Американский ребенок

Элизабет Маккрэкен

С иллюстрациями по фотографиям Элис Остин

1913

[Иллюстрация: КОМПАНЬОНЫ И ДРУЗЬЯ]

Моим отцу и матери

ПРЕДИСЛОВИЕ

Цель этого предисловия та же, что и у любого другого — сказать «спасибо» людям, которые помогли в создании этой книги.

Прежде всего, я хотела бы выразить благодарность редакторам журнала «Outlook» за разрешение перепечатать главы этой книги, которые ранее выходили в виде статей в ежемесячных выпусках их издания.

Я также благодарю мисс Розамонд Ф. Ротери, мисс Сару Коун Брайант, мисс Агнес Ф. Перкинс и мистера Ферриса Гринслета. Без помощи и поддержки всех этих людей книга никогда не была бы написана.

Наконец, я хочу сказать особые слова благодарности моему врачу, доктору Джону Э. Стилвеллу. Если бы не его высочайшее мастерство и неустанная забота после несчастного случая, из-за которого четыре года назад я на целый год оказалась прикована к больничной койке, я бы никогда не дожила до того, чтобы что-либо написать.

Э. Макк.

CAMBRIDGE, January, 1913

CONTENTS

ВВЕДЕНИЕ

I. РЕБЕНОК ДОМА II. РЕБЕНОК В ИГРЕ III. СЕЛЬСКИЙ РЕБЕНОК IV. РЕБЕНОК В ШКОЛЕ V. РЕБЕНОК В БИБЛИОТЕКЕ VI. РЕБЕНОК В ЦЕРКВИ ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ИЛЛЮСТРАЦИИ

КОМПАНЬОНЫ И ДРУЗЬЯ ТРИ МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ МАЛЬЧИК В ДОМЕ «ТЫ ИГРАЛ ТАК?» ПРЕЛЕСТИ ОДИНОКОЙ ИГРЫ «ДЕТИ — ОНИ ТАКИЕ МИЛЫЕ» МАЛЕНЬКИЙ СЕЛЬСКИЙ МАЛЬЧИК ОДЕТЫЙ В БЕЛОСНЕЖНОЕ ОНИ РИСУЮТ КАРТИНКИ КАК ОБЯЗАТЕЛЬНУЮ ЧАСТЬ ШКОЛЬНОЙ ПРОГРАММЫ ОНИ ТАК МНОГО ВСЕГО ДЕЛАЮТ! У НИХ ТАК МНОГО ВСЕГО! ЧАС ЧТЕНИЯ В ДЕТСКОЙ КОМНАТЕ ДЕТСКОЕ ИЗДАНИЕ В МЛАДШЕМ КЛАССЕ «ТЕБЕ НРАВИТСЯ МОЙ НОВЫЙ ГИМН?» ДЕТИ ИДУТ В ЦЕРКОВЬ

ВВЕДЕНИЕ

Однажды, несколько лет назад, когда в наших возмущенных умах еще свежо было заявление мистера Лоуса Дикинсона о том, что он не нашел в Америке ни содержательных бесед, ни — что еще хуже — самих собеседников, мне довелось встретить англичанку, которая провела в нашей стране примерно столько же времени, сколько и мистер Лоус Дикинсон. «Каков ваш опыт?» — с тревогой спросила я ее. — «Правда ли, что мы только «болтаем»? Неужели мы действительно никогда не «беседуем»?»

«Боже мой, нет!» — воскликнула она с приятным воодушевлением. — «Вы самые восхитительные собеседники в мире, когда речь заходит о вашей собственной теме...»

«О нашей собственной теме?» — повторила я.

«Конечно, — ответила она, — о вашей собственной теме, национальной теме — о ребенке, об американском ребенке. С любым американцем можно «беседовать» на эту тему; у каждого из вас есть что сказать по этому поводу, и каждый из вас будет с нетерпением слушать то, что говорит другой. Вы меняете мнение своих слушателей тем, что говорите, и действительно позволяете своим собственным взглядам меняться под влиянием того, что слышите. Если это и есть беседа, то, без сомнения, она существует в Америке, и в таком совершенном виде, в каком она когда-либо существовала где-либо еще. Но она у вас есть только на эту тему. Интересно почему», — продолжала она, полузадумчиво, прежде чем я успела попытаться убедить ее смягчить это довольно категоричное утверждение. — «Может быть, потому, что в Америке вы так много делаете для детей. Они всегда у вас на уме; они почти никогда не исчезают из вашего поля зрения. Вы постоянно либо делаете что-то для них, либо планируете сделать что-то для них. Неудивительно, что ребенок — ваша единственная тема для разговора. Вы так много делаете для детей в Америке», — повторила она.

Мало кто из нас согласится с англичанкой в том, что ребенок, американский ребенок, — единственная тема, на которую мы беседуем. Конечно, это любимая тема; ее даже можно, и вполне справедливо, назвать нашей национальной темой. Однако, каковы бы ни были наши взгляды на этот счет, мы, вероятно, полностью согласны с другим вопросом, затронутым англичанкой, — повсеместным присутствием американских детей. Разве не правда, что мы постоянно держим их в уме, что мы редко выпускаем их из виду, что мы всегда делаем или планируем сделать что-то для них? Что же мы хотим сделать? И почему мы так неустанно пытаемся это делать?

Мне кажется, что мы страстно желаем заставить мальчиков и девочек действовать; что все то «очень многое», что мы делаем для них, делается для того, чтобы научить их именно этому — действовать. Это огромное, многогранное и разноцветное желание, и следовать его велению — тяжкий труд; но найдется ли среди нас тот, кто хорошо знает ребенка, у кого нет этого желания и кто не выполняет этот труд с радостью? Решив, насколько это в наших силах, что было бы хорошо сделать, мы стараемся не только выполнить это сами, по-взрослому, но и так воспитать детей, чтобы они тоже могли сделать это, по-детски. Мы предоставляем детям различные средства, которые находим наиболее полезными для достижения нашей цели, — адаптируя их, упрощая и даже переделывая, чтобы мальчики и девочки могли использовать их в полной мере.

Конечно, в том, что мы, американцы, делаем для детей, есть определенная безличность. Это основано не столько на дружбе с конкретным ребенком, сколько на чувстве ответственности за благополучие всего детства, особенно детства в нашей собственной стране. Но большую часть того, что мы делаем, мы все же делаем для мальчиков и девочек, которых знаем и любим; и мы делаем это потому, что они наши друзья, и мы хотим, чтобы они участвовали в хороших сторонах нашей жизни — в нашей работе и в наших играх. До каких поразительных пределов мы иногда доходим в этой «заботе» о детях из нашего окружения!

Однажды в субботу, всего несколько недель назад, на ежегодной выставке Совета здравоохранения штата я увидел одного из своих соседей с его восьмилетним сыном. Выставка состояла из обычного набора диаграмм и фотографий, демонстрирующих характер работы за год в отношении поставок молока, водоснабжения, жилищных условий бедняков и профилактики инфекционных заболеваний. Мой сосед не является специалистом ни в одном из этих вопросов; его знания — это знания обычного добропорядочного гражданина. Он переходил от одной темы к другой, изучая их. Его сын следовал за ним по пятам, глядя туда же, куда и отец, — если и с меньшим интересом к диаграммам, то с таким же вниманием к фотографиям. Пока они передвигались по залу, отведенному под выставку, они разговаривали: мальчик задавал вопросы, а отец старался на них отвечать.

Маленький мальчик заметил меня, когда я стояла перед одной из диаграмм, касающихся профилактики инфекционных заболеваний, и подбежал ко мне через весь зал. «На что ты смотришь?» — спросил он. — «На это! Это показывает, сколько людей было вакцинировано, правда? Иди сюда и посмотри на фотографии телят, из которых врачи берут материал для вакцинации!»

«Разве это подходящее место для маленького мальчика в субботу после обеда?» — заметила я своему соседу чуть позже, когда мальчик отошел на другую сторону зала, вне пределов слышимости.

«Вовсе нет!» — заявил отец ребенка. — «Он на днях спрашивал, почему его вакцинировали, почему всех детей в школе вакцинировали. Незадолго до этого он спрашивал, откуда берется вода в кране. Это как раз то самое место для него сейчас! Совсем не странно, что он здесь в субботу после обеда. Гораздо страннее, что я здесь», — продолжил он с улыбкой. — «Я бы по идее играл в гольф! Но когда дети начинают задавать вопросы, нужно что-то делать, чтобы на них ответить; и приход сюда показался лучшим способом ответить на эти новые вопросы моего сына. Я хочу, чтобы он узнал о связи государства с этими вещами; тогда он будет готов внести свой вклад, когда достигнет «возраста голосования»».

«Но может ли он уже понять?» — рискнула спросить я.

«Больше, чем если бы он не видел всего этого и не слышал о том, что это значит», — ответил мой сосед.

Неудивительно, когда ребенок задает вопросы, столь великие и далеко идущие, как те, что задал ему сын моего соседа, что мы должны «сделать что-то, чтобы ответить на них» — что-то настолько наглядное, насколько это в наших силах. Но даже когда вопросы носят второстепенный характер, мы все равно суетимся, пока они не будут адекватно разрешены.

«Мама, — услышала я недавно, как спросила маленькая девочка, перебирая лоскуток розового ситца, из которого ее мать шила «ползунки» для младшего ребенка в семье, — почему нити этой ткани розовые, когда распускаешь их в одну сторону, и белые, когда распускаешь в другую?»

Мать была занята, но она отложила шитье и объяснила ребенку, что такое основа и уток в ткачестве.

«Я не совсем понимаю, почему это делает нити розовыми в одну сторону и белыми в другую», — в недоумении сказала маленькая девочка, когда объяснение было закончено.

«Когда пойдешь в детский сад, поймешь», — предложила я.

«Но я хочу знать сейчас», — возразила девочка.

На следующий день я купила для девочки в магазине «товаров для детского сада» коробку бумажных утков и основ, так хорошо известных воспитанникам детских садов. Не прошло и трех-четырех дней, как я принесла их ребенку, но обнаружила, что ее занятая мать уже снабдила ее такими же; причем розовыми и белыми, среди прочих цветов; и научила маленькую девочку, как с ними ткать.

«Она теперь понимает, почему нити розового ситца розовые в одну сторону и белые в другую!» — заметила мать.

«Почему вы взяли на себя такой труд научить ее?» — спросила я с некоторым любопытством.

«Ну, — ответила мать, — ей когда-нибудь придется покупать ситец. Однажды она станет взрослой «женщиной, которая делает покупки»; и она будет делать их лучше, зная точно, что она покупает — из чего это сделано и как это сделано!»

Нет ничего нового в том, что отцы и матери думают о будущем больше, чем о настоящем в своих отношениях с мальчиками и девочками. Родители всех времен и во всех странах делали это. Мне кажется, однако, что американские отцы и матери сегодня, в отличие от родителей любой другой эпохи или нации, думают, воспитывая своих детей, о том, что можно было бы назвать самым детально проработанным будущим. Мать, о которой я рассказывала, хотела научить свою маленькую девочку не просто покупать, а покупать ситец; а отец хотел, чтобы его маленький сын узнал не только о том, что в его штате есть совет здравоохранения, но и о том, что он может надеяться стать членом определенного его департамента.

Мы иногда слышим, как пожилые люди восклицают, что детей сегодняшнего дня учат многим вещам, которые не входили в образование их бабушек и дедушек или даже их родителей. Но при ближайшем рассмотрении мы едва ли находим, что это так. Мы обнаруживаем, что детей сегодня учат не новым урокам, а старым урокам по новому методу. Шитье, например: маленькие девочки больше не делают вышивки-образцы, вышивая на них буквы алфавита «крестиком»; они учатся вышивать буквы крестиком, только учатся они не вышиванием всего алфавита на квадрате льна, доступном просто «для обучения», а вышиванием инициалов матери или тети на «гостевом полотенце», которое позже служит рождественским или подарком ко дню рождения самого приятного рода! Возможно, одна из лучших вещей, которые мы делаем для маленьких девочек в наших семьях, — это учим их делать свои первые стежки с определенной целью. Конечно, мы делаем это с такой же добросовестной заботой, с какой когда-то следили за стежками маленьких девочек прошлого, когда они делали выцветшие вышивки, которые мы так нежно храним.

Братья этих маленьких девочек учились столярному делу, когда становились достаточно взрослыми, чтобы безопасно обращаться с инструментами. Мальчики сегодняшнего дня тоже учатся этому; некоторые из них начинают задолго до того, как могут безопасно обращаться с какими-либо инструментами, и когда они не могут держать в руках ничего, кроме молотка. Как только они хотят забивать гвозди, им разрешают забивать их и учат делать это с толком. Не так давно мне довелось провести день в летнем лагере у моей подруги, матери пятилетнего мальчика. Муж моей подруги строил деревенскую скамейку.

Маленький мальчик некоторое время наблюдал; затем сказал: «Папа, я хочу забивать гвозди».

«Хорошо, — ответил отец, — можешь. Подожди минутку, и я дам тебе молоток и гвозди. Твоей маме нужно несколько гвоздей на кухне, чтобы повесить жестяные вещи. Если она покажет тебе, где она хочет их видеть, я покажу тебе, как их забивать».

Это было сделано, к большой радости всех нас. Когда маленький мальчик, наставляемый отцом, забил все требуемые гвозди, он поднял торжествующее лицо к матери. «Вот они!» — воскликнул он. — «Теперь давай повесим на них жестяные вещи и посмотрим, как они будут выглядеть!»

Отец мальчика не закончил деревенскую скамейку в тот день. Когда сосед по лагерю, заглянувший в гости ближе к концу дня, выразил удивление его кажущейся медлительности и попросил объяснений, отец просто сказал: «Я действительно собирался закончить ее сегодня, но вместо этого мне пришлось сделать кое-что для моего сына».

Одна из вещей, которые мы, взрослые, делаем для детей и которая подвергается довольно суровой критике, — это осыпание их игрушками, сложными и дорогостоящими. «То, что я в детстве должна была воображать, что это игрушки, которые у меня были, — игрушки, которые есть у моих детей сейчас, и есть!» — говорила мне недавно одна моя знакомая. — «Например, — продолжала она, — у меня была коробка с дыркой в одном конце; я воображала, что это фотоаппарат, и делала вид, что снимаю им! Я не могу представить, чтобы мои дети делали это! У них есть настоящие фотоаппараты, и они делают настоящие снимки».

Фотоаппарат кажется типичным для игрушек, которые мы даем детям сегодня; они могут что-то с ним делать — что-то настоящее.

Самым дорогим сокровищем моего детства был крошечный золотой медальон, по форме и даже гравировке напоминавший часы. Не так давно я показывала его маленькой девочке, которая живет в Нью-Йорке. «Я воображала, что это часы, — сказала я, — я делала вид, что узнаю по ним время».

Она посмотрела на него заинтересованными глазами. «Очень мило, — вежливо заметила она, — но разве тебе не хотелось бы иметь настоящие часы? У меня есть; и я действительно узнаю по ним время».

«Но ты не можешь с ними воображать!» — поймала я себя на мысли.

«О, да, могу, — воскликнула маленькая девочка с удивлением, — и я это делаю! Я вешаю их на купол моего кукольного домика и воображаю, что это часы на Метрополитен-Тауэр!»

Паникеры предупреждают нас, что то, что мы делаем для детей в плане дорогостоящих и сложных игрушек, может, даже помогая им делать что-то самостоятельно, испортить их бесценную простоту. Стоит ли нам этого бояться? Разве не вероятно, что «настоящие» часы, которые мы даем им, чтобы они «действительно» могли узнавать время, будут использоваться также для более чем одной из других простых целей детства?

Англичанка сказала, что мы, американцы, делаем так много, так очень много для детей нашей нации. Были и другие иностранцы, которые утверждали, что мы делаем слишком много. Несомненно, мы делаем очень много. Но, поскольку мы делаем все это для того, чтобы дети могли научиться делать, и, делая, быть, можем ли мы когда-нибудь сделать слишком много? «С любым американцем можно беседовать об американском ребенке», — сказала англичанка. Конечно, каждому американцу есть что сказать на эту тему, потому что каждый американец пытается сделать что-то для какого-то американского ребенка или группы детей, сделать много, очень много.

I

РЕБЕНОК ДОМА

В одном из писем Алисы, великой герцогини Гессенской, своей матери, королеве Виктории, она пишет: «Я стараюсь дать своим детям в их доме то, что имела в доме своего детства. Насколько могу, я копирую то, что делали вы».

В этой точке зрения есть что-то по-настоящему британское. Английская мать, независимо от своего ранга, старается дать своим детям в их доме то, что имела в доме своего детства; насколько может, она копирует то, что делала ее мать. Условия ее жизни могут полностью отличаться от условий жизни ее матери, ее дети могут быть не похожи на нее по характеру; но она все равно придерживается традиций в их воспитании; она старается сделать их дом воспроизведением дома своей матери.

Американская мать, независимо от своего положения, делает прямо противоположное — она пытается дать своим детям то, чего не имела сама; и она делает усилие подражать как можно меньше тому, что делала ее мать. Она хочет, чтобы ее дети имели то, чего не было у нее и о чем она мечтала; или то, что она теперь считает гораздо лучшим приобретением, чем все, что было у нее. Ее амбиция — воспитывать своих детей не по методу своей матери, а в соответствии с «самым одобренным современным методом». Этот метод, при анализе, часто оказывается просто обратной стороной процедуры ее матери.

У меня есть знакомая, мать пухлой, веселой маленькой сорванца-девочки; которую моя знакомая одевает в изящные вышивки и кружева, нежно окрашенные ленты, бархатные плащи и шляпы с перьями. Эти наряды не «идут» маленькой девочке, и они являются явной помехой для ее мальчишеских занятий. Это не то, что она должна иметь, и, более того, это не то, что она хочет.

«Я хочу, чтобы у меня была матроска, и шаровары, и авиаторская шапка, и свитер, и пальто Питера Томпсона!» — слышала я недавно, как она говорила своей матери: «у других детей они есть».

«Дети никогда не бывают довольны!» — воскликнула ее мать мне позже, когда мы остались одни. — «Я трачу так много времени и денег, следя за тем, чтобы у нее была хорошая одежда; и вы слышите, что она о ней думает!»

«Но для обычной носки, для игры, разве вещи, которые она хочет, не были бы удобнее?» — рискнула я. — «Вы одеваете ее так красиво!» — добавила я.

«Ну, — сказала моя знакомая удовлетворенным тоном, — я рада, что вы так думаете. У меня не было очень красивой одежды, когда я была ребенком; и я всегда мечтала о ней. Моя мать не верила в наряды для детей; и она одевала нас очень просто. Я хочу, чтобы моя маленькая девочка выглядела так, как я когда-то мечтала выглядеть!»

«Но ей все равно, как она выглядит...» — начала я.

«Я знаю, — вздохнула мать ребенка. — Я могу видеть, как будут одеты ее маленькие девочки!»

Разве мы все не можем видеть именно это? И, несомненно, маленькие девочки этого оборчатого, украшенного рюшами сорванца — одетые в матроски, шаровары, авиаторские шапки, свитеры и пальто Питера Томпсона, или их будущие эквиваленты — будут желать, чтобы у них были наряды совершенно другого рода; и она будет восклицать: «Дети никогда не бывают довольны!»

Если бы этот принцип со стороны матерей в Америке в обеспечении своих детей ограничивался такими поверхностными вещами, как их одежда, никакого ощутимого вреда — или пользы — от этого не было бы. Но это не так; он распространяется на самые дальние уголки домашней жизни ребенка.

Только на днях мне довелось зайти к своей подруге во время, отведенное для урока игры на фортепиано ее маленькой девочки. Ребенок со слезами и бунтарством играл «пьесу». Ее учительница, музыкант необычайных способностей, направляла ее спотыкающиеся пальцы с добросовестным терпением и заботой. Ребенок с малейшим музыкальным талантом наверняка откликнулся бы в какой-то мере на такое превосходное обучение. Маленькая девочка моей подруги — нет. Когда урок был закончен, она соскользнула с табурета пианино с вздохом глубокого облегчения.

Она собралась выбежать на улицу; но мать задержала ее. «Ты можешь пойти в свою комнату на час, — сказала она мягко, но серьезно, — и остаться там совсем одна. Это поможет тебе вспомнить, чтобы завтра постараться лучше провести хороший урок музыки». И ребенок, еще более заплаканный, еще более бунтующий, чем прежде, уполз в свою комнату.

«Когда я была в ее возрасте, мне работа, связанная с уроками музыки, нравилась не больше, чем ей, — сказала моя подруга. — Поэтому моя мать не настаивала на том, чтобы я их брала. Я жалела об этом всю свою жизнь. Я люблю музыку; я всегда любила ее — я любила ее даже тогда, когда ненавидела практику и уроки музыки. Я хочу, чтобы моя мать заставила меня продолжать, несмотря на то, как сильно я возражала! Ну, я сделаю это со своей дочерью; она когда-нибудь поблагодарит меня за это».

Я не так уверена, что ее дочь поблагодарит. Ее учительница музыки согласна со мной. «У ребенка нет никакого таланта, — сказала она мне. — Для нее пустая трата времени брать уроки фортепиано. А вот ее мать — у нее настоящий дар к этому! Я часто хочу, чтобы она сама брала уроки!»

Американские матери не более склонны давать своим детям то, чего у них самих не было, чем американские отцы. Человек, который больше всего жаждет, чтобы его сын получил высшее образование, — это не тот человек, у которого есть две или три академические степени, а тот, кто вообще никогда не ходил в колледж. Отец, чьим мальчикам разрешено нерегулярно посещать церковь, — это отец, который в детстве был вынужден ходить в церковь, в дождь или в солнце, дважды каждое воскресенье.

В более интимной жизни семьи действует тот же принцип. Родители стараются дать детям идеалы, которые не были даны им; они пытаются привить детям привычки, которые не были привиты им самим.

Я знаю семью, в которой есть три маленькие девочки, между которыми очень небольшая разница в возрасте. Всем этим детям нравится приходить ко мне на чай. Для удобства я бы, естественно, пригласила их всех в один и тот же день.

Их отец и мать, однако, попросили меня не делать этого. «Приглашайте их по одной в разные дни», — сказали они.

«Конечно, приглашу, — согласилась я. — Но... почему?» — не могла я не спросить.

«Когда я была ребенком, — объяснила мать трех маленьких девочек, — мне никогда не разрешали принять приглашение, если мою младшую сестру не приглашали тоже. Я любила свою сестру; но я мечтала когда-нибудь пойти куда-нибудь одна! У моего мужа был такой же опыт — его брата всегда должны были приглашать, когда приглашали его, иначе он не мог пойти. Наши дети не будут так ограничены!»

Конечно, в этом направлении для них нет большой опасности. И все же я скорее думаю, что им понравилось бы делать больше вещей вместе. Однажды, не так давно, мне довелось встретить всех троих возле чайной. Я пригласила их — по необходимости всех — зайти со мной и отведать мороженого. Когда мы сидели за столом, старшая из трех взглянула на двух других с дружелюбной улыбкой. «Хорошо, что мы все едим мороженое с вами в одно и то же время», — заметила она, и ее младшие сестры с энтузиазмом согласились.

Конечно, они ближе по возрасту и больше похожи по вкусам, чем их мать и ее сестра, или их отец и его брат. Возможно, их родителям нужно было получать удовольствия по отдельности; они же, кажется, вполне счастливо могут получать их в компании.

У меня есть еще одна подруга, которая выросла в семье, где, как она говорит, «индивидуальность» была ключевым словом. В ее собственном доме ключевое слово — «семья». Она поощряет своих детей «делать вещи вместе». Более того, она и ее муж обычно участвуют в занятиях своих детей в большей степени, чем любые другие родители, которых я когда-либо видела.

[Иллюстрация: ТРИ МАЛЕНЬКИЕ ДЕВОЧКИ]

Их друзья обычно развлекают этих детей «как семью»; но не так давно, случайно имея только два билета на концерт, я пригласила одну, и только одну, из маленьких девочек этой семьи пойти со мной. Она с готовностью согласилась. Во время антракта она посмотрела на меня и доверительно сказала: «Хорошо иногда делать вещи не «как семья», а просто как сама по себе!»

Тогда, впервые, мне пришло в голову, что она была «странной» в своей семье. Все ее удовольствия, все ее интересы не были в равной степени ее собственными. Ей нужно было иногда делать вещи как самой себе.

В вопросах дисциплины мы тоже находим ту же теорию в действии. Родители, которых в детстве сурово наказывали, вообще не наказывают своих детей; а самые строгие родители — это те, кого в детстве «баловали». Почти независимо от натуры своих детей, родители обращаются с ними, что касается дисциплины, так, как с ними самими не обращались.

Это не подразумевает отсутствия любви, отсутствия уважения к старшему поколению. Напротив, это знак и символ любви, уважения, настолько великих, что они допускают расхождения во мнениях и процедурах, несмотря на различия в возрасте.

«Я не собираюсь воспитывать ребенка так, как воспитывали меня, мамочка, дорогая», — однажды услышала я, как мать месячного ребенка (ее первого ребенка) сказала бабушке ребенка.

«Правда, дорогая?» — ответила пожилая дама с улыбкой. — «Почему нет?»

«О, — ответила дочь, — я хочу, чтобы она была лучше, чем я. Я думаю, если бы ты воспитывала меня наоборот тому, как ты это делала, я была бы гораздо более стоящим человеком».

Она говорила очень торжественно, но ее мать только рассмеялась, а затем нежно поцеловала свою дочь и внучку. «Это то, что я сказала своей матери, когда тебе был месяц от роду!» — сказала она причудливо.

Можно было бы предположить, что дети в американских домах будут затронуты таким разнообразием в теориях их родителей и бабушек и дедушек относительно их воспитания. Можно было бы естественно ожидать, что они «примут сторону» одних или других; или, во всяком случае, будут озадачены или обеспокоены принципом «противоположности», управляющим их жизнью. С самых ранних лет они знают об этом. Маленькая девочка очень скоро узнает, что настоящая причина, по которой она находит золотой браслет в своем рождественском чулке, заключается в том, что мама «всегда хотела такой, но бабушка не одобряла украшения для детей». Маленький мальчик быстро обнаруживает, что его собака спит в ногах его кровати главным образом потому, что «собаке отца никогда не разрешали даже заходить в дом. Дедушка был врачом и считал, что собаки нечистоплотны».

Это знание, так скоро приобретенное, казалось бы, является угрозой для единства семьи; но это не так — даже в домах, в которых три поколения живут вместе. Дети знают, чего желали их бабушки и дедушки для их родителей; они знают, чего хотят их родители для них; но, больше всего и лучше всего, они знают, чего они хотят для самих себя. Это не то, что имели их родители, и не то, что их родители пытаются дать им; это «то, что имеют другие дети».

Возможно, все дети консервативны; конечно, американские дети — да. Они хотят иметь то, что имеют другие дети из их окружения, они хотят делать то, что делают те другие дети. Не потому, что мама хотела браслет и никогда его не имела, маленькая девочка хочет иметь браслет; а потому, что «у других девочек есть браслеты». Не из-за правил, которые запрещали собаке отца заходить в дом, маленький мальчик счастлив в ночном общении со своей собакой; он берет собаку с собой в постель по той причине, что «собаки других мальчиков спят с ними».

Даже до почестей, если они должны нести их в одиночку, дети в Америке предпочли бы не рождаться. Маленькая девочка, которая живет по соседству со мной, пришла из школы в слезах однажды не так давно. Ее отец — знаменитый писатель. Школьная учительница, случайно выбрав один из его рассказов, чтобы прочитать вслух классу, упомянула факт, что автор рассказа — отец моей маленькой подруги.

«Но почему ты плачешь из-за этого, милая?» — спросил ее отец. — «Ты думаешь, это такой плохой рассказ?»

«О, нет, — ответила маленькая девочка, — это достаточно хороший рассказ. Но ни у кого из отцов других детей нет рассказов! Почему у тебя есть, папочка? Это так странно!»

Может быть, все дети, независимо от их национальности, похожи на эту маленькую девочку. Мы в Америке имеем более полную возможность стать близко знакомыми с умами детей, чем люди любой другой нации на земле. Ибо более полно, чем любой другой народ, американские отцы и матери делают друзей и компаньонов из своих детей, требуя от них, во-первых, любви; затем, доверия; и, в последнюю очередь, почтения, причитающегося им как «старшим». Любой ребенок может чувствовать себя так же, как моя маленькая соседка по поводу «странного» отца; только ребенок, который был его товарищем, а также его ребенком, так свободно выразил бы свое чувство.

Мы все помним маленького мальчика в стихотворении Стивенсона «Мои сокровища», чье самое дорогое сокровище, долото, было самым дорогим потому, что «очень немногие дети обладают такой вещью».

Если бы он был американским ребенком, это долото не было бы «сокровищем» вообще, если бы все дети не обладали такой вещью.

Не только дети нашей нации хотят то, что имеют другие дети из их круга, когда они могут использовать это; они хотят это, даже когда они не могут использовать это. У меня есть маленькая подруга-девочка, которая из-за несчастного случая в младенчестве слегка хромает. К счастью, она не обязана зависеть от костылей; но она не может бегать, и она ходит с жалкой, хромающей походкой.

Одной осенью этот ребенок пришел к своей матери и сказал: «Мама, я хотела бы пойти в школу танцев».

«Но, дорогая моя, я боюсь — я не верю — ты могла бы научиться танцевать — очень хорошо», — пробормотала ее мать.

«О, мама, я не могла бы научиться танцевать совсем!» — воскликнула маленькая девочка, как будто удивленная тем, что ее мать не полностью осознает этот факт.

«Тогда, дорогая, почему ты хочешь пойти в школу танцев?» — спросила ее мать мягко.

«Другие девочки в моем классе в школе все идут», — сказал ребенок.

Ее мать молчала; и маленькая девочка подошла ближе и подняла умоляющие глаза на ее лицо. «Пожалуйста, позволь мне пойти!» — умоляла она. — «Остальные все идут», — повторила она.

«Я не могла вынести отказа ей, — написала мне мать позже. — Я позволила ей пойти. Я боялась, что это только заставит ее почувствовать свою хромоту еще острее и будет источником страдания для нее. Но это не так; она наслаждается этим. Она не может даже попытаться научиться танцевать; но она получает удовольствие от присутствия и наблюдения за другими, не говоря уже о ношении «платья для школы танцев», как они. Сегодня утром она сказала своему отцу: «Я не могу танцевать, папа; но я могу говорить об этом. Я узнаю как в школе танцев. О, я люблю школу танцев!»»

Ее конкретное достижение может быть ничтожной ценности само по себе; но разве ее довольство в нем не является бесценным благом? Если она может продолжать наслаждаться обучением только разговорам об удовольствиях, которые ее хромота не позволит ей иначе разделить, ее уроки в школе танцев научат ее лучшим вещам, чем они научили «других детей», которые могли танцевать.

Эта мать была доверенным другом своей маленькой девочки, а также ее матерью. Ребенок, совершенно без стеснения, сказал ей, что она хочет и почему она хочет это. Это не было слабым потаканием прихоти ребенка, а подлинным уважением к правам другого человека как личности — даже если этот человек был всего лишь маленьким ребенком — что привело ту мать позволить своей дочери иметь то, что она хотела. Может ли какое-то тонкое чувство этого быть основой счастья ребенка в исполнении ее желания? Она хотела пойти в школу танцев, потому что другие дети шли; но может ли ей не нравиться ходить, потому что она чувствовала, что ее мать понимает и сочувствует ее желанию пойти?

Француженка, которой я однажды сказала, что американские родители обращаются со своими детьми во многих отношениях так, как будто они были их современниками, заметила: «Но разве это не делает детей старыми раньше времени?»

Далеко от этого, кажется, напротив, это сохраняет родителей молодыми после их времени. Было правдиво сказано, что у нас в Америке все меньше и меньше бабушек, которые являются «милыми старыми дамами», и все больше и больше тех, кто является «очаровательными пожилыми женщинами». Мы слышим все меньше и меньше о «старших» и «младших» поколениях; все больше мы сливаем два, и даже три, поколения в одно.

Только вчера, заходя к новой знакомой, я услышала, как четырехлетний мальчик дома, упоминая своего отца, называет его «Генри».

Его бабушка улыбнулась, а его мать сказала, небрежно: «Когда ты говоришь об отце, дорогой, было бы лучше сказать «мой отец», чтобы люди были уверены, что знают, кого ты имеешь в виду. Ты, возможно, заметил, что бабушка всегда говорит «мой сын», а я всегда говорю «мой муж», когда мы говорим о нем».

«Он называет своего отца по имени?» — я не могла удержаться от вопроса, когда маленький мальчик покинул комнату.

«Иногда», — ответила мать ребенка.

«Он слышит, как многие люди делают это, он не может понять, почему он не должен. И действительно нет никакой причины. Достаточно скоро он узнает, что это не принято, и перестанет это делать».

Это далеко от дней, когда детей учили обращаться к своим родителям как «почтенный сэр» и «уважаемая мадам». Но, мне кажется, родители так же почитаемы и уважаемы сейчас, как и тогда; и — что еще важнее — и они, и дети, если не дороже, то ближе друг другу.

В малых, так же как и в больших делах, они вскальзывают на места своих родителей — ни поощряемые, ни обескураживаемые, а просто принимаемые. Компаньоны и друзья, они ведут себя как таковые и к ним относятся в компанейской и дружеской манере.

В другой раз после обеда я заглянула во время чая, чтобы мельком увидеть старого друга.

Ее маленькая девочка вошла в комнату вслед за чайным подносом. «Позволь мне налить чай», — сказала она с энтузиазмом.

[Иллюстрация: МАЛЬЧИК В ДОМЕ]

«Очень хорошо», — согласилась ее мать. — «Будь осторожна, не наполняй чашки слишком полно, чтобы они не перелились в блюдца; и не забывай, что чай горячий», — добавила она.

Маленькая девочка никогда раньше не наливала чай, но ее мать не наблюдала за ней и не давала ей никаких дальнейших указаний. Ребенок посвятила себя своей приятной задаче. С полной легкостью и неосознанностью она наполнила чашки и сделала обычные вопросы типа «один кусочек или два?» и «сливки или лимон?»

«Разве она не слишком молода, чтобы наливать чай?» — предложила я, когда мы остались одни.

«Я не вижу почему, — сказала моя подруга. — Нет никакого «возрастного ограничения» на наливание чая. Она делает это для своих кукол в детской; она могла бы так же хорошо делать это для нас здесь. Конечно, он горячий; но она может быть осторожной».

Есть мало вещей, в отношении делания или говорения или думания о которых американские родители опасаются какого-либо «возрастного ограничения». Их дети не «нежные юнцы». У них нет отдельной жизни своей собственной, которую родители «разделяют», и у родителей нет отдельной жизни своей собственной, которую дети «разделяют». Есть общая жизнь дома, в которую все, родители и дети, и часто бабушки и дедушки тоже, вносят вклад, и в которой они все «разделяют».

Это секрет того подлинного удовлетворения, которое так много из нас, взрослых в Америке, находят в обществе детей, являются ли они членами наших собственных семей или детьми наших друзей и соседей.

Некоторое время назад у меня был случай пригласить на воскресный обед маленького мальчика-друга, которому девять лет. Чтобы он не чувствовал своей молодости в семье, которая больше не содержит никаких девятилеток, я пригласила «встретить его» двух других мальчиков, его товарищей по играм, примерно того же возраста. Случилось также присутствовать другу, профессору в женском колледже, в чью повседневную жизнь очень редко забредает мальчик, особенно девяти лет.

«Какие интересные вещи ты делал в последнее время?» — заметила она мальчику рядом с ней в паузе, которая последовала за нашим размещением за столом.

«Я видел «Синюю птицу», — сразу ответил он. — «Ты видела ее?» — спросил он затем.

Не успела она ответить, как он повернулся ко мне. «Я полагаю, конечно, вы видели ее», — сказал он.

«Еще нет, — сказала я ему, — но я читала ее...»

«О, так и я!» — воскликнул один из других мальчиков; «и я видел ее тоже. Есть один акт в пьесе, которого нет в книге — «Страна счастья» это. Моя мама говорит, что она не думает, что мистер Метерлинк мог написать его; он так отличается от остальной части пьесы».

Те присутствующие, старые и молодые, которые видели «Синюю птицу», обсуждали эту возможность довольно долго.

Затем мальчик, который представил ее, сказал мне: «Интересно, когда вы увидите ее, будете ли вы думать, что мистер Метерлинк написал акт «Страна счастья», или нет».

«Я не видела «Синюю птицу», — заметил третий мальчик, — но я видел картинки Коронации». После чего мы перешли к обсуждению кинопоказов.

Во время прогресса того обеда мы рассматривали многие другие предметы, натыкаясь на них случайно; касаясь их легко; и — что самое значительное — рассуждая о них как знакомые и равные. Никто из нас, кто был взрослым, не «говорил свысока» с мальчиками, и, конечно, никто из мальчиков не «говорил заискивающе» с нами. Каждый из них дома был «дорогим партнером» каждого другого члена семьи, младшего и старшего, большего и меньшего. Неизбежно, каждый из них, будучи вдали от дома, становился совершенно спонтанно равным акционером во всем, чем можно было обладать вообще.

День или два после воскресенья того обеда я встретила одного из моих гостей-мальчиков на улице. «Я видел «Синюю птицу», — сказала я ему; — «и я склонна думать, что, если мистер Метерлинк действительно написал акт «Страна счастья», он написал его спустя долгое время после того, как написал остальную часть пьесы. Я думаю, возможно, поэтому он так отличается от других актов».

«Почему, я никогда не думал об этом!» — крикнул мальчик с абсолютной непринужденностью. Он, казалось, обдумывал это мгновение, а затем сказал: «Я скажу своей маме; она будет заинтересована».

Иностранные посетители с отличием нередко обвиняли американских детей в том, что они «дерзкие», или «лишенные почтения», или «искушенные». Те из нас, кто лучше знаком с детьми нашей собственной нации, не могут согласиться ни с одним из этих обвинений. К сожалению, есть дети в Америке, как есть дети в каждой стране, которые дерзкие, и лишенные почтения, и искушенные; но они в небольшом меньшинстве, и они не те дети, на которых ссылаются иностранцы, когда они делают свои широкие обвинения.

Самые нежно воспитанные, самые тщательно взращенные из наших детей — это те, которых обычно видят выдающиеся иностранные посетители; ибо такие иностранцы склонны быть гостями семей, к которым принадлежат эти дети. Дух откровенного товарищества, проявляемый детьми, они принимают за «дерзость»; доверчивую свободу их отношения к своим старшим они интерпретируют как «отсутствие почтения»; и их жадный интерес к предметам, якобы выходящим за рамки их лет, они неверно читают как «искушенность».

Должно быть признано, что американские маленькие мальчики не имеют причудливой куртуазности французских маленьких мальчиков; что американские маленькие девочки без милой застенчивости английских маленьких девочек. Мы вынуждены признать, что в Америке между детской и гостиной нет большой пропасти. Это состояние вещей имеет свои реальные недостатки и испытания; но разве оно не имеет также своих идеальных преимуществ и благословений? Совместная жизнь вместе, несмотря на индивидуальные различия, является одним из этих преимуществ; нежная близость между людьми разного возраста является одним из этих благословений.

Немецкая женщина во время своего первого визита в Америку сказала мне, когда мы говорили о детях, что, с нашей национальной привычкой обращаться с ними как с тем, что мы, американцы, называем «приятелями», она удивлялась, как родители сохраняют какую-либо власть над ними, и особенно поддерживают какое-либо управление ими, и для них, не позволяя ему перерасти в управление ими.

«Я должна думать, что заповедь «Дети, повинуйтесь своим родителям» могла бы быть в опасности быть упущенной или отброшенной в сторону, — сказала она, — в стране, в которой дети и родители — «приятели», как говорят американцы».

Эта древняя заповедь казалась бы слишком возвышающейся, чтобы быть упущенной, слишком прочно встроенной в мир, чтобы быть отброшенной в сторону. Это очень Скала Гибралтара заповеди.

Американские родители не отказываются от своей власти над своими детьми. Что касается управления — как другие мудрые родители, они стремятся помочь ему развиться, как только оно должным образом может, из управления ими и для них в управление ими. Самоуправление — это урок уроков, который они наиболее искренне желают преподать своим детям.

Методы обучения различаются. И действительно, когда речь заходит о методах обучения детей чему бы то ни было, у американских отцов и матерей нет единого стандарта, нет однородного идеала. Скорее всего, в этом важном вопросе они поступают так же, как и в менее значимых делах: применяют метод, прямо противоположный тому, что использовали их собственные родители, и делают это просто потому, что он противоположен. Это всего лишь их интерпретация понятия «современность в воспитании детей». Но дети усваивают урок. Они усваивают и другие великие и фундаментальные жизненные уроки, причем усваивают их хорошо, благодаря этим американским отцам и матерям, которые так дружелюбны, общительны и отзывчивы по отношению к ним.

Почему бы им такими не быть? Между любовью и законом нет антагонизма. Родители занимают положение авторитета по отношению к своим детям; дружба между родителями и детьми нигде не ставит под угрозу прочность этого положения. Нет ничего удивительного в том, что американские родители сохраняют свой авторитет. Примечательно другое: их дети меньше, чем любые другие дети в цивилизованном мире, бунтуют против него или тяготятся им. Они слишком рано осознают, что родители управляют ими лишь потому, что сами дети еще недостаточно мудры, чтобы управлять собой; они слишком рано понимают, что управление со стороны того или иного лица — это общее достояние всех нас!

Однажды прошлым летом на морском берегу я увидела крошечного мальчика, который, отойдя от семейной кабинки для переодевания, с трудом тащил по пляжу довольно большой кусок плавника. Наконец он осторожно положил его на песок на значительном расстоянии от кабинки.

— Почему ты притащил этот большой кусок дерева так далеко? — спросила я, когда он проходил мимо меня.

— Папа велел, — ответил ребенок.

— Почему? — спросила я сама себя.

— Потому что я взял его здесь, а по закону этого города нельзя ничего брать с пляжа, кроме ракушек. Ты знала об этом? Я — нет, папа мне только что объяснил.

Американские отцы и матери объясняют своим детям так много вещей! А американские дети объясняют родителям не меньше. Они могут это делать, потому что они не просто друзья, а близкие друзья. Мы все читали автобиографии европейцев, в которых главы под общим заголовком «Ранние годы» содержали записи о страхах, основанных на образах, запечатленных в сознании и процветавших там, — образах, возникших из-за детского недопонимания или неверного толкования какого-нибудь обычного и вполне объяснимого обстоятельства. «Я боялась проходить мимо закрытого шкафа в темноте, — пишет один из них. — Я слышала о "скелетах в шкафу"; я знала, что днем в наших шкафах их нет, но не могла быть уверена, что они не приходят спать туда ночью, а спросить родителей я стеснялась. Какие ужасы я переживала! Я была уже подростком, прежде чем поняла, что такое "скелет в шкафу"».

Американский ребенок узнал бы, что это такое, в течение пяти минут после того, как впервые услышал это выражение, при условии, что у него был хоть малейший интерес к познанию. Ни один американский ребенок не стесняется спрашивать родителей обо всем, что он хочет узнать. Застенчивость — это вуаль, которую дети носят перед незнакомцами; в компании близких они отбрасывают ее и забывают о ней. В автобиографиях американцев мы не найдем много рассказов о детских страхах, возникающих из-за нежелания задавать вопросы. В американских домах нет шкафов, мимо которых дети боялись бы проходить или которые боялись бы открыть даже в темноте.

— Американские дети все такие разные! — пожаловался мне недавно один англичанин. — Такие же разные, как и их дома. О них нельзя сказать ничего определенного.

Но разве нельзя? Конечно, они различаются, как различаются и их дома, но в одном важном, значимом, фундаментальном отношении они все похожи. В американских домах родители не только любят своих детей, а дети — своих родителей; их «способ любви» таков, что о них можно сказать: «Их души несут равное ярмо любви». Они и их родители — «приятели».

II

РЕБЕНОК В ИГРЕ

Не так давно я получила в одной почте три книги о домашних играх, написанные тремя разными американскими авторами и выпущенные тремя отдельными издательствами. В большинстве аспектов книги были непохожи, но в одной интересной детали они были одинаковы: игры в них были разработаны так, что, хотя дети могли хорошо играть в них одни, дети вместе со взрослыми могли играть еще лучше. Никто из авторов не намекал на то, что у него была подобная теория при подготовке книги; каждый просто принимал как должное, что в его «домашние игры» будет играть вся семья. Разве кто-нибудь из нас в Америке, написав книгу подобного рода, не исходил бы из точно такой же отправной точки?

Все мы помним крайнее изумление в замке Доринкорт, вызванное видом графа, играющего в «домашнюю игру» с маленьким лордом Фаунтлероем. Ни один американский дедушка, занятый подобным делом, не вызвал бы ни малейшей тени удивления. Маленький лорд Фаунтлерой, как мы помним, родился в Америке и прожил все десять лет своей жизни среди американцев. Он приобрел привычку, столь характерную для детей нашей нации, включать старших в свои игры. Совершенно естественно, в свой первый день в замке он сказал графу: «Моя новая игра — не хотели бы вы поиграть в нее со мной, дедушка?» Граф, как мы помним, был поражен. Он никогда не был в Америке!

Американские взрослые не испытывают удивления, когда дети приглашают их принять участие в игре. Мы привыкли к таким приглашениям. К нашей готовности их принять дети привыкли не меньше. «Вы поиграете с нами?» — спрашивают они с подкупающей уверенностью. «Конечно, поиграем!» — сердечно отвечаем мы.

Мне довелось некоторое время назад лежать в больнице на Рождество. Ближе к середине утра, во время «часов посещений», я услышала слабый стук в дверь.

Прежде чем я успела ответить, дверь открылась, и маленькая девочка с охапкой игрушек тихо вошла в палату.

— Вы сказали «войдите»? — спросила она.

Не дожидаясь ответа, она осторожно положила свои игрушки на койку медсестры рядом с собой. Затем, закрыв дверь, она подошла и встала рядом с моей кроватью, глядя на меня с дружелюбным молчанием.

— Счастливого Рождества! — сказала я.

— О, счастливого Рождества! — официально ответила она, сделав реверанс.

Это был крепкий, розовощекий ребенок, и, хотя она была в пушистом белом платье и туфельках, она выглядела так, как выглядят дети только после прогулки на морозном ветру. Очевидно, она не была пациенткой.

— Чья ты девочка? — спросила я.

— Папина и мамина, — быстро ответила она.

— Где они? — спросила я следом.

— В папиной комнате — по коридору, за углом. Папа болен, только ему уже лучше, и скоро он совсем поправится. А мама и я пришли навестить его с тем, что принес нам Санта-Клаус.

— Понимаю, — прокомментировала я. — И это вещи, которые принес тебе Санта-Клаус? — добавила я, указывая на игрушки на койке. — Ты пришла сейчас, чтобы показать их мне?

Ее лицо немного вытянулось. — Я пришла поиграть с ними вместе с тобой, — сказала она. — Твоя медсестра подумала, что, может быть, ты захочешь немного поиграть. Ты слишком больна, чтобы играть? — продолжала она с тревогой. — Или слишком устала, или слишком занята?

Как редко кто-либо из нас бывает слишком болен, чтобы играть, или слишком устал, или слишком занят! — Я не слишком, — заверила я свою маленькую гостью. — Я с удовольствием поиграю. С чего мы начнем? — добавила я, снова взглянув на усыпанную игрушками койку.

— О, здесь так много всего! — сказала девочка. — Но, — нерешительно продолжила она, — твои вещи... может быть, ты хочешь... можно мне сначала посмотреть на них?

Самой заметной среди моих вещей была маленькая елка, украшенная на немецкий манер золочеными орехами, конфетами причудливой формы и многочисленными крошечными коробочками, весело перевязанными мишурными лентами. — Что в коробочках — подарки или шутки? — спросила девочка. — Ты смотрела?

— Я не успела дойти до этого, когда ты пришла, — сказала я ей, — но мне кажется... шутки.

— Я бы хотела знать, — предложила она.

Когда я попросила ее проверить их для меня, она сказала: — Давай играть, что я Санта-Клаус, а ты маленькая девочка. Я буду подавать тебе коробочки, а ты их открывай.

Мы так и сделали, к нашему взаимному удовольствию. Коробочки, к моему удивлению и ее восторгу, содержали миниатюрных оловянных собачек, кошек, кукол и посуду. — Ой, — воскликнула моя маленькая спутница, — это не шутки, это настоящие подарки! Они будут как раз кстати, когда к тебе придут маленькие дети!

Когда последняя коробочка была открыта, а остальные мои менее детские «вещи» осмотрены, ребенок переключился на свои сокровища. — Вот две головоломки, — сказала она, — и вот большая кукла, которая умеет говорить «папа» и «мама», и вот бумажная кукла с красивыми выкройками и деталями, чтобы сделать для нее еще больше одежды, и вот игра, которую папа просто обожает. Может быть, ты захочешь поиграть в нее больше всего, потому что ты тоже больна? — спросила она неуверенно.

Я согласилась, и девочка разложила игру на столике рядом с моей кроватью и объяснила мне ее «правила». Мы играли с большим удовольствием, пока моя медсестра, войдя, не сказала моей новой подруге, что ей пора «попрощаться».

Моя гостья тут же собрала свои игрушки и приготовилась уходить. У двери она обернулась. — До свидания, — сказала она, снова сделав свой чопорный реверанс. — Я очень приятно провела время.

— Я тоже! — воскликнула я.

И это была правда. — Она была такой интересной, — сказала я медсестре, — и ее игра была такой увлекательной!

— Это не такая уж редкая игра, — заметила медсестра с улыбкой, — а она — просто обычный, милый ребенок!

Америка полна обычных, милых детей, которые завлекают взрослых играть с ними в игры, которые не являются редкостью. Сколько «приятного времени» проводится таким образом!

— Где американские дети учатся ожидать, что взрослые будут играть с ними? — спросила меня однажды англичанка. — В детском саду?

Несомненно. Ни в одной стране, кроме Германии, детский сад не является такой неотъемлемой частью национальной жизни, как в Америке. В наших городах и богатые, и бедные отправляют своих детей в детские сады. Не только в государственных и частных школах, но и в центрах социальной работы и даже в воскресных школах у нас есть группы детского сада. В сельских школах учителя обучают маленьких «новичков» в соответствии с принципами детского сада. Детский сад проникает даже в места, далекие от каких-либо школ. Только вчера я видела книгу, написанную воспитателем детского сада, посвященную «матерям в бескрайних прериях, на далеком ранчо, на скалистом острове, в одиноком маяке, в пограничном поселении, в высоко расположенном шахтерском лагере», которые, будучи действительно далеки от школьных детских садов и их оборудования, могли бы пожелать помощи в создании из имеющихся у них материалов хорошо оборудованных домашних детских садов.

«Приходите, давайте поиграем с детьми», — учат нас последователи Фрёбеля. И: «Приходите, давайте попросим взрослых поиграть с нами», — кажется, бессознательно внушают они детям.

Однажды осенью моя подруга, мать трехлетнего мальчика и шестнадцатилетней дочери, сказала мне: «Это первый семестр моей дочери в старшей школе; ей понадобится моя помощь. Мой мальчик как раз в том возрасте, когда требуется все мое свободное время, чтобы удержать его от шалостей; как мне справиться?»

— Отправь мальчика в детский сад, — посоветовала я. — Он готов идти, и это будет ему полезно. Он будет приносить домой некоторые из своих «занятий», и они удержат его от шалостей.

Она отправила мальчика в небольшой детский сад по соседству.

Примерно через два месяца я сказала ей: «Полагаю, детский сад решил проблему нехватки свободного времени для новых требований твоей дочери к тебе?»

— Ну... в некотором роде, — ответила она с сомнением. — Это дает мне свободное утро, но...

— Разве мальчик не приносит домой никаких «занятий»? — вставила я.

Моя подруга рассмеялась. — Да, — сказала она, — конечно, приносит! Но он не хочет «заниматься» ими один; он хочет, чтобы мы все делали это вместе с ним! Мы стали настоящими экспертами в «плетении», «складывании» и «шитье»! Но, с другой стороны, — продолжала она, — он доставляет не так много хлопот, как раньше. Он хочет, чтобы мы играли с ним больше, но он играет более осмысленно. Мы получаем настоящее удовольствие, присоединяясь к его играм, и — на самом деле — позволяя ему участвовать в наших.

Этот маленький мальчик, которому сейчас пять лет, приходил ко мне на днях.

— Что бы ты хотел поделать? — спросила я, когда мы выпили чаю. — Соберем пазл или ты предпочтешь, чтобы я рассказала тебе сказку?

— Расскажи сказку, — сказал он сразу, — а потом я расскажу тебе. А потом ты расскажешь другую, а потом я расскажу другую... — Он прервался, чтобы перевести дыхание. — Это игра, — продолжил он через мгновение. — Мы играем в нее в детском саду.

— Тебе нравится рассказывать сказки больше, чем слушать их? — спросила я, когда мы сыграли в эту игру, рассказав по три сказки с каждой стороны.

— Нет, — ответил мой маленький друг. — Мне больше всего нравится слушать сказки. Но это не игра, это просто «слушание-сказок». Игра — это «рассказывание-сказок-по-очереди».

Его мать была права, когда сказала, что ее маленький мальчик научился играть осмысленно. Он также научился включать старших в свои игры на равных условиях. Неудивительно, что они получали настоящее удовольствие, играя с ним.

Дети радушно принимают нас в свои игры. Они просят нас быть детьми вместе с ними. С такой же готовностью они хотят, чтобы мы приглашали их в наши игры; они готовы попытаться быть взрослыми вместе с нами.

Недавно я гостила в семье, где есть только один маленький ребенок, восьмилетний мальчик. Однажды вечером мы разыгрывали шарады. Разделившись на команды, мы по очереди выбирали слова и по очереди назначались руководить «разыгрыванием» конкретного слова. Случилось так, что выпало слово «Психические исследования», и настала очередь восьмилетнего мальчика быть режиссером. Все в его команде рассмеялись, но никто даже отдаленно не предложил изменить слово или сменить режиссера.

— Что это значит, «Психические исследования»? — спросил мальчик.

Мы рассмеялись еще больше, но искренне попытались сделать этот термин понятным для детского ума.

Это привело к столь долгому и оживленному спору, что маленький режиссер наконец заметил: «Я не понимаю, как это может означать все то, что вы говорите. Нельзя ли оставить разыгрывание всего слова целиком и разыграть остальное? Мы можем, вы знаете — "вздох", "пинок", "все"; и "ре" (как в музыке, вы знаете), и "поиск!"»

— О нет, — возразили мы, — мы должны сделать это правильно или никак!

— Ну тогда, — сказал мальчик причудливо смиренным тоном, — рассказывайте мне об этом, пока я не пойму, что это такое!

Несмотря на намеки другой команды не выходить за рамки отведенного времени, перед лицом их призывов поторопиться, невзирая на их протесты против нашей медлительности, мы все же рассказывали тому восьмилетнему мальчику о «психических исследованиях», пока он не понял их значение достаточно, чтобы спланировать свой финальный акт. «Если он играет с нами, значит, он играет с нами, — несколько загадочно заметил его отец, — и он должен знать детали игры».

Эта игра со взрослыми не ограничивает игры, в которые дети играют со сверстниками. Есть игры, которые являются сугубо «детскими». Мы все знаем, из чего они сделаны, ибо большинство из нас играли в них в свое время — игры с беготней, прыжками, криками. Подойдя к окнам почти в любой день, мы можем увидеть некоторые из них в процессе. Но нас не пригласят участвовать. В лучшем случае дети остановятся на мгновение, чтобы спросить: «Вы играли в это так?»

Очень вероятно, что нет. Каждое поколение играет в старые игры; каждое поколение играет в них немного по-новому. Нынешнее поколение, кажется, играет в них с некоторой самосознательностью, без той свободы, что была в прежние времена.

Некоторое время назад мне довелось зайти к подруге в тот день, когда ее няня была «выходная» и она была одна с детьми — семилетним мальчиком и пятилетней девочкой. Я нашла их вместе в детской; подруга шила, а дети играли в шашки. По-видимому, они были полностью поглощены игрой. Сразу после приветствия они вернулись к ней и продолжали ее, казалось, не замечая присутствия никого, кроме них самих. Но когда их мать через несколько минут встала и сказала мне: «Давай пойдем в библиотеку и выпьем чаю», оба ребенка мгновенно прекратили играть — хотя один из них был в самом разгаре «взятия дамки» — и закричали: «О, не уходи, останься с нами!»

[ИЛЛЮСТРАЦИЯ: «ВЫ ИГРАЛИ В ЭТО ТАК?»]
— Мои дорогие, — сказала подруга, — вы не нуждаетесь в нас; у вас есть игра. Разве вы не счастливы с ней?

— Ну да, — призналась маленькая девочка, — но мы хотим, чтобы вы видели, как мы счастливы!

Только сегодня, когда я шла по своей улице, толпа маленьких детей выскочила на меня из-за живой изгороди и, крича и жестикулируя, окружила меня. Их лица были исчерчены красными, синими и желтыми линиями, нанесенными мелками; перья различных домашних птиц украшали их шляпы и кепки, и они размахивали в воздухе сломанными рейками, предположительно подарками от строителя, работавшего поблизости.

— Мы индейцы! — визжали они. — Дикие индейцы! Смотри на нашу боевую раскраску, перья и томагавки! Мы охотимся на бледнолицых!

Пока я искала подходящий ответ, мои маленькие соседи внезапно успокоились.

— Разве нам, детям, не весело? — спросил меня один из них. — Тебе нравится видеть, как мы веселимся, правда?

Я согласилась, и их боевые кличи начались снова. Они проводили меня до самой двери. Внутри я все еще слышала, как они играют, но с меньшим шумом. Несколько раз в течение дня, слыша, как их шум усиливается, я выглядывала; каждый раз я видела, что приход еще одного взрослого «бледнолицего» был поводом для кульминационного момента в игре. Чтобы быть дикими индейцами с полным счастьем, маленьким игрокам требовалась благодарная аудитория, чтобы видеть, как они счастливы.

Некоторые из нас в Америке склонны порицать в детях нашей нации это довольное осознание собственного удовольствия, это желание нашего присутствия в качестве сочувствующих наблюдателей в тех их играх, в которых мы не можем участвовать. Мы не должны забывать, что это состояние ума, в значительной степени воспитанное нашей национальной привычкой относиться к детям как к близким и равным. Мы упоминаем о своем удовлетворении их удовольствиями в их присутствии. Если они знают, что нам нравится видеть их «счастливыми», то это потому, что мы говорили им об этом, и говорили неоднократно. Мы не «произносим слова по буквам» в их компании, как в прежние времена, чтобы они не знали всего, что мы говорим. Напротив, мы произносим все наши слова с особой четкостью и даже определяем те, что непонятны, чтобы дети не только могли, но и должны были полностью понимать нас, когда мы говорим «при них». Несомненно, это лишает детскую игру одного вида самозабвения, но иногда дает им другое, более редкое.

Я знаю семью детей, любителей игр, включающих бег наперегонки. Несколько лет назад один из мальчиков в этой семье умер. С тех пор остальные дети больше не бегают наперегонки.

— Нам по-прежнему нравится бегать наперегонки, — объяснила мне одна из девочек однажды вечером, когда мы сидели у огня и говорили о ее умершем брате, — но, понимаешь, он всегда любил их больше всех, потому что обычно побеждал. Он любил, когда мама видела, как он побеждает. Он всегда просил ее прийти и посмотреть, как он это делает. И маме это нравилось, и она рассказывала об этом другим людям. Мы не бегаем сейчас, потому что это может слишком сильно напомнить маме.

Независимо от того, как радостно американские дети могут играть со старшими или со сверстниками, какое бы усиление их удовлетворение от игры друг с другом ни получало от присутствия взрослых зрителей, они вряд ли станут настолько зависимыми от одного или настолько самосознательными из-за другого, что откажутся — или, что еще хуже, никогда не узнают — дорогих радостей «игры в одиночку». Игры в компании могут быть прекрасной прозой — но это все же проза; игры в одиночку — это чистая поэзия. Дети нашей нации не лишены того воображения, которое в тот или иной день побуждает ребенка бродить, «одинокого, как облако», по пути мечтательной, уединенной игры.

Как часто ребенок, который, на наш взгляд, кажется, ничего не делает, «играет в одиночку» в восхитительную игру! Вероятно, только один раз из ста, и то по чистой случайности, мы обнаруживаем, что это за игра.

Среди моих маленьких друзей есть мальчик, который получает огромное удовольствие от просмотра спектаклей. Однажды весной я взяла его на представление «Как вам это понравится» под открытым небом.

Комедия была очаровательно разыграна на поляне в красивом частном парке. У Орландо были «настоящие» деревья, боярышник и терновник, на которые можно было вешать стихи; и он щедро ими пользовался.

Воображение моего маленького друга было полностью захвачено тем, что он назвал «игрой в прятки со стихами». — Как весело ему наблюдать, как она их находит, и не давать ей знать, что он их спрятал! — воскликнул он.

Позже в том же сезоне я отправилась на несколько дней в загородный дом его родителей. Рано утром из своего окна я заметила маленького мальчика, крадущегося под деревьями в соседнем яблоневом саду.

За завтраком он небрежно заметил мне: — В саду хорошо — все в яблоневом цвету.

— Ты пойдешь туда со мной? — спросила я.

— Может, не сегодня, — ответил он. — Но, — рискнул он, — ты можешь пойти одна. Там хорошо, — повторил он, — все в яблоневом цвету. Подойди поближе к деревьям и понюхай их.

Это был приятный план для майского утра.

Я не теряла времени даром, чтобы осуществить его. Невольно я направилась в тот угол сада, где видела своего маленького друга. Помня его совет, я подошла к яблоневым цветам и понюхала их. В этот момент я заметила скомканный листок бумаги в развилке одного из деревьев. Как только я увидела его, я схватила его и, расправив, прочитала, написанное почерком начальной школы:

«Роза красная,
Фиалка синяя,
Сахар сладкий,
И ты тоже».

Нужно ли говорить, что я едва успела прочитать это, как начала исчерпывающий поиск среди других деревьев? Мои забавные усилия были вознаграждены. Между двумя усыпанными цветами ветвями я обнаружила еще одно «стихотворение», написанное тем же почерком:

«Птичка с желтым клювом
Прыгнула на подоконник,
Склонила блестящий глаз и сказала:
"Не стыдно тебе, соня!"»

В крошечном дупле я нашла еще одно, той же рукой:

«Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове».

Когда я возвращалась в дом, неся свои находки, я встретила своего маленького друга. Он старался не видеть, что я несу.

— Я собрала их с яблонь, — сказала я, протягивая стихи. — Это стихи.

Он не сделал ни движения, чтобы взять «стихи». Его глаза сияли. Но ни тогда, ни после он не сказал, что стихи были его; что он был тем Орландо, который заставил их вырасти на деревьях.

Другого ребенка из моих знакомых, маленькую девочку, я обнаружила в еще более милой игре для «игры в одиночку». Ей довелось зайти ко мне однажды днем как раз в тот момент, когда я вынимала из обертки подарочное издание «Пиппа проходит мимо». Ее радость от изысканных иллюстраций, которыми была украшена книга, даже превзошла мою.

— История в книге такая же прекрасная, как картинки? — спросила она.

— Да, — заверила я ее.

Затем, по ее настоятельной просьбе, я рассказала ей историю о «маленькой черноглазой хорошенькой поющей Фелиппе»; о ее «единственном дне» и о ее пении, которое «все исправило» в тот праздничный день в Азоло.

Ребенок молчал некоторое время после того, как я закончила рассказ. — Тебе нравится? — спросила я.

— М-м... да, — задумчиво сказала она. — Дай мне еще посмотреть картинки, — попросила она с внезапным рвением.

Я дала ей книгу, и она долго изучала ее. — Дома тогда были не такие, как сейчас, правда? — сказала она, — и люди одевались в смешные одежды.

В следующую субботу, рано утром, я услышала под своим окном детский голос, поющий песню из детского сада. Я выглянула. Там стояла моя маленькая подруга. Я была осторожна, чтобы не издать ни звука и оставаться в тени. Маленькая девочка закончила свою песню и тихо убежала.

— Твоя девочка устроила мне серенаду на днях, — сказала я ее матери, когда увидела ее через несколько дней. Ребенок проявил такой слабый интерес ко всему в моей книге, кроме картинок, что я еще не связывала ее пение с ней.

— Тебе тоже! — воскликнула мать девочки. — Она, очевидно, устроила серенаду всей округе! Весь субботний день, свой единственный выходной, она ходила вокруг, распевая под разными окнами! Интересно, что пришло ей в голову.

— Ты спрашивала ее? — спросила я с большим любопытством.

— Да, — ответила мать ребенка, — но она только улыбнулась и выглядела смущенной, так что я не стала больше ничего спрашивать. Она, кажется, хотела сохранить свой секрет, дорогая малышка! Так что я решила позволить ей!

А я... я тоже сохранила его. — Да, позволь ей, — было все, что я сказала.

Американские дети, «играя в одиночку», олицетворяют героев и героинь драм, которые они видят, или историй, которые им рассказывают, или книг, которые они читают (как часто они должны делать это чаще, чем мы подозреваем, научат нас наши воспоминания о собственных детских днях), но когда они играют вместе, даже когда они «играют в книги, которые они читали», они редко «притворяются». Группа маленьких мальчиков, которые только что прочитали «Робин Гуда», не говорят: «Разве не было бы весело поиграть, что мы — Робин Гуд и его веселые люди, а наша роща — Шервудский лес?» Они скорее скажут: «Это было бы хорошим спортом для нас — стрелять из луков и стрел. Мы могли бы достать их, устроить где-нибудь мишень и попрактиковаться». Круг маленьких девочек, прочитавших «Луг Мэри», не предлагает играть в Мэри. Вместо этого они решают делать в своих собственных лицах то, что Мэри делала в своем. Они могут играть вместе, дети нашей нации, но они, кажется, не способны «притворяться» вместе. Они, возможно, слишком самосознательны.

Примечательным обстоятельством является то, что ежегодно в Америке издается большое количество книг для детей, рассказывающих им, «как сделать» различные вещи. Большая часть их игры состоит в том, чтобы что-то сделать — от затонувшего сада до дирижабля.

Недавно я получила письмо от мальчика, в котором он писал: «Мальчики здесь приобретают беспроводные наборы. Нам приходится покупать часть вещей; но мы делаем столько, сколько можем».

И как усердно они пытаются сделать столько, сколько могут, из других вещей, которые делаем мы, взрослые! Они подражают нашей игре; и в духе игры им удается скопировать до последней и мельчайшей детали нашу работу. Если мы играем в гольф или теннис, они тоже играют в эти игры. Если мы художники или писатели, они тоже стремятся рисовать или писать!

Нельзя отрицать, что мы поощряем детей в этой «бесконечной имитации». Мы не только производим миниатюрные клюшки для гольфа и теннисные ракетки для их использования, как только они захотят играть в наши игры; когда они проявляют признаки игры с нашей работой, мы немедленно приступаем к обеспечению их надлежащими средствами для этой цели.

Один из наших самых известных журналов для детей каждый месяц посвящает значительное количество страниц рассказам, стихам и рисункам, присланным детьми. Более того, он предлагает даже такие награды, как те, что предлагаются нам, взрослым писателям и художникам, за «подходящие» продукты. Кроме того, юных авторов обучают тонкостям литературного и художественного этикета. Их учат, как готовить рукописи и рисунки для редакторского глаза. «Правила», данные этим детям, идентичны правилам, регулирующим поведение хорошо воспитанных взрослых писателей и художников — за исключением того, что детям приказано «указать возраст» и «иметь представленный вклад, заверенный как полностью оригинальный!»

Примечательным фактом является то, что сотни детей в Америке присылают свои работы месяц за месяцем, год за годом в этот журнал. Еще более показательно то, что они готовят эти материалы со всей добросовестной тщательностью взрослых писателей или художников, для которых писательство или живопись являются главной реальностью жизни. Так искренне дети играют в то, чем являются их старшие!

[Иллюстрация: ДОРОГИЕ РАДОСТИ ИГРЫ В ОДИНОЧКУ]

Итальянская женщина однажды спросила меня: «Американские дети — что они используют в качестве игрушек?»

Я могла только ответить: «Почти что угодно; почти все!»

Когда мы дальше всего от того, чтобы увидеть игрушечный потенциал вещи, они его видят. У меня среди моих сокровищ есть чаша для возлияний и фигурка ушебти — обетные приношения из храма Осириса в Абидосе.

Некоторое время назад маленький мальчик, мой друг, обнаружил их в их безопасном убежище. — Что это? — спросил он.

— Они из Египта... — начала я.

— О, правда-правда? — воскликнул он. — Они из того Египта, что в стихотворении —

«Где среди песков пустыни
Стоит заброшенный город,
Туда я приду, когда стану мужчиной,
С караваном верблюдов;
И в углу найду игрушки
Старых египетских мальчиков»?

Он провел счастливый час, играя с чашей для возлияний и ушебти — трофеями одной из самых замечательных экспедиций нашей эры. Я не сказала ему, что это такое. Он знал о них все, что ему нужно было знать — что их можно «использовать как игрушки». Возможно, самые маленькие из «старых египетских мальчиков» тоже знали только это.

«Маленькие девочки в наши дни не играют с куклами!» — это замечание, которое в последние годы делается с большой частотой. Те из нас, у кого много друзей среди маленьких девочек, часто задаются вопросом, что лежит в основе этого слуха. Всегда были девочки, которые не интересовались куклами. В старомодных рассказах для девочек неизменно была одна такая. В «Маленьких женщинах», как мы все помним, это была Джо. Без сомнения, люди, которые говорят, что маленькие девочки больше не играют с куклами, насчитывают среди своих детских знакомых непропорционально большое количество Джо. Игра с куклами кажется слишком фундаментально девчачьей, чтобы когда-либо выйти из употребления.

«Девочки, как и мальчики, в наши дни играют с собаками!» — это еще один жалобный крик, который мы часто слышим. Но были ли когда-нибудь дни, когда это было не так? С того далекого дня, когда у Изольды «всегда была маленькая собачка, которую дал ей Тристан в первый раз, когда она приехала в Корнуолл», до времени, когда Дора нянчила Джипа, и даже до наших дней, когда героиня «Квида» гуляет со своим Бегемотом, девочки как в жизни, так и в литературе играли с собаками; играли с ними не меньше, чем мальчики. Эта склонность со стороны маленьких девочек нашей нации не является специфически американской, не особенно детской и не особенно девчачьей; она просто человеческая.

Мало в каких занятиях дети нашей нации проявляют то, что мы называем «американским чувством юмора», так ясно, как в своей игре. Незначительные недуги и даже серьезные несчастья они инстинктивно стараются переносить с улыбкой. Было бы трудно превзойти веселый героизм, которого они иногда достигают.

Большинство из нас помнят маленького горбатого мальчика в «Маленьких мужчинах», который, когда дети играли в «зверинец», выбрал роль дромадера. — Потому что, — объяснил он, — у меня на спине горб!

Среди моих знакомых есть маленькая девочка, которая слепа. Однажды я пригласила ее на пикник с группой обычных детей, одной из которых была ее старшая сестра. Она привыкла к компании детей, которые могли видеть, и проявила готовность присоединиться к играм других участников пикника. Ее сестра держалась рядом с ней, охраняя и направляя ее.

— Давайте играть в жмурки, — бездумно предложил один из детей после долгой игры в «передай платочек».

Другие дети с видящими глазами мгновенно посмотрели на ребенка, который был слеп, и прошептали: «Тсс! Ты заденешь ее чувства!»

Но маленькая слепая девочка с готовностью вскочила на ноги. — Да, — сказала она ярко, — давайте играть в жмурки! Я могу быть «водящей» все время!

Есть фраза, которая была очень широко принята американцами. Едва ли найдется кто-то из нас, кто не использует ее — «играть по правилам». Нашей высшей похвалой мужчине или женщине стало: «Он играет по правилам» или «Она играет по правилам». Другая фраза, часто звучащая на наших устах, — «согласно правилам игры». Мы, американцы, говорим о самых священных вещах жизни на языке детей в игре. Не может ли это быть потому, что дети нашей нации играют так хорошо; намного лучше, чем мы, взрослые, делаем что-либо?

III

ДЕРЕВЕНСКИЙ РЕБЕНОК

Однажды весной, не так давно, моя подруга, зная, что я хочу провести лето в «настоящей деревне», сказала мне: «Почему бы тебе не поехать на ферму где-нибудь в Новой Англии? Ничто не может быть более "по-настоящему деревенским", чем это! Там ты получишь то, что хочешь».

Ее совет довольно сильно пришелся мне по душе. Я сразу же начала искать фермерский дом в Новой Англии, где меня могли бы принять как «летнего постояльца». Услышав об одном, расположенном в особенно здоровой и красивой части Новой Англии, я написала женщине, которая владела им и управляла, рассказав ей, что мне нужно, и спросив ее, может ли она предоставить мне это. «Прежде всего, — закончила я свое письмо, — я хочу тишины».

Ее довольно длинный ответ заканчивался такими словами: «Спальня прямо над музыкальной комнатой — самая тихая в доме, потому что в музыкальной комнате никого нет, кроме как в час общения после ужина. Я могу отдать вам эту спальню».

Моя подруга сказала, что нет ничего более «по-настоящему деревенского», чем ферма в Новой Англии. Но «музыкальная комната», «час общения после ужина»! Эти термины предполагали вещи, явно городские.

Я отправила еще одно письмо женщине, которой принадлежал этот удивительный фермерский дом. «Боюсь, я не смогу приехать, — написала я. — Я хочу более простое место». Затем, уступив своему сильному любопытству, я добавила: «Много ли среди ваших постояльцев музыкальных людей? Музыкальная комната для их использования?»

«Никакое место не может быть проще этого, — ответила она обратной почтой. — Я не знаю, будут ли кто-то из моих постояльцев в этом году музыкальными или нет. В некоторые годы бывали. Музыкальная комната не для моих постояльцев, особенно; она для моей племянницы. Она очень музыкальна, но у нее не так много времени для занятий летом».

Она продолжала говорить, что надеется, что я решу взять спальню над музыкальной комнатой. Я взяла. Я сказала ей, что прежде всего желаю тишины; но, прочитав ее письма, я думаю, что хотела прежде всего увидеть музыкальную комнату и племянницу, которая была музыкальна.

«Она, вероятно, будет застенчивой, неловкой девушкой, — сказала мне одна из моих городских соседок, — и, без сомнения, она будет играть "Молитву девы" на фисгармонии, которая будет занимать один угол задней гостиной. Посмотришь».

Чтобы добраться до фермы, нужно было не только совершить поездку на поезде, но и проехать три мили по холмистой дороге. Маленькая станция, на которой я пересела с поезда в открытый двухместный экипаж, ожидавший меня, была обычной сельской деревней с одной главной улицей, совмещенным почтовым отделением, магазином галантереи и бакалеи и маленьким белым молитвенным домом.

Ферма, по мере того как мы приближались к ней, напомнила картины старых ферм Новой Англии, с которыми мы все знакомы. Сам дом был старше ста лет, как я узнала позже; и все это время «был в семье» женщины, с которой я переписывалась.

Она была на широком пороге, улыбаясь приветствию, когда после часовой поездки экипаж наконец остановился. Рядом с ней была ее племянница, девушка, с которой я так нетерпеливо хотела встретиться. Она не была ни застенчивой, ни неловкой.

— Вы устали? — спросила она. — Что бы вы хотели сделать? Пойти в свою комнату или отдохнуть внизу до ужина? Ужин будет готов примерно через двадцать минут.

— Я бы хотела увидеть музыкальную комнату, — обнаружила я, что говорю.

— О, — воскликнула девушка, ее лицо просияло, — вы музыкальны? Как хорошо!

Говоря это, она повела меня в музыкальную комнату. Это была действительно задняя гостиная. Ее окна выходили на скотный двор; взглянув наружу, я увидела восемь или десять коров, только что вернувшихся с пастбища, пробивающихся к поилке. Я оглядела маленькую комнату. На стенах были вставлены в рамки фотографии великих композиторов, на каминной полке стоял метроном, на центральном столе лежали два сборника классических фортепианных пьес, а в углу стояло — не фисгармония, а пианино. На нем было имя производителя — имя, известное на двух континентах.

— Ваша тетя сказала мне, что вы музыкальны, — сказала я девушке. — Я вижу, что пианино — ваш инструмент.

— Да, — согласилась она. — Но я играю не очень хорошо. У меня было не так много уроков. Только один год с действительно хорошим учителем.

— Кто был ваш учитель? — спросила я праздно. Я полностью ожидала, что она скажет: «Кто-то из деревни, через которую вы проезжали».

— Возможно, вы знаете моего учителя, — ответила она; и она назвала имя одного из лучших пианистов и учителей фортепиано в Новой Англии.

— Большую часть времени я училась сама, — продолжала она, — но один год тетя отправила меня в город, чтобы я брала хорошие уроки.

За ужином эта девушка подавала на стол, а после ужина она мыла посуду и делала различные приготовления к завтраку на следующее утро. Затем она присоединилась к своей тете и постояльцам, которых было девять, на веранде.

— Я бы так хотела услышать, как вы играете что-нибудь на пианино, — сказала я ей.

Она сразу встала и, сопровождаемая мной, пошла в музыкальную комнату, которая находилась прямо у веранды. — Я играю только легкие вещи, — сказала она, садясь за пианино.

После чего она сыграла с немалым мастерством одну из более простых композиций Шумана, одну из Шуберта и одну из Грига. Затем, повернувшись на табурете пианино, она спросила меня: — Вам нравится Дебюсси?

Я вспомнила, что предрекала моя соседка по поводу «Молитвы девы». Дебюсси! А ведь эта девушка — деревенская, родилась и выросла на той молочной ферме, училась в маленькой сельской школе по соседству; более того, её с детства приучали брать на себя ответственную часть работы по хозяйству и зимой, и летом. Её семья на протяжении поколений была «сельскими жителями».

Неудивительно, что она познакомилась с музыкой Дебюсси, как и то, что она могла с ходу привести все аргументы «за» и «против» неё. Разумеется, в этом заслуга её учителя музыки. Примечательно другое: то, что она получила наставления именно этого педагога; что, будучи деревенским ребёнком, она получила именно тот вид музыкального образования — если не по объёму, то по сути, — который получил бы городской ребёнок с музыкальными наклонностями.

Моя соседка предсказывала, что это будет застенчивая, неловкая девица, фисгармония и «Молитва девы». Одно из наших любимых заблуждений в Америке состоит в том, что наши сельские жители — «деревенщины». Ничто не может быть дальше от истины, особенно в таком важнейшем вопросе, как воспитание детей. Сельские родители, как и городские, стараются дать своим детям всё самое лучшее. И это «лучшее» очень часто совпадает с тем, что считают лучшим городские родители. Обстоятельства могут не позволить им давать это детям так же щедро, как городским родителям; условия могут вынуждать их вносить различные коррективы, чтобы приспособить это к нуждам мальчиков и девочек, живущих на ферме, а не на городской улице; но они так или иначе пытаются это получить и, получив, дать своим детям.

[Иллюстрация: «ДЕТИ — ОНИ ТАКИЕ МИЛЫЕ!»]

Они так же амбициозны в отношении образования своих детей, как и городские родители; и в поразительной степени обеспечивают им схожую академическую подготовку. Удивительная доля студентов в наших колледжах — выходцы из сельских домов, где они научились стремиться к университетскому опыту; из сельских школ, где они получили подготовку, необходимую для сдачи вступительных экзаменов в колледж. Окружённые, как мы в городах, школами, специально спроектированными и оснащёнными для подготовки детей к колледжу, мы можем задаваться вопросом, как сельские дети в сельских школах с их случайным расписанием и скудными ресурсами вообще оказываются к этому готовы. Посетив хотя бы несколько таких школ, мы сможем отчасти это понять.

Не так давно мне довелось провести осенний месяц на ферме в очень малонаселённой части Нью-Гэмпшира.

Однажды утром за завтраком, вскоре после Дня труда, моя хозяйка сказала: «На следующей неделе открывается школа. Учительница приедет сюда жить на зиму. Жду её сегодня».

«Откуда она?» — спросила я.

«Из колледжа Смит, — неожиданно ответила фермерша. — Это её второй год преподавания в нашей школе».

Учительница приехала поздно днём. Моя хозяйка «ждала» её; я тоже, не менее нетерпеливо.

«Почему вы заинтересовались мной?» — спросила она, когда при более близком знакомстве я призналась ей в этом.

«Потому что, имея подготовку, которая позволяет вам работать в тщательно структурированной школе или колледже, вы решили преподавать здесь. Почему?»

«По трём причинам, — ответила она. — Деревенская жизнь полезнее для моего здоровья, чем городская; люди здесь прекрасно понимают важность образования; а дети — они такие милые! Вы должны увидеть их, когда откроется школа».

Я увидела их тогда. А также видела их до этого. Когда до них дошла весть о приезде учительницы, они приходили «по двое, по трое и целыми компаниями», чтобы поприветствовать её. Возраст их варьировался от пятнадцатилетних мальчика и девочки до двух шестилетних малышек. Каждый из них был в восторге от встречи с учительницей; все они принесли ей маленькие подарки, и все передали сообщения из дома, включавшие множество приглашений на ужин, предложение одолжить палатку на остаток тёплых дней и предложение «подвезти» до школы и обратно в ненастную погоду.

Учительница приняла эти знаки внимания как должное. Она была искренне рада видеть своих старых учеников. В свою очередь, она отправила сообщения в их дома и вручила детям подарки, которые специально для них приготовила. «Встретимся в понедельник в здании школы», — сказала она наконец; и дети, мгновенно откликнувшись на подразумеваемое предложение, попрощались с ней и побежали по пыльной дороге. Каждый из них жил как минимум в миле отсюда, многие — более чем в двух.

В понедельник я сопровождала учительницу в школу. Здание школы представляло собой небольшое деревянное строение из одной комнаты. В нём было мало что, кроме нескольких рядов парт и скамеек для детей, двух-трёх карт, классных досок, крошечного шкафчика с потрёпанными книгами, стола учителя и угольной печки. Но в нём были окна с трёх сторон, и стояло оно посреди травянистого луга, окружённого каменной стеной.

Учеников было четырнадцать. Когда мы прибыли, все они собрались на школьном дворе. Мальчики играли в бейсбол, а девочки, усевшись на каменную стену, наблюдали за ними. Как только они увидели учительницу, мальчики и девочки вместе подошли, чтобы проводить её на место в школе. Когда она вошла, они заняли свои места — те, что занимали в предыдущем семестре. Был один «новый» ученик, маленький мальчик. Он так часто был «приходящим учеником» в прошлом году, что его новизна была не очень заметна. Была парта, которую он также считал своей.

«Мы споём "Америку"», — такими словами учительница начала новый учебный год, — «а затем продолжим нашу работу, начав с того места, на котором остановились весной».

В наше время мы много слышим об образовании «особого ребёнка». В самых лучших наших частных школах города каждый ученик рассматривается как отдельная и самостоятельная личность, и обучается соответствующим образом. Это идеальное положение дел преобладало в той маленькой сельской школе в фермерском районе Нью-Гэмпшира. У той учительницы было четырнадцать учеников; фактически, у неё было четырнадцать «классов». Даже когда случалось, что двое детей учили один и тот же урок, каждый из них получал его индивидуально.

«Они все такие разные!» — сказала учительница, когда я прокомментировала разницу в её методах работы с разными детьми. — «Тот мальчик, который надеется поступить в колледж, а затем преподавать, должен извлечь одно из своего урока истории; а та девочка, которая намерена стать почтовым клерком, как только закончит школу, должна извлечь что-то другое».

Она не ставила целью подготовить своих учеников к колледжу. Сельская школа была лишь «грамматической школой». В ближайшей деревне, в трёх милях отсюда, была средняя школа; она готовила своих учеников к поступлению туда. Чтобы посещать среднюю школу, не один ребёнок в округе, год за годом, в солнце и в бурю, проходил по две-три мили дважды в день. Многим детям, жившим ещё дальше, заботливые отцы предоставляли лошадь и повозку, чтобы совершать эти две поездки в день. Неудивительно, что учительница той сельской школы чувствовала, что люди в округе «прекрасно понимают важность образования»!

Что касается детей — она сказала, что они «такие милые!». Так оно и было. Я помню, в частности, двоих: брата и сестру. Ей было восемь лет, ему девять. Они были неразлучными спутниками. В ясные дни они бежали в школу рука об руку. Когда шёл дождь, они брели по грязной дороге под одним зонтиком.

Учительница выучила с маленькой девочкой стихотворение Джордж Элиот «Брат и сестра». Она могла повторить его слово в слово, за исключением строки «Я считала его мудрым» (I held him wise). Она всегда говорила: «Я держу его крепко» (I hold him tight). Это «произведение» маленькая девочка «рассказывала» в пятницу днём. Самой привлекательной частью её совершенно чудесного выступления была улыбка, с которой она взглянула на брата, объявляя название. Он ответил ей улыбкой; когда она закончила своё выступление, он первым начал аплодировать.

К концу моего визита я очень сблизилась с этим братом и сестрой. Мне довелось исследовать тему «детских книг».

«Какие у вас есть книги?» — спросила я маленькую девочку.

«Очень много, самых разных, — ответила она. — Приходите к нам домой и посмотрите на них», — сердечно добавила она.

Их домом оказалась соседняя ферма. Одна из лучших в той местности, она была оборудована паровым отоплением, водопроводом и канализацией. Там также был местный и междугородний телефон. Брат и сестра были лишь двумя из семи детей в семье. Их отец, который был членом школьного комитета, и мать, выпускница городской средней школы, живо интересовались педагогикой и, более того, были очень хорошо осведомлены в этой области. Они прочитали множество книг по этой теме и имели привычку следить в газетах за ходом съездов Национальной ассоциации образования.

«У ваших детей огромное количество очень хороших книг!» — воскликнула я, рассматривая множество томов в день, назначенный для этого матерью семейства. — «Хотела бы я, чтобы у всех детей была такая прекрасная коллекция!»

«Сельские дети должны иметь книги, — ответила она, — если они вообще собираются получить образование. Городские дети могут видеть вещи и узнавать о них таким образом. Сельские дети должны читать о них, если хотят о них знать».

Книги были самых разных типов: поэзия, художественная литература, исторические рассказы, книги о природе и несколько томов из серии «как сделать». Все они были лучшими в своих жанрах — идентичными книгам, которые можно найти в «Детской комнате» любой хорошо подобранной публичной библиотеки. Некоторые из них были подарками детям от «летних постояльцев», но большинство было выбрано и куплено их родителями.

«Мы ищем названия хороших книг для детей в разделах книжных рецензий в журналах», — сказала мать.

Когда я спросила, какие журналы, она назвала три. Два она с мужем «выписывали»; другой она ежемесячно одалживала у соседа на основе «обмена».

Никакие другие дети в том районе не были так обильно обеспечены книгами; но все, кого я встречала, любили читать. Их родители, в большинстве случаев не имея возможности дать им много книг, почти в каждом случае привили им любовь к чтению.

У одного мальчика, с которым я подружилась, был день рождения, пока я была в округе. Я слышала, как он выражал желание прочитать «Песни Древнего Рима», которых не было ни у него, ни у кого-либо другого в округе, поэтому я подарила ему экземпляр.

«Вы не будете против, если я отдам её в библиотеку? — спросил он. — Тогда другие дети здесь тоже смогут её прочитать».

«В библиотеку!» — воскликнула я.

«О, я не имею в виду ту, что в деревне, — поспешил объяснить он. — Я имею в виду ту, что здесь, рядом с нами. Вы разве не были в ней?»

Когда он обнаружил, что я не была, он предложил пойти со мной, чтобы посмотреть её. Она оказалась «пристройкой» к фермерскому дому, который находился в довольно центральном месте по отношению к окружающим фермам. Библиотека состояла примерно из двухсот томов. Библиотекарем была пожилая женщина, жившая в этом доме. Мне сказали, что можно брать столько книг, сколько хочешь, и держать их у себя, пока не дочитаешь.

«Хотите что-нибудь взять?» — спросила она.

Изучив четыре или пять полок, составлявших библиотеку, я захотела взять по крайней мере пятьдесят. Книги, особенно «детские», были книгами предыдущего поколения. Среди них были «Книги Ролло», «Сэндфорд и Мертон», «Книга рассказов» Мэри Хауитт и «Помощник родителей».

«Кто отбирал книги?» — спросила я.

«Никто их особо не отбирал, — сказала библиотекарь. — Каждый здесь отдал по несколько штук из своих коллекций, чтобы у нас была библиотека поблизости — главным образом ради детей. Я живу удобнее всех здесь, поэтому я поставила полки в своей пристройке для них».

Новости в деревне распространяются очень быстро. Мой друг-мальчик рассказал другим детям, что я читаю самые старые книги в библиотеке. «Она берёт их охапками», — слышала я, как он заметил.

Без сомнения, он делал и другие комментарии, которые я не слышала; потому что однажды утром ко мне зашла маленькая девочка и после нескольких вступительных слов сказала: «Если вы закончили с "Семьёй Фэрчайлд", можно мне её взять? Вам она ужасно нравится, правда?»

Не только в светском обучении своих детей вдумчивые сельские родители, как и заботливые отцы и матери, живущие в других местах, стараются получить лучшие средства и использовать их для достижения лучших целей; в религиозном воспитании своих детей они делают аналогичную попытку. Они не довольствуются тем, чтобы их дети учились только дома, полагаясь исключительно на родительское руководство. Церковь и даже воскресная школа являются неотъемлемыми частями воспитания наиболее благополучных сельских детей. Маленькие белые молитвенные дома в небольших сельских деревнях — знакомые места для деревенского ребёнка, причём радостно знакомые. Единственный еженедельный выезд, который выпадает на долю младших детей сельских родителей, — это воскресная поездка в церковь и воскресную школу.

Что они от этого получают? Несомненно, во многом то же, что городские дети получают от церкви и воскресной школы — по количеству и качеству. Постоянное удовольствие от пения; случайный проблеск озарения от проповеди; и неизменный восторг от библейских историй. Мы можем быть достаточно уверены, что все дети получают столько от регулярного посещения церкви и воскресной школы. Некоторые, независимо от городской или сельской среды, извлекают больше.

Один маленький деревенский мальчик из моих знакомых принёс из воскресной школы одну из самых уникальных версий библейского отрывка, с которыми я когда-либо встречалась. «Ты ходил сегодня утром в церковь?» — спросила я его однажды в воскресенье днём, когда, заметив меня под деревьями возле его дома, он подошёл, как он объяснил, чтобы «поболтать» со мной.

«Да, — ответил он, — и в воскресную школу тоже ходил».

«И о чём был твой урок?» — спросила я.

«О, о розах...»

«О розах?» — перебила я с удивлением.

«Да, — продолжал маленький мальчик, — о розах... ну, знаешь... в садах».

«Я не помню никакого урока в воскресной школе о них», — сказала я.

«Но он есть; у нас был сегодня. Розы, они заставляли детей иметь хорошие манеры. Потом, однажды, дети были жадными; и их манеры были плохими. Ты не знаешь об этом?» — добавил он с тревогой.

Ему было всего пять лет. Я рассказала ему о Моисее; я тщательно объяснила, кто такие были Дети Израилевы; и я изо всех сил старалась чётко указать разницу между манной и манерами. Он слушал с видимым пониманием; но на следующий день, наткнувшись на меня, когда я привязывала «розу-рамблер» к шпалере, он торжественно спросил: «Розы могут заставить детей иметь хорошие манеры, а?»

Сельских детей учат, даже так же усердно, как городских, важности хороших манер! На ферме, как и везде, маленькую левую руку вовремя перехватывает мать или тётя с избитыми словами: «Поздоровайся правой рукой, милый». «Если можно», — так же быстро добавляет старшая сестра к «Да» маленького ребёнка, когда взрослый друг предлагает конфету. Доля маленьких мальчиков, которые делают поклоны, и маленьких девочек, которые делают реверансы, примерно одинакова в деревне и в городе.

[Иллюстрация: МАЛЕНЬКИЙ ДЕРЕВЕНСКИЙ МАЛЬЧИК]

Что касается одежды, то сельская мать, как и любая другая мать в Америке, хочет, чтобы её дети были одеты прилично, в полном соответствии с теми преобладающими модами, которые кажутся ей наиболее подходящими. Вместе с большей частью американских матерей она уделяет значительное время, силы и деньги гардеробам своих мальчиков и девочек. В результате сельские дети одеты поразительно похоже на городских. Их «повседневная» одежда едва отличима от «игровой одежды» городских детей; их «воскресная» одежда очень похожа на «лучшие» наряды мальчиков и девочек, которые не живут в деревне.

Мы все читали в книгах детства наших бабушек о детях, которые накануне поездки к своим городским кузенам очень волновались по поводу своего гардероба. «Будет ли розовое платье с зелёным поясом именно тем, что носят на вечеринках в городе?» — испуганно задавалась вопросом маленькая девочка из таких книг. «Будут ли мальчики моего возраста всё ещё носить короткие брюки?» — сомневаясь, спрашивал маленький мальчик. Неизменно оказывалось, что розовые платья и зелёные пояса, если они вообще были в моде, никогда не видели на вечеринках; и что длинные брюки были абсолютно необходимы, с точки зрения обычая, для мальчиков возраста нашего героя. Многие беды сопровождали открытие того, что эти полуподозреваемые законы о роскоши были непреложными фактами.

Ни один современный сельский мальчик или девочка, приехав из обычного дома в дом городских кузенов, не почувствовал бы подобных сомнений. Если бы они возникли, пятиминутный осмотр одежды этих городских кузенов развеял бы их скрытые вопросы. Они бы увидели, что на случайный взгляд они и их кузены одеты в один и тот же тип одежды.

Как они могли бы быть другими? В Америке процветает большой урожай «модных журналов». Сельская бесплатная доставка приносит их прямо к дверям фермерского дома. Используя заказы по почте, мать на ферме может получить любые материалы, которые советует конкретный «модный журнал», на который она подписана, вместе с бумажными выкройками, по которым она может выкроить что угодно, от «комбинезонов» до «пальто для торжественных случаев».

Одобренная одежда всех американских детей в наше время настолько проста по дизайну, что любая женщина, которая хоть немного умеет шить, может её изготовить; и, в основном, материалы, из которых она сделана, настолько недороги, что даже фермер, чей доход умеренного размера, может позволить себе их приобрести. Священник, который работал как в городских, так и в сельских приходах, однажды сказал мне, что он приписывает заметное увеличение лёгкости и грации манер — и, следовательно, «общительности» — среди сельских жителей сегодня, по сравнению с сельскими жителями его детства, в значительной степени изобретению бумажных выкроек.

«Сельские жители тогда одевались по-своему, — сказал он, — теперь они одеваются как весь остальной мир. Любопытно, — продолжал он задумчиво, — но люди в целом, кажется, не могут не быть неловкими в своём поведении, если их костюмы можно хоть как-то отличить иначе, чем по размеру!»

Ещё один странный факт заключается в том, что нормальным людям, по-видимому, требуется «лучшая» одежда. Они разделяют дух Джесс из «Окна в Трамсе». «Но ты никогда не смогла бы носить свою, даже если бы она у тебя была, — сказал ей Хендри о «плаще с бусинами», — тебе пришлось бы просто запереть его в комод». «Да, — возразила Джесс, — но я бы всегда знала, что он там».

У меня есть знакомая, которая не является нормальной в этом вопросе. Она презирает «наряды», будь то для использования или для «запирания». Одно лето мы провели вместе две недели на ферме в Коннектикуте. В течение недели фермер и его жена, а также их двое маленьких детей, девочка и мальчик, носили одежду из тёмного денима очень простого покроя. Дети были босиком.

«У этих людей есть здравый смысл, — заметила мне моя знакомая в первый день нашего пребывания, — они одеваются в гармонии со своей средой».

Я промолчала, понимая, что если воскресенье будет хорошим днём, она может почувствовать необходимость изменить своё одобрение. В субботу вечером фермер спросил, не захотим ли мы сопровождать семью в церковь на следующее утро. Мы обе приняли приглашение.

В воскресенье утром, как я и предвидела, когда семья собралась, чтобы занять свои места в «трёхместке», отец был в «чёрном», с «крахмальной» рубашкой; мать, красивая молодая женщина с тёмными глазами и тёмными волосами, приятная картина в самой повседневной одежде, была очаровательным зрелищем в розовом шёлке и панаме, украшенной чёрным бархатом. Что касается мальчика и девочки, они были одеты в безупречно белое, от соломенных шляп до парусиновых туфель. Руки фермера и его сына были открыты; но мать и её маленькая дочь были в белых лайковых перчатках. Они также несли зонтики — у матери в тон платья, у девочки бледно-голубой. Ни одна семья в Америке не могла бы выглядеть более «весёлой и красивой», чем та, в «воскресной» одежде, готовая к церкви.

Лицо моей знакомой было достойно изучения.

В нём смешались удивление и неодобрение. Оба этих элемента стали более выраженными, когда мы вошли в молитвенный дом. Все мужчины, женщины и дети, собравшиеся там, также были в «воскресной» одежде.

У моей знакомой инстинкт реформатора. Едва мы устроились в «трёхместке», готовясь вернуться домой после службы, как она начала: «Вы сами шьёте себе одежду?» — спросила она жену фермера.

«Да, — был ответ, — и детям тоже».

«Разве не требуется много работы по уходу за такой одеждой, как та, что вы все носите сегодня?» — продолжала она.

«Полагаю, обычное количество», — сухо сказала другая женщина.

«Тогда почему вы это делаете — живя в деревне, как вы?»

«Нет причин, по которым люди не должны одеваться красиво, где бы они ни жили, — был ответ. — В течение недели мы не можем; но в воскресенье мы можем, и делаем это, и должны — из уважения к дню», — причудливо добавила она.

[Иллюстрация: ОДЕТЫЕ В БЕЗУПРЕЧНО БЕЛОЕ]

Город — не просто название для американских сельских детей. Увеличение количества поездов, улучшение характера сельских дорог, вызванное появлением автомобиля, и расширение системы троллейбусов сделали многое для смягчения изоляции сельских общин. Фермер и его жена могут воспользоваться преимуществами, которые можно найти в периодических поездках в ближайший город. Как и другие американские родители, они приглашают своих детей разделить их интересы. Мальчики и девочки включены в поездки в город.

Я однажды сказала маленькой девочке, которую встретила на ферме в Массачусетсе: «Ты должна скоро приехать и погостить у меня в городе с субботы по понедельник. Мы пойдём в Художественный музей и посмотрим картины».

«О, — радостно воскликнула она, — я бы с удовольствием! Каждый раз, когда мы едем в город, и есть возможность, мы с мамой ходим в Музей; нам обеим очень нравятся картины».

Эта маленькая девочка, когда стала старше, захотела стать воспитательницей детского сада. В ближайшем городе была школа подготовки. Она не могла позволить себе ездить на поезде, но был троллейбус. Поездка на троллейбусе занимала три часа, но девушка ездила так дважды в день в течение двух лет.

«Разве тебя это не утомляет?» — спросила я её.

«О, немного, — призналась она, — но я уже привыкла. Мы обычно ездили в город на нём, когда я была маленькой».

«Деревенщина» — не то слово, которое можно применить к американским фермерам и их семьям. Можно было бы так же уместно использовать его, описывая людей в Англии, которые живут в своих «земельных владениях». Невежество, тупость и неловкость мы не часто найдём среди сельских детей. Мальчики и девочки на фермах так же хорошо информированы, умственно развиты и привлекательны, как дети в любых других хороших домах в Америке.

Мы все знаем стихотворение мистера Джеймса Уиткома Райли «Маленький кузен Джаспер». Деревенский мальчик в нём, мы помним, завершил свои размышления о более счастливой судьбе мальчика из «города» Ренсселер такими словами:

«Хоть бы наш город не был таким! —
Хоть бы он был таким же большим, как его!
Хоть бы его родные переехали сюда,
А мы бы переехали в Ренсселер!»

Только прошлым летом я прочитала это стихотворение маленькой девочке, чей дом был фермой недалеко от дома, в котором я останавливалась.

«Но, — сказала она озадаченным тоном, — ни одно место не такое большое, как деревня! Смотри! — воскликнула она, указывая на далёкий горизонт, — она такая большая, что касается края неба! Ни один город не такой большой, правда?»

IV

РЕБЁНОК В ШКОЛЕ

Пожилая женщина разговаривала со мной недавно о своём детстве.

«Нет, дорогая, у меня не было гувернантки, — сказала она в ответ на мои расспросы. — И я не посещала государственные школы, хотя жила в городе. Я ходила в частную школу. Ученицами в ней были девочки из того маленького социального круга, к которому принадлежали мои родители. Нас было всего человек двадцать. И было три учителя: один для "первого класса", один для "второго класса" и один учитель французского, немецкого, музыки и рисования в одном лице для обоих классов».

«И что вы изучали?» — спросила я.

«Помимо французского, немецкого, музыки и рисования? — задумалась моя пожилая подруга. — Ну, у нас были базовые навыки; и история, английская и американская, и география, и поведение. Думаю, это всё».

«И вам это нравилось?» — рискнула я спросить.

«Да, дорогая, нравилось, — ответила моя подруга, — хотя я часто притворялась, что нет. Я иногда даже "притворялась больной", чтобы мне разрешили остаться дома из школы. Дети тогда, как и сейчас, думали, что они должны "ненавидеть ходить в школу". Я верю, что большинство из них так и делали. Я была "умным" ребёнком; поэтому мне нравилась школа. Полагаю, "умным" детям она нравится до сих пор».

«Умный» ребёнок! В своём воображении я вижу свою пожилую подругу такой, сидящей во «главе» своего класса, на длинной узкой скамье, её глаза сияют от приятного осознания того, что она «знает» урок, её щёки розовые от ожидания триумфа, который обязательно последует за её «ответом», её губы приоткрыты в нетерпении начать. Разве мы все не можем увидеть её, того «умного» ребёнка двух поколений назад?

Что касается её урока, разве мы не можем услышать его своим внутренним ухом? По арифметике это была таблица умножения; по английской истории — имена монархов и даты их правления; по географии — столицы мира; по поведению — ах, по поведению, урок лучше, чем любой из тех, что преподают в наших школах сейчас! Это были уроки. Действительно, моя пожилая подруга сказала мне именно это. «И нелёгкие уроки, дорогая, и нелегко усваиваемые, как уроки школьников сегодня. У нас не было детских садов; идея о том, что уроки — это игра, ещё не пришла; для нас уроки были работой, и тяжёлой работой».

Моя подруга слегка вздохнула и покачала головой, когда закончила. Было ясно, что она не одобряет современные методы образования. «Школы изменились», — добавила она.

А разве отношение детей к посещению школы не изменилось ещё больше? Многие ли из них «ненавидят ходить»? Думают ли хоть кто-то из них, что они «должны ненавидеть ходить»? Есть ли хоть один «умный» в старом смысле этого слова?

Зиму или две назад я оправлялась от болезни в доме, который, по большой удаче, оказался расположен на углу пригородной улицы, не только рядом с большой государственной школой, но и прямо на главном пути детей, идущих в неё и из неё. Моим главным удовольствием в ту зимнюю пору было наблюдение за этими детьми. Четыре раза в день — в половине девятого, в половине первого, в половине второго и в половине четвёртого — я подходила к окну, чтобы увидеть, как они проходят. Они были разных возрастов и размеров; от малышей из детского сада до мальчиков и девочек девятого класса. Никого из них нельзя было описать как «ползущего, как улитка, нехотя в школу». Обычно они прибегали вперемешку по трём улицам, которые сходились у моего угла; после школы они так же шумно бежали обратно, домой. Мне никогда не нужно было смотреть на часы, чтобы не пропустить детей. Когда я слышала снаружи отдалённые звуки смеха и криков, я знала, что школьное занятие только что закончилось — или вот-вот начнётся. Какое именно, я могла сказать, только отметив время. Тот же радостный шум предвещал одно, как и праздновал другое. Ясно, что эти дети, по крайней мере, не «ненавидели ходить в школу»!

Один из них, маленький девятилетний мальчик, мой друг и близкий сосед, любил её настолько, что принудительное отсутствие в ней было наказанием за серьёзный проступок. «Твой мальчик нездоров?» — спросила я его мать, когда она пришла в гости однажды вечером. — «Его товарищ по играм, который был здесь сегодня днём, сказал мне, что его сегодня не было в школе».

«О, да, он совершенно здоров! — воскликнула моя подруга. — Но его наказывают...»

«Наказывают? — сказала я. — Он был настолько непослушен в школе?»

«Не в школе, — сказала мать мальчика, — дома». Затем, увидев моё недоумение, она пояснила: «Когда он ведёт себя очень плохо дома, я не пускаю его в школу. Это наказывает его больше, чем что-либо другое, потому что он любит ходить в школу».

Другой аспект темы возник в моём сознании. «Я бы подумала, что он отстанет в учёбе», — прокомментировала я.

«О, нет, — ответила она, — не отстанет. Дети в наши дни не отстают в учёбе, — добавила она. — Им не дают шанса. Каждый пропущенный урок учителя требуют "наверстать". Когда мой мальчик отсутствует день или даже полдня, его учитель следит за тем, чтобы он "наверстал" пропущенные уроки до конца недели. Когда я была ребёнком и случалось отсутствовать, ни один учитель не беспокоился о моих пропущенных уроках! Я сама делала всю работу! Я старательно "навёрстывала" их; мысль о приближающихся экзаменационных днях подстёгивала меня».

Эти экзаменационные дни! Как удивлены, почти забавны наши друзья-дети, когда мы, чьи школьные дни были такими большими и впечатляющими вехами, описываем их! Некоторое время назад я навещала свою старую школьную подругу. «Расскажи мне, какой была школа, когда вы с мамой ходили», — попросила меня её десятилетняя девочка.

И я рассказала ей. Я остановилась на тех аспектах, которые больше всего отличались от школы, какой она её знает: «Медаль за успеваемость», «Приз за библейскую историю» и другие награды, вручение которых делало «Выпускное утро» каждого года праздником, не имеющим равных для учеников «нашей» школы, ни одним университетским выпускным в стране, как бы много и блестяще ни было получателей «почётных степеней». Я коснулась лёгкости, с которой даже самый невыдающийся ученик в той школе мог повторить Декларацию независимости и пересказать «причины» Французской революции. Наконец, я упомянула наши экзаменационные дни — шесть в январе, ещё шесть в июне.

«Что вы делали в эти дни?» — спросила маленькая девочка.

«Ты слышишь это? — потребовала её мать. — Десять лет — и она спрашивает, что мы делали в экзаменационные дни! Вот что значит принадлежать к подрастающему поколению — не знать в десять лет ничего об экзаменационных днях!»

«Что вы делали в эти дни?» — настаивала маленькая девочка.

«У нас были экзамены, — объяснила я. — Все наши книги убирали, и нам давали бумагу, ручку и чернила...»

«И три часа на каждый экзамен, — перебила моя подруга. — У нас был один утром, а другой днём».

«Да, — продолжила я. — Одно утро у нас был экзамен по грамматике. Двадцать вопросов записывались на доске нашим учителем, и мы писали ответы — в течение трёх часов. В другое утро или днём того же дня у нас мог быть экзамен по арифметике. Там было двадцать вопросов, и три часа на то, чтобы ответить на них, точно так же».

«Ты понимаешь, дорогая?» — сказала мать маленькой девочки. — «Ну, ну, — продолжала она, поворачиваясь ко мне, прежде чем ребёнок успел ответить, — как этот разговор возвращает экзаменационные дни в мою память! Какое было волнение! И как мы работали, готовясь к ним! Я действительно думаю, что для нас было делом гордости быть настолько уставшими после нашего последнего экзамена недели, что нам приходилось ложиться в постель и ужинать молочными гренками и яйцом всмятку!»

Маленькая девочка смотрела на нас круглыми глазами.

«Это всё звучит очень странно?» — спросила я.

«Ложиться в постель — да, — ответила она, — и молочные гренки с яйцом на ужин, и усердная работа. Экзамены звучат немного похоже на тесты, которые у нас есть. Это вопросы, на которые нужно написать ответы, но мы не думаем о них много. Я не верю, что кто-то из девочек или мальчиков ложится в постель после них или ест молочные гренки и яйца на ужин — специально потому, что у них был тест!»

Она была явно озадачена. «Может быть, это потому, что у нас тесты примерно каждые две недели, а не только в январе и июне», — предположила она.

Она не казалась склонной исследовать дальше тему школьных дней её матери и моих. Через несколько минут она убежала играть.

Когда она была совсем вне пределов слышимости, её мать разразилась сердечным смехом. «Бедный ребёнок! — воскликнула она. — Она думает, что мы и наша школа были очень любопытными. Интересно, почему, — продолжала она более серьёзно, — мы так весомо относились к экзаменам и урокам. Дети в наши дни так не делают. Школьные дни недели так полны праздничного духа для них, что, на самом деле, суббота — не такой уж праздничный день. Подумай, чем была суббота для нас! Какие славные времена у нас были! Ведь суббота была субботой для нас! Ты помнишь, что мы делали? Ты писала стихи, а я рисовала картины, и мы читали рассказы, и "разыгрывали" их. Потом, у нас были наши сады весной и наши эксперименты по выпечке тортов зимой. Мои девочки ничего из этого не делают в субботу. Этот день для них не то, чем был для нас. Интересно, что создаёт разницу».

[Иллюстрация: ОНИ РИСУЮТ КАРТИНЫ КАК РЕГУЛЯРНУЮ ЧАСТЬ СВОЕЙ ШКОЛЬНОЙ РУТИНЫ]

Я часто задавалась этим вопросом; но эти размышления моей старой школьной подруги дали мне намёк на то, в чём заключается основная разница. Для нас школа была местом, где мы учили уроки из книг — книг по арифметике, книг по грамматике или других чисто академических книг. Пять дней в неделю наши детские умы были заняты уроками; и наши уроки, без исключения, имели дело с техническими деталями — частями речи, законами математики, фактами истории, определениями терминов географии. Неудивительно, что суббота была праздничным днём для нас. Это был единственный «будний день», когда мы могли быть неакадемичными!

Но детям настоящего времени нет такой нужды в субботе. Они пишут стихи, рисуют картины, читают рассказы и «разыгрывают» их, сажают сады и даже пекут торты как регулярные части своей школьной рутины. Школы больше не являются исключительно или даже преимущественно академическими. Что касается технических деталей, где они в школах сегодня? Так далеко на заднем плане, как учителя могут их держать. Дети не изучают грамматику сейчас; им дают «языковую работу». Она не влечёт за собой никакого заучивания «правил», «исключений» и «предостережений», которые требовало прежнее изучение грамматики. История, кажется, изучается без того когда-то обязательного запоминания «дат». География перестала быть вопросом «границ» штатов и изучения столиц различных стран; она стала «историей земли». А арифметика — это «числовая работа» сейчас, и почти преподаётся без таблиц умножения. Как могла бы суббота быть для детей сегодня тем, чем она была для детей вчера?

Маленькая девочка моей старой школьной подруги говорила о «тестах». В мои школьные дни мы называли такие незначительные еженедельные или двухнедельные дела «повторениями». Мы относились к ним так же легко, как моя маленькая подруга относилась к своим «тестам». Экзамены — они были действительно другими. Дважды в год от нас ожидали, что мы растянем наши короткие воспоминания так, чтобы они аккуратно покрывали серию экзаменационных работ, каждая из которых состояла из двадцати вопросов, относящихся к полным шестнадцати неделям накопления точных данных по нескольким предметам — к счастью, немногим — которые мы так академично изучали. Неудивительно, что детей сегодняшнего дня не просят «сдавать» такие экзамены; не только способ их обучения, но и огромное количество преподаваемых предметов делают «тесты» частого появления единственными практическими экзаменами.

«Дети настоящего времени узнают о стольких вещах!» — вздохнула моя подруга средних лет после визита в школу, которую посещала её маленькая внучка. — «Какой массив предметов доводится до их сведения, от любви к стране до домоводства! Как их молодые умы удерживают это?»

Я скорее склонна думать, что их молодые умы удерживают это очень похоже на то, как молодые умы одного, двух или трёх поколений назад удерживали это. В конце концов, какие предметы доводятся до сведения современных детей, которые не привлекали внимание детей прежних времён? Разница, кажется, не в том, что дети сегодня узнают о большем количестве вещей, чем дети вчера, а в том, что они узнают о большем количестве вещей в школе. Любовь к стране — разве нас всех не учили этому наши отцы так же рано и так же хорошо, как детей учат сегодня их учителя? И домоводство — разве матери не учили этому не только своих девочек, но и своих мальчиков, с той степенью тщательности, которая не превзойдена даже лучшими современными учителями домоводства? Предметы, которые должны быть доведены до сведения детей, кажутся такими фиксированными; вещи, которые должны быть ими изучены, кажутся такими малоизменяемыми! Изменилось только место обучения. Такое количество вещей, когда-то преподаваемых полностью дома, теперь преподаётся частично в школе.

Я знаю, это модно — сетовать на это. «Как ужасно, — слышим мы, как восклицает многие, — что вещи, которые раньше рассказывали ребёнку наедине у материнского колена, теперь рассказывают целым комнатам детей вместе в школе!»

Конечно, было бы «ужасно», если бы тот факт, что детей учат чему-то в школе, стал для родителей причиной перестать учить их тому же самому дома. Пока этого не происходит, разве мы не должны радоваться, что детям дают возможность услышать в компании от своих учителей то, что они уже слышали отдельно от своих отцов и матерей? Мальчик или девочка, которые слышали от отца или матери в интимном личном разговоре о красоте истины, красоте чистоты, красоте доброты, укрепляются в стремлении держаться этих вещей, слыша, как учитель говорит о них в публичной, безличной манере.

Действительно, разве это единство между домом и школой не является великим и уникальным фактом в образовании детей настоящего времени? Их учат дома, как детей всегда учили и, несомненно, всегда будут учить, «массиву предметов»; и их учат в школе, как детей, возможно, никогда раньше не учили, другим аспектам очень почти всех вопросов, затронутых в этом «массиве». Моя старая школьная подруга сказала, что суббота потеряла славу, которую она носила в её школьные дни и мои; но мне кажется, что то, что произошло на самом деле, это то, что пять школьных дней недели приобрели ту же славу. Радости, которые у нас были только в субботу, дети теперь имеют в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу и субботу!

Неизбежно, я полагаю, что они должны обращаться с нашими старыми радостями с довольно профессиональной хваткой. Однажды недавно маленькая девочка, новая знакомая, пришла ко мне. Я достала различные игрушки, оставшиеся от моего детства, для её развлечения — куклу с сундуком, который всё ещё содержал её гардероб; альбом для автографов со «стихами» и эскизами в нём; и «соединительную карту», такую, какой владел брат Розамунды из «Пурпурной вазы».

[Иллюстрация: ОНИ ДЕЛАЮТ ТАК МНОГО ВЕЩЕЙ!]

Моя маленькая гостья занималась ими лестный промежуток времени, затем она сказала: «Вы играли с ними — во что ещё вы играли?»

«Я делала бумажные лодочки, — ответила я, — и пускала их. Я покажу тебе как», — добавила я.

Она наблюдала за мной с интересом, пока я складывала и перескладывала лист писчей бумаги, пока он не стал лодкой.

«Вот!» — сказала я, протягивая его ей.

«У вас есть ещё бумага, которую вы можете выделить?» — спросила она.

«Конечно, — сказала я. — Хочешь, чтобы я сделала тебе ещё лодочек?»

«Я сделаю кое-что для вас, — заметила она, — если вы дадите мне бумагу».

Я предложила ей свободу ящика с писчей бумагой; и, пока я смотрела, она складывала и перескладывала с натренированной рукой, пока стол рядом с нами не был покрыт не только лодками, по сравнению с которыми моя была как шлюпка по сравнению с океанским лайнером, но и множеством других красивых и несколько сложных бумажных игрушек.

— Кто научил тебя делать все эти чудесные вещи? — спросила я.

— Моя учительница, — ответила маленькая девочка. — Мы все делаем это в моем классе каждую пятницу.

Они столько всего делают! Их взрослым друзьям приходится нелегко, когда они пытаются придумать что-то новое, чем можно занять детей или что можно для них сделать. Не так давно один мой маленький друг заболел скарлатиной. Болезнь протекала в такой легкой форме, что главной проблемой стало то, чем занять ребенка в течение шести недель карантина в одной комнате. Вспомнив, какое удовольствие я сама получала в детстве, проращивая семена на ватке в стакане с водой и наблюдая, как они растут со скоростью, почти равной росту бобового стебля Джека, я сделала такой же «маленький садик» и отправила его мальчику.

— Было очень здорово, что он у меня был, — сказал он, когда, уже совершенно здоровый, пришел навестить меня. — Он рос так быстро — быстрее, чем остальные.

— Какие остальные? — поинтересовалась я.

— В школе, — объяснил он. — У нас в школе такие есть; они тоже быстро растут, но тот, что ты мне дала, рос быстрее. Это потому, что он был в маленьком стаканчике, а не в большой миске?

Я не смогла ему ответить. В мои школьные годы у нас в школе их не было в больших мисках. Это были внеклассные забавы, которые выращивали только в маленьких стаканчиках.

У современных детей в школе так много всего! Если многие из этих вещей и были взяты из дома, то лишь для того, чтобы их можно было, так сказать, носить туда и обратно между домом и школой.

У меня есть подруга, мать единственного ребенка, восьмилетнего мальчика. Работа ее мужа требует, чтобы семья жила в районе города, населенном преимущественно иммигрантами. Единственная школа поблизости — большая государственная школа. Когда сын моей подруги достиг «школьного возраста», его поневоле пришлось отдать в эту школу.

— Ты американец, — сказал ему отец накануне открытия школы, — а не иностранец, как почти каждый ребенок, которого ты там встретишь. Помни об этом.

— Он не понимает, что ты имеешь в виду, когда говоришь ему о том, что он американец, — сказала мать мальчика на следующее утро, когда мы все смотрели, как ребенок перебегает улицу к школе. — Как он может понять, живя среди иностранцев?

Однажды, примерно через два месяца, когда приближался день рождения мальчика, отец спросил его: «Если бы кто-то собирался подарить тебе что-то, что бы ты выбрал?»

— Флаг, — мгновенно ответил мальчик. — Американский флаг! Наш флаг!

— Почему? — почти непроизвольно спросил отец.

— Чтобы отдавать честь, — ответил ребенок. — Я научился этому в школе — что говорить и что делать. Американцы делают это, когда любят свою страну, — как ты мне говорил, — добавил он с воодушевлением. — Наша учительница так говорит. Она научила нас всех отдавать честь флагу. Я сказал ей, что я американец, а не иностранец, как другие дети. А она ответила, что они тоже могут стать американцами, если захотят научиться. Так что они собираются это сделать.

Мальчик получил свой флаг. Патриотизм, которому учили дома, и патриотизм, которому учили в школе, в других вопросах расходившиеся, сошлись и слились в этой самой фундаментальной точке.

В прежние времена дети не часто цитировали своих учителей дома, как и родителей в школе. В наши дни они делают и то, и другое; иногда с комичными результатами. Маленькая девочка из моих знакомых, чей первый учебный год начался меньше месяца назад, как я заметила только вчера, в качестве вводного урока, по-видимому, научилась произносить слова «either» и «neither» совершенно отчетливо как «[=a]ther» и «n[=a]ther».

— Это удивительное новшество, — сказала я ее матери. — Как ей вообще пришло это в голову?

— Спроси ее сама, — жалобно ответила мать.

Я спросила девочку: «От кого ты слышала произношение “аther” и “nаther”?

— Ни от кого, — неожиданно ответила она.

— Тогда как ты научилась так говорить?

— Дядя Билли велел мне...

Этот дядя — преподаватель английского языка в одном из наших самых известных колледжей. «Мое дорогое дитя, — запротестовала я, — ты, должно быть, неправильно его поняла!»

— О нет, — серьезно подтвердила она. — Видишь ли, папа и мама говорят «итер» и «нитер», а моя учительница говорит «айтер» и «найтер». Я сказала папе и маме, и они велели говорить так, как учительница; а я сказала учительнице, и она велела говорить так, как папа и мама! Я не могла говорить двумя способами сразу; и не знала, каким одним способом говорить. И тогда дядя Билли сказал мне, что если бы он был на моем месте, он бы не беспокоился об этом; он бы говорил «аther» и «nаther»!

Она совсем маленькая, ей всего семь лет; и она еще не закончила свой первый месяц в школе. Полагаю, прежде чем она проучится полный семестр, она обнаружит непрактичность дядиного метода решения спорного вопроса о произношении «either» и «neither». Скорее всего, она решит говорить «айтер» и «найтер», как ее учительница.

Детям требуется совсем немного времени, чтобы возвести учителя в ранг окончательного арбитра в их интеллектуальном мире. Они так быстро начинают следовать по ее стопам, предпочитая их любым другим на пути образования. Они не только произносят слова так, как произносит их она; насколько могут, они определяют слова так, как определяет их она. Со временем они начинают немного опасаться любых знаний, полученных иначе, чем она их учит. Есть ли среди нас кто-то, кто пытался помочь ребенку с «домашними заданиями» и не был вынужден считаться с этим фактом? Разве мы не решали задачу на «банковский дисконт», например, для озадаченного юного математика, только чтобы услышать в ответ нерешительное: «Да-а, у тебя правильный ответ, но моя учительница делает банковский дисконт не так. Разве ты не знаешь, как это делает она?» Или, имея дома юного «начинающего» латиниста, разве мы не пытались внести порядок в хаос относительно «Записок о Галльской войне», переводя: «Вся Галлия делится на три части», чтобы тут же быть прерванными: «Наша учительница переводит это так: “Галлия в целом делится на три части”». Если мы вообще хотим помочь детям из нашего ближайшего окружения с их «домашними заданиями», мы должны делать это в точности по манере и методу, предписанным их учителями.

Такое положение вещей не должно нас огорчать, по той причине, что, в основном, мы сами его создали. Дети в свои первые школьные дни лояльно готовы навязывать своим учителям взгляды своих отцов и матерей, дядей и тетей; а их учителя тактично готовы пойти с ними на компромисс. Но вскоре наше повторяющееся «Твоя учительница знает; делай, как она говорит» дает свой эффект. Учитель становится для ребенка мерилом в отношении значительного числа «набора предметов», преподаваемых в современной школе. Школьные учителя в Америке готовятся к своим обязанностям так тщательно, тренируют себя до такой высокой степени мастерства в их исполнении, что справедливо, чтобы те из нас, кто не является учителями, уступили им место.

Однако, поскольку мы все очень склонны быть в полном согласии с учителями детей во всех действительно жизненно важных вопросах, наше второстепенное положение в сознании мальчиков и девочек в отношении способов выполнения «банковского дисконта» или перевода «Gallia est omnis divisa in partes tres» не имеет большого значения. По крайней мере, у нас более полное знание об их собственных отношениях с этими математическими и латинскими вещами, чем было у наших бабушек и дедушек о занятиях наших родителей. И учителя детей знают больше о наших отношениях к преподаваемым предметам, чем учителя наших отцов и матерей знали об отношении наших дедушек и бабушек к учебной программе того более раннего времени. Ибо современные дети, в отличие от детей прежних времен, говорят дома о школе, а в школе — о доме. Почти бессознательно это приводит к все более тесному сотрудничеству между домом и школой.

«Мы учим “Скачку Пола Ревира” в школе», — услышала я недавно, как маленькая девочка, живущая в Бостоне, сказала своей матери.

— Правда, дорогая? — ответила мать. — Тогда не хотела бы ты в какую-нибудь субботу сходить и посмотреть на церковь, где были развешены фонари?

Ребенку так захотелось пойти, что мать отвела ее в следующую субботу.

— Ты видела тот самый шпиль, на который Пол Ревир смотрел той ночью в ожидании фонарей! — сказала я, когда некоторое время спустя снова оказалась в доме этого ребенка.

— Дважды, — ответила она. — Я сказала учительнице, что мама водила меня, поэтому она повела всех нас из моего класса в следующую субботу.

Пожалуй, самое значительное влияние американского дома на американскую школу можно найти в регулярном выделении часа в школьном дне один, два или даже три раза в неделю в качестве часа чтения; и наполнении этого часа историями, прочитанными или рассказанными, о которых в прежние времена дети даже не слышали в школе от своих учителей. Действительно приятно думать, что в школьных классах по всей стране мальчики и девочки слушают об аргонавтах, рыцарях Круглого стола и крестоносцах; не говоря уже о таких знаменитых персонажах мира сказок, как Золушка, Спящая красавица и Мальчик-с-пальчик. Домашний час чтения не становится менее дорогим от того, что есть еще и школьный час чтения.

На днях я заглянула во время часа чтения в класс в школе по соседству. Учительница рассказывала историю Пандоры и миф о Тесее и Минотавре. Моя маленькая подруга — ученица того класса, который занимает эту комнату. По окончании занятий она пошла со мной домой.

— Расскажешь мне сказку? — попросила она, когда мы, уютно устроившись у камина, пили чай.

— Какую бы ты хотела? — спросила я. — Историю Клитии, может быть, или...

— Я бы хотела послушать ту, про Пандору...

— Но ты же только что слышала ее в школе! — воскликнула я.

— Я знаю, — сказала она, — но я хочу послушать, как расскажешь ты.

Когда я рассказала, она попросила рассказать еще одну. Я снова предложила разные сказки из своего репертуара. Но она отказалась от всех. — Расскажи про человека, и дракона, и клубок ниток, и даму... — начала она.

И когда я снова возразила, напомнив ей, что она только что это слышала, она снова сказала: «Да; но я хочу послушать еще раз».

Некоторые дети, о которых я думаю, когда пишу это, ходят в частные школы, а некоторые — в государственные. Мне не показалось, что результаты, достигаемые одним типом школы, заметно отличаются от результатов, производимых другим. В частной школе меньше учеников, чем в государственной; и они более близки с точки зрения материального достатка их родителей, чем ученики государственной школы. Они также «американцы», а не «иностранцы», как многие дети в городских государственных школах, и даже в государственных школах многих пригородов и деревень. Возможно, благодаря их меньшему количеству, они получают больше индивидуального внимания, чем ученики государственной школы; но, насколько мне позволяет судить мое довольно обширное и близкое знакомство с детьми, они учат те же уроки и учат их с одинаковой тщательностью. Мы много слышим о различиях между государственными и частными школами, и, безусловно, различия есть; но ученики государственных и частных школ очень похожи. Гораздо легче отличить государственную школу от частной, чем отличить ребенка из государственной школы от ребенка из частной.

Иллюстрация: ОНИ СТОЛЬКО ВСЕГО ДЕЛАЮТ!

Существует много критики в адрес наших американских школ, будь то государственные или частные; и есть много людей, которые качают головами по поводу наших американских школьников. «Школы — это просто места для муштры, — слышим мы, — где всех детей заставляют проходить одни и те же ступени». А дети — что мы слышим о них? «Они не работают над своими уроками так, как дети одно, два или три поколения назад, — таков крик, — школа сделана для них такой приятной!»

Бесспорно, у наших американских школ и наших американских школьников есть свои недостатки. Мы должны стараться исправить и то, и другое. Тем временем, не будем ли мы благодарны за то, что «ступени», через которые проходят дети, — такие превосходные; и не будем ли мы радоваться тому, что школа сделана такой «приятной» для мальчиков и девочек, что они, в отличие от детей одного, двух или трех поколений назад, любят ходить в школу?

V

РЕБЕНОК В БИБЛИОТЕКЕ

Однажды, не так давно, соседка полковника Томаса Вентворта Хиггинсона, чью память мы чтим, рассказывала мне о нем. Среди множества очаровательных анекдотов о дорогом полковнике, которые она мне поведала, был один, самый восхитительный из всех, касавшийся избитой темы о ребенке в библиотеке. «Как семья, мы были читателями, — сказала она. — Важность чтения была запечатлена в наших умах с самого раннего детства. Все мы любили читать, за исключением одной сестры, младше меня. Она мало интересовалась этим; и редко это делала. Я была еще ребенком, но мне так серьезно всегда говорили, что дети, которые не читают, вырастут невеждами, что я очень переживала за свою сестру, которая не хотела читать. Наконец, я излила свою встревоженную душу полковнику Хиггинсону. “Она не любит читать; она не читает, — призналась я. — Я боюсь, что она вырастет невеждой; и тогда ей будет стыдно! И подумай, как мы будем себя чувствовать!” Полковник некоторое время молча обдумывал мои слова. Затем он сказал: “В вашем доме есть большая и прекрасно подобранная библиотека; не беспокойся о своей сестре, дорогая. Она не вырастет невеждой. Видишь ли, она находится в окружении книг! Она обязательно получит что-то из того, что в них есть!”»

Соседка полковника Хиггинсона продолжила, что с того дня ее больше не преследовал страх, что ее сестра, из-за того что она не читает, вырастет невеждой. Многие ли из нас находятся в таком же состоянии чувств по отношению к детям из нашего окружения, даже после того, как мы предоставили им такую же превосходную библиотеку, как у того другого ребенка, в которой они могут быть «в окружении книг»? Напротив, мы настолько заботливы, что, предоставив, насколько нам известно, лучшие книги, мы не успокаиваемся, пока не будем разумно уверены, что дети не просто получают что-то из них, но получают это в нужное время и нужным образом. И все и каждый сговариваются помочь нам. Издатели выпускают тома десятками с такими названиями, как «Детское чтение», «Руководство по хорошему чтению» и «Золотые книги для детей». Библиотекарь «детской комнаты» во многих библиотеках выделяет определенный час каждую неделю или каждый месяц с целью рассказывать детям истории из книг, которые, как мы все согласны, дети должны прочитать, надеясь таким образом вдохновить мальчиков и девочек прочитать эти конкретные книги самостоятельно. Никакие усилия не считаются слишком большими, если благодаря им дети, кажется, могут приобрести привычку пользоваться книгами; пользоваться ими для работы и пользоваться ими для отдыха.

Безусловно, наши труды в этом направлении на благо детей щедро вознаграждаются. Американские дети нынешнего времени не только любят читать — большинство детей других времен были такими; они обладают весьма замечательным навыком и легкостью в использовании книг.

Некоторое время назад, проводя весенние выходные с другом, который живет в сельской местности, мне довелось увидеть ярко-алую птицу, которую ни моя хозяйка, ни я не смогли опознать. «Это был красный кардинал, я полагаю», — сказала я, упоминая об этом позже знакомой из города.

— Что такое красный кардинал? — спросила она. — Это кардинал, или танагра, или что-то еще?

— Я не знаю, — ответила я. — Возможно, — добавила я, поворачиваясь к ее маленькой девочке, которая часто была в комнате, — ты знаешь; дети так много узнают о птицах на своих уроках “природоведения”.

— Нет, — ответила девочка; — но, — уверенно добавила она, — я могу узнать.

Несколько дней спустя она пришла в гости. — Ты помнишь точно, как выглядела та красная птица, которую ты видела в деревне? — спросила она почти сразу, как мы встретились.

— Просто красная, кажется, — сказала я.

— Не с черными крыльями? — предположила она.

— Едва ли, — ответила я.

— Может, у нее было несколько белых перьев в крыльях? — намекнула она.

— Полагаю, нет, — сказала я.

— Тогда, — заметила она с видом окончательного суждения, — это был кардинал-дубонос; а другое название для него — красный кардинал; так что ты видела красного кардинала. Алая танагра тоже красная, но у нее черные крылья, и ее не называют красным кардиналом; а клест красный, с несколькими белыми перьями, и его тоже не называют красным кардиналом. Только кардинал-дубонос. Это то, что ты видела, — повторила она.

— И кто тебе все это рассказал? — поинтересовалась я.

— Никто, — ответила маленькая девочка. — Я посмотрела в библиотеке.

Ей было всего десять. — Как ты искала? — спросила я себя.

— Сначала, — объяснила она, — я выбрала птиц на таблицах, которые были красными. Таблицы называли их имена. Потом я взяла книгу о птицах и искала, пока не нашла, где рассказывается об этих птицах.

— Ты часто ищешь что-то в библиотеке? — спросила я.

— О да, — ответила девочка.

— И ты всегда находишь? — продолжила я.

— Не всегда сама, — призналась она. — Не все так легко найти, как птиц. Но когда я не могу, всегда есть библиотекарь, и она помогает; а когда она помогает, почти все находится!

Публичная библиотека города моей маленькой подруги, будучи не той библиотекой, которой я обычно пользовалась, была мне лишь слегка знакома. Вскоре после того, как меня так серьезно заверили, что алая птица, которую я видела, была красным кардиналом, я нашла повод пойти в библиотеку, в которой была собрана эта информация. Это была такая публичная библиотека, какую можно увидеть почти в каждом небольшом городе Соединенных Штатов. Построенная из камня; освещенная и отапливаемая по самым современным методам; разделенная на «книгохранилища», «читальные залы» и «приемные» — это была та «типичная американская библиотека», которой мы, как и должны, так гордимся. Я не просила проводить меня в «детскую комнату»; я просто последовала за группой детей, которые вошли в здание вместе со мной.

«Детская комната» тоже была «типичной». Это было большое, солнечное помещение, обставленное низкими книжными шкафами, маленькими столами и стульями. Вокруг двух стен, над полками, висели портреты знаменитых авторов и прославленные сцены, которые могли быть известны детям. В одном конце комнаты были развешаны таблицы птиц, о которых я так интересно слышала, вместе с таблицами цветов и животных, о которых мне не рассказывали. В другом конце был стол библиотекаря, которая так помогала юным исследователям, что, когда она помогала, все находилось.

Я села за маленький столик рядом с ее столом. Она улыбнулась, но ничего не сказала. Я тоже ничего не сказала. Время было сразу после школы; библиотекарь была слишком занята, чтобы разговаривать со случайным посетителем. Я оставалась там целый час; и в течение этого часа через комнату проходил постоянный поток детей. Некоторые из них выбирали книги и, получив их, уходили; другие оставались читать, а третьи тихо ходили, рассматривая картинки и таблицы. Все они, каковы бы ни были их различные причины прихода в библиотеку, начинали или заканчивали свои визиты совещанием с библиотекарем. Они говорили чуть выше шепота, как и подобало месту, но я была достаточно близко, чтобы слышать все, что говорилось.

— Мы хотим поставить пьесу в школе в последний день перед рождественскими каникулами, — сказала одна маленькая девочка; — есть ли у вас хорошая?

Библиотекарь незамедлительно порекомендовала и вложила в руки ребенка небольшой том под названием «Сказочные истории, которые ребенок может прочитать и сыграть».

Мальчик, войдя довольно поспешно, спросил: «Могу ли я получить книгу, в которой рассказывается, как сделать беспроводной аппарат — и побыстрее, чтобы я мог начать сегодня до темноты?»

Не прошло и минуты, как библиотекарь нашла для него книгу под названием «Беспроводная телеграфия для любителей и студентов».

Другой мальчик, менее склонный к развлечениям, попросил «книгу об Аврааме Линкольне, в которой будет рассказано то, что можно вставить в сочинение о нем». А девочка, в чьей школе, по-видимому, не собирались ставить рождественскую пьесу, попросила «стихотворение, чтобы рассказать в школе перед Рождеством». Для этих двоих, как и для всех, кто был до или после них, у библиотекаря нашлась помощь.

— Как чудесно, как уникально! — воскликнул итальянский друг, которому я рассказала о впечатлениях того дневного часа в «детской комнате» в библиотеке того небольшого города.

Но мне кажется, что самое чудесное в этом то, что это не уникально; что почти в любой «детской комнате» почти в любой публичной библиотеке Америки царит практически то же самое положение. Не только «детские комнаты» очень высокого уровня можно найти в огромных количествах; но и детские библиотекари, такие же отзывчивые и способные, как библиотекарь библиотеки моей маленькой подруги, в таком же количестве заведуют этими комнатами. Настолько признанной стала их профессия, что при одной из самых известных библиотек в стране существует «Школа для детских библиотекарей».

«Детские библиотекари» не останавливаются на помощи в выборе книг. Час чтения стал таким же важным в «детских комнатах», как он сейчас в школе, как он всегда был дома. Рассказывание историй детям стало искусством; существует не один учебник, излагающий его «принципы и законы». Многие библиотекари также являются искусными рассказчиками, и во все большем числе библиотек есть час чтения в «детских комнатах». Вне всякого сомнения, мы в Америке позаботились о том, чтобы наши публичные библиотеки значили для мальчиков и девочек нечто большее, чем места, в которых они просто «находятся в окружении книг».

Американские дети читают; сомнительно, чтобы какие-либо другие дети в мире читали так много или так разумно. В наших публичных библиотеках мы планируем их чтение с такой полнотой, что они едва ли могут избежать того, чтобы стать читателями! Дома мы постоянно помним о великой важности привития им любви к книгам и привычки к их использованию. На многие их вопросы мы отвечаем советом: «Возьми об этом книгу в библиотеке». Многие фундаментальные жизненные уроки мы впервые доводим до их внимания, вкладывая им в руки книги, посвященные этим урокам, написанные экспертами — написанные, более того, специально для родителей, чтобы они давали их читать своим мальчикам и девочкам.

Несколько дней назад я получила письмо от матери, в котором говорилось: «Знаете ли вы книгу по гигиене, которую я могу дать своим детям почитать — книгу на эту тему для детей?»

Под рукой у меня была такая книга под названием «Детский день», небольшой том, написанный просто, но научно, рассказывающий детям, что делать с момента пробуждения до отхода ко сну, чтобы оставаться здоровыми и сильными, способными хорошо работать в школе и наслаждаться хорошей игрой после школы. Это была книга, которую ребенок мог не только прочитать с пользой, но и прочитать с удовольствием.

Примерно в то же время отец сказал мне: «Есть ли какая-нибудь книга, написанная для детей о хорошем гражданстве — своего рода букварь по гражданскому воспитанию, я имею в виду? Мне нужно что-то в этом роде для моего сына».

Книга, отвечающая и этой конкретной потребности, тоже была на моих книжных полках. «Уроки для юных граждан», — называется она. В самой ясной, а также самой очаровательной форме она рассказывает мальчикам и девочкам о правительстве, национальном и местном, их страны и учит их их отношению к этому правительству.

Можно с уверенностью сказать, что практически нет такой зрелой темы, которая не была бы сейчас темой книги, или десятка книг, написанных специально для детей. Каждое из многочисленных издательств в Соединенных Штатах ежегодно выпускает столько хороших томов этого конкретного типа, сколько им представляют. Столетие назад новый писатель, скорее всего, завоевал бы интерес издателя, прислав ему рукопись с подзаголовком «Роман». В настоящее время новичок может быстрее пробудить интерес издателя, представив рукопись, в названии которой есть слова «Для детей».

«Авторские издания» книг нам давно предлагают издатели; «éditions de luxe» тоже; и «ограниченные издания по пятьдесят экземпляров, каждый экземпляр пронумерован». Все это старо в мире книг. Что действительно ново, так это «детское издание». У нас оно во многих формах, от «Диккенса для детей» до «Детского Лонгфелло». Эти тома находят путь в «детские комнаты» всех наших публичных библиотек; и, совершенно точно, они помогают заполнить «детские книжные полки» в частных библиотеках, которые можно найти в большой части американских домов. Ибо никакая публичная библиотека не может заменить в жизни детей частную библиотеку, состоящую из их «самых собственных» книг. Публичная библиотека, однако, часто может играть преобладающую роль в определении выбора этих «самых собственных» книг. Дети хотят обладать такими книгами, которые они прочитали в «детской комнате».

Иногда у ребенка есть еще одна похожая причина желать владеть определенной книгой. Только на днях я получила письмо от мальчика, которому послала экземпляр «Истории плохого мальчика». «Я рад иметь ее, — сказал он. — В библиотеке она есть, и у отца она есть. Мне нравится иметь то, что есть в библиотеке и у отца».

Родители покупают книги для своих детей примерно в тех же пропорциях, в каких родители покупали их до того, как страна была усеяна публичными библиотеками. Действительно, они покупают книги в больших пропорциях, по той причине, что книг, которые можно купить, стало гораздо больше! Проблема современного отца или матери не в том, как это было когда-то, чтобы обнаружить том, способный заинтересовать детей; а в том, чтобы из бесчисленных томов, предлагаемых для продажи, каждый из которых наверняка заинтересует детей, выбрать один, два или три, которые кажутся наиболее превосходными, когда все так хороши. Мать несколько поколений назад, чей маленький сын жаждал читать рыцарские романы, просто давала ему «Смерть Артура»; не было никакого «детского издания» этого, никакого «Короля Артура для мальчиков», никаких «Сказок Круглого стола». Отец, чья маленькая дочь хотела сама читать истории Греции, которые он ей рассказывал, вкладывал ей в руки «Эпоху басни» Булфинча; он не мог, как могут отцы сегодня, дать ей переложение Кингсли, или Готорна, или мисс Джозефины Престон Пибоди. Как отец Авроры Ли, —

«Он завернул свою маленькую дочь в свой большой мужской дублет, не заботясь, подходит он или нет».

В настоящее время мы не часто видим ребенка, завернутого в большой мужской дублет книги; еще реже мы видим отца, которому все равно, подходит он или нет. Что мы ясно видим, так это тот дублет, ушитый и самым тщательным образом подогнанный к маленькому уму ребенка.

Бесспорно, дети теряют что-то из-за этого. Великие книги мира плохо поддаются переделке. «Сказки из Шекспира» склонны опускать гений Шекспира, а «Истории из Гомера» — это не Гомер. При ушивании дублета, чтобы он подошел, самая драгоценная часть ткани находится под угрозой быть принесенной в жертву.

Но что бы дети ни теряли, когда они маленькие, они находят снова, когда подрастают. Самое значительное, что, когда они находят это, они узнают это. Маленькая девочка, моя подруга, читала «Сказки» Лэма. Книга была подарена ей, когда ей было восемь лет. Ей сейчас девять. Однажды, не так давно, она задержалась перед моими книжными полками, вынимая и просматривая разные тома. Вдруг она прибежала ко мне с экземпляром «Как вам это понравится» в руке. «Эта история есть в одной из моих книг!» — воскликнула она.

— Да, — сказала я; — твоя книга была написана по этой книге, и по некоторым из тех других маленьких красных книг, что стоят там вместе с ней на полке.

Ребенок вернулся к книжной полке. Она сняла все остальные тома Шекспира и, сидя на ковре с ними, провела совершенно поглощенный час, перелистывая их страницы. Наконец она вскочила на ноги и поставила книги обратно на места. «Я нашла, какие истории в этих книгах есть и в моей книге, — заметила она. — Мои легче читать, — добавила она; — но в твоих есть чудесные разговоры!»

Если бы она не прочитала «Сказки» Лэма в восемь лет, я не уверена, что она решилась бы отправиться в широкие миры Шекспира в девять и задержаться там достаточно долго, чтобы обнаружить, что в этих мирах есть «чудесные разговоры».

Иногда, конечно, дети настаивают на том, чтобы книги были легкими для чтения, и отказываются находить в них «чудесные разговоры», если это не так. Всего лишь короткое время назад я прочитала маленькому мальчику «Гамельнского крысолова» Браунинга. Когда я закончила, воцарилась тишина. — Тебе нравится? — спросила я.

— Да-а, — ответил мой маленький друг; — это хорошая история, но в моей книге она лучше, чем в твоей. Я принесу ее в следующий раз, когда приду, чтобы ты могла прочитать.

Он принес. История была рассказана в прозе. Она начиналась: «Жил-был город по имени Гамельн, и в нем было так много крыс, что люди не знали, что делать». Конечно, это «легче читать», чем сорок две строки, которые использует стихотворение, чтобы сделать идентичное утверждение относительно города по имени Гамельн. Моему маленькому другу всего шесть. Я надеюсь, что к тому времени, когда ему будет двенадцать, он будет считать стихотворение таким же «хорошим», если не «лучшим», чем история в его книге. По крайней мере, он может быть побужден воспоминанием о своем удовольствии от своей книги обратиться к моей книге и сравнить две версии сказки.

Современные дети, как и дети прежних времен, читают, потому что находят в книгах то, из чего сделаны сны; и, как и дети всех времен, они должны создавать сны. Как и мальчики и девочки большинства эпох, они желают создавать также другие, более временные вещи. Чтобы помочь им в этом, существуют книги в количествах и качествах, даже не воображаемых детьми нескольких поколений назад. Книга, название которой начинается со слов «Как сделать», является, пожалуй, самым характерным продуктом современного издательства. Никакой другой тип книги не может так эффективно завоевать любовь к чтению у ребенка, который кажется равнодушным к книгам; который, как говорил мой мальчик-друг, «лучше будет забивать гвозди, чем читать». Книги «Как сделать» рассказывают такому мальчику, как забивать гвозди с какой-то целью. Мне довелось недавно увидеть том под названием «Вещи для мальчиков, сделанные дома». С большим любопытством я перелистывала его страницы — страницы, иллюстрированные картинками вещей, сделанных дома, из названия, — просматривая инструкции по созданию флюгера, палатки, санок и множества мелких предметов. Я подумала о своем друге. — Как ты думаешь, хотел бы он иметь эту книгу? — спросила я его мать по телефону.

— Ну, я хотела бы, чтобы он хотел иметь хоть какую-нибудь книгу! — ответила она. — Если ты хочешь попробовать эту...

Я попробовала книгу. «Это расскажет тебе, как получать удовольствие от своих инструментов», — написала я, когда посылала ее мальчику.

За исключением лаконичной записки с благодарностью, я ничего не слышала от своего юного друга о книге. На прошлой неделе мне довелось увидеть его мать. — Как ты думаешь, что я делаю сегодня днем? — сказала она. — Я покупаю книгу для своего сына, по его собственной просьбе! Он поглощен той книгой, которую ты ему прислала. Он делает некоторые вещи, описанные в ней. Но он хочет сделать что-то, не упомянутое в ней, и он действительно попросил меня посмотреть, смогу ли я найти книгу, в которой рассказывается, как!

— Значит, теперь он любит книги больше? — прокомментировала я.

— Ну — я спросила его, любит ли он, — сказала мать мальчика; — и он сказал, что не любит «книжные» книги больше, но он любит такие, и всегда бы любил, если бы знал о них!

Научится ли мой друг-мальчик рано любить «книжные» книги, может быть, немного сомнительно; безусловно, однако, он нашел компаньона в одном виде книг. Он сделал это открытие быстро, тоже; ибо у него была книга «Вещи для мальчиков, сделанные дома» меньше месяца.

Матери этого мальчика было легко достать для своего сына ту конкретную книгу, которую он хотел. Она живет в городе; по крайней мере три большие публичные библиотеки открыты для нее. Что касается книжных магазинов, их в пределах ее досягаемости больше, чем она могла бы посетить в течение недели, не говоря уже об одном дне.

Матери, которые живут в сельской местности, не могут так удобно получить книги, которые их мальчики и девочки могут хотеть или нуждаться. Я знаю одну женщину, мать двух мальчиков, живущую в деревне, которая должна проявлять значительную изобретательность, чтобы обеспечить своих сыновей книгами типа «Как сделать». Нет никакой публичной библиотеки в пределах доступного расстояния от фермерского дома, который является ее домом, и она и ее муж не могут позволить себе покупать много книг для своих детей. Мальчики, более того, любят такое огромное разнообразие книг, что, чтобы угодить им, не обязательно выбирать книгу, которая не является «книжной». Их родители — любители великой литературы. «Я не могу заставить себя купить книгу о том, как сделать аэроплан, например, — сказала мне однажды их мать, — когда есть так много замечательных книг, которые они не читали и которыми наслаждались бы! Поскольку я должна ограничить свою покупку книг, я действительно думаю, что должна выбирать только настоящие книги для мальчиков; и все же они хотят делать вещи своими руками, как другие мальчики, и нет способа научить их, как, кроме как через книги. У моего мужа нет времени на это, и нет никого другого, чтобы показать им».

Следующим летом я поехала провести несколько дней с моей подругой в деревне. На следующее утро после моего приезда ее мальчики предложили взять меня «посмотреть хозяйство». У нижнего края сада, к которому мы вскоре подошли, был маленький ручей. Через него был мостик. Было ясно видно, что этот мостик — работа мальчиков. — Как же это мило! — заметила я.

— Мы сделали его, — мгновенно ответил старший из мальчиков.

— Кто показал вам как? — спросила я, удивляясь, когда говорила, не изменила ли моя подруга, в конце концов, свое мнение относительно выбора книг для своих детей и не выбрала ли один том «Как сделать».

— В книге было написано как, — сказал младший мальчик; — в латинской книге, по которой отец учился, когда был мальчиком. Там была картинка моста; и на страницах в конце книги способ сделать его был весь написан по-английски — отец сделал это, когда был в школе. Прошло много времени, прежде чем мы смогли полностью понять, как это сделать; но мама помогла, и картинка показала как, и отец думал, что мы сможем сделать это, если будем продолжать. И это действительно хороший мост — по нему можно ходить.

Когда мальчики и я вернулись в дом, моя подруга встретила меня веселой улыбкой. Как только мы остались одни, она воскликнула: «Я так хотела написать тебе о нашем мостике, сделанном по образцу Цезаря! Но мальчики так гордятся им, им нравится “удивлять” людей им — не потому, что он похож на мост, который сделал Цезарь, а потому, что это мост, который они сделали сами!»

Иллюстрация: ДЕТСКОЕ ИЗДАНИЕ

Другая моя подруга, мать маленькой девочки, должна была решить другую проблему, сосредоточенную вокруг необходимости книг для детей. Она тоже живет в деревне, и ее маленькая девочка — ученица соседней сельской школы. Во время визита в городской дом кузины маленькая девочка была зрителем на «школьной пьесе» городского ребенка, которая состояла из сцен из «Сна в летнюю ночь». Когда она вернулась домой, она захотела устроить такое развлечение в своей школе. — Дорогая, — сказала ее мать, — у нас нет книг с пьесами, которые могли бы сыграть дети.

— Не могли бы мы сделать ту, которую они делали в школе кузины Роуз? — был следующий вопрос. — Папа говорит, что у нас есть такая.

— Боюсь, что нет, — возразила мать. — Спроси свою учительницу.

Ребенок обратилась к своей учительнице по этому вопросу. — Нет, — решительно сказала учительница. — «Сон в летнюю ночь» слишком длинный и слишком сложный. Прочитай, и увидишь. Но, — мудро добавила она, — если ты сможешь найти что-то подходящее и сможешь убедить других детей сыграть в этом, я помогу вам всем, чем смогу.

В тот вечер дома маленькая девочка прочитала «Сон в летнюю ночь». — Мама, — внезапно воскликнула она, когда дочитала до конца, — моя учительница говорит, что это слишком длинно и слишком сложно для нас, детей. Но мы могли бы сделать пьесу, которую делают люди в ней — как ты думаешь? Она очень короткая, и всем детям она понравится, потому что она о бедных Пираме и Фисбе, о которых мы все читали в школе. Это не совсем так, как было в истории, которую мы читали; но это о них — и о стене, и о льве, и обо всем! Как ты думаешь, мы могли бы это сделать? Они делали сказочную часть, когда я видела это в школе кузины Роуз, а не это совсем. Но не могли бы мы?

— Я не хотела ее обескураживать, — сказала моя подруга, когда рассказывала мне эту историю. — Все остальные дети были готовы и стремились сделать это, поэтому ее учительница не могла отказаться, после того что она сказала, помочь им. Я тоже помогала с репетициями, и сомневаюсь, что учительница или я когда-либо смеялись так много за всю нашу жизнь, как мы делали в то время — когда детей не было рядом! Дети были такими милыми и серьезными по поводу своей пьесы! Они играли ее так, как играли бы пьесу на тему Пирама и Фисбы, написанную специально для них. Они не были смешными. Нет; они были совершенно прелестны. Что было так неотразимо комично, конечно, так это разница между их исполнением и воспоминанием об обычных исполнениях ее — не говоря уже о мыслях о том, что сказал бы Шекспир об этом. Как эти дети будут смеяться, когда вырастут! У них будет что-то, над чем можно посмеяться, что останется с ними на всю жизнь. Но бедный Шекспир!

Я не стала повторять эти последние слова моей подруги. Ибо разве Шекспир не любит особенно благословлять нас смехом, который длится всю жизнь, даже если — возможно, особенно если — это за наш собственный счет?

Книги являются такими неотъемлемыми частями жизни современных детей, особенно в Америке. Их старшие ценят, как, возможно, взрослые прежних времен не ценили так полно, важность книг в образовании мальчиков и девочек. Может быть, даже мы немного переоцениваем это. Мы посылаем детей к книжным полкам за помощью в работе и за содействием в игре. В сущности, мы говорим им: «Читай, чтобы ты мог замечать, учиться и внутренне переваривать». Естественно, что мальчики и девочки должны читать по сотне причин, вместо одной причины старого дня — погони за счастьем в самом чтении. «Как ты можешь сидеть без дела, читая книгу, когда есть так много полезных вещей, которые ты мог бы делать?» — вопрос, который часто задавали детям вчерашнего дня их старшие. Сегодня мы чувствуем, что дети едва ли могут сделать что-то, что окажется более полезным, чем чтение книги. Не потому ли это, что мы научили их не только читать, но и читать по множеству причин?

Американские дети так привычно чувствуют себя дома в мире книг, что нас не должно удивлять, когда они иногда принимают довольно практичный, повседневный взгляд на некоторые из прочитанных вещей. Маленькая девочка, моя подруга, начала свое чтение Шекспира зимой, когда ее взрослые родственники проводили большую часть своего досуга, посещая сценические представления пьес Шекспира. Поэтому она слышала значительные разговоры о пьесах и о людях, играющих главные роли в них. Случилось так, что «Как вам это понравится» была одной из комедий, которые играли. Маленькую девочку пригласили посмотреть ее. — Кто будет Орландо? — спросила она; она слушала так много разговоров о том, кто «был» или «собирался быть» различными персонажами в нескольких драмах!

— Но, — возразила она, когда ее проинформировали, — я думаю, я слышала, как вы говорили, что он не очень высокий. Орландо был таким высоким мужчиной!

— Был? — рискнула я, входя в этот момент. — Я не помню этого о нем. Кто сказал тебе, что он был высоким?

— Ну, это в книге! — воскликнула она.

Все присутствующие умоляли ее упомянуть где.

— Вы не помните? — сказала она с недоверием. — Он говорит, что Розалинда как раз по его сердце; это было бы не совсем до его плеча. А она говорит, что она выше обычного роста! Так что он должен был быть «особенно» высоким. Вы не помните? — спросила она снова, глядя в замешательстве на наши пустые лица.

Между американскими детьми нынешнего времени и их взрослыми родственниками и друзьями существует так много уз взаимопонимания. Разве не один из лучших среди них тот, что возник благодаря нашему национальному стремлению давать мальчикам и девочкам любимые нами книги в «сокращенном виде» и показывать им, как читать эти книги так же, как мы читаем более объемные произведения, из которых они сделаны? «Какие книги читают американские дети?» — спрашивают иностранцы. Мы можем ответить: «Такие же, какие читают взрослые американцы». «А почему они их читают?» — может последовать следующий вопрос. И снова мы можем ответить: «По тем же причинам, по которым их читают взрослые». «Как они пользуются библиотеками?» — может быть следующим вопросом. И мы снова могли бы сказать: «Так же, как ими пользуются взрослые». И если будет задан еще один вопрос: «Почему?», мы могли бы ответить: «Потому что, в отличие от любых других детей в мире, американские дети почти так же полностью «открыты книгам», как и их старшие».

VI

РЕБЕНОК В ЦЕРКВИ

За последние несколько месяцев я имела честь ознакомиться с ответами, присланными мужчинами и женщинами — большинством из них отцами и матерями, — живущими во многих частях Соединенных Штатов, в ответ на экзаменационный лист, содержащий, среди прочих, такой вопрос: «Должно ли посещение церкви детьми быть обязательным или добровольным?» Почти в каждом случае ответом было: «Оно должно быть добровольным». Практически во всех случаях приводилась такая причина: «Богослужение, как и любовь, лучше всего проявляется лишь тогда, когда оно является добровольным приношением».

Не было сюрпризом читать снова и снова, в более или менее развернутой форме, такой ответ, основанный на такой причине. Религиозная свобода американских детей наших дней — это, пожалуй, самый примечательный факт их жизни. Без сомнения, предоставление им этой свободы — самый замечательный факт в жизни их старших. Никому из взрослых никогда и ни в какое время не позволялось добровольно пользоваться такой свободой в вопросах, касающихся религии, какой пользуются дети нашей нации в настоящее время. Мало того, что посещение церкви не является обязательным; сама религия добровольна.

Некоторое время назад одна моя маленькая подруга показывала мне свои подарки на день рождения. Среди них была Библия. Это была прекрасная книга в переплете из мягкой малиновой кожи, с золотым тиснением имени ребенка на обложке.

— А кто подарил тебе это? — спросила я.

— Папа, — ответила девочка. — Посмотри, что он написал внутри, — добавила она, когда сияющие буквы на обложке были по достоинству оценены.

Я открыла форзац и прочитала следующее:

«Моей дочери на восьмой день рождения от отца.

«Я даю тебе конец золотой нити:
Только смотай ее в клубок, —
Она приведет тебя к вратам Небес,
Построенным в стене Иерусалима».

— Разве это не чудесно? — спросила девочка, которая стояла рядом и ждала, пока я читала.

— Да, — согласилась я, — очень чудесно и очень ново.

Ее мать, которая слушала, медленно улыбнулась. — Мой отец подарил мне Библию на мой день рождения, когда мне было семь лет, — начала она.

— О, мама, — перебила ее маленькая дочь, — а что дедушка написал в ней?

— Пойди и посмотри, — сказала мать. — Ты найдешь ее на столе у моей кровати.

Ребенок с готовностью выбежал из комнаты. Через несколько мгновений она вернулась, держа в руках Библию своего материнского детства. Это тоже была прекрасная книга; также в переплете из малиновой кожи и с золотым тиснением имени владельца. А на форзаце было написано:

«Моей дочери на седьмой день рождения от отца».

Однако под этим была вписана не современная поэзия, а:

«Помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: «нет мне удовольствия в них!»

[Иллюстрация: В МЛАДШЕМ КЛАССЕ]

Маленькая девочка прочитала это вслух. — Звучит так, будто ты не была бы счастлива, если бы не помнила, мама, — сказала она с сомнением.

— Ну, дорогая, — ответила мать, — так оно и было бы.

Ребенок взял свою собственную Библию и прочитал вслух стих, который написал ее отец. — Но, мама, это звучит так, будто ты была бы счастлива, если бы помнила.

— И так оно и будет, милая, — ответила мать. — Это одно и то же, — добавила она.

— Правда? — воскликнула маленькая девочка с некоторым удивлением. — Это не кажется совсем тем же самым.

Ребенок не стал настаивать на вопросе. Она оставила нас, чтобы вернуть Библию матери на ее обычное место. Когда она вернулась, она продолжила показывать свои подарки на день рождения там, где это было прервано. Но после того, как она ушла играть, я сказала ее матери: «Они совсем одинаковые — текст в твоей Библии и строки в ее?»

— Это довольно долгий путь от Соломона до Уильяма Блейка, не так ли? — воскликнула она.

— Но я действительно не вижу большой разницы. Сказано одно и то же, только в одном случае это приказ, а в другом — побуждающее внушение.

— Разве это не довольно большая разница? — осмелилась я заметить.

— Нет, я так не думаю, — сказала она задумчиво. — Конечно, я признаю, — добавила она, — что идея побуждающего внушения больше обращается к воображению, чем идея приказа. Но это единственная разница.

Мне кажется, что эта «единственная» разница лежит в самом фундаменте религиозного воспитания детей наших дней в нашей стране. Мы делаем все возможное, чтобы пробудить их воображение, предложить им внушения, которые побуждают, сказать им то же самое, что говорили детям в более суровые времена о том, чтобы помнить своего Создателя; но сказать это так, чтобы они чувствовали не то, что будут несчастны, если не будут помнить, а то, что будут счастливы, если будут. Мы хотим, чтобы они познали любовь к Богу, а не страх Божий.

Разве не именно потому, что мы так искренне желаем, чтобы они усвоили это, мы оставляем их столь свободными в том, что мы называем их духовной жизнью? «Читай по главе из своей Библии каждый день, дорогая», — недавно услышала я, как мать говорила своей маленькой дочери накануне ее первого визита вдали от дома без родителей. — «В доме тети не читают семейных молитв, как мы, поэтому ты не будешь слышать главу каждый день, как дома».

— Какие главы мне читать, мама? — спросил ребенок.

— Любые, какие выберешь, милая, — ответила мать.

— А в какое время дня? — был следующий вопрос. — Утром или вечером?

— Как хочешь, дорогая, — ответила мать.

Но существует религиозная свобода и за пределами этого. Никому в Америке она не дается так охотно и так сочувственно, как ребенку. Мы все знакомы с трудностями, с которыми сталкивается взрослый человек, даже в Америке, чьи убеждения требуют смены религиозной конфессии. Такая ситуация почти неизменно означает страдание для семьи и для оставленной церкви человека, чья форма веры изменилась. Мало в каких других вопросах взрослому человеку, даже в Америке, предоставляется столь малая мера свободы с пониманием. Но когда ребенок хочет перейти от одной формы веры к другой, как иначе воспринимается это обстоятельство!

Однажды в воскресенье, не так давно, посещая воскресную школу епископальной церкви, я увидела в одном из начальных классов маленькую девочку, чьи родители, как я знала, были членами баптистской церкви.

— Она гостья? — спросила я ее учительницу.

— О, нет, — ответила она, — она постоянная ученица воскресной школы; она приходит каждое воскресенье. Она была крещена на Пасху; я ее крестная мать.

— Но разве ее отец и мать не принадлежат к баптистской церкви? — спросила я.

— Да, — сказала учительница воскресной школы девочки. — Но однажды она пришла в церковь с какими-то своими новыми приятелями, чьи родители — епископалы, чтобы увидеть крещение младенца. Затем ее маленькие друзья рассказали ей, как их всех крестили в младенчестве; и когда она обнаружила, что ее не крестили, она захотела, чтобы ее крестили. Поэтому ее отец и мать позволили ей, и она приходит сюда в воскресную школу.

— Куда она ходит в церковь? — поймала я себя на вопросе.

— В баптистскую церковь, со своим отцом и матерью, — был ответ. — Она попросила их позволить ей приходить сюда в воскресную школу; но ей никогда не приходило в голову думать о том, чтобы ходить в церковь иначе, как с ними.

Некоторое время спустя мне довелось встретить мать девочки. Вскоре она заговорила со мной о членстве своей маленькой дочери в епископальной воскресной школе. — Что нам с отцом было делать? — сказала мать. — Мы не чувствовали себя вправе стоять у нее на пути. Она хотела креститься; казалось, это значило для нее что-то реальное... — она осеклась. — Что нам было делать? — повторила она. — Было бы ужасно подавлять стремление ребенка к Богу! Конечно, она еще маленькая девочка, и она хотела быть как другие. Ее отец и я, естественно, думали об этом. Но... — она снова остановилась. — Никогда нельзя знать, — продолжала она, — что у ребенка на уме и что может происходить с его душой. Самуил был совсем маленьким ребенком, когда Бог заговорил с ним, — просто заключила она.

Столь же далеко, как и та мать, другая знакомая мне мать позволила своей маленькой дочери идти по пути религиозной свободы. Однажды я пошла с ней и ребенком в итальянский ювелирный магазин. Среди прочего там были четки из кораллов и серебра. Маленькая девочка, привлеченная их блеском и цветом, схватила их и надела себе на шею. — Смотри, мама, — сказала она, — посмотри, какое чудесное ожерелье!

Ее мать мягко сняла их с нее. — Это не ожерелье, — объяснила она, — это называется четки. Тебе нельзя с ними играть, потому что это вещь, которую некоторые люди используют для своих молитв.

Мать ребенка шотландского происхождения и получила воспитание в Новой Англии. Маленькая девочка привыкла к форме религии и к отношению к религиозным вещам, которые прекрасны, но сурово прекрасны. Она воображающий ребенок; и она с готовностью ухватилась за поэтический элемент, таким образом, впервые связанный с молитвой. — Расскажи мне как! — умоляла она.

Когда я в следующий раз была в спальне маленькой девочки, я увидела кораллово-серебряные четки, висящие на одной из стоек ее кровати. — Да, дорогая, — объяснила мне ее мать, — я купила ей четки. Она хотела их — «чтобы молиться с ними», сказала она; поэтому я купила. В конце концов, важно то, что она молится.

Среди моих сокровищ есть четки, привезенные мне из Святой Земли. Они у меня давно, и они висели на раме фотографии прекрасной Мадонны Беллини. Эта маленькая девочка всегда любила эту картину, и она часто говорила мне о ней. Но она никогда не упоминала четки, которые не только сделаны из темного дерева, но и стали еще темнее от своих веков. Однажды, после того как ей подарили четки из розового коралла и яркого серебра, она пришла ко мне. Проходя через комнату, где находится Мадонна, она остановилась, чтобы посмотреть на нее. Сразу же она воскликнула: «У тебя есть четки!»

— Да, — сказала я, — они из Святой Земли. — Я сняла их и вложила ей в руки. — Они были в Вифлееме, — продолжала я, — и в Иерусалиме. Они очень старые; они принадлежали святому — как святой Франциск, который так дружил с птицами, помнишь?

— Полагаю, святой использовал их, чтобы молиться? — заметила маленькая девочка. Затем, вопрос, очевидно, впервые придя ей в голову, она с готовностью спросила: — Как ты думаешь, какие молитвы он читал?

Когда я отчасти ответила, я сказала, этот вопрос действительно впервые пришел мне в голову: — А какие молитвы читаешь ты?

— О, — ответила она мгновенно, — я читаю «Отче наш», и «Теперь я ложусь спать», и «Боже, благослови» всех разных людей дома и в других местах, которых я знаю. Я читаю все это; и на это уходят все бусины. Поэтому я читаю «Господь — Пастырь мой» последним, для креста. Она на мгновение замолчала, но я ничего не сказала, и она продолжила. — Я знаю «В доме Отца Моего обителей много» и «Если я говорю языками человеческими и ангельскими». Я могла бы иногда читать их вместо этого, не так ли?

Я рассказала об этом одной из моих подруг, которая является набожной католичкой. — Это показывает, — сказала она, — что четки могут сделать для религии!

Но мне показалось, что это скорее показывает, что религия может сделать для четок. Если бы мать ребенка, шотландка по рождению, воспитанная в Новой Англии, не была по-настоящему религиозной женщиной, она не велела бы своей маленькой дочери обращаться с почтением к символу веры, столь непохожей на ее собственную; она не сказала бы: «Не играй с ними». Что касается маленькой девочки, если бы она никогда не научилась «молиться», она не захотела бы четки, чтобы «молиться с ними». И не серебряный крест, висящий на ее четках, повлиял на нее, чтобы «читать последним» для него лучший псалом и «духовную песнь», которые она знала; это было понимание, которое она получила благодаря тщательному обучению значению этого символа. Прежде всего, если бы маленькую девочку, после того как ее научили молиться, не оставили свободной молиться так, как склонялось ее детское сердце, эти четки вряд ли нашли бы место на стойке ее маленькой кровати.

Может быть, именно по той причине, что детей не принуждают думать и чувствовать в вопросах религии так, как их родители, отцы и матери в Америке так откровенно рассказывают своим мальчикам и девочкам именно то, что они думают, и именно то, что они чувствуют. Дети, возможно, никогда не поймут религиозный опыт, через который проходят их родители, но они часто знают, что это за опыт. Более того, они иногда принимают в нем участие.

Среди моих друзей-детей есть маленькая девочка, единственный ребенок, чей отец умер не так давно. Маленькая девочка всегда разделяла радости своих родителей. Никого, кто знал семью, не удивило, что мать в своем горе обратилась за утешением к ребенку; и что вместе они перенесли свою великую утрату. Действительно, это происходило настолько полно, что маленькая девочка некоторое время почти никого не видела, кроме своей матери и гувернантки. По прошествии подходящего времени старый друг семьи обратился к матери по этому поводу. — Твоей маленькой девочке всего восемь лет, — сказала она мягко. — Не должна ли она, может быть, снова ходить к своим приятелям и приглашать их к себе?

Мать увидела мудрость этого предложения. Ребенок продолжал проводить большую часть своего времени с матерью, но постепенно возобновила свои прежние детские занятия. Она всегда была общительной маленькой девочкой; снова ее детская стала веселым, даже шумным местом.

Однажды в субботу, не так давно, она была среди шести маленьких гостей, приглашенных на праздничный обед в честь дня рождения другой моей маленькой подруги. Вместе с несколькими другими взрослыми я была приглашена прийти и помочь в этом празднестве. Я прибыла как раз тогда, когда дети входили в столовую, где их ждал стол, накрытый специально для них и сияющий светом семи свечей на торте, надежно установленном в центре. Они взобрались на свои стулья, а затем все семеро замолчали. — Мама, — сказала маленькая хозяйка дома, — кто будет читать молитву перед едой?

— Я могу!

— Позволь мне!

— Я всегда делаю это дома!

Эти и другие восклицания прозвучали до того, как мать успела ответить. Когда она смогла добиться внимания, она предложила: — Я думаю, каждый из вас может, раз вы все умеете и хотите.

— Ты прочитай первой, — сказали дети своей маленькой хозяйке, — потому что у тебя день рождения.

По кивку матери маленькая девочка прочитала молитву Селкирка:

«У кого-то есть мясо, но он не может есть,
А кто-то хочет есть, но его нет;
Но у нас есть мясо, и мы можем есть,
И поэтому Господь да будет восславлен».

Затем другая маленькая девочка прочитала свою молитву, которая была молитвой Херрика:

«Здесь я стою, маленький ребенок,
Поднимая обе руки;
Холодные, как у лягушки, хотя они и есть,
Здесь я поднимаю их к Тебе,
Чтобы благословение снизошло
На нашу пищу и на всех нас.
Аминь».

Следующая маленькая девочка прочитала молитву Стивенсона:

«Очень приятно думать,
Что мир полон еды и питья,
И маленькие дети читают молитву
В каждом христианском месте».

Последующие маленькие гости прочитали дорогое и знакомое «благословение» многих детей:

«За то, что мы сейчас получим, о Господь, сделай нас по-настоящему благодарными».

Моя маленькая подруга, в чью жизнь пришло такое тяжкое горе, последней читала свою молитву. Это было стихотворение мисс Джозефин Престон Пибоди под названием «Перед едой»:

«Голод мира.
Когда мы просим благословения,
Вспомни здесь, с нами,
О пустом месте.

«Жажда, когда нечего пить,
Горе больше моего,
Пусть Бог однажды заставит вас смеяться,
С водой, превращенной в вино!»

Когда она закончила, воцарилась тишина, как среди детей, так и среди присутствующих взрослых. — Я не совсем понимаю, что означает твоя молитва, — сказала наконец маленькая хозяйка дома своей маленькой гостье.

— Это значит, что у меня все еще есть мама, а у нее все еще есть я, — ответила девочка. — У некоторых людей никого нет. Это значит это; и это значит, что мы просим Бога позволить им иметь Его. Моя мама сказала мне, когда учила меня читать ее вместо той молитвы, которую я читала, когда у нас был папа.

Маленькая девочка объяснила это с простой серьезностью и нежностью, столь характерными для ответов, которые дети дают на вопросы, заданные им относительно вещей, в какой-то степени мистических. Другие маленькие девочки слушали так же нежно и серьезно. Затем, по общему согласию, они вернулись к веселым радостям этого события. Это была смеющаяся, болтливая, радостная маленькая компания, и никто из них не был более беззаботным, чем маленькая девочка, которая читала молитву последней.

Близкое общение ребенка с матерью в горе, которое было и ее горем, не лишило ее способности участвовать в детском счастье, которое также по праву принадлежало ей. Не потому ли это, что общение было столь глубоким? Мать, позволяя своей маленькой девочке разделить свое горе, позволила ей разделить также знание об источнике, к которому она обращалась за утешением. Прежде всего, она не только рассказывала ей о более тяжелых горестях; она рассказывала ей, как эти великие горести могут быть облегчены. Дети в Америке входят во многие вещи жизни своих родителей, разве не хорошо, что им дают их части даже в тех духовных вещах, которые наиболее близки и священны?

У меня есть среди друзей маленький мальчик, чей отец находит Бога наиболее верно в действии естественного закона. Действительно, он часто шокировал и огорчал некоторых своих соседей, заявляя, что верит в то, что нигде больше Бога найти нельзя. «Бедная его жена!» — бывало, восклицали они; — «что она должна думать о таких мнениях?» А позже, когда родился маленький мальчик: «Этот несчастный ребенок!» — вздыхали они; — «как его мать будет учить его религии, когда у его отца такие странные идеи?» То, что жена казалась не обеспокоенной взглядами своего мужа, и что ребенок, по мере того как он рос, казался очень похожим на других детей, насколько это касалось молитв, библейских историй и даже посещения церкви, не успокаивало встревоженных соседей. Ибо отец ребенка продолжал выражать — если возможно, еще более решительно — свои тревожные убеждения. «Очевидно, однако, — сказал один сосед, — он не вкладывает такие мысли в голову своего ребенка».

По-видимому, он этого не делал. Я знала этого маленького мальчика довольно близко, и я знала, что его отец, по обычаю большинства американских родителей, доверял ребенку во многих других вопросах. Маленький мальчик был хорошо знаком с политическими убеждениями своего отца, например. У меня были ранние доказательства этого. Но только гораздо позже, и то косвенно, я увидела, что маленький мальчик также обладает знанием религиозной веры своего отца.

[Иллюстрация: «ТЕБЕ НРАВИТСЯ МОЙ НОВЫЙ ГИМН?»]

Год или два назад я лежала в больнице, и маленький мальчик пришел с матерью навестить меня. Случилось так, что в то же время зашел священник. Было воскресенье, и священник предложил моему маленькому другу прочитать псалом или гимн для меня.

— Мой новый, который папа только что научил меня? — спросил ребенок, поворачиваясь к матери.

Она улыбнулась ему. — Да, дорогой, — сказала она мягко.

Маленький мальчик подошел и встал рядом с моей кроватью и голосом, который свидетельствовал о любви и понимании каждой строки, повторил прекрасное стихотворение миссис Браунинг:

«Говорят, что Бог живет очень высоко!
Но если посмотреть над соснами,
Ты не увидишь нашего Бога. И почему?

«И если ты будешь копать глубоко в шахтах,
Ты никогда не увидишь Его в золоте,
Хотя от Него исходит все, что есть слава.

«Бог так добр, Он носит складку
Неба и земли на Своем лице —
Как секреты, хранимые из любви, нерассказанные.

«Но все же я чувствую, что Его объятия
Скользят вниз, трепеща, через все созданное,
Через зрение и звук каждого места:

«Как будто моя нежная мать положила
На мои закрытые веки давление своих поцелуев,
Полупробуждая меня ночью; и сказала:
«Кто поцеловал тебя в темноте, дорогой угадчик?»

Вне всякого сомнения, священник ожидал менее необычного выбора, чем этот; но он очень по-доброму улыбнулся маленькому мальчику, когда тот произносил прекрасные слова. В заключение он просто сказал: — У тебя хороший отец, мой мальчик.

— Тебе нравится мой новый гимн? — спросил меня ребенок.

— Да, — ответила я. — Твой отец сказал тебе, что он означает? — добавила я, внезапно заинтересовавшись.

— Нет, — сказал мой маленький друг; — я не спрашивал его. Видишь ли, — добавила он, — он сам говорит, что означает!

Религиозные вещи так часто сами говорят детям, что они означают! Только на днях я слышала, как маленькая девочка рассказывала своему молодому дяде, сведущему в высшей критике, историю Сотворения мира.

— Всего лишь шесть дней потребовалось Богу, чтобы сделать все, — сказала она; — подумай об этом!

— Мой дорогой ребенок, — возразил ее дядя, — это совсем не главное — количество времени, которое потребовалось! На самом деле, потребовались тысячи лет, чтобы создать мир. Слово «день» в этой связи означает определенный период времени, а не двадцать четыре часа.

— О! — воскликнула маленькая девочка в разочаровании; — это лишает его чудесности!

— Вовсе нет, — запротестовал ее молодой дядя. — И, предположим, это так, разве ты не видишь, что мир не мог быть создан за шесть наших дней?

— Почему, — сказала девочка с удивлением, — я думаю, мог бы!

— По какой причине? — спросил ее дядя с таким же изумлением.

— Потому что Бог делал это! — воскликнула девочка.

Ее дядя не сразу ответил. Когда он ответил, это было: — Ты права насчет этого, моя дорогая.

Иногда случается, что ребенок находит в нашем тщательном объяснении значения религиозного убеждения или практики иное или дальнейшее значение, чем мы указали. У меня однажды был особенно поразительный опыт такого рода.

Я гостила в семье, где было несколько детей, за которыми присматривала няня старого, старосветского типа. Она была женщиной далеко за средним возрастом, с искренним и простым благочестием. Почти не было обстоятельства повседневной жизни, для которого она не была бы готова с привычной восклицательной молитвой или благодарением. Однажды мне довелось поговорить с ней об общем друге, давно умершем. — Бог упокой ее душу! — сказала старая няня тихим голосом.

— Почему она это сказала? — спросила меня четырехлетняя девочка из этого дома. — Я никогда не слышала, чтобы она говорила это раньше!

— Это молитва, которую некоторые люди всегда произносят, говоря о ком-то, кто умер; особенно о ком-то, кого они знали и любили, — объяснила я.

Позже в тот же день, перелистывая портфолио с фотографиями вместе с маленькой девочкой, я взяла картинку с изображением прекрасной собаки с верными глазами. — Чья это собака? — спросила я. — Какая она хорошая!

— Она была нашей, — ответила девочка, — и она была очень хорошей; мы любили ее. Но она умерла сейчас... — Она замолчала, словно пораженная внезапным воспоминанием. Затем: — Бог упокой ее душу! — вздохнула она тихо.

Большинство ответов, которые я прочитала в ответ на вопрос: «Должно ли посещение церкви детьми быть обязательным или добровольным?», не заканчивались кратким утверждением, что оно должно быть добровольным, и причиной почему; значительное их число продолжало говорить: «Детей, конечно, следует вдохновлять и поощрять ходить. Их следует учить, что это привилегия. Их учителя воскресной школы и их священник, а также их родители могут помочь им захотеть ходить».

Конечно, их учителя воскресной школы и священники могут и делают это. Ответы, которые я процитировала, принимали как должное посещение детьми воскресной школы. Ни один из них не предполагал, что это вопрос, допускающий свободный выбор со стороны детей. — Но это не так, — заявила опытная учительница воскресной школы, которая является моей подругой, когда я сказала ей это. — Ходить в воскресную школу — это не поклонение; это обучение тому, кому поклоняться и как. Естественно, дети ходят, так же как они ходят в обычную школу, нравится им это или нет; я должна признать, — добавила она в качестве поправки, — что им обычно нравится ходить!

Наши воскресные школы стали все больше похожи на наши обычные школы. Мальчиков и девочек учат в них, кому поклоняться и как, но их учат очень похоже на то, как в обычных школах их обучают светским вещам. Тот обычай, относящийся к времени, которое было не так давно, но многие из нас помнят его, поручать «младший класс» воскресной школы любой любезной молодой девушке в приходе, которая могла обещать быть достаточно регулярной в его посещении, не существует в настоящее время. Учителя воскресной школы обучены, и обучены с возрастающей тщательностью и основательностью, для своей задачи.

[Иллюстрация: ДЕТИ ИДУТ В ЦЕРКОВЬ]

Готовность учить больше не является достаточной рекомендацией. Любезная молодая девушка теперь должна не только хотеть учить, она также должна хотеть учиться тому, как учить. В более раннее время практически любому благонамеренному молодому человеку из прихожан, который соглашался взять на себя руководство классом мальчиков, охотно выделяли этот класс без дальнейших разговоров. Этого тоже сейчас нет. Молодой человек, прежде чем начать учить мальчиков, обязан подготовить себя довольно специфически для такой работы. В моем собственном приходе классы мальчиков воскресной школы ведут молодые люди, которые являются студентами Теологической школы, при которой моя приходская церковь является часовней. В соседнем приходе «младший класс» находится под руководством опытного воспитателя детского сада. Конечно, такие люди хорошо квалифицированы, чтобы помочь вдохновить и поощрить детей рассматривать посещение церкви как привилегию, и заставить их захотеть ходить!

А священник! Я склонна думать, что священник помогает больше, чем кто-либо другой, кроме отца и матери, дать детям это вдохновение, это поощрение. Дети ходят в церковь сейчас, когда посещение церкви добровольно, так же часто, как они ходили, когда оно было обязательным. Они очень рано учатся хотеть ходить; они видят без особого труда, что это привилегия. Их учителя воскресной школы могли бы помочь им, даже их родители могли бы помочь им, но, если бы священник не помог им, было бы это так?

Есть так много способов, которыми священник выполняет свою роль в этом вопросе отношения ребенка к церкви и к тем вещам, за которые стоит церковь. Они счастливо знакомы нам через наших друзей-детей: «детская служба» на Рождество и Пасху; «беседы с детьми» в определенные воскресенья года. Это некоторые из них. И есть другие, более индивидуальные, более интимные способы.

На днях маленькая девочка, которая является моей подругой, попросила меня составить список книг, которые, вероятно, можно найти в «детской комнате» близлежащей публичной библиотеки, которые, как я думала, ей понравится читать. В список я включила «Маленького хромого принца», очаровательную историю Дины Малок. Закончив список, я прочитала его вслух маленькой девочке. Когда я дошла до книги мисс Малок, она прервала меня.

— «Маленький хромой принц», ты сказала? Это есть в библиотеке? Я думала, это в Библии.

— В Библии! — воскликнула я.

— Да, — сказала девочка с некоторым удивлением; — разве ты не помнишь? Он был маленьким сыном Ионафана — Ионафана, который был другом Давида — Давида, который убил великана, ты знаешь.

Я сразу же провела расследование. Маленькая девочка была совершенно права. — Кто рассказал тебе о нем? — спросила я.

— Наш священник, — ответила она. — Он прочитал это мне и некоторым другим детям.

Это я тоже немного позже расследовала. Я обнаружила, что священник не читал историю так, как она написана в Библии, а версию ее, написанную им самим специально для этой цели и озаглавленную «Маленький хромой принц».

В церкви, как и везде, дети нашей нации быстро замечают и делают своими возможности делать то, что делают взрослые. Когда возникает случай, они с веселой и доверчивой легкостью занимают места своих старших.

Однажды в воскресенье, прошлым летом, мне довелось посетить церковь в маленькой приморской деревне. Когда настал момент для сбора пожертвований, никто не вышел вперед, чтобы выполнить эту обязанность. Мне сказали позже, что человек, который всегда это делал, беспрецедентно отсутствовал. В довольно большой конгрегации было много других мужчин, но никто из них не пошевелился, когда священник стоял в ожидании после прочтения нескольких офферториев. Я поняла позже, что они «стеснялись», не привыкнув собирать пожертвования. Священник на мгновение заколебался, а затем прочитал еще один офферторий. Когда он закончил, маленький мальчик не старше девяти лет вышел из задней скамьи, где он сидел со своей матерью, и, подойдя к священнику, протянул руку за тарелкой. Священник серьезно дал ее ему, и ребенок, без малейшего признака застенчивости, пошел по церкви, собирая пожертвования прихожан. Когда это было сделано, он с такой же непринужденностью снова отдал тарелку священнику и вернулся на свое место рядом с матерью.

— Ты сказала ему сделать это? — спросила я мать позже.

— О, нет, — ответила она; — он спросил меня, можно ли ему. Он сказал, что знает как, он видел, как это делается каждое воскресенье, и он был уверен, что священник позволит ему.

Американские дети нынешнего дня более уверены, чем дети любой другой нации когда-либо были, что их отцы, матери и священники позволят им свободу делать в церкви, так же как и в отношении посещения церкви, такие вещи, которые они знают как делать и страстно хотят делать. В нашей национальной любви и почтении к детству мы охотно даем детям великий дар, который мы даем неохотно или вовсе не даем взрослым людям — свободу поклоняться Богу так, как они выбирают.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы — нация, любящая детей; и наша любовь к детям, по большей части, того рода, который доктор Генри ван Дайк описывает как «истинная любовь, любовь, которая желает дарить и благословлять». Лучшие вещи, которые мы можем получить, мы дарим детям; самыми добрыми благословениями, которые в наших силах, мы благословляем их. Это мы делаем для них. А они — разве нет чего-то, что они делают для нас? Мне кажется, что есть; и что это нечто неизмеримо большее, чем все, что мы делаем или могли бы сделать для них. Больше, чем любая другая сила в нашей национальной жизни, дети помогают нам работать вместе ради общей цели. Ребенок может объединить нас в группу, взаимно доверяющую, взаимно сердечную, взаимно активную, когда никто другой, возможно, не смог бы.

Несколько лет назад я была свидетельницей самого поразительного примера этого. Я пошла на собрание «женского дня» большого и важного мужского клуба, целью которого является изучение и улучшение муниципальных условий. Город клуба имеет процветающую торговлю спиртными напитками. Клуб нередко отдает свои собрания обсуждению «проблемы спиртного»; — обсуждениям, которые, как мне говорили, как правило, сводились к простым спорам о лицензии и отсутствии лицензии, не приводя ни к чему. По какой-то случайности на этом собрании «женского дня» главным докладчиком был человек, который является ярым сторонником отсутствия лицензии. В течение часа он говорил на эту тему и говорил чрезвычайно хорошо. Когда он закончил, последовала та случайная игра вопросов и ответов, которая обычно следует за словами председательствующего: «Мы теперь открыты для обсуждения». Главный докладчик посвятил лучшие усилия своей зрелой жизни достижению отсутствия лицензии в своем родном городе; предмет был для него чем-то большим, чем тема для обсуждения, которое должно привести к отсутствию практической работы в направлении решения «проблемы спиртного» в других городах. Он пытался сделать это собрание клуба чем-то более жизненным, чем обмен мнениями о лицензии и отсутствии лицензии. С величайшей серьезностью он пытался пробудить живой интерес к «проблеме» и, конечно, сделать сторонников своей собственной веры в наиболее эффективное решение ее.

Наконец, кто-то сказал: — Разве в вашем городе не продается спиртное? Ваш закон не дает ему продаваться публично, но частным образом — как насчет этого?

— Я не могу сказать, — ответил главный докладчик. — Закон может иногда нарушаться — я полагаю, это так. Но, — добавил он, — я могу сказать вам вот что — у нас на улицах нет пьяниц. У меня есть мальчик — ему десять лет, и он никогда в жизни не видел пьяного человека. Как насчет мальчиков людей этого города, этой аудитории?

Люди в этой аудитории смотрели на главного докладчика; они смотрели друг на друга. Последовало такое серьезное, искреннее, откровенное обсуждение «проблемы спиртного», какого никогда раньше не проводилось ни в этом клубе, ни, действительно, в любом собрании в этом городе. С того дня этот клуб не только проводил дебаты о «проблеме спиртного» своего города; он пытался добиться отсутствия лицензии. Главный докладчик того собрания был далеко не первым человеком, который обращался к организации по этому предмету; также он не был первым, кто упомянул его отношение к детству и юности; но он был самым первым, кто привел своего собственного ребенка и привел детей каждого члена ассоциации, у которого был ребенок, в свой аргумент. С помощью детей он победил.

Один из моих друзей, который является членом этого клуба, сказал мне недавно: — Именно искренность докладчика того собрания «женского дня» покорила аудиторию. Я действительно должен протестовать против того, чтобы вы думали, что это было его случайное упоминание о своем мальчике!

— Но, — напомнила я ему, — это было не до тех пор, пока он не сделал это «случайное упоминание» о своем мальчике, что кто-то был хоть немного тронут. Как вы объясняете это?

— О, — сказал мой друг, — мы не были уверены до тех пор, что он был в смертельной серьезности —

— А потом вы были? — спросила я.

— Ну, да, — ответил мой друг. — Человек не использует своего ребенка, чтобы придать вес тому, что он отстаивает, если он действительно не верит, что это так же хорошо, как он доказывает, что это есть.

— Значит, — настаивала я, — это было, в конце концов, его «случайное упоминание» о своем мальчике —

— Если вы имеете в виду, что ничего практического не вышло бы из его речи, иначе — да, это было! — позволил себе признать мой друг.

Другой друг, который случайно присутствовал, вступил в разговор в этот момент. — Предположим, у него не было ребенка! — предположила она. — Любое количество совершенно искренних людей, которые действительно верят, что то, что они отстаивают, так же хорошо, как они доказывают, что это есть, не имеют детей, — продолжала она причудливо; — как насчет них? Разве у них нет шанса победить свою аудиторию, когда они говорят об отсутствии лицензии — или о чем-то еще?

Те из нас, кто привык посещать «благотворительные» собрания того или иного рода, от случайных «слушаний» перед различными комитетами законодательного органа до периодических собраний Национальной ассоциации образования и Национальной конференции по благотворительности и исправительным учреждениям, хорошо знают, что, когда отстаивают решения социальных проблем, столь же серьезных и даже более серьезных, чем «проблема спиртного», самый мощный довод, используемый теми докладчиками, которые не являются отцами или матерями, начинается со слов: «Вы, у кого есть дети». Мой друг, который сказал, что человек не использует своего ребенка, чтобы придать вес своим аргументам, если у него нет подлинной веры в то, за что он выступает, мог бы пойти дальше; он мог бы добавить, что ни мужчины, ни женщины не делают такого использования чужих детей, если только они не столь же полностью искренни — при условии, что эти мужчины и женщины любят детей. А мы — нация любителей детей.

Именно потому, что мы любим детей, они делают для нас такое великое доброе дело. Именно по той причине, что мы знаем их, а они знают нас, мы любим их. Мы знаем их так близко; и они знают нас так близко; и мы и они — такие близкие друзья! Взрослые люди других наций иногда, цитируя старую фразу, «входили в жизни» детей земли; мы в Америке пошли дальше — мы позволили детям нашей нации войти в наши жизни. Действительно, мы пригласили их; и, однажды внутри, мы не удерживали их от блуждания, как они хотели. Присутствие детей в наших жизнях — так близко, так интимно дорого! — объединяет нас в важных и серьезных заботах — объединяет нас в великих и значительных начинаниях; и объединяет нас даже в меньших и более легких делах — в приятном добрососедстве друг с другом. Как бы мы ни различались в других деталях, мы все одинаковы в том, что мы молчаливо привержены «делу» детей; это желание всех нас, чтобы мир был сделан более подходящим местом для них. И, пока мы трудимся к исполнению этого желания, они — наши самые эффективные помощники.

В наших более широких усилиях к социальному улучшению они помогают нам. Из-за них мы организуем себя в национальные, и государственные, и муниципальные ассоциации для содействия лучшей жизни — физической, умственной и моральной. Через них мы проверяем искренность друг друга и измеряем силу друг друга как социальных слуг. В наших более широких усилиях это верно. Разве это не так также, когда поле наших начинаний более узкое?

Несколько лет назад мне довелось провести выходные в пригородном городе, население которого состоит примерно поровну из «старых семей» и иностранцев, работающих на фабрике, расположенной на краю города. Я была гостьей в доме священника этого места. И он, и его жена верили, что самая важная работа, которую церковь могла сделать в этом сообществе, — это «просветительская» работа. «Классы домоводства для девочек», — повторяла жена священника снова и снова; и «Классы гражданственности для мальчиков», — ее муж делал частое повторение, когда мы обсуждали этот вопрос в субботний вечер моего визита.

— Почему вы их не проводите? — спросила я.

— У нас нет места, чтобы проводить их, — ответил священник. — У нашего прихода нет приходского дома, и мы не можем позволить себе построить его.

— Тогда почему бы не использовать церковь? — осмелилась я.

— Если бы вы знали ведущих деятелей моей конгрегации, вы бы не спрашивали этого! — воскликнул священник.

— Вы предлагали им это? — спросила я.

— Предлагал! — воскликнули священник и его жена хором. — Предлагал!

— Я умолял их, я просил их, я упрашивал их! — продолжал священник. — Это было бесполезно. Они консерваторы строжайшего типа; и они не могут заставить себя даже серьезно рассмотреть план, который потребовал бы использования церкви для собрания мальчишеского политического дискуссионного клуба или девичьего класса по маркетингу.

— Церкви так используются в наши дни! — заметила я.

— Да, — согласился священник; — но не без сочувствия и сотрудничества ведущих членов конгрегации!

Этот пригородный город не тот, который я часто посещаю. Прошло больше года, прежде чем я снова оказалась в приятном доме священника. — Я должна идти в свой клуб «Три приема пищи в день», — сказала моя хозяйка вскоре после моего прибытия в субботу днем. — Не хотела бы ты пойти со мной?

— Что это, и где он встречается? — спросила я.

— Это девичий класс домоводства, — ответила жена священника; — и он встречается в церкви.

— В церкви? — воскликнула я. — Значит, «ведущие деятели» согласились на то, чтобы она использовалась для «просветительской» работы! Как вы убедили их?

— Мы не убеждали, — ответила она; — они убедили себя сами — или, скорее, маленькие дети одного из них сделали это.

Когда я настояла, чтобы она рассказала мне как, она сказала: — Мы приглашены к тому «ведущему деятелю» на обед завтра; и ты сможешь узнать сама, тогда.

Это оказалось легким делом обнаружить. — Я рада видеть, что, поскольку у вас нет приходского дома, вы используете свою церковь для деятельности приходского дома, — я нашла ранний случай сказать нашей хозяйке, после обеда, в воскресенье. — Вы не использовали ее таким образом, когда я была здесь в прошлый раз; это что-то очень новое, не так ли?

— Это так, моя дорогая, — сказала наша хозяйка — одна из тех из его паствы, кого священник описал как «консерваторов строжайшего типа»; — «очень новое» — это точные слова, которыми можно говорить об этом!

— Как это случилось? — спросила я.

Она улыбнулась. — Наш священник и его жена заявляют, что мой маленький сын и дочь в основном ответственны за это! — сказала она. — Они начали посещать публичную школу этой осенью — они, до того времени, обучались дома. Ты знаешь, какое население этого города — наполовину иностранцы. Даже в школе в этом районе есть значительное число иностранцев. Я не знаю, почему это так, когда у них так много приятелей в своем собственном кругу, что мои дети должны были подружиться, и такими близкими друзьями, с некоторыми из этих иностранных детей! Но они подружились. И не довольствуясь тем, что приводили их сюда, они хотели ходить к ним домой! Конечно, я не могла позволить этого. Я объяснила своему мальчику и девочке, как могла; я сказала им, что эти люди не знают, как жить правильно; что они могут содержать своих детей в чистоте, потому что им не разрешат посылать их в школу, если они не будут; но их дома были грязными, а их еда плохой. И что, как ты думаешь, мои дети сказали мне? Они сказали: «Мама, они должны иметь свои дома грязными? Они должны иметь плохую еду? Не могли бы они иметь вещи хорошими, как мы имеем?» Это довольно поразило меня слышать, как мои собственные дети спрашивают меня такие вещи; это заставило меня думать. Я рассказала своему мужу об этом; это заставило его думать тоже. Ты знаешь, мы всегда слышим, что, если мы собираемся попытаться улучшить условия жизни бедных, мы должны «начать с детей» — начать с обучения их лучшим способам жизни. Наш священник и его жена все время стремились учить этих иностранных детей. У нас нет места, чтобы учить их, кроме нашей церкви. Это было довольно тяжело для моего мужа и меня — дать наше одобрение на использование церкви для клубного дома. Но мы сделали это. И мы получили согласие остальной части конгрегации — мы сказали им, что сказали наши дети. Мы были не единственными, кто думал, что дети, чтобы использовать старомодный теологический термин, «были направлены» в том, что они сказали! — заключила она.

Дети не сказали ничего, чего не сказал бы священник. Разве это было меньше того, что они сказали, чем факт их сказания, что изменило весь ход чувств и действий в том приходе?

В дни, когда нам суждено участвовать в выполнении больших задач, дети помогают нам. Что насчет дней, которые приносят с собой только «мелкий круг раздражающих забот и обязанностей»? Разве они не помогают нам тогда тоже?

В доме на моей площади живет маленькая девочка, трех лет, которая каждое утро около восьми часов, когда передние двери площади открываются и рабочие спешат вниз по своим ступеням, появляется у своего окна детской — открытого, кроме очень штормовой погоды. — До свидания! — кричит она каждому, улыбаясь и махая своей маленькой рукой, — до свидания!

— До свидания! — кричим мы все в ответ, — до свидания! Мы улыбаемся тоже и машем рукой маленькой девочке. Затем, почти неизменно, мы смотрим друг на друга и улыбаемся снова, вместе. Так начинается наш день.

Мы знакомы с мыслью о нашей преданности детям. Как индивидуумы и как нация, наши услуги детям нашей земли заметно велики. «Вы делаете так много для детей в Америке!» Это не новая вещь для нас слышать это восклицание. Мы слышали, мы слышим это так часто! Все мы знаем, что это правда. Мы начинаем видеть, что обратное столь же верно; что дети делают много для нас, делают больше, чем мы делаем для них; делают лучшую вещь в мире — делают нас, которых так много, одним; держат нас, которые так разнообразны, объединенными; помогают нам, будь наши задачи велики или малы, «идти на нашу работу, улыбаясь».