечно, не в духе придирок, а в полном спокойствии и просто как описательные социологи. Это отношение ума мало понято в Америке, где эмоции доминируют во всех человеческих реакциях, и даже такие мрачные науки, как палеонтология, патология и сравнительная филология, ярко окрашены патриотическими и другими страстями. Типичный американский ученый ужасно страдает от национальной болезни; он вечно чего-то боится. Если это не то, что какой-нибудь лавочник среди его попечителей уволит его за получение почтовой открытки от профессора доктора Скотта Ниринга, то это то, что какой-нибудь потеющий и негодяйский немец или француз обнаружит и разоблачит его шпаргалки, а если это не то, что иностранец нападет на него, то это то, что он будет ограблен в своем продвижении от доцента до полного профессора каким-нибудь соперником, чья жена более любезна с президентом университета, или который сам более популярен среди университетских спортсменов. Таким образом, окруженный страхами, он переводит их, посредством знакомого психологического процесса, в негодование. Он объявляет то, что должен сказать, в терминах хриплого гнева, как негр, вынужденный проходить мимо медицинского колледжа ночью, интонирует какой-нибудь воинственный евангельский гимн. Он, короче говоря, громогласно корректен. Во время последней войны, во время необычных подозрений и, следовательно, необычных опасностей, это стремление доказать ортодоксальность гневом было обильно выставлено напоказ. Так, один из ведущих американских зоологов напечатал работу, в которой, начав с осуждения немецкого наименования новых видов как невежественного, нечестного и противного Богу, он постепенно довел себя до доктрины, что любой американец, который вонзил зуб в кусок говяжьей грудинки с хреном, или подглядывал в «Симплициссимус» с опущенными шторами, или покупал своим детям сделанных в Германии прыгунчиков, был предателем Конституции и секретным агентом Вильгельмштрассе. И так были американские патологи и бактериологи, которые осуждали профессора доктора Пауля Эрлиха как немногим лучше шарлатана, нанятого Круппами для отравления американцев, и которые демонстрировали свой благочестивый ужас перед покойным профессором доктором Робертом Кохом, опуская все признание обязательств перед ним в своих монографиях. И наконец, был отряд «двух тысяч американских историков», собранный мистером Крилом для обучения простого народа новой теории американской истории, согласно которой Революция была представлена как прискорбная ссора в в остальном счастливой семье, намеренно спровоцированная немецкой интригой, — отряд, который достиг своей величайшей высоты корректного негодования в своем одобрении знаменитых документов Сиссона, к непристойному восторгу британских авторов оных.

Как мы говорим, мы лишены всех таких высоких страстей и поэтому должны представить наши наблюдения в плоской, лишенной воображения, неэмоциональной манере дантиста, вырывающего зуб. Не будет преувеличением, по сути, назвать нас эмоциональными идиотами. Что нас беспокоит, так это конституционное подозрение, что другой парень, в конце концов, может быть прав, или, во всяком случае, частично прав. В данном случае мы ни в коем случае не порицаем избегание проблем, которые мы описали; мы просто фиксируем его. Факт в том, что оно имеет некоторые очень очевидные применения и, вероятно, неизбежно в демократическом обществе. Обычно утверждается, что свобода слова необходима для процветания демократии, но в эту доктрину мы не верим. Напротив, есть ясные причины полагать, что свобода слова более опасна для демократии, чем для любой другой формы правления, и, несомненно, эти причины, пусть и неосознанно, лежали в основе необычайного корпуса репрессивного законодательства, принятого во время последней войны. Существенная вещь в демократии заключается в том, что люди во главе государства полностью зависят, для продолжения своей власти, от хорошего мнения популярного большинства. Пока они фактически находятся у власти, правда, они теоретически почти полностью безответственны, но их сроки полномочий обычно настолько коротки, что они должны постоянно думать о неминуемом голосовании по их действиям, и эта угроза быть осужденными и изгнанными обычно сильно обуславливает их осуществление своей власти, даже пока они удерживают ее в полной мере. В последнее время, действительно, фактически возникла доктрина, что они ответственны во все времена и должны реагировать на каждый сдвиг в общественных настроениях, независимо от их собственных склонностей, и даже вырос обычай подвергать их формальной дисциплине, как, например, тем, что называется отзывом. Чистый результат заключается в том, что государственный чиновник при демократии обязан считаться с народной волей в течение всего своего срока пребывания в должности и не может надеяться осуществить какой-либо понятный план своего собственного, если толпа была настроена против него.

Теперь, проблема с этой схемой заключается в том, что толпа приходит к своим выводам не логическими шагами, а эмоциональными шагами, и что ее информация по всем, кроме очень малого меньшинства, вопросам, публично обсуждаемым, всегда скудна и неточна. Она, таким образом, постоянно подвержена воспалению ловкими демагогами, или подстрекателями толпы, и поскольку эти подстрекатели движимы в качестве единственного мотива надеждой изгнать существующих чиновников государства и получить должности для себя, человек на должности должен неизбежно рассматривать их как своих врагов, а доктрины, которые они проповедуют, как подрывные для хорошего правительства. Этот взгляд не совсем эгоистичен. Существует, по сути, здравая логика в нем, ибо это особенность ума толпы, что она всегда принимает наиболее гостеприимно то, что по сути наиболее идиотское, — что между двумя антагонистическими лидерами она всегда следует за тем, кто наиболее длинный на расплывчатых и блестящих словах и наиболее короткий на смысле. Таким образом, человек на должности, если он хочет быть свободным выполнять свои обязанности в чем-то, приближающемся к свободе и комфорту, должен принять меры против этой тенденции бежать сломя голову.

Три устройства сразу представляются. Одно — принять меры против подстрекателей толпы, пытаясь сделать так, чтобы казалось, что они предатели, и тем самым настраивая толпу против них, — короче говоря, отказать им в их конституционном праве на свободу слова под прикрытием уголовных статутов. Второе — объединить этот план с планом наводнения страны официальными новостями корпусом пресс-агентов, лекторов шатокуа и других подобных профессоров обмана. Третье — встретить подстрекателей толпы на их собственной почве, сопоставляя их призывы к эмоциям призывами еще более мощными, и превосходя их расплывчатые и успокаивающие слова словами еще более расплывчатыми и успокаивающими. Все три плана были в действии с первых дней республики; ранние федералисты использовали первые два с таким усердием, что толпа того времени в конце концов восстала. Все три были доведены до высочайшей мыслимой точки совершенства доктором Вильсоном, человеком, чья решительная верность своим моральным идеям сопоставима только с его великолепным мастерством играть на каждом предубеждении и слабости простого народа.

Но люди с такими возвышенными и разнообразными дарованиями не являются обычными. Средний глава демократического государства не является в силу самого факта лучшим подстрекателем толпы в этом государстве, а лишь одним из лучших. Он может быть способен, на справедливых условиях, встретить любого индивидуального соперника, но редко бывает, чтобы он был способен встретить всю стаю, или даже любую значительную группу. Чтобы освободить его от этой трудности и тем самым предотвратить непрекращающееся бегство сломя голову населения, необходимо ограничить всех оставшихся подстрекателей толпы, и это наиболее эффективно делается ограничениями на свободу слова, которые возникают как статуты и постепенно принимают форму и силу национальных обычаев. Такие ограничения возникли в Соединенных Штатах именно этим процессом. Они начались в первые годы республики как определенные законы. Некоторые из этих законов были впоследствии отменены, но то, что было фундаментально здравым в них, осталось в силе как обычай.

Должно быть очевидно, что даже доктор Вильсон, несмотря на его огромный дар для третьего из устройств, которые мы назвали, был бы в тяжелом положении во время своей второй администрации, если бы не его использование двух других. Представьте Соединенные Штаты летом 1917 года с абсолютной свободой слова в порядке вещей! Почта была бы наводнена социалистическими и пацифистскими документами, каждый уличный угол имел бы своего кричащего оратора с ящика из-под мыла, газеты потрясли бы сами небеса колоссальными тревогами, и добросовестное возражение приняло бы пропорции национального безумия. Перед лицом такой лавины страхов и чепухи не было бы никакой работы вообще для немецких пропагандистов; по сути, вероятно, что очень многие из них, под подозрением из-за их относительной умеренности, были бы линчеваны как агенты американских патриотов боеприпасов. Ибо толпа, надо помнить, безошибочно склоняется не на сторону самой здравой логики и высочайшей цели, а на сторону самого громкого шума, и без искусственной помощи большой и сложной организации пресс-агентов и власти посадить любого особенно эффективного противника немедленно, даже Президент Соединенных Штатов был бы неспособен перекричать все братство. Что это вопрос величайшей важности, во время войны, избежать любого такого внутреннего царства террора, должно быть очевидно даже самому фанатичному стороннику свободы слова. Должно быть, в таких чрезвычайных ситуациях, решительное преследование последовательных политик, и это было бы очевидно невозможно с населением, отвлекающимся от одного фальшивого мессии к другому, и всегда стремящимся навязать свое последнее увлечение правительству. Таким образом, хотя можно, быть может, проронить слезу или две по социалистам, посаженным в тюрьму своего рода законом линча за попытку осуществить свои прямые конституционные права, и по пацифистам, вывалянным в дегте и перьях толпами, ведомыми правительственными агентами, и по добросовестным отказникам, заморенным голодом и забитым до смерти в военных тюрьмах, все еще должно быть ясно, что такие варварские наказания были существенно необходимы. Жертвы, в основном, были полудурками, страдающими от комплекса мученика; это было их признанное желание пожертвовать собой ради Большего Блага. Это желание было удовлетворено — не так, как они надеялись, конечно, но тем не менее так, что должно было дать любому беспристрастному наблюдателю чувство глубокого, если и постыдного, удовлетворения.

Чего республика должна опасаться особенно, так это подстрекателя толпы, который выступает за придание объективной реальности ярким теориям, лежащим в основаниях преобладающей схемы правительства. Он гораздо опаснее, чем подлинный революционер, ибо последний приходит с идеями, которые фактически новы, или, во всяком случае, новы для толпы, и поэтому он должен преодолеть ее врожденную враждебность к новизне. Но реформатор, который при демократии основывает свое дело на принципах, на которых основана демократия, имеет легкий путь, ибо население знакомо с этими принципами и стремится увидеть их воплощенными в практический эффект. Покойный Сесил Честертон в своей проницательной «Истории Соединенных Штатов» показал, как Эндрю Джексон пришел к власти по этому пути. Джексон, сказал он, был просто человеком настолько наивным, что он принял возвышенные доктрины Декларации независимости без какого-либо критического сомнения вообще и «действительно действовал так, как если бы они были правдой». Появление такого человека, продолжает он, было «ужасающим» для политических аристократов 1825 года. Они сами, конечно, провозглашали эти доктрины ежедневно и основывали всю свою политику на них, — но не до степени их реального исполнения. Поэтому, когда Джексон спустился с гор с теми же звучными словами на устах, но с добавлением торжественного обещания выполнить их, — когда он таким образом спустился на них, он украл их гром и обезвредил их пушки, и после короткой борьбы он избавился от них. Социалисты, фанатики свободы слова, антиконскрипционисты, антимилитаристы и другие подобные демократические максималисты 1917 и 1918 годов были, по сути, ничем иным, как новой и грозной ордой Джексонов. Их дело покоилось на принципах, считавшихся истинными всеми хорошими американцами и постоянно подтверждаемых высшими чиновниками государства. Было, таким образом, чрезвычайно вероятно, что, если им будет позволено ухаживать за общественным слухом, они быстро накопят большинство голосов и, таким образом, получат ведение дел в свои собственные руки. Поэтому стало необходимым, чтобы великие предприятия, тогда находившиеся в процессе, могли быть доведены до успешного исхода, чтобы все эти вредители были заставлены замолчать, и это было соответственно сделано. Это разбирательство, конечно, было теоретически нарушающим их общие права и, следовательно, теоретически неамериканским. Вся теория, по сути, была на стороне жертв. Но военное время — не время для теорий, и человек с военными полномочиями в своих руках — не тот, чтобы вести с ними переговоры.

Как мы сказали, угроза, представленная такими неумными буквалистами, вероятно, гораздо опаснее для демократии, чем для правительства любой другой формы. При аристократии, например, такой, какая преобладала, в той или иной форме, в Англии, Германии, Италии и Франции до войны, возможно дать доктринерам относительно свободные руки, ибо даже если они преуспеют в обращении толпы в свою причуду, остаются непреодолимые препятствия для ее принятия и исполнения как закона. В Англии, как каждый знает, препятствием была правящая каста, высококвалифицированная в правительственной функции и в целом пользующаяся доверием большинства населения, — правящая каста, прочно укоренившаяся в Палате лордов и едва ли менее мощная в Палате общин. Во Франции это была бюрократия, настолько надежно защищенная законом и обычаем, что ничто меньшее, чем политический катаклизм, не могло потрясти ее. В Германии и Италии это была аристократия, подкрепленная законами, хитро разработанными для аннулирования численного превосходства толпы, и монархической теорией, которая установила тяжелый противовес общественному мнению.

Перед лицом таких ловких сдержек и противовесов дело относительного безразличия, дует ли толпа горячо или холодно. Какова бы ни была экстравагантность ее увлечений, остается эффективный механизм для удержания их в узде, пока они не исчерпают себя, что обычно достаточно скоро. Таким образом, английское правительство, хотя теоретически столь же настроенное против анархистов, как американское правительство, давало им веселое убежище до войны и позволяло им проповедовать свои прискорбные понятия почти без проверки, тогда как в Америке они рано вызвали большие страхи и были вскоре поставлены в такие невыгодные условия, что их пропаганда стала почти невозможной. Даже во Франции, где они имели много новообращенных и часто были в извержении, было гораздо больше гостеприимства; в Германии времен Бисмарка социалисты, после короткой и аберрантной попытки подавить их, были допущены к свободе, несмотря на тот факт, что их доктрина была столь же отвратительна немецкой официальной доктрине, как анархизм был американской официальной доктрине. Немецкая правящая каста тех дней была укрыта за законами и обычаями, которые позволяли ей вырвать зубы социализма, даже перед лицом огромных социалистических большинства. Но при демократии трудно, а часто и совершенно невозможно, противостоять популярному увлечению момента с каким-либо эффектом, и поэтому должны быть искусственные средства дисциплинирования тех, кто стремится привести такие энтузиазмы в движение. Дрожащий страх перед большевизмом, видимый в последнее время среди капиталистов Америки, основан на реальной опасности. Эти капиталисты прошли через горящие огни рузвельтовского разрушения трестов и брайановского популизма, и они очень хорошо знают, что полдюжины Лениных и Троцких, выпущенных на простой народ, быстро набрали бы большинство из них для священной войны против капитала, и что они имеют политическую власть сделать такую священную войну разрушительной.

Любитель популярной психологии может задаться вопросом, почему это толпа, перед лицом репрессий, постоянно практикуемых в Соединенных Штатах, не восстает время от времени и не возвращает себе право быть ухаживаемой и соблазняемой всевозможными шарлатанами. Теоретически она имеет это право, и более того, она имеет средства вернуть его; ничто не могло бы противостоять ей, если бы она сделала абсолютную свободу слова проблемой в национальной кампании и проголосовала за кандидата, выступающего за нее. Но кое-что здесь упускается из виду, и это тот факт, что толпа не имеет любви к свободе слова как таковой. Некоторые из оснований ее враждебности мы репетировали. Другие недалеко искать. Одно из них лежит в хроническом подозрении толпы ко всем защитникам идей, рожденном ее отвращением к самим идеям. Человек толпы не может представить себя бросающим свою работу и покидающим свой дом, свою ложу и свой спикизи, чтобы нести новое евангелие своим собратьям, и поэтому он склонен исследовать мотивы любого другого человека, который делает это. Единственный мотив, который понятен ему, — это желание прибыли, и он обычно заключает сразу, что это то, что движет пропагандистом перед ним. Его рассуждение дефектно, но его заключение обычно недалеко от истины. В точке факта, идеализм не является страстью в Америке, а торговлей; все выдающиеся идеалисты делают на этом жизнь, и некоторые из них, например, доктор Брайан и преподобный доктор Сандей, обычно считаются накопившими большие состояния. Для американца выступать за дело без какой-либо надежды на личную выгоду почти неслыханно; было бы трудно найти такого человека, который не был бы явно безумен. Самые красноречивые и страстные из американских идеалистов — кандидаты на государственную должность; на более низких уровнях идеализм — не более чем служанка бизнеса, как реклама или принадлежность к Движению мужчин и религии вперед.

Еще одна, весьма важная причина, по которой американский обыватель не спешит ратовать за свободу слова, кроется в его варварской страсти к преследованиям, независимо от того, насколько правы преследуемые. Зрелище человека, пользующегося правом на свободу слова, само по себе не доставляет радости, ибо в нем редко есть что-то драматическое. Но зрелище человека, которого толпа травит, сажает в тюрьму, избивает и, возможно, убивает за попытку воспользоваться этим правом — это отличное шоу, ничем не хуже любого другого, и народ не только жаждет стать его свидетелем, но и готов поспособствовать. Поэтому так легко натравить толпу, скажем, на большевиков, несмотря на то, что большевики открыто заявляют о своем намерении оказать этой самой толпе неоценимую услугу. Во время недавних бесчинств почтового ведомства и Министерства юстиции общественное мнение всегда было на стороне карателей. Оно аплодировало каждому налету на собрания социалистов или пацифистов не потому, что горячо поддерживало войну — на самом деле оно относилось к войне прохладно и сопротивлялось всем попыткам его раззадорить, пока на него не натравили полчища деревенских горлопанов, — а потому, что оно было за безопасную и захватывающую форму потасовки, где полиция не мешает, а помогает. Оно никогда не утруждало себя вопросом, в чем суть дела. Все, чего оно требовало, — это мелодраматический налет, за которым следовал шумный газетный процесс над обвиняемым и ежедневная публикация сенсационных (и, как правило, фальшивых) доказательств обнаружения компрометирующей литературы в чулках его жены, включая записи о получении им 100 000 долларов от фон Бернсторфа, Каррансы или какого-нибудь другого сиюминутного пугала. Знаменитый процесс О'Лири был типичным примером. После месяцев леденящих кровь обвинений в прессе, когда обвиняемый предстал перед судом, выяснилось, что доказательства против него, на основании которых его пытались осудить за тяжкое преступление, были настолько слабыми, что их едва ли хватило бы для обвинения в обычном проступке, и что большая часть этих скудных показаний была явно лжесвидетельством. Тем не менее общественное мнение от начала до конца было почти единодушно настроено против него, а присяжные, оправдавшие его, почти извинялись за свою неспособность доставить народу высшее наслаждение в виде государственной казни.

Под прикрытием войны этот бизнес по организации подобных представлений, разумеется, процветал необычайно, но он весьма активен даже в мирное время. Самый верный способ преуспеть в политике в Америке — сыграть главную роль в судебном преследовании, которое привлекает внимание общественности. Список государственных деятелей, сделавших карьеру таким образом, включает имена многих высокопоставленных лиц, например: Хьюза, Фолка, Уитмена, Хейни, Бейкера и Палмера. Каждый окружной прокурор в Америке еженощно молится, чтобы Бог послал ему в руки какого-нибудь Тоу, Беккера или О'Лири, дабы он мог попасть на первые полосы газет и стать губернатором, сенатором США или судьей Верховного суда Соединенных Штатов. Недавний крестовый поход против У. Р. Херста, который выглядел в глазах публики как великое патриотическое движение, на самом деле в основном управлялся второстепенным прокурором, надеявшимся получить благодаря этому высокую должность.

Этот последний претендент провалил свое предприятие во многом потому, что связался с человеком, который сам обладал выдающимся талантом подстрекателя пролетариата, но в девяти случаях из десяти это удается. Успех почти целиком объясняется упомянутым нами фактором, а именно тем обстоятельством, что симпатии публики всегда на стороне обвинения. Эта симпатия заходит так далеко, что готова прощать судьям и прокурорам самое возмутительное поведение, лишь бы они устраивали хорошие шоу. Во время недавней войны против социалистов, пацифистов, противников призыва и прочих еретиков судьи, теоретически призванные обеспечивать справедливое разбирательство, позволяли себе поразительные нападки на подсудимых, осуждая их, не выслушав, отклоняя доказательства защиты и произнося перед присяжными обличительные речи. Такое поведение не вызывало общественного негодования; напротив, таких судей часто хвалили в газетах, и многих из них повышали до судов высшей инстанции. Даже в мирное время нет никакой всеобщей неприязни к подобным вещам. По меньшей мере две трети наших судей — федеральных, штатных и муниципальных — окрашивают свои решения газетной болтовней момента; даже Верховный суд показал себя тонко реагирующим на сменяющие друг друга мании «просветительства», которое, по сути, есть не что иное, как организованная схема по изобретению новых преступлений и шумной охоте на новые категории преступников. Некоторое время назад один умный мексиканец после изучения наших судов сказал нам, что он удивлен тем, что в стране, которая якобы является страной свободы, так мало пресловутых газетных угодников и негодяев на судейских креслах было убито. Это, в самом деле, довольно любопытно. Подобное случается очень редко, и то обычно на Юге, где мотив не альтруистический, а политический. Иными словами, убийца просто хочет убрать одного негодяя, чтобы освободить место для другого. Он не возражает против систематической несправедливости; все, чего он хочет, — это чтобы она вершилась в пользу его стороны.

VI

Страсть толпы к мелодраматическим и жестоким зрелищам, постоянно подпитываемая и поощряемая судебной властью в Соединенных Штатах, лежит также в основе другого знакомого американского феномена, а именно линчевания. Значительная часть огромной литературы о линчевании посвящена обсуждению его причин, но большая часть этих дискуссий невежественна, а некоторые — намеренно лживы. Большинство южных комментаторов утверждают, что мотив линчевателей — похвальное стремление «защитить южную женственность», несмотря на очевидный факт, что лишь очень малая часть повешенных и сожженных чернокожих даже обвиняется в домогательствах к южным женщинам. С другой стороны, некоторые негритянские интеллектуалы Севера приписывают повторяющиеся расправы экономической зависти южных белых к южным черным, которые быстро приобретают собственность и стремятся к сопутствующим ей привилегиям. Наконец, некоторые белые северяне ищут причину в простой политической вражде, утверждая, что южный белый ненавидит негра, потому что последний является его теоретически равным на избирательных участках, хотя фактически ему не разрешено голосовать.

Все эти представления кажутся нам надуманными. Линчевание популярно на Юге просто потому, что южное население, как и любое другое, любит захватывающие зрелища, а никакой другой вид шоу отсталая культура этого региона не предоставляет. Появление там профессионального бокса, бейсбола в широких масштабах, парков развлечений вроде Кони-Айленда, любительских спортивных состязаний, пикников, подобных тем, что устраивают более воинственные ирландские братские организации, или любых других подобных массовых способов шокировать и развлечь пролетариат, несомненно, привело бы к значительному сокращению линчеваний. Это искусство практикуется, в подавляющем большинстве случаев, в отдаленных и Богом забытых регионах, где единственным альтернативным развлечением являются однобокие политические кампании, третьесортные шатокуа и методистские возрождения. Когда это имитируется на Севере, то всегда в каком-нибудь унылом заводском или шахтерском городке. Настоящие расовые бунты, конечно, иногда случаются в крупных городах, но они всегда имеют экономическое происхождение и не имеют ничего общего с линчеванием в собственном смысле слова. Невозможно представить себе настоящее линчевание, скажем, в Атлантик-Сити, где играют десять или пятнадцать оркестров, в каждом переулке работают подпольные бары, в каждом квартале или двух есть театр, а на набережной кишат дамы легкого поведения. Даже миссисипец, попав в такую обстановку, поддается атмосфере удовольствия, и у него не случается приступов морального гнева против бедного негра. Линчевание, короче говоря, — это феномен изолированных и глупых сообществ, признак несовершенной цивилизации; оно следует за поясом анкилостомоза и малярии; оно проявляется в обратной пропорции к количеству аттракционов, симфонических оркестров, крышных садов, театров, скачек, желтых газет и автоматических пианино. Никто никогда не слышал о линчевании в Париже, Ньюпорте или Лондоне. Но линчевания происходят постоянно в отдаленных частях России, в глуши Сербии, Болгарии и Герцеговины, в Мексике и Никарагуа, а также в таких варварских американских штатах, как Алабама, Джорджия и Южная Каролина.

Представление о том, что линчевание на Юге одобряется дворянством или что они принимают в нем непосредственное участие, является клеветническим и идиотским. Благородный и воспитанный южанин — не больший дикарь, чем любой другой человек своего круга. Он может жить среди дикарей, но это делает его дикарем не больше, чем английского джентльмена — наличие поместья в Уэльсе, или русского — жизнь в своем имении на Украине. То, что северные наблюдатели принимают за южное дворянство, когда сообщают об участии «ведущих граждан» в линчевании, — это просто чиновничья и коммерческая буржуазия, потомки тех «белых отбросов», которые отсиживались дома во время Гражданской войны, грабя вдов и сирот солдат, сражавшихся на фронте, и тем самым закладывая основы нынешнего «индустриального процветания» региона, то есть его превращения из края крупных земельных владений и светской жизни в край вонючих фабрик, грязных шахтерских и нефтяных городков, хлопковых фабрик, где гибнут дети, крикливых торговых палат и прочих подобных свинарников. Конечно, это факт, что типичная партия линчевателей в Миссисипи или Алабаме возглавляется мэром, а городской судья спускается со своей скамьи, чтобы оказать ей официальную поддержку, но это, безусловно, не факт, что эти люди принадлежат к роду таких прежних государственных деятелей, как Пикенс, Труп и Петтус. Напротив, они соответствуют низшему сорту чиновников Таммани-холла и той нечисти, которая монополизирует государственные функции в таких городах, как Бостон и Филадельфия. Дворянство, за редким исключением, было вытеснено с государственной службы повсюду к югу от Потомака, если не из политики вообще. Победа демократов в 1912 году наводнила все правительственные посты в Вашингтоне южанами, они остаются у власти по сей день, и некоторые из них входят в число главных должностных лиц страны. Но во всем этом огромном корпусе, как мы полагаем, есть лишь десять человек, которые были бы приняты за джентльменов по южным стандартам, и только трое из них занимают сколько-нибудь важные посты. В обеих палатах Конгресса такой лишь один.

Поэтому абсурдно втягивать южное дворянство — «Бурбонов» из легенд Новой Англии — в дискуссию о проблеме линчевания. Они представляют, по сути, то, что осталось от единственной подлинной аристократии, когда-либо существовавшей в Соединенных Штатах, а линчевание, с теоретической точки зрения, — слишком моральный вопрос, чтобы когда-либо заинтересовать аристократию. Настоящие линчеватели — это простые люди, и в основе этого спорта нет ничего более благородного, чем хроническая и неискоренимая трусость человека толпы. Жестокий по натуре, наслаждающийся кровавыми зрелищами и доведенный здесь до ненависти к негру из-за растущего промышленного (не политического, капиталистического или социального) соперничества последнего, он естественно развлекает себя в минуты раздумий видениями того, что бы он сделал с тем или иным мавром, если бы у него хватило смелости. К несчастью, ее у него нет, и поэтому он не способен исполнить свою мечту а капелла. Если, разгоряченный спиртным, он пытается это сделать, мавр обычно дает ему отпор или даже убивает его. Но то, что лежит за пределами его талантов как индивидуума, сразу становится осуществимым, когда он объединяется с другими людьми в подобной ситуации. Таков генезис толпы линчевателей. Она состоит прежде всего из нескольких человек с конкретными обидами, иногда на линчуемого негра, но часто на совсем других негров. Она состоит, во-вторых, из большого числа людей пятого сорта, жаждущих захватывающего шоу, не сопряженного с личной опасностью. Она состоит, в-третьих, из нескольких подстрекателей и политиков, каждый из которых горит желанием показать себя перед народом в момент общественного возбуждения и в позе лидера. Именно второй элемент дает жизнь общему импульсу. Без его страстного аппетита к грубому и шокирующему зрелищу не было бы никакого линчевания. Его влияние ясно видно по частой бессмысленности всего происходящего; все его негодование по поводу преступления, которое якобы наказывается, — это запоздалая мысль; любое преступление подойдет, как только кровь закипит. Таким образом, самые характерные линчевания на Юге — это не те, где признанный преступник предается смерти за определенное преступление, а те, в которых, в порыве высокого духа, какой-нибудь подвернувшийся африканец берется наугад и линчуется, как говорят газеты, «на общих основаниях». Этот вид линчевания — самый честный и нормальный, и мы также склонны думать, что он самый приятный, ибо другой вид несет с собой моральное негодование, а моральное негодование неприятно. Ни один человек не может быть одновременно возмущенным и счастливым.

Но здесь, пытаясь пролить слабый луч света на мыслительные процессы американского пролетария, мы обнаруживаем, что вступаем в дискуссию, которая становится узкой, а возможно, и скучной. Линчевание, в конце концов, не является американским институтом, а является специфически южным институтом, и даже на Юге оно вымрет по мере внедрения других, более пристойных развлечений. Мы полагаем, что любому южному сообществу было бы довольно легко избавиться от него, создав хороший духовой оркестр и устраивая концерты каждый вечер. Было бы еще проще избавиться от него, позаимствовав несколько профессиональных негодяев из Министерства юстиции, устроив налет на «кабинет» местного методистского архидиакона и немедленно предав его публичному суду — с кандидатом в губернаторы в качестве обвинителя — за соблазнение под обещание спасения. Беда там не в особой порочности. Южный «белый бедняк», если брать его в целом, вероятно, не хуже и не лучше антропоидного пролетария Севера. Что гложет весь регион, так это филистерство. Он утратил свою старую аристократию почвы и еще не развил аристократию денег. В результате его культурные идеи задаются глупыми и лишенными воображения людьми — южными эквивалентами отставных айовских скотоводов и зерновых акул, которые загрязняют Лос-Анджелес, американскими эквивалентами богатых английских нонконформистов. Эти люди, хотя и накопили богатство, еще не приобрели способности наслаждаться цивилизованными развлечениями. Хуже того, большинство из них до сих пор настолько варварски настроены, что считают такие развлечения аморальными. Таким образом, доминирующее мнение Юга направлено против большинства средств, которые могли бы уменьшить линчевание, предоставляя ему заменители. В каждом южном городке какой-нибудь шумный клоун-методист или пресвитерианский священник осуществляет местную тиранию. Эти люди решительно против всех развлечений более культурных регионов. Они выступают против бокса, скачек, воскресного бейсбола и азартных игр. Они ярые сторонники сухого закона. Своими непрекращающимися крестовыми походами против порока они сводят романтику секса к скрытности и свинству. Они ничего не знают о музыке или драме и рассматривают публичную библиотеку лишь как нечто, подлежащее строгой цензуре. Мы убеждены, что их невежественный моральный энтузиазм во многом виноват в распространенности линчевания. Несомненно, они сами подспудно осознают этот факт, или, по крайней мере, знают о нем на подсознательном уровне, ибо линчевание — единственное публичное развлечение, которое они никогда не осуждают.

Их влияние поразительно обнажает готовность низшего американца принимать готовые мнения. Он кажется до жалости жаждущим того, чтобы ему сказали, что думать, и, по-видимому, готов принять любого наставника, который возьмет на себя труд заняться им. Это также блестяще проявилось во время недавней войны. Власти, контролировавшие прессу в то лихорадочное время, вертели народом как хотели. Пока курс доктора Вильсона был им по душе, его изображали вторым Линкольном, и простые люди принимали эту оценку без вопросов. Чтобы помочь подкрепить ее, страну буквально наводнили литографии, изображающие Линкольна и Вильсона, увенчанных одной и той же лавровой ветвью, и копии этого принта попали в миллионы скромных домов. Но как только доктор Вильсон вызвал недовольство своих начальников, его начали изображать идиотом и негодяем, и это суждение немедленно вытеснило другое в народном сознании. Покойный генерал-майор Теодор Рузвельт часто становился жертвой такого рода одурачивания. Человек ртутного темперамента, постоянно менявший свою позицию по всем крупным общественным вопросам, он попеременно доставлял огромную радость и огромную тревогу той маленькой группе проницательно-своевольных людей, которая осуществляет подлинный суверенитет над страной, и эта смена эмоций проявлялась через газеты и другие подобные вульгарные агентства в колебаниях общественного мнения. Фундаментальные банальности нации использовались как за него, так и против него, и всегда с огромным эффектом. Один год он был последним живым защитником свобод, за которые сражались Отцы-основатели; на следующий год он был анархистом. Сам Рузвельт был очень раздражен этой ненадежностью толпы. Время от времени он пытался преодолеть ее прямыми обращениями, но в конечном итоге обычно проигрывал. К концу жизни он смирился с политикой великой осторожности и поэтому сдерживал свой голос, пока не был уверен, какой гимн сейчас поют.

Газеты и информационные агентства, конечно, не преподносят официальную доктрину момента в виде прямых инструкций; они доносят ее, как говорится, в форме деликатных внушений, большинство из которых прикрыто вышеупомянутыми фундаментальными банальностями. Их работа — не вдохновлять и информировать общественную дискуссию, а просто окрашивать ее, и задача, которая чаще всего стоит перед ними, — придать патриотический и добродетельный вид всему, во что должен верить пролетариат. Они делают это, конечно, под аккомпанемент оглушительных заявлений о собственной честности и альтруизме. Но в Америке на самом деле не существует честной газеты; если бы она появилась завтра, то погибла бы в течение месяца. Каждое издание, каким бы богатым и могущественным оно ни было, является дрожащим рабом высших сил, одни из которых финансовые, другие религиозные, а третьи политические. Оно сталкивается с множеством цензур, каждая из которых очень сильна. Его цензурируют почтовое ведомство, еврейские рекламодатели, католическая церковь, методисты, сторонники сухого закона, банковская олигархия города, а часто и еще более поразительные авторитеты, включая Шинн Фейн. Время от времени газета делает доблестный жест протеста, но это лишь жест. В Соединенных Штатах нет ни одной ежедневной газеты, которая осмелилась бы честно обсудить проблему еврейской иммиграции. Девять десятых из них, под кнутом снобистских еврейских рекламодателей, боятся даже назвать еврея евреем; их приказы — называть его ивритом, что считается более приятным. В разгар большевистской паники ни одна американская газета не рискнула обратить внимание на простой и навязчивый факт, что большинство большевиков в России и Германии и по крайней мере две трети тех, кто был схвачен в Соединенных Штатах, были веры Моисея, Мендельсона и Гимбеля. Но евреи, возможно, не самые худшие. Методисты, во всех, кроме нескольких крупных городов, осуществляют контроль над прессой, который гораздо более жесткий и пагубный. В Антисалунной лиге они создали машину для терроризирования чиновников и газет, которая удивительно эффективна, и они использовали ее во время долгой борьбы за сухой закон, чтобы задушить любую оппозицию, кроме самой формальной.

В этом последнем случае, конечно, у идеалистов, которые таким образом навязали стране спикизи, была легкая задача, ибо все преобладающие допущения и предрассудки толпы были на их стороне. Несомненно, это правда, как утверждалось, что большинство избирателей страны были против сухого закона и победили бы его на плебисците, но столь же несомненно, что большинство из них были против политиков, так жестоко избитых Антисалунной лигой, готовы были поверить в них как в зло и жаждали увидеть, как с ними расправляются. Более того, у Лиги было еще одно преимущество: ею управляли строго моральные люди, не знающие понятия чести. Таким образом, она выступала за и добилась отмены легализованной продажи спиртного без малейшей компенсации людям, которые вложили свои деньги в бизнес под прикрытием и даже по приглашению закона — форма отказа и конфискации, неслыханная ни в одной другой цивилизованной стране. Опять же, она протащила конституционную поправку, пообещав торговцам спиртным дать им один год на распродажу законно накопленных запасов, — а затем нарушила свое обещание под прикрытием предполагаемой военной необходимости, несмотря на то, что война на самом деле была окончена. Оба действия, столь отвратительные для любого человека чести, не вызвали никакого негодования среди простых людей. Напротив, простые люди рассматривали их как нечто в некотором роде умное и похвальное, и, во всяком случае, полностью оправданное тем высшим моральным обязательством, которое мы до сих пор обсуждали.

Таким образом, американский обыватель ведом и опекаем ревностными людьми, каждый из которых весьма искусен в обучении его тому, как он должен думать и действовать. Конституция его страны гарантирует, что он будет свободным человеком, и предполагает, что он разумен, но законы и обычаи, выросшие под этой Конституцией, лгут и гарантии, и предположению. Фундаментальная теория всех более поздних американских законов, по сути, заключается в том, что средний гражданин слабоумен, а потому ему нельзя доверять ни его собственные дела, ни его собственные мысли. Если бы не было правил против салунов (как будто говорит он), он напивался бы каждый день, растрачивал бы свои средства, подрывал бы свое здоровье и разорял бы свою семью. Если бы не было почтовых правил относительно его литературы, он делил бы свое время между большевистской литературой и порнографической литературой и таким образом стал бы одновременно анархистом и подопытной морской свинкой. Если бы ему под суровыми наказаниями не запрещалось пересекать границы штата с девицей, он был бы хронически неверен своей жене. Хуже того, если бы его дочь не была защищена статутами самой драконовской строгости, она поддалась бы первому встречному итальянцу, отдалась бы ему, записалась бы в его штат и пошла бы по рукам. Таков ход законодательства в этой стране свободных людей. Мы могли бы нагромождать пример за примером, но отложим это дело на время. Возможно, к нему можно будет вернуться в работе, над которой один из нас сейчас трудится, — полном исследовании народного сознания при республике. Но эта работа займет годы...

VII

Несомненно, нам следует извиниться за то, что мы написали столь длинное предисловие к столь лаконичной книге. Единственное оправдание, которое мы можем придумать, заключается в том, что, прочитав его, книгу можно уже не читать. Эта книга, как мы уже сказали, может показаться поверхностному читателю шутливой, но на самом деле это очень серьезное и даже глубокое сочинение, адресованное не случайному читателю, а ученому. Его подготовка потребовала большого усердия, и его изучение не должно предприниматься легкомысленно. Однако то, чем психолог будет восхищаться в ней, — это не ее ученость и кропотливость, не ее трудоемкая эрудиция, а ее сжатость. Она устанавливает, как мы полагаем, новый и более ясный метод для науки, давно скатившейся к напыщенности и пустословию. Возможно, можно даже сказать, что она создает совершенно новую науку, а именно — дескриптивную социологическую психологию. Мы верим, что эта область привлечет многих людей с пытливым умом в будущем и принесет ценный урожай важных фактов. Экспериментальный метод, по сути своей столь здравый и полезный, был сильно искажен ортодоксальными психологами; он неизбежно ведет их в непроходимый лабиринт бессмысленных таблиц и диаграмм; они так решительно устремляют свои глаза на интеллектуальный процесс, что не обращают никакого внимания на первичные интеллектуальные материалы. Тем не менее должно быть очевидно, что выводы, к которым приходит человек, эмоции, которые он питает, и мании, которые им управляют, имеют гораздо меньшее значение, чем фундаментальные допущения, на которых они все основаны.

В последнее время, действительно, велись некоторые дискуссии об этих фундаментальных допущениях. Мы слышали, например, много острых рассуждений о влиянии, оказанном на все мышление немецкого народа, крестьян и профессоров alike, лежащим в основе немецким допущением, что покойный кайзер был помазанником Божьим и, следовательно, выше всякой обычной человеческой ответственности. Мы слышали разговоры и о любопытной ирландской аксиоме, что в природе вещей есть нечто таинственное, дающее ирландскому народу неотъемлемое право управлять Ирландией так, как им заблагорассудится, невзирая на безопасность своих ближайших соседей. И мы слышали много странных принципов того же рода от политических теоретиков, например, относительно неотъемлемого права демократии преобладать над всеми другими формами правления и неотъемлемого права всех национальных групп, как бы малы они ни были, на самоопределение. Что ж, здесь предпринята попытка собрать в удобной форме, без комментариев и интерпретаций, некоторые из фундаментальных верований самой большой группы людей, находящихся сейчас под одним флагом в христианском мире. Это лишь начало. Поле едва размечено. Оно должно быть исследовано до последнего дюйма, и все его фантастические и захватывающие сокровища должны быть выкопаны и изучены, прежде чем можно будет достичь точного понимания ума американского народа.

Джордж Джин Нейтан Г. Л. Менкен Нью-Йорк, 1920.

АМЕРИКАНСКИЙ КРЕДО

§1

Что инстинкт размножения у кроликов настолько силен, что союз двух обычно прилежных кроликов дает 265 потомков за один год.

§2

Что в отделе невостребованной корреспонденции лежат сотни писем, которые не дошли до адресатов, что послужило причиной разлуки стольких же влюбленных.

§3

Что итальянец, продающий бананы с тележки, каждый вечер забирает бананы домой и спит с ними под кроватью.

§4

Что стабильность человека в обществе и надежность в бизнесе можно измерить количеством детей, которые у него есть.

§5

Что в Японии американец может купить красивую гейшу за два доллара и что после покупки она немедленно влюбится в него до безумия и будет вести его дом в безупречной чистоте.

§6

Что все моряки одарены необычайной склонностью к любви, но в свою первую ночь увольнительной они околачиваются у прибрежных баров, где их опаивают снотворным.

§7

Что когда комику перед самым поднятием занавеса вручают телеграмму о смерти матери или единственного ребенка, он выходит на сцену и играет еще смешнее, чем когда-либо.

§8

Что львам в клетке, в которую входит укротитель, всегда по шестьдесят лет и у них вырваны все зубы.

§9

Что сиамские близнецы были соединены гуттаперчей, отлитой и раскрашенной так, чтобы выглядеть как лопатка.

§10

Что если женщина, готовящаяся стать матерью, играет на пианино каждый день, ее ребенок родится Виктором Гербертом.

§11

Что все прогулочные суда настолько стары, что если бы они наткнулись на дрейфующий пивной бочонок, то пошли бы ко дну.

§12

Что врач знает о женщинах так много, что больше не может влюбиться ни в одну из них.

§13

Что когда приводишь свою девушку посмотреть на обезьян в зоопарке, обезьяны неизменно делают что-то очень неловкое.

§14

Что пожарные, внезапно разбуженные посреди ночи, едут на пожары в одних носках.

§15

Что что-то таинственное происходит в комнатах за ресторанами чоп-суэй.

§16

Что масло болотной мяты отпугивает комаров.

§17

Что пожилые дамы на верандах летних отелей посвящают себя исключительно обсуждению скандалов.

§18

Что холостяк, ожидающий гостью, в качестве тонкой предварительной стратегии наполняет свои комнаты запахом японских ароматических палочек.

§19

Что все, что нужно сделать, чтобы собрать большую толпу в Нью-Йорке, — это постоять на тротуаре несколько минут и пристально смотреть в небо.

§20

Что во Франции можно купить отличную бутылку вина за франк.

§21

Что опасно пить из садового шланга, так как если это сделать, можно проглотить змею.

§22

Что все негры-мужчины умеют петь.

§23

Что когда девушка поступает в больницу медсестрой, ее главная цель — всегда захомутать одного из врачей.

§24

Что почтмейстеры в маленьких городках читают все открытки.

§25

Что молодая девушка должна усердно посвящать себя урокам игры на фортепиано, так как, когда она выйдет замуж, ее игра будет большим утешением для мужа.

§26

Что все служащие театральных касс очень невежливы и ненавидят продавать потенциальному посетителю билет.

§27

Что у всех великих людей неразборчивые подписи.

§28

Что все литейщики и слесари, в дни свободы, напивались каждую субботу вечером.

§29

Что если человек принимает холодную ванну регулярно каждое утро своей жизни, он никогда не будет болеть.

§30

Что имбирное печенье делается из мусора, подметенного с пола в пекарне.

§31

Что сердце каждого циркового клоуна разбито по той или иной причине.

§32

Что в тореадора всегда влюблено так много женщин, что он не знает, что с этим делать.

§33

Что Джордж М. Коэн проводит все свое время, околачиваясь в кафе на Бродвее и на углах улиц, отпуская глупые замечания.

§34

Что никогда нельзя точно сказать, чего хочет публика.

§35

Что каждый раз, когда садишься на старомодный диван из конского волоса, один из торчащих острых волосков обязательно кольнет тебя сквозь нижнее белье.

§36

Что когда океанское судно сталкивается с другим судном или налетает на айсберг и начинает тонуть, корабельный оркестр немедленно бросается на верхнюю палубу и начинает играть «Ближе, Господь, к Тебе».

§37

Что ни в одном городе Америки, где ее ставили, «Хижина дяди Тома» никогда не проваливалась в прокате.

§38

Что трущобы — это такие нездоровые места, потому что их обитатели вешают постельное белье на пожарные лестницы.

§39

Что в отелях маленьких городков из крана с надписью «горячая вода» всегда течет холодная, а из крана с надписью «холодная» — всегда горячая.

§40

Что у каждого лейтенанта американской армии, который отправился во Францию, был роман с французской графиней.

§41

Что когда кузены женятся, их дети рождаются слепыми, деформированными или слабоумными.

§42

Что кошка, упавшая с двадцатого этажа здания Зингера, приземлится на тротуар на четыре лапы, невредимой и такой же резвой, как прежде.

§43

Что накопление огромного богатства всегда приносит с собой огромное несчастье.

§44

Что считать кареты на похоронах — к несчастью.

§45

Что рулетка в Монте-Карло управляется проволокой толщиной с волос, которая, в свою очередь, управляется кнопкой, спрятанной под ковром рядом с большим пальцем ноги оператора.

§46

Что польские женщины настолько мало похожи на людей, что одна из них может родить ребенка в 8 утра и приготовить мужу обед в полдень.

§47

Что Генри Джеймс никогда не писал коротких предложений.

§48

Что убить паука — к несчастью.

§49

Что немецкие крестьяне обладают глубокими познаниями в музыке.

§50

Что у каждой цветной кухарки есть любовник, который никогда не работает, и что она кормит его, воруя лучшие части каждого блюда, которое готовит.

§51

Что Джордж Бернард Шоу на самом деле не верит ни во что из того, что пишет.

§52

Что музыка Рихарда Вагнера вся играется фортиссимо и на корнетах.

§53

Что масонский орден восходит к дням царя Соломона.

§54

Что ругательства запрещены Библией.

§55

Что все газетные репортеры носят с собой блокноты.

§56

Что виски полезно при укусе змеи.

§57

Что хирурги часто убивают пациентов ради чистого удовольствия.

§58

Что десять капель камфоры на полстакана воды предотвратят простуду.

§59

Что первое, что делает деревенщина, когда приезжает в Нью-Йорк, — это направляется прямиком к гробнице Гранта и в Аквариум.

§60

Что если нос чешется, это знак того, что встретишь незнакомца или поцелуешь дурака.

§61

Что если горит правое ухо, это знак того, что кто-то говорит о тебе приятные вещи.

§62

Что если горит левое ухо, это знак того, что кто-то говорит о тебе гадости.

§63

Что французские женщины используют огромное количество духов вместо того, чтобы принимать ванну.

§64

Что человек ростом шесть футов неизменно является виртуозом любви, превосходящим мужчину ростом, скажем, пять футов семь дюймов.

§65

Что субретка всегда на пятнадцать или двадцать лет старше, чем выглядит.

§66

Что то, что побуждает большинство мужчин делать маникюр, — это тщеславие иметь ухоженные ногти.

§67

Что вода портит волосы и тем самым вызывает облысение.

§68

Что когда один близнец умирает, другой близнец становится чрезвычайно меланхоличным и вскоре тоже умирает.

§69

Что всегда можно успешно извлечь соринку из глаза, не касаясь глаза, а вращая им в направлении наружу и одновременно высмаркиваясь.

§70

Что если носить легкое нижнее белье зимой и летом круглый год, никогда не простудишься.

§71

Что пьяный человек неизменно более воинственен, чем трезвый.

§72

Что у всех боксеров и бейсболистов волосы сзади подстрижены под горшок.

§73

Что работа детектива требует исключительно высокой проницательности и хитрости.

§74

Что в первый день сезона в парках развлечений многие люди из-за недостаточно проверенных аппаратов регулярно гибнут на американских горках.

§75

Что пьеса, роман или рассказ со счастливым концом — это обязательно коммерциализированное и нехудожественное произведение.

§76

Что человек, который ест салат из огурцов после порции мороженого, неизбежно станет жертвой холеры.

§77

Что суперинтендант воскресной школы всегда крутит интрижку с одной из девушек в церковном хоре.

§78

Что один из признаков джентльмена — никогда не говорить плохо о женщине.

§79

Что члена масонской ложи нельзя повесить.

§80

Что полицейский может бесплатно съесть столько фруктов и арахиса с уличных лотков, сколько захочет.

§81

Что настоящий президент Соединенных Штатов — Дж. П. Морган.

§82

Что запах лука изо рта можно быстро удалить, выпив немного молока.

§83

Что запах лука изо рта можно быстро удалить, съев немного петрушки.

§84

Что католические священники ведут свои частные разговоры на латыни.

§85

Что Джон Дрю — великий светский лев.

§86

Что все шведы — глупые парни и у них очень толстые черепа.

§87

Что все посмертно напечатанные рассказы Дэвида Грэма Филлипса и Джека Лондона были написаны литературными неграми, нанятыми редакторами журналов и издателями.

§88

Что человек вроде Чарльза Шваба, который добился огромного успеха в сталелитейном бизнесе, мог бы точно так же легко стать великим композитором, как Бах или Моцарт, если бы захотел посвятить этому свои таланты.

§89

Что человек, который не вскакивает немедленно на ноги, когда оркестр играет «Знамя, усыпанное звездами» в качестве увертюры к «Hurly-Burly Girlies» Хуртига и Симона, должен иметь либо ревматизм, либо прогерманские симпатии.

§90

Что каждый рабочий на заводе Генри Форда владеет красивым домом в пригороде и имеет розовый сад на заднем дворе.

§91

Что все цирковые люди очень чисты и ведут домашний образ жизни.

§92

Что если искра попадет на целлулоидный воротничок, воротничок взорвется.

§93

Что когда холостяк, который двадцать лет ненавидел детей, женится и узнает, что скоро станет отцом, он в восторге.

§94

Что употребление трех порций виски в день предотвращает пневмонию.

§95

Что каждый негр, который отправился во Францию с армией, имел связь с белой женщиной и больше не посмотрит на негритянку.

§96

Что у всех русских непроизносимые имена.

§97

Что навесы сохраняют в комнатах прохладу.

§98

Что очень трудно расшифровать расписание движения поездов.

§99

Что игроков всегда можно узнать по привычке носить крупные бриллианты.

§100

Что если мужчина садится в каноэ с девушкой, то шансы два к одному, что девушка начнет ерзать, когда лодка окажется на середине реки, и перевернет ее.

§101

Что немецких младенцев вместо молока поят пивом.

§102

Что человек под двумя дозами кокаина может побить Джека Демпси.

§103

Что добрая половина всех физических недугов вызвана мочевой кислотой.

§104

Что женщина, покупая мужчине галстук, всегда выбирает зеленый в фиолетовый горошек.

§105

Что голос негра всегда можно запросто купить за доллар.

§106

Что калеки всегда обладают очень жизнерадостным характером.

§107

Что если бросить корочку хлеба в бокал с шампанским, можно пить до бесконечности и не опьянеть.

§108

Что духовой оркестр всегда вызывает желание маршировать.

§109

Что мужчина, бреясь в поезде, неизменно режется.

§110

Что испанец — это обычно красивый парень с горящими глазами и вспыльчивым нравом.

§111

Что после рюмки абсента начинаются странные галлюцинации и кошмары.

§112

Что раз индейцы никогда не были лысыми, то облысение происходит от ношения тесных шляп.

§113

Что все винные агенты — люди крайне распущенные.

§114

Что редактор женского журнала — всегда женоподобный мужчина.

§115

Что в графине на трибуне оратора всегда ледяная вода.

§116

Что все сенаторы от Техаса носят сомбреро, жуют табак, обильно сплевывают и часто употребляют слово «бродяга».

§117

Что счетчики на такси тайком подкручиваются шоферами с помощью проводов, спрятанных под их сиденьями.

§118

Что Лиллиан Рассел сегодня так же прекрасна, как и тридцать пять лет назад.

§119

Что если девушка может держать зажженную спичку в пальцах, пока та не догорит до конца, это знак, что ее молодой человек действительно ее любит.

§120

Что если девушка случайно наденет белье наизнанку, это знак, что она выйдет замуж до конца года.

§121

Что если невеста наденет старую подвязку к своему новому наряду, ее семейная жизнь будет счастливой.

§122

Что внезапная дрожь — это знак того, что кто-то прошел по вашей могиле.

§123

Что за каждым исчезновением Дороти Арнольд стоит какой-нибудь низкий итальянец.

§124

Что тарантул не переползет через веревку.

§125

Что миллионеры всегда засыпают в опере.

§126

Что Падеревский может получить любые пианино бесплатно.

§127

Что ищейка никогда не ошибается.

§128

Что сельдерей полезен для нервов.

§129

Что шутки в журнале «Панч» никогда не бывают смешными.

§130

Что магометане — язычники.

§131

Что от внезапного потрясения волосы могут поседеть за одну ночь.

§132

Что фермер — человек честный, которого все бессовестно обманывают.

§133

Что вся антикварная мебель, продаваемая в Америке, сделана в Гранд-Рапидс, штат Мичиган, а дырочки, свидетельствующие о ее древности, проделаны буравчиками или специально обученными червями.

§134

Что если собака любит человека, это безошибочный признак того, что он хороший малый и ему можно доверять.

§135

Что блондинки ветренее брюнеток.

§136

Что сиделка, какой бы уродливой она ни была, всегда кажется больному красавицей.

§137

Что бухгалтеры всегда сутулые.

§138

Что если потрогать жабу, появятся бородавки.

§139

Что пуговица от воротничка, упавшая на пол, когда человек одевается, неизменно закатывается в темное и недоступное место и ускользает от поисков владельца.

§140

Что американский посол в совершенстве владеет французским, немецким, итальянским, испанским, португальским, русским и японским языками и дружит с королевскими особами.

§141

Что готовые мужские костюмы из синей саржи, заказанные по почте, склеены клеем и зеленеют после того, как полежат на солнце день или два.

§142

Что если у вас осталось всего три спички, первые две неизменно погаснут, а третья, последняя, будет гореть.

§143

Что все китайцы курят опиум.

§144

Что каждая деревенская девушка, которая сбилась с пути, была соблазнена городским мужчиной.

§145

Что умный боксер всегда побеждает невежественного, как бы тот ни превосходил его в ловкости и силе.

§146

Что семья врача никогда не болеет.

§147

Что природа создала хвост лошади прежде всего для того, чтобы отгонять мух.

§148

Что никотин сохраняет зубы в здоровом состоянии.

§149

Что когда умирает член общества «Одд Феллоуз», его ложа всегда устраивает ему пышные похороны с оркестром и парадом.

§150

Что человек, избранный президентом выпускного курса в колледже, всегда самый популярный студент на курсе.

§151

Что второстепенная актриса в театральной труппе всегда считает исполнителя главной роли превосходным существом и любит его на расстоянии.

§152

Что южная дамба — это очень веселое место.

§153

Что если собака скулит посреди ночи, это верный знак того, что кто-то умрет.

§154

Что стенографистка в торговой фирме всегда желанна для своего работодателя, который часто приглашает ее на обед, постепенно втирается к ней в доверие, однажды задерживает ее после работы, губит ее, а затем поселяет в роскошно обставленной квартире на Риверсайд-драйв и успокаивает ее старую мать, оплачивая последней расходы на летний отдых с дочерью на морском побережье.

§155

Что вымирание индейцев — это прискорбное событие.

§156

Что у всех болит живот после обеда в День благодарения.

§157

Что летом в коричневых ботинках ногам гораздо прохладнее, чем в черных.

§158

Что каждый человек, называющий себя Редмондом, — еврей, чья настоящая фамилия Розенберг.

§159

Что генерал Грант никогда не руководил сражением, не держа во рту сигару.

§160

Что есть что-то слегка странное в человеке, который носит гетры.

§161

Что чем скромнее девушка, тем она невиннее.

§162

Что больше всего женщина восхищается в мужчине порядочностью.

§163

Что моряки не пьют ничего, кроме рома.

§164

Что ни в одной семье в трущобах не бывает меньше шести детей.

§165

Что кусочек камфоры на веревочке вокруг шеи отгоняет болезни.

§166

Что в салуне, на боковой двери которого висит вывеска «Семейный вход», наверху неизменно находится публичный дом.

§167

Что жена богатого человека всегда с тоской оглядывается в прошлое и жалеет, что не вышла замуж за бедняка.

§168

Что все люди, занимающие видное положение в светском обществе, очень скучны.

§169

Что заказывая виски в баре, мужчина всегда указывал бармену размер порции, говоря «два пальца» или «три пальца».

§170

Что все вино, которое раньше подавали в итальянских ресторанах, делалось в подвале и искусственно подкрашивалось какой-то краской, очень вредной для желудка.

§171

Что чистильщики обуви свистят, потому что они очень счастливы.

§172

Что кочегары на океанских лайнерах от долгой службы так привыкают к жару печей, что его не замечают.

§173

Что людей на скачки влечет любовь к спорту.

§174

Что тарантулы часто прибывают из тропиков в связках бананов, и что когда один из них жалит негра на пристани, тот раздувается, зеленеет и умирает в течение трех часов.

§175

Что мужчина сделает все ради женщины, которую любит.

§176

Что Уильям Джиллетт, который играет уже более сорока лет, всегда курит сигары в своих ролях, потому что очень нервничает на сцене.

§177

Что пончик — исключительно трудноперевариваемый продукт.

§178

Что каждый второй привязной аэростат с отдыхающими людьми срывается с якоря и уносится в море.

§179

Что рабочий всегда с большим аппетитом ест то, что лежит в его котелке.

§180

Что двадцать лет назад дети вели себя гораздо лучше, чем сегодня.

§181

Что кассир в ресторане, подсчитывая счет клиента, всегда прибавляет доллар, который впоследствии делится между ним и официантом.

§182

Что невозможно произнести слово «статистика», не заикаясь.

§183

Что профессия работорговли белыми, в 1900 году контролировавшаяся исключительно китайцами, с тех пор полностью перешла под контроль итальянцев.

§184

Что каждый человек на Ривьере живет на «вилле».

§185

Что основной головной убор у швейцарцев — альпийская шляпа.

§186

Что каждый год мужчина вызывается отвести своих детей в цирк лишь как предлог, чтобы пойти самому.

§187

Что все браки с актрисами заканчиваются плохо.

§188

Что Сан-Франциско — очень веселое место, полное опиумных притонов.

§189

Что лифтер никогда не может остановить свою кабину на уровне этажа.

§190

Что сегодня не делают пианино такими хорошими, как старые квадратные.

§191

Что человек, который привычно прочищает горло перед тем, как заговорить, обычно самодовольный лицемер и хвастун.

§192

Что Морис Метерлинк, бельгийский доктор Фрэнк Крейн, ведет монашеский образ жизни.

§193

Что всякий раз, когда эстрадный комик цитирует знакомый рекламный слоган, такой как «Голос его хозяина» или «В конце концов, почему не сейчас?», ему платят 50 долларов за выступление.

§194

Что у всех азиатских идолов во лбу большие драгоценные рубины.

§195

Что когда враг увидел Жанну д'Арк, ведущую французскую армию против них, ужас сковал их лица, и, бросив оружие, они пустились в безумное и поспешное бегство.

§196

Что покойный король Эдуард VII, будучи принцем Уэльским, легко добивался любой девушки, какой хотел.

§197

Что в тюрьмах Соединенных Штатов содержится огромное количество несчастных заключенных, обладающих подлинным поэтическим даром.

§198

Что если кошка попадет в комнату, где спит ребенок, она высосет у него дыхание и убьет его.

§199

Что все мужчины по имени Кларенс, Клод или Перси — маменькины сынки.

§200

Что кондуктор трамвая крадет каждый пятый никель.

§201

Что надежность банка оценивается пропорционально солидности здания банка.

§202

Что семьдесят пять процентов всех таксистов когда-либо сидели в Синг-Синге.

§203

Что в Лондоне можно купить отличный костюм за двенадцать долларов.

§204

Что куриный салат, который подают в ресторанах, всегда делают из телятины.

§205

Что пьеса без кровати на сцене никогда не приносит денег в Париже.

§206

Что Конан Дойл был бы замечательным детективом.

§207

Что чистильщик устриц раз в месяц находит жемчужину, которую идет и продает за пятьсот долларов.

§208

Что салфетку всегда оборачивают вокруг бутылки шампанского, чтобы скрыть этикетку, и что качество шампанского можно определить по звуку, с которым вылетает пробка.

§209

Что если замужняя женщина остается верна мужу, значит, она его любит.

§210

Что каждый раз, когда вы позволяете себе особенно дорогую сигару и откидываетесь назад, чтобы насладиться хорошим курением после сытного и приятного обеда, сигара начинает гореть сбоку.

§211

Что когда капитан полиции уходит в отпуск, он всегда напивается до беспамятства.

§212

Что итальянец кладет чеснок во все, что ест, включая кофе.

§213

Что если ударить негра по голове булыжником, булыжник сломается.

§214

Что все монахини ушли в монастырь из-за несчастной любви.

§215

Что, будучи окруженным алкогольными напитками и полагая, что искушение будет непреодолимым, как только он начнет, бармен в старые времена никогда не пил.

§216

Что все миллионеры рождаются в маленьких ветхих домиках, расположенных рядом с железнодорожными путями.

§217

Что фермеры — особенно легкая добыча для книготорговцев и являются крупнейшими покупателями дешевых собраний сочинений Ги де Мопассана, Редьярда Киплинга и О. Генри.

§218

Что Джордж Вашингтон никогда не лгал.

§219

Что темная сигара всегда крепкая.

§220

Что ночной воздух ядовит.

§221

Что волос из хвоста лошади, если его положить в бутылку с водой, превратится в змею.

§222

Что шампанское — лучшее из всех вин.

§223

Что до пятнадцати лет назад каждое Рождество шел снег.

§224

Что если девушка находит чаинку, плавающую на поверхности своей чашки, это знак, что она выйдет замуж до конца года.

§225

Что если после одного сильного задувания на именинном торте девушки остается девять горящих свечей, это знак, что до замужества ей осталось девять лет.

§226

Что если во время прогулки девушка и ее кавалер проходят по разные стороны от пожарного гидранта или другого препятствия, вместо того чтобы обойти его с одной стороны, у них до конца месяца возникнет недопонимание.

§227

Что маловероятно, что мужчина и женщина, которые входят в отель без багажа после 10 вечера и регистрируются, являются мужем и женой.

§228

Что у всех деревенских девушек чистый, свежий, розовый цвет лица.

§229

Что хористки проводят время в антрактах, сидя голыми в своих гримерных и рассказывая непристойные истории.

§230

Что многие жизни солдат в бою были спасены пулями, застрявшими в Библиях, которые они носили в нагрудных карманах.

§231

Что каждый год исход горожан на пляжи 4 июля устанавливает новый рекорд.

§232

Что женщины с рыжими волосами или широкими ноздрями обладают особенно страстной натурой.

§233

Что три четверти жителей Денвера — чахоточные, которые приехали туда ради горного воздуха.

§234

Что, пребывая в Италии, всегда чувствуешь себя очень ленивым.

§235

Что жители Джонстауна, штат Пенсильвания, до сих пор говорят только о наводнении.

§236

Что нет в мире запаха лучше, чем запах горящих осенних листьев.

§237

Что Жюль Верн предсказал все великие современные изобретения.

§238

Что мужчина всегда ест гораздо больше, чем женщина.

§239

Что все девушки в «Безумствах» мистера Зигфельда необычайно соблазнительны и что по меньшей мере 40 банковских кассиров ежегодно виновны в том, что залезают в кассу, чтобы купить им бриллианты и русские соболя.

§240

Что второкурсник колледжа — всегда полный невежда.

§241

Что галоши в сырую погоду предохраняют от простуды.

§242

Что если есть устриц в месяце, в названии которого нет буквы «р», обязательно получишь пищевое отравление.

§243

Что женщина с 40-м размером ноги всегда пытается втиснуть ее в туфли 35-го размера.

§244

Что ни одна продавщица не читает ничего, кроме Лоры Джин Либби и дешевых секс-журналов.

§245

Что есть что-то странное в человеке, который носит красный галстук.

§246

Что все большевики и анархисты носят бороды.

§247

Что все миллионеры Питтсбурга — очень шумные ребята, которые устраивают веселый ад с хористками каждый раз, когда приезжают в Нью-Йорк.

§248

Что пятидесятипятилетний мужчина всегда опытнее тридцатипятилетнего.

§249

Что новый картофель с Бермудских островов прибывает с Бермудских островов.

§250

Что мальчик, который в школе постоянно стоит в конце класса, в дальнейшей жизни всегда добивается большого успеха.

§251

Что декоративные кинжалы, сделанные из китайских монет на сумму сто долларов, которые покупают в Пекине или Гонконге за три доллара с четвертью, сделаны из китайских монет на сумму сто долларов.

§252

Что трудно найти кого-то в Хобокене, штат Нью-Джерси, кто говорит по-английски.

§253

Что у метрдотеля в модном ресторане манеры лучше, чем у любого другого человека в заведении.

§254

Что девушке всегда больше нравится мужчина, обладающий кавалерской вежливостью.

§255

Что самая уютная комната, которую можно себе представить, — это комната с большим открытым камином.

§256

Что брюнетки с большей вероятностью станут полными в зрелые годы, чем блондинки.

§257

Что сепия-фотография Колизея в рамке — это произведение искусства.

§258

Что каждый раз, когда пересекаешь Ла-Манш, сталкиваешься с плохой погодой и сильно страдаешь от морской болезни.

§259

Что одеяла навахо, продаваемые трансконтинентальным туристам индейцами на платформе станции в Альбукерке, Нью-Мексико, сделаны компанией Elite Novelty M'f'g. Co. из Пассаика, Нью-Джерси, и закупаются индейцами партиями по 1000 штук.

§260

Что аппендицит — это недуг, придуманный хирургами двенадцать лет назад ради наживы, и что в столетие до этого времени никто им не страдал.

§261

Что дневное театральное представление всегда хуже вечернего, так как звезда всегда стремится поскорее закончить спектакль, чтобы получить больше времени на отдых перед вечерним представлением.

§262

Что Джон Д. Рокфеллер отдал бы все свое состояние за пищеварение, достаточно хорошее, чтобы переварить пончик.

§263

Что священник ведет легкую и ленивую жизнь и проводит большую часть времени, навещая прихожанок, пока их мужья на работе.

§264

Что почти верная смерть — есть огурцы и пить молоко за один присест.

§265

Что все банковские кассиры рано или поздно залезают в кассу.

§266

Что члены модных церковных хоров во время проповеди целуются и обнимаются за органом.

§267

Что женщины из высшего общества никогда не обращают внимания на своих детей и хотят, чтобы они умерли.

§268

Что если промочить ноги, обязательно простудишься.

§269

Что все француженки очень страстные и пожертвуют всем ради любви.

§270

Что когда пьяный человек падает, он никогда не причиняет себе вреда.

§271

Что все китайские прачечники сбрызгивают белье, набирая полный рот воды и выплескивая ее на одежду мелким распылением; и что, независимо от стоимости жизни для белого человека, китайский прачечник всегда живет на восемь центов в день.

§272

Что если пристально посмотреть в глаза дикому зверю, он останется стоять как вкопанный, а затем потихоньку уйдет.

§273

Что если поесть огурцов, а потом пойти купаться, схватит судорога.

§274

Что икоту можно остановить, медленно досчитав до ста.

§275

Что газетные репортеры каждый день слышат массу скандальных историй, которые не печатают, и воздерживаются из соображений чести.

§276

Что молодой парень с Ист-Сайда, играющий соло на скрипке в кинотеатре за углом, настолько талантлив, что если бы у него были деньги на учебу в Европе, он стал бы соперником Крейслера в течение трех лет.

§277

Что Падеревский в свои пианистические дни носил парик и на самом деле был лысым как колено.

§278

Что молния никогда не бьет дважды в одно и то же место.

§279

Что когда врач обнаруживает, что с человеком, пришедшим к нему на консультацию, ничего не случилось, он никогда не говорит ему прямо, что все в порядке, а всегда дает хлебные пилюли.

§280

Что в семейном кризисе сын всегда на стороне матери, а дочь — на стороне отца.

§281

Что от пива сильно толстеют.

§282

Что ни один человек с первоклассными умственными способностями никогда не занимается танцами.

§283

Что женщина не может заточить карандаш.

§284

Что на каждом трансатлантическом пароходе есть два ловких игрока, которые, как только корабль причаливает, проскальзывают за борт с крупной суммой денег, выигранной у пассажиров.

§285

Что если встать с постели с левой ноги утром, весь день будет скверное настроение.

§286

Что женщина, которая вела распутную жизнь, настолько благодарна за уважение, проявленное к ней мужчиной, который просит ее выйти за него замуж, что становится лучшей женой.

§287

Что рыба — пища для мозга.

§288

Что у уличных нищих дома под полом кухни спрятано много денег.

§289

Что молодой женщине, которой при удалении зуба дают газ, желательно быть в сопровождении кого-то в качестве меры предосторожности против дантиста.

§290

Что все девушки, воспитанные в монастырях, в дальнейшей жизни становятся бунтарками.

§291

Что молодой девушке всегда можно безопасно доверять мужчине, который говорит о своей матери.

§292

Что девятилетний мальчик, который любит играть с игрушечными паровыми двигателями, вероятно, прирожденный механический гений, и его следует учить на инженера.

§293

Что все знаменитые профессиональные юмористы в частной жизни — тяжелые и лишенные остроумия люди.

§294

Что когда стоишь близко к краю головокружительной высоты, охватывает странный импульс прыгнуть вниз.

§295

Что если съедать по яблоку каждый вечер перед сном, никогда не будешь болеть.

§296

Что все негры, родившиеся к югу от Потомака, умеют играть на банджо и отлично танцуют.

§297

Что всякий раз, когда негр получает образование, он отказывается работать и становится преступником.

§298

Что всякий раз, когда итальянец начинает одеваться как американец и водить машину «Додж», это знак, что он занялся «черной рукой» или приобрел долю в тресте работорговли белыми.

§299

Что в те времена, когда были пивоварни, люди, которые возили пиво, выпивали по 65 стаканов пива на брата в день, и что это не вредило им, потому что оно шло прямо из бочки.

§300

Что до момента американской интервенции жители Филиппин были сплошь каннибалами и выставляли головы своих павших врагов на шестах перед своими домами.

§301

Что всякий раз, когда компания мальчишек отправляется летом в поход, двое или трое из них тонут, а остальные возвращаются домой, страдая от ядовитого плюща.

§302

Что всякий раз, когда дело о наследстве попадает в суд, адвокаты заглатывают все деньги, а наследники остаются ни с чем.

§303

Что каждая кинозвезда крутит роман со своим партнером и выйдет за него замуж, как только он сможет избавиться от своей бедной первой жены, которая брала стирку, чтобы оплатить его обучение актерскому мастерству.

§304

Что все театральные менеджеры — евреи и что большинство из них едва говорят по-английски.

§305

Что многие серьезные женские заболевания вызваны высокими французскими каблуками.

§306

Что если не чесать укус комара, он перестанет зудеть.

§307

Что когда девушка дарит мужчине перочинный нож, их дружба закончится печально, если он не примет меры предосторожности, чтобы отвести неудачу, дав ей пенни.

§308

Что всякий раз, когда берешь с собой зонтик, дождя нет.

§309

Что ткань, используемая в костюмах, сшитых в Англии, настолько хороша, что никогда не изнашивается.

§310

Что коричные леденцы окрашены в красный цвет красителем, изготовленным из высушенных тел насекомых кошенили.

§311

Что миссионеры в Китае и Африке наживают состояния, грабя туземцев, которых их послали обращать в веру.

§312

Что в Центральной Америке каждое утро перед завтраком происходит революция и что единственная цель всех революционных вождей — захватить деньги в государственной казне и сбежать в Париж.

§313

Что всякий раз, когда в ирландской семье похороны, все скорбящие напиваются и начинают нападать друг на друга с дубинками.

§314

Что все иммигранты приезжают в Америку в поисках свободы и что, когда они пытаются ею воспользоваться, их следует немедленно отправить обратно.

§315

Что всякий раз, когда богатая американка выходит замуж за иностранного дворянина, он сразу же прибирает к рукам все ее деньги, затем бьет ее, а потом сбегает с актрисой.

§316

Что если начнешь есть арахис, остановиться невозможно.

§317

Что холостяку некому пришить пуговицы к одежде.

§318

Что всякий раз, когда собака виляет хвостом, это знак того, что она особенно счастлива.

§319

Что итальянский уличный рабочий может выдержать тяжелый рабочий день на одной большой тарелке спагетти в день.

§320

Что если разбить зеркало, семь лет будут преследовать неудачи.

§321

Что двое мужчин редко соглашаются, что одна и та же девушка красивая.

§322

Что в бесконечно малый промежуток времени между срабатыванием люка и падением через него повешенный видит всю свою жизнь, проходящую перед ним в панораме.

§323

Что когда Вашингтон переправлялся через Делавэр, он стоял в носу лодки, высоко подняв большой американский флаг.

§324

Что в то время как мужчина всегда надеется, что его первый ребенок будет мальчиком, его жена всегда надеется, что это будет девочка.

§325

Что мальчик, впервые закурив сигару, всегда до смерти заболевает.

§326

Что женщина всегда берет за правило намеренно опаздывать на свидание с мужчиной.

§327

Что если, встретив в джунглях дикого зверя, упасть на землю, лежать неподвижно и притвориться мертвым, дикий зверь тут же уйдет и не причинит вреда.

§328

Что если сидеть в Париже перед кафе «де ла Пэ», то рано или поздно увидишь всех знакомых людей на свете.

§329

Что от летней простуды всегда вдвое труднее избавиться, чем от зимней.

§330

Что тихий голос — неизменный признак воспитанного человека.

§331

Что люди, громче всех аплодирующие исполнению «Дикси» в ресторанах, — это сплошь северяне, которые никогда не бывали южнее Аллентауна, штат Пенсильвания.

§332

Что чем крупнее собака, тем она безопаснее для детей.

§333

Что католические священники никогда не просят денег у прихожан, а просто облагают их налогом с души и заставляют платить немедленно.

§334

Что в девяти случаях из десяти, когда человек испытывает боль, а врач уверяет, что впрыскивает ему в руку морфий, на самом деле он впрыскивает лишь теплую воду.

§335

Что немецкий гражданский до войны должен был сходить с тротуара всякий раз, когда на улице к нему приближался армейский лейтенант, и что, если он не делал этого немедленно, лейтенант имел право проткнуть его шпагой.

§336

Что хотя в каждом отдельном случае спиритического общения с мертвыми можно доказать мошенничество медиума, совокупный эффект таких сеансов доказывает бессмертие души.

§337

Что итальянец, который заработал и отложил в Америке 1000 долларов, может увезти деньги на родину, вложить их в поместье и после этого жить как богач.

§338

Что все мормоны, вопреки законам, до сих пор практикуют многоженство и что у них есть агенты по всему миру, вербующие красоток для их гаремов.

§339

Что когда мужчина идет к фотографу, чтобы сняться, осознание того, что его фотографируют, всегда делает его очень застенчивым, из-за чего он принимает выражение лица, в результате чего фотография получается непохожей.

§340

Что если нижняя линия на ладони длинная, это знак того, что человек доживет до глубокой старости.

§341

Что итальянские графы до войны всегда покрывали свои расходы, когда приезжали в Америку, работая винными агентами.

§342

Что русский крестьянин во времена царя выпивал по два литра водки в день.

§343

Что немецкий фермер может вырастить на одном акре земли больше продукции, чем американец на сотне.

§344

Что чирей на шее очищает кровь и стоит 1000 долларов.

§345

Что всякий раз, когда француз возвращается домой неожиданно, какой-нибудь друг семьи быстро ускользает через заднюю дверь.

§346

Что каждая негритянская служанка тратит по меньшей мере половину своего заработка на средства для выпрямления волос.

§347

Что лакричные конфеты, продающиеся в дешевых лавках, делают из старых резиновых сапог.

§348

Что если мальчику дома дают пить все, что он хочет, он не будет пить, когда находится вне дома.

§349

Что пассажирам второго класса на трансатлантическом пароходе всегда веселее, чем пассажирам первого класса.

§350

Что пьяный человек всегда произносит каждую «с» как «ш».

§351

Что шампанское предотвращает морскую болезнь.

§352

Что тонкие запястья и изящные лодыжки — безошибочные признаки аристократического происхождения.

§353

Что когда приглашаешь девушку покататься на каноэ, она всегда берет с собой ярко-красную или желтую диванную подушку.

§354

Что когда женщина покупает сигары для мужчины, она всегда судит о качестве сигар по пышности сигарных бантов.

§355

Что при свечах сорокапятилетняя женщина выглядит на пятнадцать лет моложе.

§356

Что зимы в Соединенных Штатах стали гораздо менее холодными, чем раньше, и что это изменение вызвано Гольфстримом.

§357

Что на четверговые дневные спектакли Чонси Олкотта ходят только ирландские служанки.

§358

Что британские власти не посадили Бернарда Шоу в тюрьму во время войны только потому, что боялись его ума.

§359

Что профессор Гарнер способен вести долгие и доверительные беседы с обезьянами на их собственном языке.

§360

Что устрицы — мощный афродизиак.

§361

Что если спать с головой на высокой подушке, то станешь сутулым.

§362

Что шахтеры так сильно пачкаются, что им приходится мыться так часто, что они — самые чистые рабочие в мире.

§363

Что среднестатистическая французская хозяйка может приготовить из содержимого мусорного ведра такой суп, что едок подумает, будто он в «Ритце».

§364

Что такие авторы, как доктор Фрэнк Крейн и Герберт Кауфман, на самом деле не верят в то, что пишут, а печатают это просто ради денег.

§365

That the average newspaper cartoonist makes $100,000 a year.

§366

Что когда в сумасшедшем доме показывают спектакль, пациенты всегда смеются в трагические моменты и плачут в комические.

§367

Что если девушка возьмет с тарелки последний кусок пирога, она умрет старой девой.

§368

Что люди, занимающие высокие государственные посты, всегда читают детективные романы для развлечения.

§369

Что ежедневные сводки новостей, вывешиваемые на океанских лайнерах, составляются прямо на борту.

§370

Что швейцарцы, когда поют, всегда йодлируют.

§371

Что все немецкие хозяйки очень бережливы.

§372

Что если поднести лютик к подбородку человека и на его подбородок упадет желтый отблеск, это знак того, что он любит масло.

§373

Что все автоматические весы с прорезью для монетки делают толстую женщину легче, а худую — тяжелее.

§374

Что в период незадолго до рождения ребенка лицо женщины приобретает особое одухотворенное и святое выражение.

§375

Что когда китайский прачечник дает квитанцию за белье, китайские иероглифы, которые он пишет, не имеют никакого отношения к белью, а на самом деле являются оскорбительным описанием владельца.

§376

Что старуха с ревматизмом в ноге может безошибочно предсказать, когда пойдет дождь.

§377

Что Филадельфия — очень сонный город.

§378

Что мужчине невозможно научиться вдевать нитку в иголку.

§379

Что есть что-то немужественное в том, чтобы взрослый мужчина играл на пианино, за исключением случаев, когда он играет в борделе.

§380

Что пара таблеток хинина, запитая ржаным виски, вылечит простуду.

§381

Что все конгрессмены, голосовавшие за «сухой закон», — тайные пьяницы и держат в своих погребах большие запасы спиртного всех видов.

§382

Что некая Высокопоставленная Особа в Вашингтоне — большой любитель дам и раньше кутил с актрисой из гастролирующей труппы.

§383

Что все лучшие повара — мужчины.

§384

Что все японские дворецкие — лейтенанты японского флота и что они читают и копируют все письма, получаемые людьми, у которых работают.

§385

Что лучший способ остановить носовое кровотечение — опустить дверной ключ за шиворот пациенту.

§386

Что гроза заставляет молоко скисать.

§387

Что если мужчина будет выпивать по три стакана пахты каждый день, он никогда не будет болеть.

§388

Что всякий раз, когда встречаются два индейца, они приветствуют друг друга словом «Хау!»

§389

Что все судьи Верховного суда Соединенных Штатов жуют табак во время слушания дел, но в остальном они очень серьезные люди и никогда не смеются, не смотрят на хорошеньких девушек и не напиваются.

§390

Что все негритянские боксеры женятся на белых женщинах, а потом бьют их.

§391

Что Новый Орлеан — очень веселый город, полный красивых французских креолок.

§392

Что джин полезен для почек.

§393

Что английские низшие классы настолько раболепны, что говорят «Спасибо, сэр», если их пнуть по штанам.

§394

Что цыгане, кочующие по стране, — сплошь конокрады и что они нашлют проклятие на скот любого фермера, который сдаст их полиции за кражу кобылы.

§395

Что у каждого холостяка с достатком есть тайная связь с вдовой в соседнем городе и он отец нескольких незаконнорожденных детей.

§396

Что сельский редактор получает столько подарков в виде картофеля, кукурузы, брюквы, спаржи, деревенской ветчины, моркови, репы и т. д., что ему никогда не приходится покупать еду.

§397

Что всякий раз, когда до него доходили известия об очередном поражении федералов, Авраам Линкольн отшучивался очень смешной и часто довольно непристойной историей, придуманной на ходу.

§398

Что Джордж Вашингтон умер от тяжелой простуды, вызванной тем, что он переплыл Потомак в самый разгар зимы, чтобы навестить мулатку на берегу Мэриленда.

§399

Что все негры, проявляющие хоть какой-то интеллект, на самом деле на две трети белые и являются сыновьями сенаторов Соединенных Штатов.

§400

Что покойный король Бельгии Леопольд оставил после себя 350 незаконнорожденных детей.

§401

Что сенатор Генри Кэбот Лодж — очень умный человек, хотя и немного заносчивый.

§402

Что если съесть мороженое после омара, то скрутит от боли в животе.

§403

Что квакеры, несмотря на свою религию, всегда очень хитрые торговцы и у них спрятано много денег в банках.

§404

Что старые бейсболисты всегда спиваются и заканчивают свои дни либо попрошайками, либо ночными сторожами, либо уборщиками в залах общества «Одд Феллоуз».

§405

Что цель игроков в студенческом футболе — выколоть друг другу глаза и оторвать уши.

§406

Что женщина того типа, которая носит с собой померанского шпица, если бы случайно родила ребенка, дала бы акушерке 500 долларов, чтобы та от него избавилась.

§407

Что женщина любит ходить на распродажи, пробиваться к прилавку, терпеть уколы булавок и отдавливание ног другими женщинами.

§408

Что если проглотить унцию оливкового масла перед походом на банкет, то не опьянеешь.

§409

Что болотная черепаха настолько живуча, что если отрубить ей голову, на ее месте вырастет новая.

§410

Что единственное, что читают фермеры, — это правительственные документы и календари с рекламой патентованных лекарств.

§411

Что если чешется ухо, это знак того, что кто-то о тебе говорит.

§412

Что итальянских детей, как только они покидают колыбель, зашивают в нижнее белье, и что после этого их никогда не купают до самого конфирмации.

§413

Что все католические священники — большие любители поесть и имеют хорошие винные погреба.

§414

Что политику в Америке можно было бы улучшить, передав все государственные должности деловым людям.

§415

Что распродажи в универмагах — всегда обман, и что они снижают цены на несколько вещей, чтобы привлечь женщин, а затем обкрадывают их, завышая цены на то, что им действительно нужно.

§416

That 100,000 abortions are performed in Chicago every year.

§417

Что у Джона Д. Рокфеллера великий ум, и он был бы прекрасным президентом, если бы не его страсть к деньгам.

§418

Что всех евреев, призванных во время последней войны, определили в интендантскую службу из-за их необычайной деловой хватки.

§419

Что присяжные никогда не выносят обвинительный приговор хорошенькой женщине.

§420

Что хористки в старые добрые времена так уставали от шампанского, что звук вылетающей пробки заставлял их содрогаться.

§421

Что войска Массачусетса после первой битвы при Булл-Ране не останавливались, пока не добежали до Гаррисберга, штат Пенсильвания.

§422

Что генерал Грант во время сражений всегда был пьян, а в те редкие моменты, когда был трезв, его били.

§423

Что покойный король Эдуард кутил в Париже с таким размахом, что шокировал даже парижан.

§424

Что англичанину требуется два дня, чтобы понять шутку, и что даже тогда он понимает ее превратно.

§425

Что старшие официанты в модных отелях зарабатывают по 100 долларов в день.

§426

Что если летучая мышь запутается в волосах женщины, волосы нужно отрезать, чтобы ее вытащить.

§427

Что у всех женщин в Чикаго очень большие ступни.

§428

Что холодными ночами полицейские всегда пробираются в конюшни на своих участках и ложатся спать.

§429

Что у всех бостонских школьников выпуклые лбы, они носят большие очки и умеют читать по-гречески.

§430

Что все таксы родом из Германии.

§431

Что девять из десяти французов больны сифилисом.

§432

Что сосиски, продаваемые в цирках и парках развлечений, делают из собачьего мяса.

§433

Что все дешевые марки сигарет напичканы наркотиками и со временем вызывают у курильщиков размягчение мозга.

§434

Что настойка ржи на камнях лечит простуду.

§435

Что деревенский мальчишка с согнутой булавкой может поймать больше рыбы, чем городской рыболов с самой современной и дорогой снастью.

§436

Что рыжие девушки особенно злобны.

§437

Что все игроки в конечном итоге разоряются.

§438

Что худшая актриса в труппе — всегда жена антрепренера.

§439

Что цирковой слон никогда не забывает человека, который дал ему пожевать табак или гнилой арахис, но спустя годы выделит его из толпы и размозжит ему голову одним колоссальным ударом.

§440

Что класть шляпу на кровать — к несчастью.

§441

Что старый носок — лучшее средство для обертывания больного горла.

§442

Что прикуривание трех сигарет от одной спички принесет ужасное несчастье одному из трех курильщиков.

§443

Что дойка коровы — это операция, требующая особого таланта, которым обладают только деревенщины, и что человек, родившийся в большом городе, никогда не сможет им овладеть.

§444

Что всякий раз, когда во время забастовки происходят беспорядки, их устраивают иностранные анархисты, пытающиеся сокрушить американский идеализм.

§445

Что, каковы бы ни были недостатки евреев в остальном, они всегда очень добры к своим престарелым родителям.

§446

Что швейцарская армия, хотя и мала, настолько сильна, что даже немецкая армия в свои лучшие времена не смогла бы вторгнуться в Швейцарию, и что она сильна, потому что все швейцарцы — патриоты до гроба.

§447

Что когда двое французов дерутся на дуэли, будь то на пистолетах или на шпагах, ни один из них никогда не страдает так сильно, как если бы он дрался с честным американцем в боксерских перчатках.

§448

Что всякий раз, когда в регионе, населенном неграми, вводится «сухой закон», они переходят на морфий, героин и другие сильнодействующие наркотики и начинают убивать всех белых жителей.

§449

Что все великие писатели мира сейчас пользуются пишущими машинками.

§450

Что все президенты Соединенных Штатов получают много ценных советов по игре на бирже, но они слишком честны, чтобы играть самим, и поэтому передают их женам, которые делают на этом состояния.

§451

Что Элиу Рут — интеллектуальный гигант и что жаль, что подозрительность фермеров по отношению к нему делает невозможным его избрание президентом.

§452

Что ни один мужчина, не будучи неженкой, не сможет научиться вдевать нитку в иголку или штопать носки.

§453

Что все стеклодувы рано или поздно умирают от чахотки.

§454

Что все женщины, которые купаются на французских морских курортах, предпочитают очень непристойные слитные купальники.

§455

Что Джордж М. Коэн и Ирвинг Берлин умеют играть на пианино только одним пальцем.

§456

Что фермеры всегда ввязываются в аферы с золотыми приисками из-за великолепно тисненых сертификатов акций.

§457

Что немцы едят шесть раз в день, а в промежутках утоляют аппетит многочисленными бутербродами со швейцарским сыром, кровяной колбасой и пивом.

§458

Что Дэвид Беласко учит своих актрис выражать эмоции, сбивая их с ног и таская по сцене за волосы.

§459

Что только американцы ездят в вагонах первого класса иностранных поездов, а модные англичане всегда ездят в третьем классе.

§460

Что виски, продаваемое в подпольных барах, содержит древесный спирт и заставляет тех, кто его пьет, слепнуть.

§461

Что богатые светские дамы никогда не носят свои жемчужные ожерелья на публике, а всегда держат их дома в сейфах, надевая вместо них неотличимые имитации.

§462

Что покойный Чарльз Йеркс имел не менее двадцати девушек, каждой из которых он предоставил особняк на Пятой авеню и годовой доход в 50 000 долларов.

§463

Что когда идешь на вокзал встречать кого-то, поезд никогда не приходит вовремя.

§464

Что театралы в скандинавских странах не интересуются ничем, кроме Ибсена и Стриндберга.

§465

Что все врачи пишут рецепты неразборчиво.

§466

Что англичанки очень холодны.

§467

Что когда синоптик обещает дождь, всегда оказывается ясно, а когда обещает ясно, всегда идет дождь.

§468

Что лимонный сок выводит веснушки.

§469

Что если женщина носит нитку янтарных бус, у нее никогда не будет болеть горло.

§470

Что ни один воспитанный человек никогда не жует жвачку.

§471

Что все актеры спят до полудня, а после обеда проводят время, навещая женщин.

§472

Что люди, которые делают квашеную капусту, утрамбовывают ее в бочки, прыгая по ней босыми ногами.

§473

Что как только у ниггера появляются восемь долларов, он идет к стоматологу и ставит золотую пломбу на один из передних зубов.

§474

Что никогда не увидишь пьяного француза, а все пьяницы, которых видишь в Париже, — американцы.

§475

Что дочь всегда гораздо большее утешение для матери в старости, чем сын.

§476

Что мужчина со слабым, скошенным подбородком — всегда дурак.

§477

Что английские дворецкие всегда смотрят свысока на своих американских хозяев и часто вынуждены выходить из комнаты, чтобы не расхохотаться в голос.

§478

Что самая верная и любящая из всех собак — ньюфаундленд.

§479

Что мужчина всегда недолюбливает свою тещу и сходит с ума каждый раз, когда она его навещает.

§480

Что если не чесать укус комара, он перестанет чесаться.

§481

Что все люди в кинобизнесе раньше торговали одеждой и костюмами, а теперь все они миллионеры.

§482

Что накопление денег делает человека черствым и лишает его всех лучших качеств.

§483

Что в лифте именно мужчина всегда занимает зеркало.

§484

Что носить опал — к большому несчастью.

§485

Что если у мужчины сходятся брови, это знак того, что у него очень неприятный характер.

§486

Что негритянский бал всегда заканчивается грандиозной дракой, в которой нескольких парней смертельно полосуют бритвами.

§487

Что если бы Гудини заперли в тюрьме Синг-Синг, он сумел бы сбежать менее чем за полчаса.

§488

Что Боб Ингерсолл в аду.

КОНЕЦ