ПРИКЛЮЧЕНИЯ ОДИССЕЯ И СКАЗАНИЕ О ТРОЕ

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ОДИССЕЯ И СКАЗАНИЕ О ТРОЕ

ПАДРИК КОЛУМ

ИЛЛЮСТРАЦИИ ВИЛЛИ ПОГАНИ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «МАКМИЛЛАН», НЬЮ-ЙОРК

Авторское право, 1918 г., издательство «Макмиллан». Набор и стереотипирование. Опубликовано в ноябре 1918 г.

Переиздано в июне, октябре 1919 г.; октябре 1920 г.; августе 1922 г.; марте 1923 г.; мае 1924 г.; июне 1925 г.; марте 1926 г.; декабре 1926 г.; августе 1927 г.
Norwood Press: J.S. Cushing Co.—Berwick & Smith Co. Норвуд, штат Массачусетс, США.

ХЬЮИ И ПИТЕРУ — ЭТО ПОВЕСТВОВАНИЕ О ВЕЛИЧАЙШЕЙ ИСТОРИИ В МИРЕ, ПОТОМУ ЧТО ИХ ВООБРАЖЕНИЕ СТРЕМИТСЯ К ПОДВИГАМ И ЧУДЕСАМ

CONTENTS

PART I
HOW TELEMACHUS THE SON OF ODYSSEUS WAS MOVED TO GO ON A VOYAGE
IN SEARCH OF HIS FATHER AND HOW HE HEARD FROM MENELAUS AND HELEN
THE TALE OF TROY 1
PART II
HOW ODYSSEUS LEFT CALYPSO'S ISLAND AND CAME TO THE LAND OF THE
PHAEACIANS; HOW HE TOLD HE FARED WITH THE CYCLÔPES AND WENT PAST
THE TERRIBLE SCYLLA AND CHARYBDIS AND CAME TO THE ISLAND OF
THRINACIA WHERE HIS MEN SLAUGHTERED THE CATTLE OF THE SUN; HOW
HE WAS GIVEN A SHIP BY THE PHAEACIANS AND CAME TO HIS OWN LAND;
HOW HE OVERTHREW THE WOOERS WHO WASTED HIS SUBSTANCE AND CAME TO
REIGN AGAIN AS KING OF ITHAKA. 125

ИЛЛЮСТРАЦИИ

ЦВЕТНЫЕ ВКЛАДКИ

The Judgement of ParisFrontispiece
FACING PAGE
The Fair Helen30
Achilles Victorious106
The Princess Threw the Ball138
The Sorrowing Odysseus148
Circe170
The Sirens176
Penelope Unravelling the Web221

ЧАСТЬ I

КАК ТЕЛЕМАХ, СЫН ОДИССЕЯ, РЕШИЛСЯ ОТПРАВИТЬСЯ В ПУТЬ НА ПОИСКИ ОТЦА И КАК ОН УСЛЫШАЛ ОТ МЕНЕЛАЯ И ЕЛЕНЫ СКАЗАНИЕ О ТРОЕ

I

Это история Одиссея, самого прославленного из всех героев, о которых нам поведали греческие поэты, — история Одиссея, его войн и его странствий. И начинается этот рассказ об Одиссее с его сына, юноши по имени Телемах.

Когда Телемаху исполнился месяц от роду, прибыл гонец от Агамемнона, Великого царя, с приказом Одиссею отправиться на войну против Трои, которую собирались вести цари и князья Греции. Мудрый Одиссей, предвидя бедствия, ожидающие всех, кто вступит в эту войну, не желал уходить. И когда гонец Агамемнона прибыл на остров Итаку, где Одиссей был царем, тот притворился безумным. А чтобы гонец, Паламед, поверил в его безумие, он совершил то, чего никто никогда не видел: запряг в один плуг осла и быка и начал пахать поле. Проведя борозду, он засеял ее не зернами, которые могли бы взойти, а солью. Увидев это, Паламед почти поверил, что Одиссей лишился рассудка. Но, чтобы испытать его, он взял младенца Телемаха и положил его на поле прямо на пути плуга. Одиссей, приблизившись к тому месту, где лежал ребенок, повернул плуг в сторону, тем самым доказав, что он не безумен. Тогда ему пришлось подчиниться призыву царя Агамемнона. А воля Агамемнона состояла в том, чтобы Одиссей отправился в Авлиду, где собирались корабли греческих царей и князей. Но прежде он должен был отправиться в другую страну, чтобы найти героя Ахиллеса и убедить его также вступить в войну против Трои.

И вот Одиссей попрощался со своим маленьким сыном Телемахом, со своей молодой женой Пенелопой и со своим отцом, старым Лаэртом. Он попрощался со своим домом, своими землями и островом Итакой, где был царем. Он созвал совет знатных мужей Итаки и поручил их заботам свою жену, ребенка и все свое хозяйство, а затем взял с собой моряков и воинов и отплыл. Шли годы, а Одиссей не возвращался. Через десять лет город был взят греческими царями и князьями, и нить войны оборвалась. Но Одиссей все не возвращался. И вот на Итаку стали приходить певцы с вестями о гибели или возвращении героев, сражавшихся в Троянской войне. Но ни один певец не принес вестей об Одиссее — ни о его смерти, ни о его появлении в какой-либо известной людям стране. Прошло еще десять лет. И тот младенец, которого он оставил, Телемах, вырос и стал юношей, исполненным силы и решимости.

II

Однажды, сидя в печали и тоске в доме своего отца, юный Телемах увидел у внешних ворот незнакомца. Во дворе было много людей, но никто не вышел встретить пришельца. И тогда, поскольку он никогда не позволял чужеземцу стоять у ворот, не поспешив его поприветствовать, а также надеясь, что когда-нибудь такой человек принесет ему вести об отце, Телемах поднялся со своего места, прошел через зал и двор к воротам, у которых стоял незнакомец.

— Добро пожаловать в дом Одиссея, — сказал Телемах, протягивая ему руку. Незнакомец пожал ее дружеским рукопожатием. — Благодарю тебя, Телемах, — сказал он, — за твой радушный прием, и я рад войти в дом твоего отца, прославленного Одиссея.

Незнакомец выглядел как человек, привыкший быть предводителем среди воинов. Его глаза были серыми, ясными и удивительно сияли. В руке он держал большое бронзовое копье. Они с Телемахом вместе прошли через двор в зал. И когда незнакомец оставил свое копье в подставке, Телемах отвел его к высокому креслу и подставил под ноги скамеечку.

Он привел его в ту часть зала, куда не доходила толпа. Во дворе было много людей, и Телемах не хотел, чтобы его гостя беспокоили расспросами или шумом. Служанка принесла воду для омовения рук и полила их из золотого кувшина в серебряный таз. Рядом с ним поставили полированный стол. Затем ключница принесла пшеничный хлеб и множество яств. Другие слуги расставили блюда с мясом и золотые кубки, а после в зал вошли служанки и наполнили кубки вином.

Но слуг, прислуживавших Телемаху и его гостю, беспокоила толпа мужчин, вошедших в зал. Они расселись за столами и громко выкрикивали заказы. Им принесли огромные блюда с мясом и чаши с вином, и мужчины ели, пили, громко разговаривали друг с другом и даже не стеснялись пристально разглядывать незнакомца, сидевшего рядом с Телемахом.

— В доме пир по случаю свадьбы? — спросил незнакомец. — Или люди вашего рода собрались здесь, чтобы выпить вместе?

Лицо Телемаха залил румянец стыда. — Здесь нет свадебного пира, — ответил он, — и люди нашего рода не собираются здесь, чтобы пить вместе. Послушай меня, мой гость. Поскольку ты выглядишь таким мудрым и кажешься таким дружелюбным к имени моего отца, я расскажу тебе, кто эти люди и почему они тревожат этот дом.

После этого Телемах рассказал незнакомцу, как его отец не вернулся с Троянской войны, хотя прошло уже десять лет с тех пор, как город был взят теми, с кем он ушел. — Увы, — сказал Телемах, — он, должно быть, погиб на обратном пути к нам, и я вынужден думать, что его кости лежат в каком-нибудь безымянном проливе или океанской пучине. Лучше бы он погиб в битве под Троей! Тогда цари и князья воздвигли бы ему курган, достойный его имени и его подвигов. Его память чтили бы среди людей, а я, его сын, имел бы доброе имя и не терпел бы притеснений от таких людей, каких ты видишь здесь, — людей, которые пируют, распоряжаются в доме моего отца и расточают добро, которое он собрал.

— Как же они здесь оказались? — спросил незнакомец. Телемах рассказал ему и об этом. Когда прошло семь лет со дня падения Трои, а Одиссей все не возвращался, нашлись те, кто решил, что он мертв и его больше никогда не увидят на земле Итаки. Тогда многие знатные юноши этой земли захотели, чтобы Пенелопа, мать Телемаха, вышла замуж за одного из них. Они пришли в дом, чтобы свататься к ней. Но она, скорбя об отсутствии Одиссея и не переставая надеяться на его возвращение, не давала им ответа. Уже три года они приходят в дом Одиссея, чтобы свататься к жене, которую он оставил. — Они хотят поставить мою госпожу-мать перед страшным выбором, — сказал Телемах, — либо обещать выйти замуж за одного из них, либо видеть, как они расточают добро нашего дома. Они приходят сюда, едят хлеб с наших полей, забивают скот из наших стад и пьют вино, которое в былые времена заготовил мой отец, и изводят наших слуг своими приказами.

Рассказав все это, Телемах поднял голову и посмотрел на незнакомца: — О мой гость, — сказал он, — мудрость и сила светятся в твоих глазах. Скажи мне теперь, что я должен сделать, чтобы спасти дом Одиссея от разорения. И скажи мне также, считаешь ли ты возможным, что мой отец все еще жив.

Незнакомец посмотрел на него своими серыми, ясными, удивительно сияющими глазами. — Ты воистину сын Одиссея? — спросил он.

— Воистину, я сын Одиссея, — ответил Телемах.

— Глядя на тебя, — сказал незнакомец, — я замечаю твою голову и глаза, и знаю, что они такие же, как были у Одиссея. Что ж, будучи сыном такого человека и такой женщины, как госпожа Пенелопа, твой дух, несомненно, найдет способ уничтожить тех женихов, которые хотят погубить твой дом.

— Уже сейчас, — сказал Телемах, — твой взгляд и твои слова заставляют меня почувствовать, что я способен справиться с ними.

— Я думаю, — сказал незнакомец, — что Одиссей, твой отец, не погиб на земле. Он еще может вернуться домой через труды и опасности. Но тебе следует поискать вести о нем. Послушай меня теперь, и я скажу тебе, что делать.

— Завтра созови совет всех знатных мужей земли Итаки, встань на этом совете и объяви, что пришло время женихам, расточающим твое добро, разойтись по своим домам. А после того как совет состоится, я хочу, чтобы ты отправился в путь, чтобы узнать вести о своем отце, жив ли он еще и где может находиться. Отправляйся сначала в Пилос, в дом Нестора, того старого царя, который был с твоим отцом на Троянской войне. Умоляй Нестора дать тебе любые вести об Одиссее, какие у него есть. А из Пилоса отправляйся в Спарту, в дом Менелая и Елены, и умоляй о вестях об отце и их тоже. И если получишь известие, что он жив, возвращайся: тогда тебе будет легко вытерпеть еще год расточение твоего добра этими женихами. Но если узнаешь, что твой отец, прославленный Одиссей, действительно мертв и его больше нет, тогда возвращайся и в своей собственной стране воздвигни великий курган в память о нем, и соверши над ним все погребальные обряды. Затем пусть твоя мать выберет достойного человека себе в мужья и выйдет за него замуж, зная наверняка, что Одиссей никогда не вернется в свой дом. После этого тебе останется сделать еще кое-что: ты должен будешь наказать тех женихов, которые уничтожают добро, собранное твоим отцом, и оскорбляют его дом своим присутствием. И когда все это будет сделано, ты, Телемах, будешь волен искать свою собственную судьбу: ты прославишься, ибо я вижу, что ты красив, силен и, скорее всего, станешь мудрым и доблестным мужем. Но теперь я должен продолжать свой путь.

Незнакомец поднялся со своего места и пошел вместе с Телемахом из зала, через двор к внешним воротам. Телемах сказал: — То, что ты сказал мне, я не забуду. Я знаю, что ты говорил от чистого и дружеского сердца, как отец сыну.

Незнакомец пожал ему руки и вышел за ворота. И тогда, глядя ему вслед, Телемах увидел, как облик незнакомца изменился. Сначала он стал женщиной, высокой, со светлыми волосами и бронзовым копьем в руке. А затем и женский облик изменился. Он превратился в огромного морского орла, который на широких крыльях поднялся и высоко улетел в небо. Телемах понял тогда, что его гость был бессмертным, и никто иной, как богиня Афина, которая была другом его отца.

III

Когда Телемах вернулся в зал, те, кто пировал там, отставили кубки с вином и стали звать Фемия, певца, чтобы он пришел и спел какую-нибудь историю на потеху им. И когда он проходил мимо них, один из женихов сказал другому: — Гость, который был с ним, сказал Телемаху что-то, что изменило его поведение. Никогда прежде я не видел, чтобы он держался так гордо. Возможно, он говорил ему о возвращении его отца, прославленного Одиссея.

Пришел Фемий, и женихи потребовали, чтобы он спел им историю. И певец в плавных стихах начал сказание о возвращении царей и князей из-под Трои и о том, как какой-то бог или богиня наслали на них беду, когда они покидали взятый ими город. И как только певец начал сказание, Пенелопа, госпожа-мать Телемаха, спускалась по лестнице с двумя служанками. Она услышала слова, которые он пел, замерла в своем горе и закрыла лицо покрывалом. — О Фемий, — воскликнула она, — прекрати эту историю, которая вечно терзает мое сердце, — историю, которая принесла мне печаль и оставляет меня безутешной все мои дни! О Фемий, разве ты не знаешь других историй о людях и богах, которые ты мог бы спеть в этом зале на радость моим благородным женихам?

Певец умолк бы, когда Пенелопа так обратилась к нему, но Телемах подошел к лестнице, где стояла его госпожа-мать, и обратился к ней.

— Моя госпожа-мать, — сказал он, — почему бы тебе не позволить певцу радовать общество такими песнями, к каким его побуждает дух? Не его вина, если он поет о том, что для нас печально. Что же до тебя, моя мать, ты должна научиться выносить эту историю, ибо долго еще будут ее петь, и далеко разнесется она. И не ты одна лишилась близких — многие другие, помимо Одиссея, потеряли счастливый день своего возвращения домой на войне в Трое.

Пенелопа, его госпожа-мать, с удивлением посмотрела на юношу, который говорил с ней так мудро. Неужели это действительно Телемах, который прежде едва поднимал голову? И когда она снова посмотрела на него, она увидела, что он держит голову — ту самую голову, которая была так похожа на голову Одиссея, — высоко и гордо. Она увидела, что ее сын теперь действительно стал мужчиной. Пенелопа не сказала ему ни слова, ибо в ее голову пришла новая мысль. Она повернулась на лестнице и вернулась со своими служанками в комнату, где стояли ее прялка и ткацкий станок. И пока она поднималась по лестнице, удаляясь от них, женихи перешептывались между собой, что скоро ей придется выбрать одного из них в мужья.

Телемах повернулся к тем, кто стоял у столов, и обратился к ним: — Женихи моей матери, — сказал он, — у меня есть слово к вам.

— Клянусь богами, юноша, — сказал один из женихов, — ты должен сначала сказать нам, кто тот, кто сделал тебя таким высокомерным и гордым в речах.

— Конечно, — сказал другой, — это сделал тот незнакомец, который был с ним. Кто он? Зачем он приходил сюда и из какой страны, по его словам, он прибыл?

— Почему он не остался, чтобы мы могли посмотреть на него и поговорить с ним? — сказал другой жених.

— Вот что я хочу сказать вам. Давайте пировать сейчас в мире, без всяких драк между нами, и слушать историю, которую поет нам певец, — сказал Телемах. — Но завтра давайте соберем совет из знатных мужей этой земли Итаки. Я приду на совет и выступлю там. Я потребую, чтобы вы покинули этот мой дом и пировали на те блага, которые вы сами собрали. Пусть знатные мужи рассудят, справедливо ли я говорю с вами или нет. Если вы не прислушаетесь к тому, что я открыто скажу на совете, перед всеми знатными мужами нашей земли, то пусть на ваших собственных головах будет то, что с вами случится.

Все женихи изумились, что Телемах говорит так смело. И один сказал: — Поскольку его отец, Одиссей, был царем, этот юноша думает, что должен стать царем по наследству. Но пусть Зевс, бог, никогда не допустит, чтобы он был царем.

Тогда сказал Телемах: — Если бог Зевс дарует мне быть царем, я готов взять на себя царствование над землей Итаки со всеми его трудами и опасностями. И когда Телемах сказал это, он выглядел как настоящий юный царь.

Но они сидели в мире и слушали то, что пел певец. А когда настал вечер, женихи покинули зал и разошлись каждый по своим домам. Телемах встал и пошел в свою комнату. Перед ним шла древняя женщина, которая нянчила его в детстве, — Эвриклея было ее имя. Она несла горящие факелы, чтобы освещать ему путь. И когда они были в его комнате, Телемах снял свой мягкий камзол и вложил его в руки Эвриклеи, а она расправила его и повесила на крючок у его кровати. Затем она вышла, закрыла дверь за собой серебряной ручкой и потянула за ремешок, который запирал дверь с другой стороны. И всю ночь Телемах лежал, завернувшись в свою овечью шкуру, и думал о том, что он скажет на совете на следующий день, и о богине Афине, и о том, что она вложила ему в сердце, и о путешествии, которое ждало его к Нестору в Пилос и к Менелаю и Елене в Спарту.

IV

Как только рассвело, Телемах встал с постели. Он надел свою одежду, привязал сандалии к ногам, повесил острый меч через плечо и взял в руку бронзовое копье. Затем он отправился туда, где под открытым небом проходил совет, и две быстрые гончие бежали рядом с ним.

Знатные мужи земли Итаки уже собрались на совет. Когда стало ясно, что все на месте, старейший из них, лорд Эгипт, встал и заговорил. У него были сыновья, и двое из них были еще с ним, присматривая за его полями. Но один, по имени Эврином, водил компанию с женихами матери Телемаха. И у Эгипта был еще один сын; он ушел на корабле Одиссея на Троянскую войну, и Эгипт знал, что он погиб на обратном пути. Он постоянно скорбел об этом сыне, и, думая о нем во время своей речи, Эгипт имел слезы на глазах.

— Никогда с тех пор, как Одиссей созвал нас вместе, прежде чем отплыть на Троянскую войну, мы не собирались на совет, — сказал он. — Зачем нас собрали сейчас? Кто-нибудь слышал вести о возвращении Одиссея? Если это так, пусть бог Зевс дарует удачу тому, кто расскажет нам о таком счастье.

Телемах был рад добрым словам старика. Он встал, чтобы говорить, и глашатай вложил ему в руки посох как знак того, что его должны слушать с почтением. Телемах тогда заговорил, обращаясь к старому лорду Эгипту.

— Я скажу вам, кто это, — сказал он, — кто созвал мужей Итаки на совет и с какой целью. Почтенный лорд Эгипт, я созвал вас, но не потому, что получил вести о возвращении моего отца, прославленного Одиссея, и не потому, что хочу говорить с вами о каком-то деле нашей страны. Нет. Я хочу говорить со всеми вами, потому что страдаю и потому что я в растерянности — я, чей отец был вашим царем, восхваляемый вами всеми. Одиссей давно вдали от Итаки, и я полагаю, что он никогда не вернется. Вы потеряли своего царя. Но вы можете поставить другого царя править вами. Я потерял своего отца, и у меня не может быть другого отца во все мои дни. И это не вся моя потеря, как я покажу вам сейчас, мужи Итаки.

— Уже три года моя мать осаждаема людьми, которые приходят свататься к ней, чтобы она стала женой одного из них. День за днем они приходят в наш дом, убивают и пожирают наших зверей и расточают вино, которое было заготовлено к возвращению моего отца. Они расточают наши блага и наше богатство. Если бы я был ближе к мужеству, я бы защитил свой дом от них. Но пока я не способен сделать это, и поэтому мне приходится стоять в стороне и видеть, как наш дом и наше добро уничтожаются.

Так говорил Телемах, и когда его речь закончилась, Антиной, один из женихов, встал.

— Телемах, — сказал он, — почему ты пытаешься опозорить нас таким образом? Я говорю всем здесь, что не мы, а твоя мать виновата. Мы, зная, что ее муж Одиссей больше не жив, просили ее стать женой одного из нас. Она не дает нам честного ответа. Вместо этого она направила свой ум на уловку, чтобы заставить нас ждать.

— Я расскажу вам на совете, что это за уловка. Госпожа Пенелопа поставила в своем доме большой ткацкий станок и начала ткать широкое полотно. Каждому из нас она послала сообщение, говоря, что когда полотно, над которым она работает, будет соткано, она выберет мужа среди нас. «Лаэрт, отец Одиссея, одинок, и некому заботиться о нем ни живом, ни мертвом, — сказала она нам. — Я должна соткать саван для него к тому времени, которое уже недалеко, когда старый Лаэрт умрет. Не беспокойте меня, пока я делаю это. Ибо если он умрет, а не будет савана, чтобы завернуть его, все женщины этой земли будут сильно винить меня».

— Мы не были притеснителями и оставили госпожу Пенелопу ткать полотно, и месяцы прошли, а полотно все еще не соткано. Но даже сейчас мы услышали от одной из ее служанок, как Пенелопа пытается закончить свою задачу. То, что она ткет днем, она распускает ночью. Никогда, значит, полотно не может быть закончено, и так она пытается обмануть нас.

— Она заслужила похвалу от людей за это. «Как мудра Пенелопа», — говорят они, — «со своими уловками». Пусть она будет довольна их похвалой тогда и оставит нас в покое. У нас тоже есть свои уловки. Мы будем жить в ее доме, есть и пить там и отдавать приказы ее слугам, и мы увидим, что удовлетворит ее лучше — дать ответ или позволить богатству ее дома быть расточенным.

— Что касается тебя, Телемах, у меня есть эти слова для тебя. Уведи свою мать из дома твоего отца в дом ее отца, Икария. Скажи Икарию, чтобы он выдал ее замуж за того, кого она выберет среди нас. Сделай это, и больше никакие блага не будут расточаться в доме, который будет твоим.

Тогда Телемах встал и сказал: — Никогда я не уведу свою мать из дома, в который привел ее мой отец. Покиньте дом моего отца, или, как я говорю вам сейчас, может наступить день, когда на вас падет кара за вашу дерзость в нем.

И как только Телемах произнес это, два орла с горного хребта пролетели над местом, где проходил совет. Они кружили над головами, хлопали крыльями и смотрели вниз на толпу с разрушением во взгляде. Они терзали друг друга когтями, а затем улетели через город.

Старик, который был там, по имени Галиферс, человек, сведущий в знамениях, подаваемых птицами, рассказал тем, кто был вокруг, что предвещалось битвой орлов в воздухе. — Одиссей, — сказал он, — недалеко от своих друзей. Он вернется, и его возвращение будет означать бедствие для тех, кто оскорбляет его дом. Теперь пусть они положат конец своему озорству. Но женихи только посмеялись над стариком, говоря ему, что он должен идти домой и пророчествовать своим детям.

Затем поднялся другой старик, чье имя было Ментор, и он был тем, кто был другом и спутником Одиссея. Он обратился к совету, говоря:

— Никогда больше царь не должен быть мягким в своем сердце. Ибо добрым и мягким ко всем вам был ваш царь, Одиссей. А теперь его сын просит вас о помощи, и вы не спешите дать ее ему. Для меня не столько бедствие, что эти женихи расточают его добро, сколько то, что вы не встаете, чтобы запретить это. Но пусть они продолжают делать это на свой страх и риск. Ибо кара придет на них, говорю я. И я говорю снова вам на совете: вас много, а женихов мало: почему же вы не прогоните их из дома Одиссея?

Но никто на совете не принял сторону Телемаха, Галиферса и Ментора — так могущественны были женихи и так боялись их мужи совета. Женихи смотрели на Телемаха и его друзей с насмешкой. Тогда в последний раз Телемах встал и обратился к совету.

— Я говорил на совете, и мужи Итаки знают, и боги знают, права и неправоту моего дела. Все, о чем я прошу вас сейчас, это чтобы вы дали мне быстрый корабль с двадцатью юношами в качестве моего экипажа, чтобы я мог отправиться в Пилос и в Спарту, чтобы искать вести о моем отце. Если я найду, что он жив и что он возвращается, тогда я смогу вытерпеть еще год в доме и подчиниться тому, что вы делаете там.

Даже над этой речью они насмехались. Сказал один из них, по имени Леокрит: — Хотя Одиссей жив и однажды должен прийти в свой собственный зал, это не испугало бы нас. Он один, а нас много, и если он должен бороться с теми, кто превосходит его числом, что ж, пусть его кара будет на его собственной голове. А теперь, мужи совета, разойдитесь и идите каждый в свой дом, и пусть Ментор и Галиферс помогут Телемаху получить корабль и экипаж.

Леокрит сказал это, зная, что Ментор и Галиферс стары и имеют мало друзей, и что они ничего не могут сделать, чтобы помочь Телемаху получить корабль. Совет распался, и те, кто был на нем, разошлись. Но женихи вместе вернулись в дом Одиссея.

V

Телемах отошел в сторону и, идя один, вышел к берегу моря. Он окунул руки в морскую воду и помолился, говоря: — О богиня Афина, ты, которая приходила в зал моего отца вчера, я пытался сделать так, как ты велела мне. Но все еще женихи моей матери мешают мне взять корабль, чтобы искать вести о моем отце.

Он говорил в молитве, а затем увидел того, кто имел облик старика Ментора, идущего к нему. Но по серым, ясным, удивительно сияющим глазам он узнал, что фигура была никем иным, как богиней Афиной.

— Телемах, — сказала она, — если в тебе действительно есть хоть капля крови твоего отца или хоть частица его духа, если ты такой, каким был он, — готовый исполнить и слово, и дело, твое путешествие не будет напрасным. Если ты отличаешься от того, каким был он, у меня нет надежды, что ты достигнешь своего желания. Но я видела в тебе что-то от мудрости и мужества Одиссея. Слушай мой совет тогда и делай так, как я направляю тебя. Вернись в дом своего отца и будь с женихами некоторое время. И собери зерно, ячменную муку и вино в кувшинах. И пока ты будешь делать все это, я соберу экипаж для твоего корабля. Есть много кораблей на омываемой морем Итаке, и я выберу лучший для тебя, и мы оснастим его быстро и спустим его на широкий простор.

Когда Телемах услышал ее совет, он больше не медлил, а вернулся в дом и встал среди женихов, и когда он поговорил с ними, он спустился в сокровищницу. Это была просторная комната, наполненная золотом, бронзой, сундуками с одеждой и бочонками с вином. Двери этого хранилища были закрыты день и ночь, и Эвриклея, ключница, которая была няней Телемаха, когда он был маленьким, охраняла это место. Она подошла к нему, и он заговорил с ней:

— Моя няня, — сказал он, — никто, кроме тебя, не должен знать, что я хочу сделать сейчас, и ты должна поклясться не говорить об этом моей госпоже-матери до двенадцати дней с этого момента. Наполни двенадцать кувшинов вином для меня сейчас и насыпь двенадцать мер ячменной муки в хорошо сшитые мехи. Оставь их все вместе для меня, и когда моя мать пойдет в верхнюю комнату, я прикажу их унести. Вот, няня, я отправляюсь в Пилос и в Спарту, чтобы искать вести от Нестора и Менелая об Одиссее, моем отце.

Когда она услышала, как он говорит это, няня Эвриклея запричитала. — Ах, зачем, дорогое дитя, — воскликнула она, — такая мысль пришла тебе в голову? Как ты мог бы отправиться через широкие моря и через чужие земли, ты, который никогда не был вдали от своего дома? Оставайся здесь, где тебя так любят. Что касается твоего отца, он давно погиб среди чужеземцев, зачем ты подвергаешь себя опасности, чтобы узнать, что его больше нет? Нет, не уходи, Телемах, мой воспитанник, но оставайся в своем собственном доме и в своей собственной горячо любимой стране.

Телемах сказал: — Дорогая няня, мне было показано, что я должен идти, богиней. Разве этого недостаточно для тебя и для меня? Теперь приготовь все для меня, как я просил тебя, и поклянись мне, что ты ничего не скажешь об этом моей матери до двенадцати дней с этого момента, или пока она сама не заметит моего отсутствия.

Поклявшись, как он просил ее, няня Эвриклея налила вино в кувшины и положила ячменную муку в хорошо сшитые мехи. Телемах покинул хранилище и вернулся снова в зал. Он сидел с женихами и слушал, как певец Фемий поет об отправлении Одиссея на войны в Трое.

И пока эти вещи происходили, богиня Афина ходила по городу в облике Телемаха. Она подходила к этому юноше и к тому юноше и рассказывала им о путешествии и просила их приготовиться и спуститься к берегу, где будет лодка. А затем она подошла к человеку по имени Ноэмон и попросила у него быстрый корабль, и Ноэмон дал его ей.

Когда солнце село и когда пути были затемнены, Афина потащила корабль туда, где он должен быть спущен, и принесла снасти к нему. Юноши, которых Афина призвала — они все были возраста Телемаха — пришли, и Афина возбудила их разговорами о путешествии. И когда корабль был готов, она пошла в дом Одиссея. На женихов, которые все еще были в зале, она наслала сон. Они положили свои головы на столы и дремали рядом с кубками вина. Но Афина послала шепот через зал, и Телемах услышал, и он встал и подошел туда, где она стояла. Теперь она была в облике старого Ментора, друга его отца Одиссея.

— Иди, — сказала она, — твои друзья уже на веслах. Мы не должны задерживать их.

Но некоторые из юношей пришли с тем, кого они считали старым Ментором. Они несли с Телемахом мехи с зерном и бочонки с вином. Они пришли к кораблю, и Телемах с радостным возгласом взобрался на него. Затем юноши отвязали канаты и сели на скамьи, чтобы тянуть весла. И Афина, в облике старого Ментора, села за руль.

И теперь они установили мачту из сосны и закрепили ее штагами, и они подняли паруса канатами из скрученной воловьей кожи. И ветер пришел и наполнил паруса, и юноши тянули весла, и корабль помчался прочь. Всю ночь Телемах и его друзья сидели на веслах и под парусами и чувствовали, как корабль несет их быстро вперед через темную воду. Фемий, певец, был с ними, и, пока ночь проходила, он пел им о Трое и о героях, которые вели войну против нее.

VI

Троя, пел певец, была величайшим из городов людей; она была построена, когда полубоги ходили по земле; ее стены были такими сильными и такими высокими, что враги не могли сломать или взобраться на них; у Трои были высокие башни и великие ворота; в ее цитаделях были сильные люди, хорошо вооруженные, и в ее сокровищницах были запасы золота и серебра. И царем Трои был Приам. Он был стар теперь, но у него были сыновья, которые были хорошими капитанами. Главным из них всех был Гектор.

Гектор, пел певец, был равен любому воину, которого народы могли послать против Трои. Поскольку он был благороден и великодушен, а также храбр, люди были преданы ему. И Гектор, сын Приама, был командующим в городе.

Но у Приама был другой сын, который не считался среди капитанов. Парис было его имя. Теперь, когда Парис был в младенчестве, прорицатель сказал царю Приаму, что он принесет беду Трое. Тогда царь Приам приказал отправить ребенка прочь из города. Парис воспитывался среди сельских людей, и когда он был юношей, он пас овец.

Затем певец пел о Пелее, царе Фтии, и о его браке с речной нимфой, Фетидой. Все боги и богини пришли на их свадебный пир. Только одна из бессмертных не была приглашена — Эрида, которая есть Раздор. Она пришла, однако. На играх, которые последовали за свадебным пиром, она бросила золотое яблоко среди гостей, и на яблоке было написано «Прекраснейшей».

Каждая из трех богинь, которые были там, хотела быть известной как прекраснейшая, и каждая претендовала на золотое яблоко — Афродита, которая вдохновляла любовь; Афина, которая давала мудрость; и Гера, которая была женой Зевса, величайшего из богов. Но никто на свадьбе не хотел судить между богинями и сказать, какая была прекраснейшей. И тогда пастух Парис проходил мимо, и его гости попросили вынести суждение.

Сказала Гера Парису: «Присуди яблоко мне, и я дам тебе великое царство». Сказала Афина: «Присуди золотое яблоко мне, и я сделаю тебя мудрейшим из людей». И Афродита подошла к нему и прошептала: «Парис, дорогой Парис, позволь мне называться прекраснейшей, и я сделаю тебя красивым, и прекраснейшая женщина в мире будет твоей женой». Парис посмотрел на Афродиту, и в его глазах она была прекраснейшей. Ей он отдал золотое яблоко, и с тех пор она была его другом. Но Гера и Афина удалились из компании в гневе.

Певец пел, как Парис вернулся в город своего отца и был сделан принцем Трои. Благодаря милости Афродиты он был самым красивым из юношей. Затем Парис снова вышел из города. Посланный своим отцом, он отправился в Тир. И возвращаясь в Трою из Тира, он проезжал через Грецию.

Теперь прекраснейшая женщина в мире была в Греции; она была Елена, и она была замужем за царем Менелаем. Парис увидел ее и полюбил ее за ее красоту. И Афродита вдохновила Елену влюбиться в Париса. Он украл ее из дома Менелая и привез ее в Трою.

Царь Менелай послал в Трою и потребовал, чтобы его жена была возвращена ему. Но люди Трои, думая, что никакой царь в мире не может потрясти их, и желая хвастаться, что прекраснейшая женщина в мире была в их городе, не были готовы, чтобы Менелаю была возвращена его жена. Приам и его сын, Гектор, знали, что зло было сделано, и знали, что Елена и все, что она принесла с собой, должны быть возвращены. Но в совете были тщеславные люди, которые шли против слова Приама и Гектора, заявляя, что ни за какого маленького царя Греции они не отдадут Елену, прекраснейшую женщину во всем мире.

Затем певец пел об Агамемноне. Он был царем богатых Микен, и его имя было таким высоким, и его дела были такими прославленными, что все цари Греции смотрели на него. Теперь Агамемнон, видя Менелая, своего брата, оскорбленным троянцами, поклялся нанести вред Трое. И он говорил царям и князьям Греции, говоря, что если они все объединят свою силу, они смогут взять великий город Трою и отомстить за пренебрежение, оказанное Менелаю, и завоевать великую славу и богатства для себя.

И когда они собрались вместе и приняли к сведению свою силу, цари и князья Греции хорошо подумали о слове Агамемнона и были полны решимости вести войну против Трои. Они связали себя клятвой взять город. Затем Агамемнон послал сообщения героям, чьи земли были далеко, Одиссею и Ахиллесу, который был сыном Пелея и Фетиды, приказывая им также вступить в войну.

Через два года корабли всех царей и князей были собраны в Авлиде, и греки со своими лидерами, Агамемноном, Аяксом, Диомедом, Нестором, Идоменеем, Ахиллесом и Одиссеем, отплыли к побережью Трои. Один герой за другим покоряли города и народы, которые были союзниками троянцев, но Трою они не взяли. И певец пел Телемаху и его товарищам-путешественникам, как год за годом проходил, и как войско греков все еще оставалось между своими кораблями и стенами города, и как на девятый год пришла чума, которая поразила смертью больше людей, чем троянцы убили.

Так корабль шел через темную воду, очень быстро, с богиней Афиной, в облике старого Ментора, направляющей его, и с юношами, слушающими песню, которую пел певец Фемий.

VII

Солнце взошло, и Телемах и его товарищи-путешественники приблизились к берегу Пилоса и к крутой цитадели, построенной Нелеем, отцом Нестора, знаменитого царя. Они увидели на берегу людей в компаниях, совершающих жертвоприношение Посейдону, темноволосому богу моря. Там было девять компаний, и каждая компания имела девять черных быков для жертвоприношения, и число людей в каждой компании было пятьсот. Они забивали быков, и они клали части, чтобы сжечь на алтарях бога, и люди садились пировать.

Путешественники привели свой корабль к берегу, и Телемах спрыгнул с него. Но перед ним шла богиня, сероокая Афина, в облике старика Ментора. И богиня сказала Телемаху, что Нестор, царь, которого он пришел искать, был на берегу. Она велела ему теперь идти вперед с добрым сердцем и просить Нестора о вестях о его отце, Одиссее.

Но Телемах сказал ей: — Ментор, как я могу заставить себя говорить с тем, кто так почитаем? Как я должен приветствовать его? И как я могу, молодой человек, расспрашивать такого, как Нестор, старый царь?

Богиня, сероокая Афина, ободрила его; правильные слова, сказала она, придут. Так Телемах пошел вперед со своим божественным спутником. Нестор сидел на берегу со своими сыновьями вокруг него. И когда они увидели двух незнакомцев, приближающихся, сыновья Нестора встали, чтобы приветствовать их. Один, Писистрат, взял руку Телемаха и руку богини и повел их обоих туда, где был Нестор.

Золотая чаша была вложена в руку каждого, и вино было налито в чаши, и сын Нестора, Писистрат, попросил Телемаха и богиню молиться, чтобы жертвоприношение, которое они делали Посейдону, богу моря, принесло добро им и их людям. Затем богиня Афина в облике старого Ментора держала чашу в своей руке и молилась:

— Услышь меня, Посейдон, сотрясатель земли: Сначала Нестору и его сыновьям даруй славу. Затем даруй людям Пилоса воздаяние за жертвоприношение быков, которое они сделали. Даруй также, чтобы Телемах и я могли вернуться благополучно, когда то, что мы пришли на нашем быстром корабле искать, будет достигнуто.

Телемах молился словами богини, и затем сыновья Нестора заставили их обоих сесть на овечьи шкуры, которые были расстелены на берегу. И блюда с мясом были принесены им и чаши с вином, и когда они поели и попили, старый царь, Нестор, заговорил с ними.

— Пока они не вкусили пищи и питья, это не вежливо, — сказал он, — спрашивать у незнакомцев, кто они и куда они идут. Но теперь, мои гости, я спрошу у вас, какая ваша земля, и какой ваш поиск, и какие имена вы носите.

Тогда Телемах сказал: — Нестор, прославленный царь, слава греков, мы пришли с Итаки, и мы ищем вести о моем отце, об Одиссее, который, давно, сражался на твоей стороне в войне в Трое. С тобой, люди говорят, он разграбил великий город троянцев. Но никакой дальнейшей истории о нем не было рассказано. И я пришел к твоим коленям, о царь, чтобы умолять тебя дать мне вести о нем — умер ли он, и ты видел его смерть, или ты слышал о его смерти от другого. И если ты ответишь мне, не говори, я молю тебя, из жалости ко мне, но скажи мне все, что ты знаешь или слышал. Ах, если когда-либо мой отец помогал тебе в земле троянцев, по памяти о том, какую помощь он дал, я молю тебя, говори правду мне, его сыну.

Тогда старый царь Нестор сказал: «Воистину, сын мой, ты пробуждаешь в моей душе скорбь. О, где же те, кто был со мной в нашей войне против могучего города Трои? Где Аякс, и Ахиллес, и Патрокл, и мой собственный дорогой сын Антилох, столь благородный и сильный? И где теперь Агамемнон? Он вернулся в родную землю, чтобы быть убитым в собственном доме коварнейшим врагом. А теперь ты спрашиваешь меня об Одиссее, человеке, который был мне дороже всех остальных, — об Одиссее, который всегда был со мной единодушен! Никогда мы не расходились во мнениях ни на собраниях, ни в совете».

«Ты говоришь мне, что ты сын Одиссея! Несомненно, так оно и есть. Изумление охватывает меня, когда я смотрю на тебя и слушаю тебя, ибо ты выглядишь так, как выглядел он, и говоришь так, как говорил он. Но я хотел бы, чтобы ты рассказал мне больше о своей родине и о том, как идут дела на Итаке».

Затем он поведал старому царю о злодеяниях, чинимых женихами его матери, и, рассказав о них, Телемах воскликнул: «О, если бы боги дали мне такую силу, чтобы я мог отомстить им за их многочисленные беззакония».

Тогда старый Нестор сказал: «Кто знает, быть может, Одиссей вернется домой и воздаст за насилие этих женихов и за оскорбления, нанесенные твоему дому. Богиня Афина могла бы это устроить. Она была весьма благосклонна к твоему отцу, и никогда боги не выказывали смертному такой милости, какую сероокая богиня выказывала Одиссею, твоему отцу».

Но Телемах ответил: «Никоим образом твои слова не могут исполниться, царь».

Тогда Афина, приняв облик старого Ментора, обратилась к нему и сказала: «Что за слова сорвались с твоих уст, Телемах? Если бы им было угодно, любой из богов мог бы вернуть человека домой издалека. Лишь одного боги не могут сделать — предотвратить смерть человека, которому она суждена».

Телемах ответил ей: «Ментор, не будем больше говорить об этом. Нестор, прославленный царь, был очень любезен со мной, но ему нечего сказать мне о моем отце. Теперь я полагаю, что Одиссей никогда не вернется».

«Отправляйся к Менелаю, — сказал Нестор. — Отправляйся к Менелаю в Спарту. Недавно он вернулся из далекой и чужеземной страны, и, возможно, он слышал об Одиссее во время своих странствий. Ты можешь отправиться в Спарту на своем корабле. Но если ты хочешь ехать сушей, то я дам тебе колесницу и коней, и мой сын поедет с тобой, чтобы быть твоим проводником в Спарту».

Тогда Телемах вместе с Афиной, сероокой богиней в облике старого Ментора, хотел вернуться к своему кораблю, но царь Нестор сказал: «Зевс не допустит, чтобы вы двое вернулись на корабль отдыхать, пока в моем чертоге есть место для гостей. Идите со мной туда, где вы сможете мягко отдохнуть. Никогда не скажут, что сын Одиссея, моего дорогого друга, спал на жесткой палубе корабля, пока я жив и пока мои дети остаются в моем доме. Идемте со мной сейчас».

Тогда богиня Афина в облике старого Ментора сказала: «Ты сказал так, как подобает прославленному царю. Телемаху следует послушаться твоего слова и пойти с тобой. Но будет справедливо, если молодые люди, которые приехали из любви к нему, останутся на ночь на корабле со старшим. Я останусь с ними».

Сказав так, сероокая богиня Афина в облике старого Ментора удалилась с берега, а Телемах отправился с Нестором и его сыновьями в высокую цитадель Нелея. Там ему предложили омовение, и дева Поликаста, младшая дочь царя Нестора, позаботилась о нем. Она дала ему новую одежду, прекрасный плащ и хитон. Он спал в одной комнате с Писистратом, младшим из сыновей Нестора.

Утром они пировали и приносили жертвы, и, когда он вынес суждения народу, старый царь Нестор сказал своим сыновьям:

«Ну же, сыновья мои. Запрягите для Телемаха коней в колесницу, чтобы он мог отправиться в путь в Спарту».

Сыновья Нестора послушались, запрягли быстрых коней в колесницу, а ключница вышла из дома и положила в колесницу вино и лакомства. Телемах сел в колесницу, а Писистрат — перед ним. Затем Писистрат коснулся коней бичом, они рванулись вперед, и колесница быстро помчалась по равнине. Вскоре они оставили позади крутую цитадель Нелея и землю Пилоса. А когда солнце зашло и пути погрузились во тьму, они прибыли в Феры, в дом Диокла, где и остановились на ночлег.

Утром, как только взошло солнце, они запрягли коней, взошли на колесницу и еще один день ехали через равнину. Они проехали немало, и пути снова погрузились во тьму вокруг них.

VIII

Они прибыли в Спарту, в страну, лежащую низко среди холмов, и остановили колесницу у ворот царского жилища. В тот день Менелай отправлял свою дочь в Фтию, с конями и колесницами, в качестве невесты для сына Ахиллеса. А для Мегапента, его собственного сына, привозили невесту в дом. Из-за этих двух свадеб во дворце был пир, и там собрались родственники и соседи. Певец пел для гостей, а два акробата кружились по высокому залу, развлекая их.

К царю в его высокий зал пришел Этеоней, управитель. «Прославленный Менелай, — сказал Этеоней, — снаружи двое чужеземцев, люди с видом героев. Что прикажешь мне делать с ними? Велеть распрячь их коней и пригласить их во дворец или позволить им следовать к другому жилищу?»

«Почему ты задаешь такой вопрос, Этеоней? — в гневе сказал Менелай. — Разве мы не ели хлеб других людей в наших странствиях и разве мы не отдыхали в домах других людей? Зная это, ты не имеешь права спрашивать, следует ли приглашать чужеземцев войти или позволить им пройти мимо ворот моего жилища. Иди же и вели им войти и пировать с нами».

Затем Этеоней вышел из зала, и, пока слуги распрягали коней из колесницы, он повел Телемаха и Писистрата во дворец. Сначала их отвели к месту омовения, а когда они вышли оттуда освеженными, им дали новые плащи и накидки. Одевшись, они были проведены в высокий зал царя. Они сели там, и служанка принесла воду в золотом кувшине и полила им на руки над серебряным тазом. Затем рядом с ними поставили полированный стол, и ключница расставила на нем хлеб, мясо и вино, чтобы они могли поесть.

Менелай подошел к тому месту, где они сидели, и сказал Телемаху и Писистрату: «По вашему виду я узнаю в вас людей царского рода. Ешьте теперь, а когда подкрепитесь, я спрошу, кто вы и откуда прибыли».

Но прежде чем они закончили трапезу, и пока царь Менелай еще показывал им сокровища, находившиеся поблизости, в высокий зал вошла Елена — та самая Елена, из-за которой цари и князья Греции пошли войной. Ее служанки были с ней, они поставили для нее кресло рядом с тем местом, где был Менелай, и подложили под ноги ковер из мягкой шерсти. Затем одна из них принесла ей серебряную корзину, наполненную цветной пряжей. Елена села в свое высокое кресло, взяла в руки прялку и принялась за работу. Она расспрашивала Менелая о том, что произошло за день, и, делая это, наблюдала за Телемахом.

Затем Елена отложила прялку и сказала: «Менелай, я хочу сказать тебе, кто один из этих чужеземцев. Никто никогда не был так похож на другого, как этот юноша похож на великодушного Одиссея. Я знаю, что это никто иной, как Телемах, которого Одиссей оставил ребенком, когда ради меня греки начали войну против Трои».

Тогда Менелай сказал: «Я тоже замечаю его сходство с Одиссеем. Форма его головы, взгляд его глаз напоминают мне об Одиссее. Но неужели это действительно Телемах пришел в мой дом?»

«Прославленный Менелай, — сказал Писистрат, — это действительно сын Одиссея. А я называю себя сыном другого твоего товарища, Нестора, который был с тобой на Троянской войне. Я был послан с Телемахом, чтобы быть его проводником в твой дом».

Менелай встал и пожал руку Телемаха. «Никогда, — сказал он, — в мой дом не приходил более желанный юноша. Ради меня Одиссей претерпел много трудов и приключений. Если бы он пришел в мою страну, я дал бы ему город для управления, и я думаю, что ничто не разлучило бы нас друг с другом. Но Одиссей, я знаю, не вернулся в свою родную землю Итаку».

Тогда Телемах, думая о своем отце, мертвом или странствующем по миру, заплакал. Елена тоже пролила слезы, вспоминая то, что произошло. А Менелай, думая об Одиссее и обо всех его трудах, молчал и был печален; печален и молчалив был и Писистрат, думая об Антилохе, своем брате, который погиб на Троянской войне.

Но Елена, желая переключить их мысли на другое, бросила в вино снадобье, которое утоляло боль и приносило забвение, — снадобье, которое ей дала в Египте Полидамна, жена царя Феона. И когда они выпили вина, их скорбные воспоминания покинули их, и они заговорили друг с другом без сожаления. После этого царь Менелай рассказал о своем приключении с Морским Старцем — приключении, которое принесло ему последние вести об Одиссее.

IX

Менелай сказал: «Напротив реки, вытекающей из Египта, есть остров, который люди называют Фарос, и к этому острову я прибыл со своими кораблями, когда мы, герои, сражавшиеся под Троей, были разлучены друг с другом. Там я был задержан день за днем волей богов. Наш запас зерна был истощен, и моим людям грозила голодная смерть. И вот однажды, когда мои спутники отчаянно пытались добыть рыбу из моря, я встретил на берегу ту, кто сжалилась над нашим бедственным положением».

«Она была бессмертной, Эйдофея, дочь Морского Старца. Я умолял ее сказать мне, как мы можем выбраться из этого места, и она посоветовала мне устроить засаду на ее отца, Морского Старца, которого также называют Протеем. "Ты можешь заставить его сказать тебе, — сказала она, — ибо он знает все, что ты должен сделать, чтобы выбраться с этого острова Фарос. Более того, он может поведать тебе, что случилось с героями, от которых ты был разлучен, и что произошло в твоем собственном доме"».

«Тогда я сказал этой доброй нимфе Эйдофее: "Покажи мне, как я могу захватить в засаде твоего бессмертного отца, Морского Старца"».

«Эйдофея сказала: "Мой отец, Протей, выходит из моря, когда солнце стоит выше всего в небесах. Тогда он ложится спать в пещерах, что вдоль берега. Но прежде чем уснуть, он считает, как пастух считает свое стадо, тюленей, которые выходят из океана и ложатся вокруг того места, где он лежит. Если их будет на одного больше или на одного меньше, чем должно быть, он не ляжет спать в пещере. Но я покажу тебе, как ты и некоторые из твоих спутников можете находиться рядом, чтобы Морской Старец не был осведомлен о вашем присутствии. Возьми троих своих людей — тех троих, которым ты доверяешь больше всех остальных, — и как только завтра забрезжит рассвет, встреть меня у кромки моря"».

«Сказав так, нимфа Эйдофея погрузилась в море, а я ушел оттуда встревоженный, но с надеждой в сердце».

«И как только наступил рассвет, я пошел по морскому берегу, а со мной — те трое, которым я доверял больше всех моих спутников. Дочь Морского Старца, Эйдофея, подошла к нам. В руках у нее были шкуры только что убитых тюленей, по одной для каждого из нас. И у пещеры, где лежали тюлени, она вырыла ямы в песке и велела нам лечь туда, укрывшись шкурами. Затем она обратилась ко мне и сказала:»

«"Когда мой отец, Морской Старец, придет сюда спать, схвати его и держи со всей силой, какая у тебя есть. Он будет принимать многие обличья, но ты не отпускай его. Когда он вернется в тот облик, который имел сначала, ты можешь ослабить хватку. Спроси его тогда, как тебе покинуть это место, или спроси его о любом другом деле, которое у тебя на уме, и он ответит тебе, говоря правду"».

«Мы легли в ямы, которые она вырыла в песке, и она укрыла каждого из нас одной из шкур, которые принесла. Затем тюлени вышли из моря и легли вокруг нас. Запах, исходивший от этих морских зверей, мучил нас, и именно тогда наше приключение стало ужасным. Мы не смогли бы вынести этого, если бы Эйдофея не помогла нам и в этом. Она взяла амброзию и положила ее под ноздри каждого человека, так что до нас доходил не запах морских зверей, а божественное благоухание. Затем нимфа вернулась в море».

«Мы лежали там с твердыми сердцами среди стада тюленей, пока солнце не достигло своего зенита. Морской Старец вышел из океанских глубин. Он прошел среди тюленей и пересчитал их, а нас, четверых людей, принял за свое стадо. Затем с великим довольством он лег спать».

«Мы бросились на него с криком и схватили его со всей силой наших рук. Но едва мы схватили его, как его облик изменился. Он стал львом и встал перед нами. Однако мы не ослабили хватку. Он стал змеем, но мы все еще держали его. Он стал леопардом, а затем могучим вепрем; он стал потоком воды, а затем цветущим деревом. И все же мы держали его изо всех сил, и наши сердца не дрогнули перед теми обличьями, которые он принимал на наших глазах. Тогда, видя, что не может заставить нас ослабить хватку, Морской Старец, которого звали Протей, прекратил свои превращения и стал таким, каким мы видели его сначала».

«"Сын Атрея, — сказал он, обращаясь ко мне, — кто показал тебе, как устроить эту засаду на меня?"»

«"Тебе, кто знает все, — сказал я, — подобает отвечать нам. Скажи мне теперь, почему я задержан на этом острове? Кто из богов держит меня здесь и по какой причине?"»

«Тогда Морской Старец ответил мне, говоря правду: "Зевс, величайший из всех богов, держит тебя здесь. Ты пренебрег принесением жертвы богам, и по этой причине ты задержан на этом острове"».

«"Тогда, — сказал я, — что я должен сделать, чтобы вернуть расположение богов?"»

«Он сказал мне, говоря правду: "Прежде чем отплыть в свою родную землю, — сказал он, — ты должен вернуться к реке Египту, которая вытекает из Африки, и принести там жертву богам"».

«Когда он сказал это, мой дух был сломлен горем. Долгий и тяжкий путь пришлось бы мне проплыть, чтобы совершить это жертвоприношение, повернув назад от своей родной земли. И все же воля богов должна была быть исполнена. Снова я решился спросить Морского Старца и попросить его о вестях о людях, которые были моими товарищами в Троянских войнах».

«Ах, сын Одиссея, еще более сломленным горем стал мой дух, когда он рассказал мне об их судьбах. Тогда я услышал, как мой брат, великий Агамемнон, достиг своей родной земли и возрадовался в сердце своем. Но его жена питала к нему ненависть, и в его собственном доме она и Эгисф убили его. Я сидел и плакал на песке, но все же продолжал расспрашивать Морского Старца. И он рассказал мне о сильном Аяксе и о том, как он был убит упавшим камнем после того, как похвалялся, что Посейдон, бог моря, больше не может причинить ему вреда. И о твоем отце, прославленном Одиссее, у Морского Старца была история».

«Тогда, и, возможно, даже сейчас, Одиссей был на острове вдали от всего человечества. "Там он пребывает в чертоге нимфы Калипсо, — сказал мне Морской Старец. — Я видел, как он проливал горькие слезы, потому что не мог покинуть то место. Но у него нет корабля и нет спутников, и нимфа Калипсо держит его там. И он всегда тоскует о возвращении в свою страну, в землю Итаки"». И после того, как он рассказал мне об Одиссее, он ушел от нас и погрузился в море.

«После этого я вернулся к реке Египту, пришвартовал свои корабли и принес благочестивую жертву богам. Попутный ветер подул нам, и мы отправились в свою страну. Быстро мы прибыли в нее, и теперь ты видишь меня счастливейшим из всех тех, кто отправился на войну против Трои. А теперь, дорогой сын Одиссея, ты знаешь, что бессмертный рассказал о твоем отце — как он все еще жив, но как он не может вернуться в свой родной дом».

Так от Менелая юный Телемах получил известие о своем отце. Когда царь перестал говорить, они вышли из зала с факелами в руках и пришли в вестибюль, где служанки Елены приготовили постели для Телемаха и Писистрата. И пока он лежал там под пурпурными одеялами и мягкими покрывалами, сын Одиссея думал о своем отце, все еще живом, но удерживаемом на том неведомом острове нимфой Калипсо.

X

Его корабль и его спутники ждали в Пилосе, но еще некоторое время Телемах оставался в Спарте, ибо он хотел услышать от Менелая и Елены рассказ о Трое. Много дней он оставался там, и в первый день Менелай рассказал ему об Ахиллесе, величайшем из героев, сражавшихся против Трои, а в другой день Елена рассказала ему о Гекторе, благороднейшем из всех мужей, защищавших город царя Приама.

«Ахиллес, — сказал царь Менелай, — происходил из рода, который был обласкан бессмертными. Пелей, отец Ахиллеса, имел своим другом Хирона, мудрейшего из кентавров — тех бессмертных, которые наполовину люди и наполовину кони. Именно Хирон дал Пелею свое великое копье. И когда Пелей пожелал жениться на бессмертной, Зевс, величайший из богов, убедил нимфу Фетиду выйти за него замуж, хотя брак со смертным был против ее воли. На свадьбу Фетиды и Пелея пришли все боги. И в качестве свадебных подарков Зевс дал такие доспехи, каких ни один смертный никогда не носил прежде, — доспехи, удивительно яркие и удивительно прочные, и он также дал двух бессмертных коней».

«Ахиллес был ребенком Фетиды и Пелея — бессмертной женщины, вышедшей замуж за смертного героя. Он вырос очень сильным и быстроногим. Когда он стал юношей, его отправили к Хирону, и друг его отца обучил его всем способам ведения войны. Он стал величайшим из копьеносцев, и на горе вместе с кентавром он обрел силу и быстроту ног».

«Теперь, после того как он вернулся в чертог своего отца, началась подготовка к войне против Трои. Царь Агамемнон хотел, чтобы Ахиллес присоединился к войску. Но Фетида, зная, что великие бедствия постигнут тех, кто отправится на эту войну, опасалась за Ахиллеса. Она решила спрятать его, чтобы ни одно слово от царя Агамемнона не могло достичь его. И как нимфа Фетида спрятала своего сына? Она отправила его к царю Ликомеду и умоляла царя спрятать Ахиллеса среди его дочерей».

«Так юный Ахиллес был одет как дева и остался с дочерьми царя. Посланники Агамемнона искали его повсюду. Многие из них приходили ко двору царя Ликомеда, но, не найдя никого похожего на Ахиллеса среди сыновей царя, они уходили».

«Одиссей, по приказу Агамемнона, пришел искать Ахиллеса. Он знал, что юноши нет среди сыновей царя. Он видел дочерей царя в саду их отца, но не мог сказать, был ли Ахиллес среди них, ибо все они были под покрывалами и одеты одинаково».

«Тогда Одиссей ушел и вернулся как коробейник, неся в своем коробе такие вещи, которыми восхищаются девы, — покрывала, украшения и медные зеркала. Но под покрывалами, украшениями и зеркалами мудрый Одиссей оставил сверкающий меч. Когда он предстал перед девами в саду царя, он положил свой короб коробейника. Зеркала, покрывала и украшения были разобраны и с нетерпением осмотрены. Но одна из компании взяла сверкающий меч и посмотрела на него сверкающими глазами. Одиссей понял, что это Ахиллес, сын царя Пелея».

«Он передал юноше призыв царя Агамемнона, повелевая ему присоединиться к войне, которую цари и князья Греции собирались вести против Трои. И Ахиллес был рад получить призыв и рад был отправиться. Он вернулся во Фтию, в цитадель своего отца. Там он приготовился отправиться в Авлиду, где собирались корабли. Он взял с собой знаменитых воинов своего отца, мирмидонян, которые никогда не были побеждены в битве. И его отец даровал ему доспехи и коней, которые были даром Зевса, — двух бессмертных коней Ксанфа и Балия».

«Но что радовало Ахиллеса больше, чем дар чудесных доспехов и бессмертных коней, так это то, что его дорогой товарищ Патрокл должен был быть с ним как его соратник на войне. Патрокл пришел во Фтию и в чертог Пелея, когда был еще маленьким мальчиком. В своей собственной стране он случайно убил другого мальчика во время игры в кости. Его отец, чтобы спасти его от наказания, бежал с ним к царю Пелею. И отец Ахиллеса дал им убежище, принял Патрокла в свой дом и воспитал его вместе со своим сыном. Позже он сделал его оруженосцем Ахиллеса. Эти двое выросли вместе и любили друг друга больше, чем братья».

«Ахиллес попрощался со Фтией, со своим отцом-героем и своей бессмертной матерью, и он и Патрокл с мирмидонянами отправились через море в Авлиду и присоединились к войску царей и князей, которые дали обет не прекращать войну, пока не возьмут знаменитый город царя Приама».

XI

«Ахиллес стал самым прославленным из всех героев, сражавшихся против Трои в те годы, пока шла борьба. При виде его, облаченного в сверкающие доспехи, которые были даром Зевса, и стоящего в колеснице, запряженной бессмертными конями, троянские ряды ломались, и троянцы бежали обратно к воротам своего города. И многие меньшие города и поселения вокруг Трои захватило войско с помощью Ахиллеса».

«Теперь из-за двух дев, взятых в плен из некоторых этих городов, возникла ссора между Ахиллесом и Агамемноном. Одну из дев звали Хрисеида, а другую — Брисеида. Хрисеида была отдана Агамемнону, а Брисеида — Ахиллесу».

«Отец Хрисеиды был жрецом Аполлона, и когда дева, его дочь, не была возвращена ему, он пошел и стал молить бога отомстить за него войску. Аполлон внял его молитве, и тотчас бог покинул свою горную вершину с серебряным луком в руках. Он встал позади кораблей и пустил свои стрелы в войско. Ужасен был звон его серебряного лука. Сначала он поразил зверей в лагере, собак, мулов и коней, а затем он поразил людей, и те, кого поражали его стрелы, были охвачены чумой».

«Воины начали умирать, и каждый день от чумы погибало больше, чем было убито копьями, мечами и стрелами троянцев. Был созван совет, и вожди обсуждали, что нужно сделать, чтобы спасти войско. На совете был прорицатель по имени Калхас; он встал и объявил, что знает причину чумы, и знает также, как остаток войска может быть спасен от нее».

«Это произошло из-за гнева Аполлона, сказал Калхас; и этот гнев может быть отведен только тем, что Агамемнон вернет своему отцу, жрецу Аполлона, деву Хрисеиду».

«Тогда Агамемнон разгневался чрезвычайно. "Ты, прорицатель зла, — сказал он Калхасу, — никогда ты не видел ничего доброго для меня или моих. Деву, отданную мне, Хрисеиду, я очень ценю. Но лучше я позволю забрать ее у меня, чем мой народ погибнет. Но пусть все вы на совете знайте: мне должен быть дан какой-то другой приз, чтобы все войско знало, что Агамемнон не пренебрежен"».

«Тогда сказал Ахиллес: "Агамемнон, из всех царей ты самый алчный. Лучшие из нас трудятся и сражаются, чтобы ты мог прийти и взять ту часть добычи, которая тебе понравится. Не будь больше алчным. Пусть эта дева вернется к своему отцу, а впоследствии мы дадим тебе какой-нибудь другой приз"».

«Сказал Агамемнон: "Совет здесь должен обязаться дать мне вознаграждение"».

«"Ты все еще говоришь о вознаграждении, Агамемнон, — ответил Ахиллес. — Никто не получает больше, чем ты. У меня не было ссоры с людьми Трои, и все же я пришел сюда, и мои руки несут на себе основную тяжесть войны"».

«"Вы, кто капитаны, должны дать мне вознаграждение, — сказал Агамемнон, — иначе я пойду в шатер Ахиллеса и заберу деву, отданную ему, Брисеиду Прекраснощекую"».

«"Я устал воевать за тебя, — ответил Ахиллес. — Хотя я всегда в гуще борьбы, но мало добычи попадает в мой шатер. Теперь я отправлюсь в свою собственную землю, во Фтию, ибо я не намерен оставаться здесь и быть обесчещенным тобой, о царь"».

«"Иди, — сказал Агамемнон, — если твоя душа настроена на бегство, иди. Но не думай, что здесь нет капитанов и героев, которые могут воевать без тебя. Иди и властвуй среди своих мирмидонян. Никогда мы не будем искать твоей помощи. И чтобы все знали, что я больше тебя, Ахиллес, я пойду в твой шатер и заберу деву Брисеиду"».

«Когда он услышал речь Агамемнона, сердце в груди Ахиллеса разделилось, и он не знал, оставаться ли ему неподвижным и молчаливым в своем гневе или, оттолкнув совет, подойти к Агамемнону и убить его мечом. Его рука была на рукояти меча, когда перед ним появилась бессмертная — богиня Афина. Никто в компании, кроме Ахиллеса, не был осведомлен о ее присутствии. "Не обнажай меч на Агамемнона, — сказала она, — ибо вы оба одинаково дороги богам". Тогда Ахиллес отступил и снова вложил свой тяжелый меч в ножны. Но хотя он сдержал руку, он не удержался от гневных и горьких слов. Он бросил на землю посох, который был вложен в его руки как знак того, что его должны слушать на совете. "Этим посохом, который больше не будет нести ни листа, ни цветка, — сказал он, — я клянусь, что тоска по помощи Ахиллеса придет на войско Агамемнона, но что никакой Ахиллес не придет им на помощь. Я клянусь, что позволю Гектору торжествовать над вами"».

«Затем совет разошелся, и Ахиллес с Патроклом, своим дорогим товарищем, вернулись в свой шатер. Корабль был спущен на воду, дева Хрисеида была посажена на борт, и Одиссей был поставлен во главе. Корабль отправился в Хрису. Там на берегу они нашли жреца Аполлона, и Одиссей вложил его дочь в объятия старика. Они принесли жертву Аполлону, и после этого чума была отведена от войска».

«Но в шатер Ахиллеса пришли посланники царя, и они забрали Брисеиду Прекраснощекую и увели ее. Ахиллес, в горьком гневе, сидел у моря, твердый в своем решении не помогать людям Агамемнона, какое бы поражение великий Гектор ни нанес им».

XII

«Такова была ссора, дорогой сын, между Агамемноном, царем мужей, и великим Ахиллесом. Ах, из-за этой ссоры многие храбрые мужи и великие капитаны, которых я помню, сошли в могилу!»

«Но Агамемнон вскоре смягчился и послал трех послов, чтобы установить дружбу между собой и Ахиллесом. Послами были Одиссей, Аякс и старик Феникс, который был воспитателем Ахиллеса. И когда эти трое вошли в его хижину, они застали Ахиллеса сидящим с лирой в руках, поющим под музыку, которую он создавал. Его песня была о том, что Фетида, его мать-богиня, сказала ему относительно его собственной судьбы — как, если он останется на войне против Трои, он завоюет себе нетленную славу, но вскоре потеряет жизнь, и как, если он покинет войну, его годы в его собственной земле будут долгими, хотя никакой великой славы у него не будет. Патрокл, его дорогой друг, слушал то, что пел Ахиллес. И Ахиллес пел о том, каким королевским состоянием он будет обладать, если оставит войну против троянцев и вернется в чертоги своего отца — старый Пелей приветствовал бы его, и он искал бы для него невесту среди прекраснейших греческих дев. "Через три дня, — пел он, — Посейдон, бог моря, может доставить меня в мою родную землю и в королевский замок моего отца"».

«"Хорошо ты поешь, Ахиллес, — сказал ему Одиссей, — и приятно было бы слышать твою песню, если бы наши сердца не были наполнены великой скорбью. Но разве не прошло девять лет с тех пор, как мы пришли сюда, чтобы вести войну с Троей? И разве не сгнили теперь бревна наших кораблей и не ослабли их снасти, и разве многие из наших воинов не думают в своих сердцах о том, как их жены и дети долго ждали их возвращения? И все же стены Трои возвышаются перед нами такими же высокими и неприступными, как всегда! Неудивительно, что наши сердца наполнены скорбью. И теперь Ахиллес, величайший из наших героев, и мирмидоняне, лучшие из наших воинов, покинули нас и вышли из боя"».

«"Даже сегодня великий Гектор повернул назад наши батальоны, которые вели Агамемнон, Аякс и Диомед, загнав нас к стене, которую мы построили вокруг наших кораблей. За этой стеной мы остановились и окликали друг друга, чтобы узнать, кто спасся, а кто пал в натиске, который совершил Гектор. Только когда он загнал нас за нашу стену, Гектор повернул назад свою колесницу и отвел своих людей"».

«"Но Гектор не прошел через ворота города. Посмотри теперь, Ахиллес! Его колесницы остаются на равнине. Смотри же, его сигнальные огни! Тысячу огней ты можешь видеть, и возле каждого сидит пятьдесят воинов, а их кони стоят рядом с колесницами, жуя ячмень. С нетерпением они ждут света зари, когда снова пойдут против нас, надеясь в этот раз сокрушить стену, которую мы построили, подойти к нашим кораблям и сжечь их огнем, и тем самым уничтожить всякую надежду на наше возвращение"».

«"Мы все поражены горем и страхом. Даже Агамемнон плачет. Мы видели его стоящим перед нами, как темный фонтан, бьющий из нависающей скалы. Как еще он мог не плакать слезами? Завтра, может быть, ему придется приказать войску спустить корабли на воду и отплыть от берегов Трои. Тогда его имя навсегда будет обесчещено из-за поражения и потери стольких воинов"».

«"Считаешь ли ты, что я скорблю о горестях Агамемнона, Одиссей? — сказал Ахиллес. — Но хотя ты говоришь об Агамемноне, ты желанный гость, ты и твои спутники. Даже в моем гневе вы трое дороги мне"».

«Он привел их в хижину и велел приготовить для них пир. Одиссею, Аяксу и Фениксу были поданы кубки с вином. И когда они пировали и пили вино, Одиссей повернулся к тому месту, где Ахиллес сидел на своей скамье в свете огня, и сказал:»

«"Знай, Ахиллес, что мы трое здесь как послы от царя Агамемнона. Он хотел бы снова подружиться с тобой. Он обидел тебя и оскорбил, но все, что может сделать человек, он сделает, чтобы загладить вину. Деву Брисеиду он отпустит обратно. Много даров он даст тебе тоже, Ахиллес. Он даст тебе семь треножников, двадцать котлов и десять талантов золота. Да, и кроме того, двенадцать королевских коней, каждый из которых побеждал в какой-нибудь гонке. Тот, кто владеет этими конями, никогда не будет испытывать недостатка в богатстве, пока можно выигрывать призы быстротой. И послушай, что еще Агамемнон велел нам сказать тебе. Если мы возьмем Трою, он позволит тебе нагрузить свой корабль добычей города — золотом, бронзой и драгоценными вещами. А после этого, если мы доберемся до наших домов, он будет обращаться с тобой как со своим собственным королевским сыном и даст тебе семь городов для управления. И если ты захочешь жениться, в его доме есть три дочери — три прекраснейшие девы греков — и ту, которую ты выберешь, он отдаст тебе в жены, Хрисофемиду, или Лаодику, или Ифианассу"».

«Так говорил Одиссей, а затем Аякс сказал: "Подумай, Ахиллес, и оставь теперь свой гнев. Если Агамемнон ненавистен тебе и если ты презираешь его дары, подумай о своих друзьях и товарищах и сжалься над ними. Даже ради нас, Ахиллес, встань теперь, иди в битву и останови натиск ужасного Гектора"».

«Ахиллес не ответил. Его львиные глаза были устремлены на тех, кто говорил, и его взгляд ничуть не изменился, несмотря на все, что было сказано».

«Тогда старик Феникс, который воспитал его, подошел к нему. Он не мог говорить, ибо слезы хлынули из него. Но наконец, держа Ахиллеса за руки, он сказал:»

«"Разве в доме твоего отца я не воспитал тебя до величия — тебя, благороднейший Ахиллес? Со мной и ни с кем другим ты ходил в пиршественный зал, и, будучи ребенком, ты сидел у моего колена и ел кусок, который я давал, и пил из кубка, который я подносил к твоим губам. Я воспитал тебя, и я страдал и много трудился, чтобы ты обрел силу, мастерство и быстроту. Будь милосерден в своем сердце, Ахиллес. Не гневайся больше. Отбрось свой гнев сейчас и спаси войско. Иди же. Дары, которые Агамемнон хочет дать тебе, очень велики, и ни один царь или князь не мог бы презирать их. Но если бы ты без даров вступил в битву, тогда превыше всех героев войско чтило бы тебя"».

«Ахиллес ответил Фениксу мягко и сказал: "В чести, которую войско оказало бы мне, я не нуждаюсь, ибо я почтен суждением Зевса, величайшего из богов, и пока дыхание остается во мне, эта честь не может уйти. Но ты, Феникс, оставайся со мной, и много вещей я дарую тебе, даже половину моего царства. Ах, но не принуждай меня помогать Агамемнону, ибо если ты сделаешь это, я буду смотреть на тебя как на друга Агамемнона, и я буду ненавидеть тебя, моего воспитателя, так же, как ненавижу его"».

«Затем Одиссею Ахиллес сказал: "Сын Лаэрта, мудрейший из людей, послушай теперь то, что я скажу тебе. Здесь я должен был остаться и завоевать ту нетленную славу, о которой говорила мне моя мать-богиня, даже ценой моей молодой жизни, если бы Агамемнон не пробудил гнев, который теперь владеет мной. Знай, что моя душа непримирима к нему. Как часто я проводил бессонные ночи, как часто я проводил свои дни в кровавой битве ради дела Агамемнона и его брата! Почему мы здесь, если не из-за прекрасной Елены? И все же ту, которую я лелеял, как Менелай лелеял Елену, у меня забрали по приказу этого царя! Он позволил бы ей идти своей дорогой теперь! Но нет, я не желаю видеть Брисеиду когда-либо снова, ибо все, что исходит из рук Агамемнона, ненавистно мне. Ненавистны все дары, которые он хотел бы даровать мне, и его, и его сокровища я ценю не больше соломинки. Я сделал выбор. Завтра я прикажу своим мирмидонянам вывести мои корабли в море, и я отплыву из Трои в свою родную землю"».

«Сказал Аякс: "Неужели боги, Ахиллес, вложили в твою грудь дух непримиримый и гордый превыше духа всех людей?"»

«"Да, Аякс, — сказал Ахиллес. — Мой дух не может сдержать мой гнев. Агамемнон обращался со мной не как с предводителем армий, который выиграл для него много битв, а как с презренным пришельцем в своем лагере. Иди теперь и объяви ему мою волю. Никогда больше я не буду думать о его войне"».

«Так он сказал, и каждый человек взял двуручный кубок и вылил вино в качестве подношения богам. Затем Одиссей и Аякс в печали покинули хижину. Но Феникс остался, и для него Патрокл, дорогой друг Ахиллеса, расстелил ложе из рун и ковров».

«Одиссей и Аякс пошли вдоль морского берега и мимо линии кораблей, и они пришли туда, где Агамемнон был с величайшими из воинов войска. Одиссей сказал им, что Ахиллес ни за что не присоединится к битве, и все они умолкли от горя. Тогда Диомед, великий наездник, встал и сказал: "Пусть Ахиллес остается или уходит, сражается или не сражается, как ему угодно. Но это дело для нас, кто дал обет взять город Приама, продолжать сражаться. Давайте примем пищу и отдых сейчас, а завтра пойдем против войска Гектора, и ты, Агамемнон, займи передовое место в битве"».

«Так сказал Диомед, и воины одобрили то, что он сказал, и все они совершили возлияния вина богам, а после этого разошлись по своим хижинам и уснули. Но для Агамемнона, царя, не было сна в ту ночь. Перед его глазами было пламя тысячи сигнальных огней Гектора, а в его ушах звучали звуки труб и флейт, которые создавали военную музыку для троянского войска, расположившегося лагерем на равнине».

XIII

«Когда пришел рассвет, царь облачился для битвы, надев свой великий нагрудник и шлем, который имел высокий гребень из конского волоса; закрепив на ногах поножи, оснащенные серебряными застежками на лодыжках; и повесив на плечи великий меч, который сиял золотыми заклепками, — меч, имевший серебряные ножны, украшенные золотыми цепями. На плечи он набросил великую львиную шкуру, и взял на руку щит, который закрывал всего человека. Затем он взял в руки два сильных бронзовых копья, и, так облаченный и так вооруженный, он был готов занять передовое место в битве».

«Он громко закричал и велел грекам вооружиться, и они тотчас сделали это и хлынули из-за стены, охранявшей их корабли, на троянскую равнину. Затем вожди взошли на свои колесницы, и их возничие повернули коней к месту битвы».

«Теперь на возвышенности перед ними троянцы собрались в свои батальоны, и фигура великого Гектора была видна Агамемнону и его людям. Подобно звезде, которая время от времени скрывалась облаком, так он появлялся, проходя через батальоны, весь покрытый сияющей бронзой. Копья и стрелы падали с обеих сторон. Пешие воины продолжали убивать пеших, а всадники — всадников мечом, и пыль равнины поднялась, взбудораженная грохочущими копытами коней. С рассвета до утра и с утра до полудня бушевала битва, но в полдень греки прорвали троянские линии. Тогда Агамемнон на своей колеснице ворвался в брешь в линии. Двух человек он мгновенно убил, и, устремившись вперед, он убил двух воинов, которые были сыновьями царя Приама. Подобно огню, падающему на лес и сжигающему подлесок, прошел царь Агамемнон сквозь троянские ряды, и когда он проходил, многие сильные кони гремели пустыми колесницами, оставляя на земле убитых воинов, которые были в них. И сквозь толпу людей и до высоких стен Трои дошел Агамемнон, убивая троянских воинов своим копьем. Гектор не приближался к нему, ибо боги предупредили Гектора не вести никакого натиска, пока Агамемнон не повернет назад из битвы».

«Но троянский воин ударил царя Агамемнона в середину руки, ниже локтя, и острие его копья прошло насквозь. Все же он продолжал идти сквозь ряды троянцев, убивая копьем и мечом. А затем кровь засохла на его ране, и острая боль охватила его, и он закричал: "О друзья и капитаны! Невозможно мне вечно воевать против троянцев, но вы сражайтесь дальше, чтобы удержать битву от наших кораблей". Его возничий повернул коней, и они, все покрытые пеной и запыленные, помчались обратно через равнину, унося раненого царя с битвы того дня».

Затем Гектор бросился в атаку. Вскочив на колесницу, он повел троянцев за собой. В первом же натиске он сразил девятерых греческих военачальников. Их ряды были бы прорваны, и греки бежали бы к своим кораблям, если бы на этом фланге не оказался Одиссей вместе с Диомедом, великим наездником. Одиссей закричал: «Сюда, Диомед, иначе Гектор воистину сметет нас через равнину и перенесет битву к нашим кораблям».

Тогда эти двое пробились сквозь гущу сражения и сдерживали натиск Гектора, пока у греков не появилась возможность перегруппироваться. Гектор заметил их и устремился к ним на своей колеснице. Диомед поднял свое огромное копье и метнул его прямо в Гектора. Бронза копья ударилась о бронзу шлема, и бронза от бронзы отскочила. Удар пришелся Гектору впору. Но он, спрыгнув с колесницы, остался среди гущи воинов, опираясь на руки и колени. На мгновение тьма застлала ему глаза, но он перевел дыхание, вскочил обратно в колесницу и умчался прочь с этого опасного места.

Затем сам Диомед получил более тяжкую рану, ибо Парис, укрывшись за колонной на равнине, пустил в него стрелу. Она пробила его правую ступню насквозь. Одиссей прикрыл своим щитом друга и товарища, и Диомед смог вытащить стрелу из раны. Но Диомед был вынужден вернуться в свою колесницу и приказать возничему увозить его из битвы.

Теперь Одиссей остался единственным из военачальников на той стороне битвы, и ряды троянцев сомкнулись вокруг него. Один воин ударил в центр его щита, и сильное троянское копье пробило щит и ранило Одиссея. Он сразил воина, ранившего его, и вытащил копье из раны, но был вынужден отступить. Однако Одиссей закричал так громко, как только мог кричать человек, призывая других военачальников. И могучий Аякс услышал его и подошел, неся свой знаменитый щит, подобный башне. Троянские воины, окружавшие его, отступили при приближении Аякса, и Одиссей покинул гущу битвы, взошел на свою колесницу и уехал.

Там, где сражался Аякс, троянцы отступали, и на той стороне битвы их гнали обратно к городу. Но внезапно на Аякса нашел необъяснимый ужас. Он отбросил свой великий щит и замер в замешательстве, словно дикий бык, озираясь по сторонам и медленно отступая перед теми, кто теснил его. Но время от времени его доблесть возвращалась, он твердо стоял на месте и своим великим щитом сдерживал троянцев, наступавших на корабли. Стрелы густо падали на его щит, смущая его разум. И Аякс мог бы погибнуть под градом стрел, если бы товарищи не оттащили его туда, где они стояли, прикрывшись щитами, и тем самым спасли его.

Все это время Гектор сражался на левом фланге битвы против греков, которых вели Нестор и Идоменей. И здесь Парис пустил стрелу, которая принесла беду врагам города его отца. Он поразил Махаона, который был самым искусным врачевателем ран во всем войске. И те, кто был вокруг Махаона, опасались, что троянцы захватят раненого и унесут его. Тогда Идоменей сказал: «Нестор, вставай. Посади Махаона в свою колесницу и быстро уезжай из гущи битвы. Такой врачеватель стоит жизней многих людей. Спаси его, чтобы он мог и дальше извлекать стрелы из наших тел и накладывать лекарства на наши раны». Тогда Нестор поднял врачевателя в свою колесницу, возничий развернул коней, и они тоже уехали из гущи битвы к полым кораблям.

XIV

Ахиллес, стоя у кормы своего великого корабля, видел, как битва то склонялась в одну, то в другую сторону, но сердце его ничуть не тронула жалость к разрушениям, причиняемым грекам. Он видел, как мимо пронеслась колесница Нестора, влекомая взмыленными конями, и понял, что в колеснице раненый. Когда она проехала, он обратился к своему дорогому другу Патроклу.

«Ступай теперь, Патрокл, — сказал он, — и спроси у Нестора, кого это он увез из битвы».

«Я иду, Ахиллес», — сказал Патрокл, и, едва произнеся это, он побежал вдоль линии кораблей к шатру Нестора.

Он остановился перед дверью, и когда старый Нестор увидел его, то пригласил войти. «Ахиллес послал меня к тебе, почтенный Нестор, — сказал Патрокл, — спросить, кого это ты увез из битвы раненым. Но мне не нужно спрашивать, ибо я вижу, что это никто иной, как Махаон, лучший из наших врачевателей».

«Почему Ахиллеса должно заботить то, что происходит с ранеными в бою с Гектором? — сказал старый Нестор. — Его совсем не волнует, какие беды постигают греков. Но ты, Патрокл, огорчишься, узнав, что Диомед и Одиссей ранены, и что тяжело ранен Махаон, которого ты видишь здесь. О, Ахиллесу будет о чем скорбеть, когда войско погибнет у наших горящих кораблей и когда Гектор восторжествует над всеми греками».

Затем старик поднялся и, взяв Патрокла за руку, повел его внутрь шатра и подвел к скамье, на которой лежал раненый Махаон.

«Патрокл, — сказал Нестор, — поговори ты с Ахиллесом. Нет, ведь твой отец велел тебе давать советы твоему другу. Разве не говорил он тебе: «отврати Ахиллеса от суровых путей мягкими словами»? Вспомни теперь слова своего отца, Патрокл, и если когда-либо ты говорил с Ахиллесом с мягкой мудростью, поговори с ним сейчас. Кто знает, может быть, твои слова пробудят его дух принять участие в битве, которую мы вынуждены вести с Гектором?»

«Нет, нет, старик, — сказал Патрокл, — я не могу говорить с Ахиллесом, чтобы просить о таком».

«Тогда, — сказал Нестор, — ступай сам на войну и возьми с собой мирмидонян Ахиллеса. Тогда мы, утомленные сражением, сможем перевести дух. И умоляй Ахиллеса дать тебе свои доспехи, чтобы ты мог носить их в битве. Если ты появишься облаченным в бронзу Ахиллеса, троянцы подумают, что он снова вступил в войну, и не станут навязывать нам бой».

То, что сказал старый Нестор, показалось Патроклу правильным, и он покинул шатер и пошел обратно вдоль кораблей. По пути он встретил Еврипила, тяжело раненого человека, который тащился из битвы, и Патрокл помог ему вернуться в шатер, подбодрил его беседой и приложил целебные травы к его ранам.

И как раз в тот момент, когда он покинул шатер старого Нестора, Гектор оказался перед стеной, которую греки построили для защиты своих кораблей. Троянцы двинулись на эту стену, держа перед собой щиты из бычьих шкур. С башен, стоявших вдоль стены, греки бросали на нападавших огромные камни.

Над войском пролетел орел, сжимая в когтях кроваво-красного змея. Змей боролся с орлом, а орел со змеем, и оба тяжело ранили друг друга. Но когда они пролетали над войском греков и троянцев, змей ударил орла клыками, и орел, раненый в грудь, выронил змея. Тогда троянцев охватил ужас, увидев кроваво-красного змея на своем пути, ибо они подумали, что это знамение от Зевса. Они отступили бы от стены в страхе перед этим знамением, если бы Гектор не подгонял их. «Одно знамение лучше всего, я знаю, — крикнул он, — сражаться в честном бою за свою страну. Вперед же, и перенесем битву на те корабли, что пришли к нашему берегу против воли богов».

Так сказал Гектор. Затем он поднял камень — такой камень, который даже двое из лучших ныне живущих людей едва ли смогли бы поднять с земли, — и метнул этот камень прямо в крепко установленные ворота. Он сломал петли и засовы, и огромные ворота рухнули под тяжестью этого чудовищного камня. Тогда Гектор перепрыгнул через них с двумя копьями в руках. Ни один воин не мог устоять перед ним теперь. И когда троянцы взобрались на стены и хлынули через сломанные ворота, греки в ужасе и смятении бежали к своим кораблям.

Патрокл увидел, как рухнули ворота и троянцы хлынули к кораблям массой, подобной огромной скале, катящейся с утеса. Идоменей и Аякс возглавили греков, которые сражались, чтобы сдержать их. Гектор метнул копье в Аякса и ударил его там, где пересекались ремень его щита и ремень его меча. Аякс не был ранен этим ударом. Тогда Аякс метнул в Гектора огромный камень, который использовался для подпорки корабля. Он ударил его в грудь, прямо над краем щита. Под тяжестью этого удара великий Гектор закружился, как волчок. Копье выпало из его рук, и бронза его щита и шлема зазвенела, когда он упал на землю.

Тогда греки бросились туда, где лежал Гектор, надеясь утащить его к себе. Но его товарищи окружили его щитами и оттеснили воинов, которые теснили их. Они подняли Гектора в его колесницу, и его возничий увез его с места битвы, тяжело стонущего от боли из-за этого страшного удара.

Теперь греки сплотились и двинулись вперед с криком, оттесняя троянцев перед собой. Быстрые кони под колесницей Гектора вывезли его на равнину. Те, кто был с ним, вынесли его, и Гектор лежал, хватая ртом воздух, и черная кровь хлестала из него. И тогда, лежа там пораженным, он услышал голос бога — самого Аполлона, говорящего: «Гектор, сын Приама, почему ты лежишь в обмороке, вдали от войска? Разве ты не знаешь, что битва отчаянная? Соберись с духом. Прикажи своему возничему везти тебя к кораблям греков».

Тогда Гектор поднялся, прошел среди рядов своих людей, воодушевил их дух и повел их обратно к стене. И когда греки снова увидели Гектора в боевой готовности, проходящего вдоль рядов своих людей, они испугались.

Он взошел на свою колесницу и крикнул остальным, и троянские возничие хлестнули коней, и они двинулись вперед, словно огромная волна. Они снова пересекли сломанную стену и приблизились к кораблям. Тогда многие греки забрались на свои корабли и разили тех, кто приближался, длинными пиками.

И повсюду вокруг кораблей отряды греческих воинов стояли, как скалы, о которые море разбивается тщетно. Нестор кричал грекам, призывая их сражаться как герои, иначе они потеряют на горящих кораблях всякую надежду на возвращение в родную землю. Аякс, с длинной пикой в руке, гнал прочь толпы троянцев, в то же время громким голосом вселяя мужество в греков. Гектор пробивался вперед, крича троянцам, чтобы они несли огонь к кораблям, которые пришли к их берегу против воли богов.

Он подошел к первому из кораблей и положил руку на его корму. Многие сражались против него там. Мечи, копья и доспехи падали на землю, некоторые из рук, некоторые с плеч сражающихся людей, и черная земля была красной от крови. Но Гектор не был изгнан от корабля. И он крикнул: «Несите огонь, чтобы мы могли сжечь корабли, которые привезли врага на нашу землю. Беды, которые мы претерпели, произошли из-за трусости старейшин города — они не позволили мне привести моих воинов сюда и перенести битву к кораблям, когда они впервые прибыли на наш берег. Не позволяйте нам возвращаться в город, пока мы не сожжем корабли огнем».

Но всякий, кто приближал огонь к кораблю, был поражаем могучим Аяксом, который стоял там с длинной пикой в руках. Все это время Патрокл сидел в шатре Еврипила, раненого человека, которому он помог, подбадривая его беседой и накладывая целебные травы на его раны. Но когда он увидел, что к кораблям несут огонь, он встал и сказал: «Еврипил, я больше не могу оставаться здесь, хотя велика твоя нужда в уходе. Я должен найти помощь для наших воинов». Он немедленно выбежал из шатра и пришел туда, где был Ахиллес.

«Если твое сердце, Ахиллес, — сказал он, — все еще ожесточено против греков, и если ты не хочешь прийти им на помощь, позволь мне вступить в бой и позволь мне взять с собой твой отряд мирмидонян. И о Ахиллес, исполни еще одну мою просьбу. Позволь мне надеть твои доспехи и твой шлем, чтобы троянцы на время поверили, что Ахиллес вернулся в битву. Тогда они побежали бы передо мной, и нашим воинам была бы дана передышка».

Ахиллес сказал: «Я объявил, что не утихну в своем гневе, пока троянцы не доберутся до моих собственных кораблей. Но ты, Патрокл, дорогой друг, можешь вступить в битву. Все, о чем ты просил, будет свободно дано тебе — мои мирмидоняне, чтобы вести их, и мои доспехи, чтобы носить их, и даже моя колесница и мои бессмертные кони. Прогони троянцев от кораблей. Но когда ты прогонишь их от кораблей, вернись в этот шатер. Не приближайся к городу. Вернись, я приказываю тебе, Патрокл, когда троянцев больше не будет вокруг кораблей, и оставь другим сражаться на равнине».

Затем Патрокл надел доспехи, которые Зевс дал отцу Ахиллеса, Пелею. На плечи он набросил бронзовый меч с серебряными заклепками, а на голову надел шлем с высоким конским гребнем — страшный шлем Ахиллеса. Затем Ахиллес приказал возничему запрячь коней в колесницу — коней, Ксанфа и Балия, которые также были дарами богов. И пока все это делалось, Ахиллес прошел среди мирмидонян, готовя их к битве и приказывая им помнить все угрозы, которые они произносили против троянцев в то время, когда их не пускали в бой.

Затем он вернулся в свой шатер и, открыв сундук, который дала ему его мать, Фетида, достал из него четырехручную чашу — чашу, из которой никто не пил, кроме самого Ахиллеса. Затем, налив вино в эту чашу и держа ее по направлению к Небесам, Ахиллес молился Зевсу, величайшему из богов:

«Моего товарища я посылаю на войну, о далеко видящий Зевс:

May'st strengthen his heart, O Zeus, that all triumph be his:

But when from the ships he hath driven the spear of our foes,

Out of the turmoil of battle may he to me return

Scathless, with arms and his comrades who fight hand to hand."

Так молился Ахиллес, и мирмидоняне у своих кораблей закричали, стремясь вступить в битву.

XV

Кто был первым из великих троянских чемпионов, павших перед натиском Патрокла? Первым был Сарпедон, который пришел с армией на помощь Гектору из города за пределами Трои. Он видел, как мирмидоняне сражаются вокруг кораблей, прорывают ряды троянцев и гасят огонь на полусожженном корабле. Он видел, что воин, имевший облик Ахиллеса, пугает троянцев так, что они поворачивают головы своих коней к городу. Мирмидоняне устремились вперед с Патроклом во главе. Когда он увидел его, мчащегося от кораблей, Сарпедон метнул дротик в Патрокла. Дротик не попал в него. Тогда Патрокл метнул копье и поразил Сарпедона прямо в сердце. Он упал мертвым со своей колесницы, и началась битва за его тело — троянцы хотели унести его в город, чтобы с почестями похоронить человека, который помог им, а греки хотели унести его, чтобы, завладев его телом и доспехами, убийство Сарпедона стало для них еще большим триумфом.

Так продолжалась битва за его тело. Теперь товарищ Сарпедона, Главк, разыскал Гектора, который сражался в другой части поля битвы, и обратился к нему с упреком. «Гектор, — сказал он, — неужели ты совершенно забыл тех, кто пришел из своей страны, чтобы помочь тебе защитить город твоего отца? Сарпедон пал, и мирмидоняне Ахиллеса хотят сорвать с него доспехи и принести его тело к кораблям, чтобы их триумф над ним был еще больше. Позорно будет для тебя, Гектор, если они одержат этот триумф».

Гектор, когда ему это сказали, не стал медлить, а пришел прямо к тому месту, где был убит Сарпедон. Грека, который наложил руки на тело, он мгновенно сразил. Но пока он продолжал сражаться, Гектору внезапно показалось, что боги решили даровать победу грекам, и дух его стал утомленным и безнадежным внутри него. Он повернул головы своих коней к городу и поскакал прочь из гущи битвы. Тогда троянцы, сражавшиеся вокруг него, бежали от тела Сарпедона, а греки забрали его, сорвали с него доспехи и отнесли тело к своим кораблям.

Именно тогда Патрокл забыл приказ Ахиллеса — приказ о том, что он не должен переносить битву за пределы кораблей и что он должен вернуться, когда троянцы будут разбиты по направлению к своему городу. Патрокл забыл все это, и он крикнул бессмертным коням, Ксанфу и Балию, которые влекли его колесницу, и, сражая воина за воином, он пронесся через равнину и подошел к самым воротам Трои.

Теперь Гектор был внутри ворот и еще не покинул свою колесницу. Тогда к нему подошел и встал перед ним тот, кого считали богом Аполлоном, но кто тогда имел облик смертного человека. «Гектор, — сказал он, — почему ты прекратил бой? Смотри, Патрокл находится за воротами города твоего отца. Поверни своих коней против него сейчас и постарайся убить его, и пусть боги даруют тебе славу».

Тогда Гектор приказал своему возничему везти своих коней через ворота и в гущу битвы. Он приблизился к Патроклу, и Патрокл, спрыгнув со своей колесницы, схватил огромный камень и метнул его в возничего Гектора. Он ударил его в лоб и сбросил с колесницы.

Гектор тоже спрыгнул с колесницы и взял в руки свой меч. Их люди присоединились к Патроклу и присоединились к Гектору, и битва началась рядом с телом возничего Гектора. Трижды Патрокл бросался на ряды троянцев и девять воинов сразил при каждом натиске. Но судьба Патрокла была близка. Воин ударил его в спину и сбил шлем с его головы. С высоким конским гребнем он покатился под копыта коней. Кто же ударил принца Патрокла тогда? Люди говорили, что это был бог Аполлон, который не хотел, чтобы священный город Троя был взят до того времени, которое боги определили для его падения.

Копье выпало из его рук, великий щит, который дал ему Ахиллес, упал на землю, и Патрокл стоял в полном изумлении. Он отступил и отступил к своим товарищам. Тогда Гектор нанес ему удар, который убил его. Своим великим копьем он ударил и пронзил тело Патрокла.

Тогда Гектор торжествовал, крича: «Патрокл, ты клялся, что разграбишь наш священный город и что отнимешь у нашего народа день свободы. Теперь ты пал, и наш город больше не должен бояться тебя!»

Тогда сказал Патрокл: «Ты можешь хвастаться сейчас, Гектор, хотя не твой удар убил меня. Удар Аполлона был тем, что отправил меня вниз. Хвастайся моим убийством, как хочешь, но услышь мое слово и сохрани его в своем сердце: Твоя судьба тоже измерена, и тебя убьет Ахиллес».

Но Гектор не обратил внимания на то, что сказал умирающий Патрокл. Он снял с его тела доспехи Ахиллеса, которые были даром богов. Тело он тоже хотел принести в город, чтобы его триумф был больше, но тут Аякс подошел к тому месту, где упал Патрокл, и над телом поместил свой великий щит. Битва продолжалась, и Гектор, отступив на равнину, надел на себя доспехи, которые он сорвал с тела Патрокла. Доспехи подошли к каждому члену и суставу, и когда он надел их, больше мужества и силы, чем когда-либо прежде, вошло в душу Гектора.

И бессмертные кони, которыми правил Патрокл, проскакав из битвы, стояли в стороне и не хотели двигаться, несмотря на все, что делал их возничий. Они стояли в стороне, опустив головы, и слезы текли из их глаз на землю. И Зевс, величайший из богов, увидел их и пожалел их, и сказал сам себе: «Ах, бессмертные кони, зачем я дал вас царю Пелею, чьи поколения умирают, в то время как вы остаетесь молодыми и бессмертными? Было ли это для того, чтобы вы познали печали, которые постигают смертных людей? Жалка, воистину, доля всех людей на земле. Даже Гектор теперь, который хвастается доспехами, которые когда-то дали боги, вскоре отправится к своей смерти, и город, который он защищает, будет сожжен огнем».

Сказав это, он вложил мужество в сердца бессмертных коней, и они пошли туда, куда хотел возничий, и они благополучно выбрались из битвы.

Теперь Гектор, в доспехах Ахиллеса, собрал свои отряды и привел их к битве, чтобы победить и унести тело Патрокла. Но каждый, кто накладывал руки на это тело, мгновенно был сражен Аяксом. Весь день продолжалась битва, ибо греки говорили друг другу: «Товарищи, пусть земля разверзнется и поглотит нас, чем позволить троянцам унести тело Патрокла». А со своей стороны троянцы говорили: «Друзья, лучше пусть мы все будем убиты вместе рядом с этим человеком, чем позволить кому-либо из нас отступить сейчас».

Теперь сын Нестора, Антилох, который сражался на левом фланге поля битвы, услышал об убийстве Патрокла. Его глаза наполнились слезами, и голос его был перехвачен горем, и он бросился из битвы, чтобы принести скорбную весть в шатер Ахиллеса. «Пал Патрокл, — кричал он, — и греки и троянцы сражаются вокруг его тела. И его тело теперь обнажено, ибо Гектор сорвал с него доспехи».

Тогда Ахиллес упал в обморок, и его голова лежала в пепле его шатра. Он снова очнулся и застонал ужасно. Его богиня-мать услышала звук его горя, сидя в глубинах Океана. Она пришла к нему, когда он все еще ужасно стонал. Она взяла его за руку, сжала ее и сказала: «Дитя мое, почему ты плачешь?» Ахиллес перестал стонать и ответил: «Патрокл, мой дорогой друг, был убит. Теперь у меня не будет радости в жизни, кроме радости убийства Гектора, который убил моего друга».

Фетида, его богиня-мать, заплакала, когда услышала такую речь от Ахиллеса. «Недолговечен ты будешь, сын мой, — сказала она, — ибо богами назначено, что после смерти Гектора придет твоя смерть».

«Тогда немедленно пусть я умру, — сказал Ахиллес, — раз я позволил своему другу умереть, не оказав ему помощи. О, если бы я не позволил своему гневу преодолеть мой дух! Здесь я оставался, бесполезным бременем на земле, пока мои товарищи и мой собственный дорогой друг сражались за свою страну — здесь я оставался, я, который лучший из всех греков. Но теперь позволь мне вступить в битву, и пусть троянцы узнают, что Ахиллес вернулся, хотя он долго медлил».

«Но твои доспехи, сын мой, — сказала Фетида. — У тебя теперь нет доспехов, чтобы защитить тебя в битве. Не вступай в нее, пока не увидишь меня снова. Утром я вернусь и принесу тебе доспехи, которые Гефест, кузнец богов, сделает для тебя».

Так она сказала, повернулась от своего сына и отправилась на Олимп, где боги имеют свои жилища.

Теперь тьма опустилась на тех, кто сражался вокруг тела Патрокла, и в этой тьме было убито больше греков, чем троянцев. Грекам казалось, что Зевс решил даровать победу троянцам, а не им, и они были в смятении. Но четыре греческих героя подняли тело и положили его на свои плечи, а Аякс и его брат стояли лицом к троянцам, сдерживая их, пока четверо пытались унести тело. Троянцы наступали, нанося удары мечами и топорами, но подобно лесистому хребту, который простирается через равнину и сдерживает могучий поток, Аякс и его брат держали оборону.

Ахиллес все еще лежал в своем шатре, стоная в своем горе, и слуги поднимали громкие плачи снаружи шатра. День проходил, битва продолжалась, и Гектор боролся против Аякса и его брата. Тогда фигура богини появилась перед Ахиллесом, когда он лежал на земле. «Проснись, Ахиллес, — сказала она, — иначе Гектор утащит в Трою тело твоего друга, Патрокла».

Ахиллес сказал: «Богиня Ирида, как я могу вступить в битву, если троянцы владеют доспехами, которые должны защищать меня?»

Ирида, вестница богов, сказала: «Спускайся к стене, как есть, и покажись людям Трои, и может быть, они отпрянут назад, увидев тебя и услышав твой голос, и тем самым дадут тем, кто защищает тело Патрокла, передышку».

Так она сказала и удалилась. Тогда Ахиллес встал и спустился к стене, которая была построена вокруг кораблей. Он встал на стене и закричал через ров, и друзья и враги увидели его и услышали его голос. Вокруг его головы поднялось пламя огня, какого никогда раньше не видели вокруг головы смертного человека. И, увидев пламя огня вокруг его головы и услышав его страшный голос, троянцы испугались и замерли. Тогда греки подняли тело Патрокла, положили его на носилки и вынесли из битвы.

XVI

Теперь Фетида, мать Ахиллеса, отправилась на Олимп, где боги имеют свои жилища, и в дом Гефеста, кузнеца богов. Этот дом сиял выше всех домов на Олимпе, потому что сам Гефест сделал его из сияющей бронзы. И внутри дома были чудеса — служанки, которые были не живыми, но которые были сделаны из золота и сделаны с таким чудесным мастерством, что они прислуживали Гефесту и помогали ему, как будто они были живыми служанками.

Гефест был хромым и кривоногим и ходил, прихрамывая. Он и Фетида были друзьями с давних времен, ибо, когда его мать хотела оставить его из-за его кривой ноги, Фетида и ее сестра вырастили его в одной из пещер Океана, и именно когда он был с ними, он начал работать с металлами. Поэтому хромой бог был рад видеть Фетиду в своем жилище, он приветствовал ее, сжал ее руку и спросил ее, что она хочет, чтобы он сделал для нее.

Тогда Фетида, плача, рассказала ему о своем сыне Ахиллесе, как он потерял своего дорогого друга и как он был побужден вступить в битву, чтобы сразиться с Гектором, и как он был без доспехов, чтобы защитить свою жизнь, видя, что доспехи, которые боги когда-то дали его отцу, теперь в руках его врага. И Фетида умоляла Гефеста сделать новые доспехи для ее сына, чтобы он мог вступить в битву.

Она не успела закончить говорить, как Гефест подошел к своему верстаку и привел в действие свои мехи — их было двадцать. И двадцать мехов дули в тигли и создавали яркие и горячие огни. Затем Гефест бросил в огни бронзу, олово, серебро и золото. Он поставил на наковальню большую наковальню и взял в одну руку свой молот, а в другую руку свои щипцы.

Для доспехов Ахиллеса он сделал сначала щит, а затем корсет, который сиял, как огонь. И он сделал крепкий шлем, чтобы надеть на голову, и сияющие поножи, чтобы носить на лодыжках. Щит был сделан с пятью складками, одна складка металла на другой, так что он был настолько прочным и толстым, что ни копье, ни стрела не могли пронзить его. И на этом щите он выковал изображения, которые были чудом для людей.

Первыми были изображения солнца, луны и звезд, за которыми наблюдают пастухи и моряки — Плеяды, Гиады, Орион и Медведица, которую также называют Воз. И ниже он выковал изображения двух городов: в одном были люди, идущие на пиры, играющие музыку, танцующие и выносящие суждения на рыночной площади: другой был осажденным городом: там были воины на стенах, и была армия, марширующая из ворот, чтобы дать бой тем, кто осаждал их. И под изображениями городов он сделал картину вспаханного поля, с пахарями, ведущими свои упряжки волов вдоль борозд, и с людьми, приносящими им чаши вина. И он сделал картину другого поля, где люди жали, а мальчики собирали зерно, где был слуга под дубом, готовящий пир, и женщины, готовящие ячмень для ужина для людей, которые жали, и король, стоящий в стороне и наблюдающий за всем, держащий посох в своих руках и радующийся всему, что он видел.

И другое изображение он сделал виноградника, с гроздьями винограда, которые казались черными, и с лозами, свисающими с серебряных столбов. И он показал девушек и юношей в винограднике, собирающих виноград в корзины, и одного среди них, мальчика, который играл на виоле. Рядом с изображением виноградника он сделал изображения скота, с пастухами и с девятью собаками, охраняющими их. Но он показал двух львов, которые подошли и схватили быка из стада, и собаки и люди старались прогнать их, но были напуганы. И рядом с изображением волов он сделал изображение пастбища, с овцами на нем, и овчарнями и крытыми хижинами.

Он сделал еще одну картину — место для танцев с юношами и девушками, танцующими, их руки на руках друг друга. Красивые платья и венки из цветов были на девушках, а у юношей были кинжалы из золота, висящие на их серебряных поясах. Большая компания стояла вокруг тех, кто танцевал, и среди них был менестрель, который играл на лире.

Затем по всему краю щита Гефест, хромой бог, поместил изображение Океана, чей поток идет вокруг мира. Недолго он делал щит и другие чудесные части доспехов. Как только доспехи были готовы, Фетида положила на них свои руки и, слетев с Олимпа, как ястреб, принесла их к ногам Ахиллеса, своего сына.

И Ахиллес, когда увидел великолепные доспехи, которые Гефест, хромой бог, сделал для него, встал с того места, где лежал, и взял чудесно сделанную вещь в свои руки. И он начал надевать доспехи на себя, и никто из мирмидонян, которые были вокруг, не мог смотреть на них, потому что они сияли с такой яркостью и потому что они имели все признаки того, что они были работой бога.

XVII

Затем Ахиллес надел свои сияющие доспехи, и они подошли ему, как будто они были крыльями; он поставил чудесный щит перед собой и взял в свои руки великое копье, которое Хирон Кентавр дал Пелею, его отцу — то копье, которым никто другой, кроме Ахиллеса, не мог владеть. Он приказал своему возничему запрячь бессмертных коней Ксанфа и Балия. Затем, взойдя на свою колесницу, Ахиллес обратился к коням. «Ксанф и Балий, — сказал он, — в этот раз верните героя, который идет с вами, благополучно к кораблям, и не оставляйте его мертвым на равнине, как вы оставили героя Патрокла».

Тогда Ксанф, бессмертный конь, заговорил, отвечая за себя и своего товарища. «Ахиллес, — сказал он, опустив голову и гривой касаясь земли, — Ахиллес, в этот раз мы вернем тебя благополучно из битвы. Но придет день, когда мы не вернем тебя, когда ты тоже будешь лежать с мертвыми перед стенами Трои».

Тогда Ахиллес был встревожен и сказал: «Ксанф, мой конь, почему ты напоминаешь мне своими пророчествами о том, что я знаю уже — что моя смерть тоже назначена, и что я должен погибнуть здесь, вдали от моего отца, моей матери и моей собственной земли».

Затем он погнал своих бессмертных коней в битву. Троянцы испугались, когда увидели самого Ахиллеса в бою, сияющего в доспехах, которые сделал для него Гефест. Они отступали перед его натиском. И Ахиллес крикнул военачальникам греков: «Больше не стойте в стороне от людей Трои, но идите со мной в битву, и пусть каждый человек вложит всю свою душу в бой».

И на троянской стороне Гектор крикнул своим военачальникам и сказал: «Не позволяйте Ахиллесу гнать вас перед собой. Даже если его руки так же непреодолимы, как огонь, а его свирепость так же ужасна, как сверкающая сталь, я пойду против него и встречу его своим копьем».

Но Ахиллес продолжал идти, и военачальник за военачальником троянцев падали перед ним. Теперь среди воинов, которых он увидел в бою, был Полидор, брат Гектора и самый младший из всех сыновей царя Приама. Приам запрещал ему когда-либо идти в битву, потому что он любил его, как любил бы маленького ребенка. Но Полидор пошел в этот день, полагаясь на свою быстроту ног, чтобы спастись с жизнью. Ахиллес увидел его, преследовал его и убил его копьем. Гектор увидел смерть своего брата. Тогда он больше не мог терпеть стоять в стороне, чтобы руководить битвой. Он подошел прямо к тому месту, где Ахиллес размахивал своим великим копьем. И когда Ахиллес увидел Гектора перед собой, он закричал: «Вот человек, который наиболее глубоко ранил мою душу, который убил моего дорогого друга Патрокла. Теперь мы двое будем сражаться друг с другом, и Патрокл будет отомщен мной». И он крикнул Гектору: «Теперь Гектор, день твоего триумфа и день твоей жизни подошел к концу».

Но Гектор ответил ему без страха: «Не словами, Ахиллес, ты можешь напугать меня. Хотя я знаю, что ты человек силы и более сильный человек, чем я. Но бой между нами зависит от воли богов. Я сделаю все возможное против тебя, и мое копье до этого уже было найдено имеющим опасное лезвие».

Он сказал и поднял свое копье и метнул его в Ахиллеса. Тогда дыхание бога отвело копье Гектора в сторону, ибо не было назначено, чтобы либо он, либо Ахиллес были тогда убиты. Ахиллес бросился на Гектора, чтобы убить его своим копьем. Но бог скрыл Гектора от Ахиллеса в густом тумане.

Тогда в ярости Ахиллес погнал свою колесницу в ряды войны, и многих великих военачальников он убил. Он подошел к Скамандру, реке, которая течет через равнину перед городом Троя. И так много людей он убил в ней, что река поднялась в гневе против него за то, что он засорял ее воды телами людей.

Затем к городу он пошел, как огонь, бушующий через лощину, которая была выжжена жарой. Теперь на башне стен Трои Приам, старый король, стоял, и он видел троянцев, идущих в бегстве к городу, и он видел Ахиллеса в своих доспехах, сияющего как звезда — как та звезда, которую видят во время сбора урожая и которую называют Псом Ориона; звезда, которая является самой яркой из всех звезд, но все же является знаком зла. И старый человек Приам сильно скорбел, стоя на башне и наблюдая за Ахиллесом, потому что он знал в своем сердце, кого этот человек убьет — Гектора, его сына, защитника его города.

XVIII

Так много из истории Ахиллеса услышал Телемах, сын Одиссея, из уст царя Менелая, когда он сидел со своим товарищем Писистратом в пиршественном зале короля. И больше рассказал бы им Менелай тогда, если бы не было замечено, что Елена, его жена, плачет. «Почему ты плачешь, Елена?» — сказал Менелай. «Ах, конечно, я знаю. Это потому, что слова, которые рассказывают о смерти Гектора, печальны для тебя».

И Елена, прекрасная дама, сказала: «Никогда принц Гектор не говорил жесткого или резкого слова мне за все годы, что я была в доме его отца. И если кто-то упрекал меня, он приходил и говорил мягкие слова мне. Ах, сильно я скорбела о смерти благородного Гектора! После его жены и его матери я плакала больше всех о нем. И когда кто-то говорит о его убийстве, я не могу не плакать».

Менелай сказал: «Облегчи свое сердце от печали, Елена, восхваляя Гектора этому юноше и рассказывая свои воспоминания о нем».

«Завтра я сделаю это», — сказала дама Елена. Она ушла со своими служанками из зала, и слуги отвели Телемаха и Писистрата к их местам для сна.

На следующий день они сидели в банкетном зале; царь Менелай и Телемах и Писистрат, и дама Елена пришла среди них. Ее служанки принесли в зал ее серебряную корзину для рукоделия, у которой были колеса под ней с ободами из золота, и ее золотую прялку, которая вместе с корзиной была подарком от жены царя Египта. И Елена села в свое кресло, взяла прялку в свои руки и работала над фиолетовой шерстью, которая была в ее корзине. И пока она работала, она рассказывала Телемаху о Трое и о ее защитнике, Гекторе.

Елена сказала: «Старики были у ворот города, обсуждая многие вещи, и царь Приам был среди них. Это было в те дни, когда Ахиллес впервые поссорился с царем Агамемноном. «Иди сюда, дочь моя, — сказал царь Приам мне, — и сядь рядом со мной и скажи мне, кто те воины, которые теперь выходят на равнину. Ты видела их всех раньше, и я хотел бы, чтобы ты сказала мне, кто такой и такой. Кто тот герой, который кажется таким могучим? Я видел людей, которые были выше его на голову, но я никогда не видел человека, который выглядел бы более царственно».

Я сказала царю Приаму: «Герой, на которого ты смотришь, — это предводитель войска греков. Он прославленный царь Агамемнон».

«Он выглядит действительно королем, — сказал Приам. — Скажи мне теперь, кто тот другой воин, который ниже на голову, чем царь Агамемнон, но который шире в груди и плечах».

«Это Одиссей, — сказала я, — который был воспитан в суровой Итаке, но который мудр превыше всех королей».

И старик, Антенор, который был рядом с нами, сказал: «Это действительно Одиссей. Я помню, что он и Менелай пришли с посольством на собрание троянцев. Когда они оба встали, Менелай казался более великим человеком, но когда они сели, Одиссей казался намного более величественным. Когда они говорили на собрании, Менелай был готов и искусен в речи. Одиссей, когда он говорил, держал свой посох жестко в своих руках и фиксировал свои глаза на земле. Мы думали по его виду тогда, что он был человеком без понимания. Но когда он начал говорить, мы увидели, что никто не мог сравниться с Одиссеем — его слова приходили как снежинки зимой, и его голос был очень резонирующим».

И Приам сказал: «Кто тот огромный воин? Я думаю, он выше и шире, чем любой из остальных».

«Это великий Аякс, — сказала я, — который является как оплот для греков. И рядом с ним стоит Идоменей, который пришел с острова Крит. Вокруг него стоят критские военачальники». Так я говорила, но мое сердце искало возможности увидеть моих двух братьев. Я не видела их ни в одном из отрядов. Пришли ли они с войском, я задавалась вопросом, и стыдились ли они быть увиденными с воинами из-за моего проступка? Я задавалась вопросом, когда искала их. Ах, я не знала, что даже тогда мои два дорогих брата были мертвы, и что земля их собственной дорогой земли держала их.

Гектор пришел к воротам, и жены и дочери троянцев прибежали к нему, спрашивая новости о своих мужьях или сыновьях или братьях, были ли они убиты или возвращались ли они из битвы. Он говорил со всеми ними и пошел в свой собственный дом. Но Андромаха, его жена, не была там, и ключница сказала ему, что она пошла к великой башне у стены города, чтобы наблюдать за битвой, и что кормилица пошла с ней, принеся их маленького ребенка.

Так Гектор пошел вниз по улице и подошел к воротам, где мы были, и Андромаха, его жена, вышла встретить его. С ней была кормилица, которая несла маленького ребенка, которого народ города называл Астианаксом, называя его «Царем города», потому что его отец был защитником их города. Гектор протянул свои руки к маленькому мальчику, которого несла кормилица. Но ребенок отпрянул от него, потому что он испугался великого шлема на голове своего отца с его конским гребнем. Тогда Гектор засмеялся, и Андромаха засмеялась вместе с ним, и Гектор снял свой великий шлем и положил его на землю. Затем он взял своего маленького сына и покачал его на своих руках, и молился: «О Зевс, величайший из богов, даруй, чтобы этот сын мой стал доблестным, и чтобы, подобно мне, он мог быть защитником города и впоследствии великим царем, чтобы люди могли сказать о нем, когда он возвращается из битвы: «Намного более велик он, чем был Гектор, его отец»». Сказав это, он оставил ребенка обратно на руках кормилицы. И Андромахе, своей жене, которая в тот день была очень напугана, он сказал: «Дорогая, не будь слишком скорбна. Ты призываешь меня не ходить каждый день в битву, но в некоторые дни оставаться за стенами. Но мой собственный дух запрещает мне оставаться вдали от битвы, ибо всегда я учил себя быть доблестным и сражаться в первых рядах».

Сказав это, он снова надел шлем и отправился отдавать приказания своим воинам. А жена его направилась к дому, часто оглядываясь на него и роняя слезы. Ты знаешь из рассказа Менелая, какие триумфы ждали Гектора впоследствии — как он гнал греков обратно к их кораблям и устрашал их тысячами своих костров в поле; как он оттеснил войско, ведомое Агамемноном, когда Диомед, Одиссей и целитель Махаон были ранены; как он прорвался сквозь стену, воздвигнутую греками, и поджег их корабли, и как он убил Патрокла, облаченного в доспехи Ахиллеса.

XIX

Приам, стоя на своей башне, видел, как Ахиллес в ярости несется через поле, и закричал Гектору: «Гектор, возлюбленный сын, не жди его натиска, а укрывайся за городскими стенами. Войди, чтобы ты мог жить и быть защитой для мужчин и женщин Трои. И войди, чтобы ты мог спасти своего отца, который должен погибнуть, если убьют тебя».

Но Гектор не хотел укрываться за стенами города. Он стоял, прислонившись щитом к выступающей башне стены. Вокруг него были троянцы, которые вливались в ворота, не дожидаясь возможности переговорить друг с другом, чтобы узнать, кто еще жив, а кто пал. И, стоя там, он говорил в своем сердце: «Это моя вина, что троянцы потерпели поражение в поле. Я не позволил им войти в город прошлой ночью, вопреки совету мудрого человека, ибо в своей гордыне я думал, что будет легко отбросить Ахиллеса и греков, нанести им полное поражение и уничтожить их надежды на возвращение. Теперь троянцы разбиты и опозорены, и многие потеряли свои жизни из-за моей гордыни. Теперь женщины Трои скажут: "Гектор, полагаясь на собственную силу, принес гибель всему войску, и наши мужья, сыновья и братья погибли из-за него". Лучше я встречусь с Ахиллесом и убью его, чтобы спасти город, или, если так суждено, погибну от его копья, чем услышу эти слова».

Когда Ахиллес приблизился к нему, Гектор обратился к нему со словами: «Сердце велит мне сразиться с тобой, хотя ты и могущественнее меня. Но прежде чем мы вступим в бой, давай дадим друг другу клятвы, при свидетелях-богах, что если я убью тебя, то сниму с тебя доспехи, но не понесу твое тело в город, а отдам его твоим друзьям, чтобы они почтили его со всей подобающей честью, и что если ты убьешь меня, ты отдашь мое тело моим друзьям».

Но Ахиллес ответил: «Между мной и тобой не может быть никаких клятв. Сражайся, и сражайся со всем своим воинским искусством, ибо теперь я буду стремиться заставить тебя заплатить за всю скорбь, которую ты принес мне убийством Патрокла, моего друга».

Он сказал это, поднял копье и метнул его. Но Гектор своей быстротой уклонился от копья Ахиллеса. И он поднял свое, сказав: «Ты промахнулся, и еще не пришел час моей гибели. Теперь твоя очередь стоять перед моим копьем».

Он метнул его, но чудесный щит Ахиллеса отразил копье Гектора, и оно упало на землю. Тогда Гектор пал духом, ибо у него не было другого копья. Он выхватил меч и бросился на Ахиллеса. Но шлем и щит Ахиллеса не дали ни одному из мощных ударов Гектора коснуться его тела. Ахиллес же вернул себе свое великое копье и стоял, защищаясь щитом и высматривая на теле Гектора место для удара. В доспехах, которые носил Гектор — доспехах, снятых им с Патрокла, — было уязвимое место в области шеи, где оставался просвет. Когда Гектор приблизился, Ахиллес вонзил копье ему в шею, и Гектор упал в пыль.

Затем Ахиллес снял с него доспехи, которые носил Патрокл. Другие предводители греков подошли и посмотрели на лежащего Гектора, и все изумились его росту, силе и красоте. Ахиллес же привязал тело к своей колеснице и погнал ее к кораблям.

Мать Гектора, стоявшая на башне на стене, видела все, что произошло, и разразилась громким криком. Все женщины Трои подхватили этот крик и запричитали по принцу Гектору, который защищал их и их близких от врага. Андромаха, его жена, не знала о страшном событии. Она находилась во внутренних покоях дома Гектора, ткучи большое полотно и украшая его цветами, и приказала служанкам нагреть воду для купальни, чтобы Гектор мог освежиться, вернувшись из боя. Но тут она услышала плач женщин Трои. Страх охватил ее, ибо она знала, что такой плач бывает лишь по лучшим из их воинов.

Она выбежала из своих покоев на улицу и добралась до крепостных стен, где стояли люди, наблюдая за происходящим. Она увидела колесницу Ахиллеса, мчащуюся к кораблям, и поняла, что она волочит мертвое тело Гектора. Тогда тьма застлала ее глаза, и она лишилась чувств. Сестры ее мужа и жены его братьев окружили ее и подняли. Наконец жизнь вернулась к ней, и она запричитала по Гектору: «О мой муж, — воскликнула она, — для страданий мы оба родились! Теперь ты убит Ахиллесом, и я осталась без мужа! И горе нашему маленькому ребенку! Жестокосердные чужеземцы будут угнетать его, когда он будет жить среди людей, которым нет дела ни до него, ни до его близких. И он придет с плачем ко мне, своей овдовевшей матери, которая будет вечно скорбеть, думая о том, где ты лежишь, Гектор, у кораблей тех, кто убил тебя».

Так говорила Андромаха, и все женщины Трои присоединились к ее скорби и плакали по великому Гектору, который защищал их город.

XX

Теперь, когда Гектор был мертв, у царя Приама, его отца, была лишь одна мысль: получить его тело от Ахиллеса и привезти его в город, чтобы с ним обошлись с честью, подобающей человеку, который был защитником Трои. И пока он сидел в своей скорби, думая о своем благородном сыне, лежащем так далеко от тех, кто оплакал бы его, внезапно перед ним явилась Ирида, вестница Зевса, величайшего из богов. Ирида сказала ему: «Царь, ты можешь выкупить у Ахиллеса тело Гектора, твоего благородного сына. Иди сам в шатер Ахиллеса и возьми с собой богатые дары, чтобы предложить ему. Возьми с собой повозку, чтобы ты мог привезти в ней тело, и пусть только один старый слуга сопровождает тебя, чтобы править мулами».

Услышав это, Приам встал, вошел в свою сокровищницу и достал из сундуков двенадцать прекрасных одежд, двенадцать ярко окрашенных плащей, двенадцать мягких покрывал и десять талантов золота; он взял также четыре котла, два треножника и чудесный кубок, который ему подарили мужи Фракии, когда они прибыли с посольством в его город. Затем он позвал своих сыновей и велел им подготовить повозку и нагрузить ее сокровищами, которые он принес из своей сокровищницы.

Когда повозка была нагружена, мулы запряжены, а Приам и его слуга заняли свои места, Гекуба, царица, жена Приама и мать Гектора, пришла с вином и золотым кубком, чтобы они могли совершить возлияние богам перед тем, как отправиться в путь; чтобы они могли узнать, действительно ли боги благоволят к этому, или же сам Приам идет навстречу опасности. Царь Приам взял кубок у жены, совершил возлияние и, глядя на небо, помолился: «О отец Зевс, даруй мне найти радушный прием под кровом Ахиллеса и пошли, если хочешь, вещую птицу, чтобы, увидев ее собственными глазами, я мог отправиться в путь, веря, что никакое зло не постигнет меня».

Он помолился, и тотчас над городом был замечен огромный орел с широко расправленными крыльями, и когда люди увидели орла, их сердца наполнились радостью, ибо они знали, что их царь вернется благополучно, принеся тело принца Гектора, который защищал Трою.

Приам и его слуга поехали через поле Трои и дошли до реки, протекавшей через него, где они дали мулам напиться. Они были сильно встревожены, ибо опускалась темная ночь, и они не знали дороги к шатру Ахиллеса. Они также боялись, что какой-нибудь отряд вооруженных людей нападет на них и убьет ради сокровищ, которые были в повозке.

Слуга увидел молодого человека, идущего им навстречу. Когда тот подошел, он заговорил с ними ласково и предложил провести их через лагерь к шатру Ахиллеса. Он взошел на повозку, взял вожжи в руки и погнал мулов. Он привел их к шатру Ахиллеса, помог Приаму сойти с повозки и внес принесенные ими дары в шатер. «Знай, царь Приам, — сказал он, — что я не смертный, но послан Зевсом, чтобы помочь тебе и сопровождать тебя в пути. Иди теперь в шатер, поговори с Ахиллесом и попроси его ради его отца вернуть тебе тело Гектора, твоего сына».

Сказав это, он удалился, и царь Приам вошел в шатер. Там сидел великий Ахиллес, и царь Приам подошел к нему, опустился перед ним на колени и обхватил руки человека, убившего его сына. Ахиллес удивился, увидев его там, ибо не знал, как кто-то мог прийти в его шатер и войти, не будучи замеченным. Он понял тогда, что это один из богов направлял этого человека. Приам обратился к нему: «Вспомни, Ахиллес, о своем собственном отце. Он сейчас одного возраста со мной, и, быть может, даже сейчас, в твоей далекой стране, есть те, кто причиняет ему боль и страдания. Но как бы велики ни были боль и страдания, которые он может испытывать, он счастлив по сравнению со мной, ибо знает, что ты, его сын, все еще жив. А у меня больше нет того, кто был лучшим из моих сыновей. Теперь, ради твоего отца, я пришел к тебе, Ахиллес, чтобы просить о теле Гектора, моего сына. Я более достоин жалости, чем твой отец или любой другой человек, ибо я прошел через опасности, чтобы взять в свои руки те руки, что убили моего сына».

Ахиллес вспомнил своего отца и почувствовал жалость к старику, стоявшему перед ним на коленях. Он взял царя Приама за руку, поднял его и усадил на скамью рядом с собой. И он заплакал, вспоминая старого Пелея, своего отца.

Он позвал своих служанок и велел им взять тело Гектора, омыть его и завернуть в две из тех одежд, что привез Приам. Когда они все это сделали, он сам поднял тело Гектора и положил его на повозку.

Затем он подошел и сказал царю Приаму: «Твой сын положен на погребальные носилки, и на рассвете ты сможешь увезти его обратно в город. Но сейчас поешь и отдохни здесь эту ночь».

Царь Приам поел, посмотрел на Ахиллеса и увидел, как он велик и прекрасен. Ахиллес посмотрел на Приама и увидел, как благороден и по-царски он выглядит. И это был первый раз, когда Ахиллес и Приам, царь Трои, по-настоящему увидели друг друга.

Когда они вгляделись друг в друга, царь Приам сказал: «Когда ты соберешься лечь, господин Ахиллес, позволь и мне лечь. Ни разу мои веки не смыкались в сне с тех пор, как мой сын Гектор лишился жизни. А теперь я впервые с тех пор вкусил хлеба, мяса и вина, и я мог бы поспать».

Ахиллес приказал приготовить постель в портике для царя Приама и его слуги, но прежде чем они ушли, Ахиллес сказал: «Скажи мне, царь, и скажи правду, на сколько дней ты желаешь устроить погребение Гектора? Ибо на столько дней я удержу битву от города, чтобы ты мог совершить погребение в мире». «Девять дней мы будем бодрствовать у тела Гектора и оплакивать его; на десятый день мы совершим погребение; на одиннадцатый день мы насыплем над ним курган, а на двенадцатый день будем сражаться», — сказал царь Приам. «Даже на двенадцать дней я удержу битву от города», — сказал Ахиллес.

Затем Приам и его слуга отправились на отдых. Но посреди ночи молодой человек, который привел его к шатру Ахиллеса — это был бог Гермес, — явился перед его постелью и велел ему встать, идти к повозке, запрячь мулов и ехать обратно в город с телом Гектора. Приам разбудил своего слугу, они вышли, запрягли мулов, сели в повозку и, ведомые Гермесом, поехали обратно в город.

А Ахиллес на своей постели думал о собственной судьбе — о том, что он тоже погибнет в бою и что по нему не будет отца, который совершит плач. Но он будет похоронен там, где просил своих друзей похоронить его — рядом с Патроклом, — и над ними обоими греки воздвигнут курган, которым будут восхищаться в грядущие времена.

Так думал Ахиллес. А впоследствии стрела, пущенная Парисом, поразила его, когда он сражался перед воротами города, и он был убит на том самом месте, где убил Гектора. Но греки унесли его тело и доспехи и привезли их обратно к кораблям. И по Ахиллесу был совершен плач, хотя и не старым Пелеем, его отцом. Из морских глубин пришла Фетида, его мать-богиня, а с ней пришли морские девы. Они покрыли тело Ахиллеса чудесными одеждами и оплакивали его семнадцать дней и семнадцать ночей. На восемнадцатый день он был положен в могилу рядом с Патроклом, его дорогим другом, и над ними обоими греки воздвигли курган, которым восхищались в грядущие времена.

XXI

Сестра Гектора первой увидела своего отца, возвращающегося на рассвете через поле Трои с повозкой, на которой лежало его тело. Она спустилась в город и закричала на улицах: «О мужчины и женщины Трои, вы, кто часто ходил к воротам встречать Гектора, возвращающегося с победой, придите теперь к воротам принять Гектора мертвого».

Тогда каждый мужчина и каждая женщина в городе вышли за ворота. Они ввезли повозку, на которой лежал Гектор, и весь день, от раннего рассвета до заката солнца, оплакивали того, кто был защитником их города.

Его отец привез тело в дом, где жил Гектор, и положил его на его постель. Затем жена Гектора, Андромаха, подошла к постели и зарыдала над телом. «Муж, — воскликнула она, — ты ушел из жизни, и ты оставил меня вдовой в своем доме. Наш ребенок еще мал, и он не вырастет до мужества в залах, которые были твоими, ибо задолго до этого город будет взят и разрушен. Ах, как он может устоять, когда ты, который был его лучшим защитником, погиб? Народ оплакивает тебя, Гектор; но для меня и для твоего маленького сына, обреченного расти среди чужих и недружелюбных к нему людей, боль от твоей смерти будет вечно пребывать».

И Гекуба, мать Гектора, подошла к постели и воскликнула: «Из всех моих детей ты, Гектор, был самым дорогим. Ты был убит, потому что не в твоих правилах было играть труса; ты всегда защищал мужчин и женщин Трои, не думая об укрытии или бегстве. И за это ты был убит, мой сын».

И я, Елена, тоже подошла к постели, чтобы оплакать благородного Гектора. «Из всех друзей, что были у меня в Трое, ты был самым дорогим, Гектор, — воскликнула я. — Никогда я не слышала от тебя ни одного резкого слова, хотя я принесла войны и беды твоему городу. Во всем ты был мне как брат. Поэтому я оплакиваю тебя с болью в сердце, ибо во всей Трое нет теперь никого, кто был бы дружелюбен ко мне».

Тогда царь и народ города приготовились к погребению Гектора. На десятый день, проливая самые горькие слезы, они унесли храброго Гектора. Они сделали для него могилу, обложили ее плотно пригнанными камнями и воздвигли над ней большой курган. На одиннадцатый день они пировали в доме царя Приама, а на двенадцатый день битва началась вновь.

XXII

Много дней Телемах и его товарищ Писистрат гостили в доме царя Менелая. Вечером перед отъездом Менелай рассказал ему о славных деяниях его отца, Одиссея. «Когда Ахиллес умер, — сказал Менелай, — его славные доспехи были предложены в качестве награды воину, которого греки ценили больше всех. Два человека боролись за эту награду — Одиссей и его друг Аякс. Одиссею были отданы доспехи Ахиллеса, но он ничуть не был рад этой награде, ибо ее получение ранило гордый дух великого Аякса».

Было справедливо, что доспехи Ахиллеса отдали Одиссею, ибо никто из воинов в войске не совершил большего, чем он. Но Одиссею предстояло совершить для нас еще более великие дела. Он знал, что только один человек мог владеть луком лучше, чем Парис — Парис, который стрелой поразил Ахиллеса, а после этого убил многих наших вождей. Этим человеком был Филоктет. Он прибыл с войском Агамемнона под Трою. Но Филоктет был укушен водяной змеей, и рана его была столь ужасна, что никто из наших воинов не мог вынести близости к нему. Его оставили на острове Лемнос, и войско забыло о нем. Но Одиссей помнил, он отправился на корабле на Лемнос и привез Филоктета обратно. Своим великим луком и стрелами Геракла, которые были у него, Филоктет выстрелил в Париса на стене Трои и убил его стрелой.

А затем Одиссей придумал способ, с помощью которого мы наконец взяли город Приама. Он заставил нас построить огромного деревянного коня. Мы построили его и оставили на поле Трои, и троянцы сильно дивились ему. Одиссей посоветовал нам спустить корабли на воду, сжечь наши запасы и сделать все, чтобы казалось, будто мы в усталости собираемся покинуть Трою. Мы так и сделали, и троянцы увидели, как огромное войско уплывает от их города. Но они не знали, что отряд лучших наших воинов находится внутри полого деревянного коня, и не знали, что мы оставили шпиона, чтобы он подал сигнал к нашему возвращению.

Троянцы недоумевали, почему огромный деревянный конь был оставлен. Некоторые считали, что он был оставлен как подношение богине Палладе Афине, и думали, что его следует внести в город. Другие были мудрее и предпочли бы оставить деревянного коня в покое. Но те, кто считал, что его следует внести, победили; и, поскольку конь был слишком велик, чтобы пройти через ворота, они разрушили часть стены, чтобы втащить его. Деревянного коня внесли за стены и оставили на улицах города, и опустилась ночная тьма.

Елена, моя жена, подошла к тому месту, где стоял деревянный конь, и, подозревая, что внутри находятся вооруженные люди, трижды обошла вокруг него, призывая каждого из греческих вождей, кто мог быть внутри, голосом его собственной жены. И когда до них донесся звук голоса, который не слышали столько лет, каждый из вождей вздрогнул, готовый ответить. Но Одиссей прижал руки к устам каждого и тем самым предотвратил их обнаружение.

Мы оставили шпиона, спрятанного между берегом и городом. Когда деревянного коня внесли за стены и наступила ночь, шпион зажег большой костер, который был сигналом для кораблей, уплывших прочь. Они вернулись с войском до рассвета. Тогда мы, находившиеся внутри деревянного коня, проломили доски и вышли в город с копьями и мечами в руках. Мы перебили стражу у ворот, сделали деревянного коня нашей цитаделью и сражались вокруг него. Воины с кораблей перешли стену там, где она была разрушена, и мы пронеслись по улицам и подошли к цитадели царя. Так мы взяли город Приама и все его сокровища, и так я вернул свою жену, прекрасную Елену.

Но после того как мы взяли и разграбили город царя Приама, на нас обрушились великие беды. Некоторые из нас уплыли, а некоторые остались на берегу по приказу царя Агамемнона, чтобы принести жертвы богам. Мы разделились, и многих из нас постигла смерть. Нестора я видел на Лесбосе, но никого другого из наших друзей я с тех пор не видел. Агамемнон, мой родной брат, вернулся в свою землю. Но ах, было бы счастливее для него, если бы он погиб на поле Трои, и если бы мы насыпали над ним великий курган! Ибо он был убит в собственном доме тем, кто женился на жене, которую он оставил. Когда Древний Морской старец рассказал мне о судьбе моего брата, я сел на песок и заплакал, и я был готов больше не жить и не видеть света солнца.

А о твоем отце, Телемах, я рассказал тебе то, что знаю сам и что поведал мне Древний Морской старец — как он остается на острове, где нимфа Калипсо удерживает его против воли: но где лежит этот остров, я не знаю. Одиссей там, и он не может вернуться в свою страну, видя, что у него нет ни корабля, ни спутников, чтобы помочь ему пробраться через море. Но Одиссей всегда был мастером на выдумки. И еще ему очень благоволит богиня Паллада Афина. По этим причинам, Телемах, будь полон надежды, что твой отец еще достигнет своего дома и страны.

XXIII

Богиня Паллада Афина думала о Телемахе, и она пришла к нему туда, где он лежал в вестибюле дома Менелая. Его товарищ Писистрат спал, но Телемах бодрствовал, думая о своем отце.

Афина встала перед его постелью и сказала ему: «Телемах, тебе больше не следует странствовать, ибо пришло время, когда тебе следует вернуться. Иди. Разбуди Менелая, и пусть он отправит тебя в путь».

Тогда Телемах разбудил Писистрата и сказал ему, что лучше им отправиться в путь. Но Писистрат сказал: «Подожди до рассвета, Телемах, когда Менелай придет к нам и отправит нас в путь».

Когда рассвело, к ним пришел царь Менелай. Услышав, что они собираются уезжать, он сказал госпоже Елене велеть служанкам приготовить для них трапезу. Он сам, вместе с Еленой, своей женой, и Мегапентом, своим сыном, спустился в свою сокровищницу и вынес в дар Телемаху двухручный кубок и большую серебряную чашу для смешивания вина. А Елена достала из сундука прекрасную одежду, которую она сама сделала и вышила. Они подошли к Телемаху, где он стоял у колесницы с Писистратом, готовый к отъезду. Тогда Менелай дал ему прекрасный двухручный кубок, который был подарком ему самому от царя сидонян. Мегапент принес большую серебряную чашу и поставил ее в колесницу, а прекрасная Елена подошла к нему, держа вышитую одежду.

«У меня тоже есть подарок для тебя, дорогое дитя», — сказала она. «Привези эту одежду домой и оставь ее на хранение своей матери. Я хочу, чтобы она была у тебя, чтобы ты мог подарить ее своей невесте, когда приведешь ее в залы своего отца».

Затем коней запрягли в колесницу, и Телемах и Писистрат попрощались с Менелаем и Еленой, которые так любезно с ними обращались. Когда они были готовы ехать, Менелай совершил возлияние вином из золотого кубка богам. И пока Менелай совершал возлияние, Телемах молился, чтобы он мог найти Одиссея, своего отца, у себя дома.

И когда он молился, птица пролетела справа и над головами коней. Это был орел, и он нес в когтях гуся, принадлежавшего птичьему двору. Телемах спросил Менелая, не знак ли это от Зевса, величайшего из богов.

Тогда Елена сказала: «Слушай меня теперь, ибо я предскажу вам по этому знаку. Как вон тот орел прилетел с горы и убил гуся на птичьем дворе, так и Одиссей придет издалека в свой дом и убьет женихов, которые там находятся».

«Пусть Зевс дарует, чтобы так оно и было», — сказал Телемах. Он сказал это и хлестнул коней, и они помчались через поле.

Когда они приблизились к городу Пилосу, Телемах обратился к своему товарищу Писистрату и сказал:

«Не вези меня мимо моего корабля, сын Нестора. Твой добрый отец ожидает, что я вернусь в его дом, но я боюсь, что если я это сделаю, он из дружелюбия будет настаивать, чтобы я остался на много дней. Но я знаю, что теперь должен вернуться на Итаку».

Сын Нестора повернул коней к морю, и они погнали колесницу туда, где стоял на якоре корабль Телемаха. Затем Телемах собрал своих спутников и велел им взять на борт подарки, которые дали ему Менелай и Елена.

Они сделали это, подняли мачту и паруса, и гребцы заняли свои места на скамьях. Подул бриз, паруса наполнились им, и Телемах со своими спутниками поплыл домой. И, сам того не зная, его отец Одиссей уже приближался к своему дому.

ЧАСТЬ II

КАК ОДИССЕЙ ПОКИНУЛ ОСТРОВ КАЛИПСО И ПРИБЫЛ В ЗЕМЛЮ ФЕАКОВ; КАК ОН РАССКАЗАЛ, ЧТО ПЕРЕЖИЛ С ЦИКЛОПАМИ, ПРОШЕЛ МИМО УЖАСНЫХ СЦИЛЛЫ И ХАРИБДЫ И ПРИБЫЛ НА ОСТРОВ ТРИНАКИЯ, ГДЕ ЕГО ЛЮДИ ЗАРЕЗАЛИ СКОТ СОЛНЦА; КАК ФЕАКИ ДАЛИ ЕМУ КОРАБЛЬ И ОН ПРИБЫЛ В СВОЮ ЗЕМЛЮ; КАК ОН СВЕРГ ЖЕНИХОВ, РАСТОЧАВШИХ ЕГО ДОСТОЯНИЕ, И СНОВА СТАЛ ЦАРСТВОВАТЬ КАК ЦАРЬ ИТАКИ

I

Всегда помнила Паллада Афина об Одиссее, хотя и не могла помочь ему открыто из-за проступка, который он совершил против Посейдона, бога моря. Но она выступила на совете богов и добилась от Зевса обещания, что Одиссею теперь будет позволено вернуться в свою землю. В тот день она отправилась на Итаку и, явившись Телемаху, побудила его, как было рассказано, отправиться в плавание на поиски отца. И в тот же день Гермес, по воле Зевса, отправился на Огигию — на тот остров, где, как показал Менелаю Древний Морской старец, Одиссей удерживался нимфой Калипсо.

Прекрасен был этот остров. Вокруг пещеры, где жила Калипсо, был цветущий лес — ольха, тополь и кипарисы росли там, а на их ветвях гнездились длиннокрылые птицы — соколы, совы и болтливые морские вороны. Перед пещерой был мягкий луг, на котором цвели тысячи фиалок, и четыре источника, бившие из земли и образующие чистые ручьи среди травы. Через пещеру росла дикая лоза, отягощенная гроздьями винограда. Калипсо была внутри пещеры, и, когда Гермес приблизился, он услышал, как она поет одну из своих волшебных песен.

Она сидела перед ткацким станком, переплетая нити золотым челноком. Она узнала Гермеса и была рада видеть его на своем острове, но как только он заговорил об Одиссее и о том, что по воле Зевса ему должно быть позволено покинуть остров, ее песня смолкла, и золотой челнок выпал из ее рук.

«Горе мне, — сказала она, — и горе любому бессмертному, который любит смертного, ибо боги всегда ревнивы к их любви. Я не держу его здесь потому, что ненавижу Одиссея, но потому, что люблю его сильно и хочу, чтобы он жил со мной здесь — более того, Гермес, я хотела сделать его бессмертным, чтобы он не знал ни старости, ни смерти».

«Он не желает быть свободным от старости и смерти, — сказал Гермес, — он желает вернуться в свою землю и жить со своей дорогой женой Пенелопой и сыном Телемахом. И Зевс, величайший из богов, приказывает, чтобы ты отпустила его в путь».

«У меня нет корабля, чтобы дать ему, — сказала Калипсо, — и у меня нет отряда людей, чтобы помочь ему пересечь море».

«Он должен покинуть остров и пересечь море — Зевс приказывает это», — сказал Гермес.

«Я должна помочь ему пробраться через море, если так должно быть», — сказала Калипсо. Затем она склонила голову, и Гермес ушел от нее.

Тотчас Калипсо покинула свою пещеру и спустилась к морю. На берегу Одиссей сидел, глядя через широкое море со слезами на глазах.

Она подошла к нему и сказала: «Не скорби больше, Одиссей. Пришло время, когда ты можешь покинуть мой остров. Иди теперь. Я покажу, как могу помочь тебе в пути».

Она привела его на ту сторону острова, где росли большие деревья, и вложила ему в руки двусторонний топор и тесло. Затем Одиссей начал рубить лес. Двадцать деревьев он свалил своим бронзовым топором, обтесал их и выровнял по линии. Калипсо пришла к нему на рассвете следующего дня; она принесла буравы для сверления, и он скрепил балки. Он построил плот, сделав его очень широким, установил на нем мачту и прикрепил руль для управления. Чтобы сделать его более надежным, он сплел из ивовых прутьев ограждение, которое шло от носа до кормы как защита от волн, и укрепил его деревом, помещенным позади. Калипсо соткала ему полотно для парусов, и их он сделал очень искусно. Затем он закрепил ванты, фалы и шкоты и с помощью рычагов спустил плот к морю.

Это было на четвертый день. На пятый день Калипсо дала ему одежду для путешествия и принесла на плот провизию — два меха с вином и большой мех с водой, зерно и много лакомств. Она показала Одиссею, как держать курс по звезде, которую некоторые называют Медведицей, а другие — Возничим, и попрощалась с ним. Он занял свое место на плоту, поставил парус по ветру и уплыл с Огигии, острова, где Калипсо удерживала его так долго.

Но нелегко и не безопасно было его плавание через море. Ветры дули на его плот, и волны обрушивались на него; налетел яростный порыв и сломал мачту посередине; парус и рея упали в пучину. Тогда Одиссея отбросило на дно плота. Долгое время он лежал там, захлестываемый водой, которая разбивалась о него. Ветры гнали плот туда и сюда — южный ветер бросал его на север, чтобы нести дальше, а восточный ветер бросал его на запад, чтобы преследовать.

В морских глубинах была нимфа, которая видела его труды и беды и сжалилась над ним. Ино было ее имя. Она поднялась из волн в облике чайки, села на плот и обратилась к Одиссею со словами.

«Бедный человек, — сказала она, — Посейдон, бог моря, все еще гневается на тебя. Может случиться, что воды уничтожат плот, на котором ты плывешь. Тогда для тебя не будет никакой надежды. Но сделай то, что я велю тебе, и ты еще спасешься. Сними свою одежду, возьми у меня это покрывало и обмотай его вокруг груди. Пока оно на тебе, ты не сможешь утонуть. Но когда достигнешь материка, развяжи покрывало и брось его в море, чтобы оно могло вернуться ко мне».

Она дала ему покрывало, а затем в облике чайки нырнула в море, и волны сомкнулись над ней. Одиссей взял покрывало и обмотал его вокруг груди, но не хотел покидать плот, пока его бревна держались вместе.

Затем пришла огромная волна и разбила плот. Он удержался на одном бревне, как человек держится на лошади, а затем, с покрывалом, обвязанным вокруг груди, бросился в волны.

Две ночи и два дня его носило по водам. Когда на третий день настал рассвет и ветры утихли, он увидел совсем близко землю. Он с нетерпением поплыл к ней. Но когда он приблизился, то услышал грохот волн, разбивающихся о скалы, покрытые пеной. Тогда Одиссей действительно испугался.

Огромная волна подхватила его и швырнула к берегу. Его кости были бы разбиты о скалы, если бы он не был достаточно находчив, чтобы броситься к скале и цепляться за нее обеими руками, пока волна не пронеслась мимо. Ее обратный поток подхватил его и унес обратно в пучину, содрав кожу с его рук. Волны сомкнулись над ним. Когда он снова поднялся, он поплыл вокруг, высматривая место, где могли бы быть не скалы, а какой-нибудь удобный проход на сушу.

Наконец он увидел устье реки. Он поплыл к нему, пока не почувствовал, как ее поток вливается в морскую воду. Тогда в своем сердце он помолился реке: «Услышь меня, о река, — сказал он, — я пришел к тебе как проситель, спасаясь от гнева Посейдона, бога моря. Даже боги жалеют человека, который приходит к ним как странник и несчастный. Я твой проситель, о река; сжалься надо мной и помоги мне в моей нужде».

Речная вода была спокойной для плавания, и он благополучно добрался до ее устья. Он вышел в месте, где мог пристать, но его тело было опухшим, а из рта и ноздрей лились потоки соленой воды. Он лежал на земле без дыхания и речи, теряя сознание от ужасной усталости, охватившей его. Но через некоторое время дыхание вернулось к нему, и мужество возросло. Он вспомнил покрывало, которое дала ему морская нимфа, развязал его и позволил упасть обратно в текущую реку. Волна подхватила его и унесла обратно к Ино, которая поймала его своими руками.

Но Одиссей все еще был полон страха и сказал в своем сердце: «О горе мне! Что теперь со мной будет? Вот я, нагой и покинутый, и не знаю, среди каких людей я оказался. И что мне делать, когда наступит ночь? Если я лягу у реки на морозе и росе, я могу погибнуть от холода. А если я поднимусь вон туда в лес и буду искать убежища в зарослях, я могу стать добычей диких зверей».

Он ушел от холодной реки в лес и нашел две оливковые деревья, растущие рядом, переплетенные так, что они создавали укрытие от ветров. Он пошел и лег между ними на постель из листьев, и листьями же укрылся. Там, в этом укрытии и с этим теплом, он лежал, и сон одолел его, и наконец он отдохнул от опасностей и трудов.

II

И пока он отдыхал, богиня Паллада Афина отправилась в город феаков, в землю которых теперь прибыл Одиссей.

Она пришла во дворец царя и, пройдя через все двери, попала в покои, где спала дочь царя, Навсикая. Она вошла в сон Навсикаи, явившись ей в нем как одна из ее подруг. И во сне она обратилась к принцессе:

«Навсикая, — сказала она, — одежда в твоем доме совсем запущена, а время близко, когда тебе как никогда нужно иметь много прекрасных нарядов. Твой день свадьбы будет скоро. Тебе нужно будет иметь много одежды к тому времени — одежду, которую ты возьмешь с собой в дом мужа, и одежду, которую ты подаришь тем, кто будет сопровождать тебя на свадьбе. Многое нужно сделать, Навсикая. Будь готова на рассвете, возьми с собой своих служанок и отнеси одежду из дома к реке, чтобы постирать ее. Я буду твоей помощницей в этом труде. Попроси отца дать тебе повозку с мулами, чтобы перевезти всю одежду, которую нам нужно постирать».

Так во сне Паллада Афина говорила с принцессой в облике ее подруги. Вложив ей в голову задачу по стирке, богиня покинула дворец царя и страну феаков.

Навсикая, проснувшись, думала о своем сне, прошла через дворец и нашла отца. Он собирался на собрание феаков. Она подошла к нему, но стеснялась говорить о том, что было в ее сне — о дне свадьбы, — так как родители не говорили с ней об этом. Сказав, что она собирается к реке постирать домашнюю одежду, она попросила повозку и мулов. «У меня лежит так много грязной одежды, — сказала она. — Да и тебе, отец, тоже нужна свежая одежда, когда ты отправляешься на собрание феаков. А в нашем доме есть два неженатых юноши, мои братья, которые всегда жаждут свежевыстиранной одежды, чтобы ходить на танцы».

Отец улыбнулся ей и сказал: «Мулы и повозка могут быть твоими, Навсикая, и слуги подготовят их для тебя сейчас».

Он позвал слуг и велел им подготовить мулов и повозку. Затем Навсикая собрала своих служанок, и они принесли грязную домашнюю одежду к повозке. А ее мать, чтобы Навсикая и ее служанки могли поесть, пока они вне дома, положила корзину, наполненную лакомствами, и мех с вином. Также она дала им кувшин с оливковым маслом, чтобы они могли натираться маслом, купаясь в реке.

Юная Навсикая сама правила повозкой. Она взошла на нее, взяла в руки кнут и тронула мулов, и они поехали через поля, мимо ферм и прибыли к берегу реки.

Девушки принесли одежду к ручью и, оставив ее на мелководье, топтали ее босыми ногами. Повозку распрягли, а мулов оставили пастись вдоль берега реки. Когда они постирали одежду, они отнесли ее на берег моря и разложили на чистой гальке сушиться на солнце. Затем Навсикая и ее спутницы вошли в реку, купались и резвились в воде.

Когда они искупались, они сели и съели трапезу, которую положили для них в повозку. Одежда еще не высохла, и Навсикая позвала своих спутниц поиграть. Тотчас они взяли мяч и бросали его друг другу, каждая напевая песню, которая сопровождала игру. И пока они играли на лугу, они составляли прекрасную компанию, и принцесса Навсикая была самой высокой, самой красивой и самой благородной из них всех.

Перед тем как покинуть берег реки, чтобы нагрузить повозку, они сыграли в последнюю игру. Принцесса бросила мяч, а девушка, чья была очередь ловить, промахнулась. Мяч попал в реку и был унесен течением. При этом они все подняли крик. Именно этот крик разбудил Одиссея, который, укрытый листьями, спал тогда в убежище двух оливковых деревьев.

Он выполз из-под зарослей, прикрывая свою наготу лиственными ветвями, которые он наломал с деревьев. И когда он увидел девушек на лугу, он захотел подойти к ним, чтобы попросить о помощи. Но когда они посмотрели на него, они ужасно испугались, побежали в разные стороны и спрятались. Только Навсикая стояла неподвижно, ибо Паллада Афина изгнала страх из ее разума.

Одиссей стоял на некотором расстоянии от нее и заговорил умоляющим голосом: «Я умоляю тебя, госпожа, помочь мне в моей горькой нужде. Я бы преклонил колени перед тобой и обхватил твои колени, только боюсь твоего гнева. Сжалься надо мной. Вчера был двадцатый день, как я в море, гонимый туда и сюда волнами и ветрами».

И все же Навсикая стояла, а Одиссей, глядя на нее, исполнился благоговения перед ней, такой благородной она казалась. «Я не знаю, глядя на тебя, — сказал он, — богиня ли ты или смертная дева. Если ты смертная дева, счастлив должен быть твой отец, твоя мать и твои братья. Конечно, они должны быть горды и рады видеть тебя в танце, ибо ты — истинный цветок среди дев. И счастлив превыше всех будет тот, кто поведет тебя в свой дом как свою невесту. Никогда мои глаза не видели той, кто обладал бы такой красотой и таким благородством. Я думаю, ты подобна молодой пальме, которую я однажды видел растущей у алтаря Аполлона на Делосе — дереву, на которое многие дивились. О госпожа, после многих и тяжких испытаний я пришел к тебе, первой из всех людей. Я знаю, что ты будешь милостива ко мне. Покажи мне дорогу в город. Дай мне старую одежду, чтобы накинуть на себя. И пусть боги даруют тебе твое желание и сердечную мечту — благородного мужа, который будет лелеять тебя».

Она ответила ему, как подобает принцессе, видя, что, несмотря на бедственное положение, в котором он находился, он был достойным человеком. «Странник, — сказала она, — раз ты пришел в нашу землю, ты не будешь нуждаться ни в одежде, ни в чем-либо другом, что дается просителю. Я покажу тебе также дорогу в город».

Он спросил, в какой земле он находится. «Это, странник, — сказала она, — земля феаков, и Алкиной — царь над ними. А я — дочь царя, Навсикая».

Затем она позвала своих спутниц: «Не прячьтесь, — сказала она. — Это не враг, а беспомощный и лишенный друзей человек. Мы должны подружиться с ним, ибо хорошо сказано, что странник и нищий — от Бога».

Девушки вернулись, привели Одиссея в укромное место, усадили его и положили рядом одежду. Одна из них принесла кувшин с оливковым маслом, чтобы он мог очиститься, искупавшись в реке. Одиссей был очень рад получить это масло, так как его спина и плечи были покрыты коркой морской соли. Он вошел в реку, искупался и натерся маслом. Затем он надел принесенную ему одежду. Он выглядел настолько хорошо, что, когда он снова подошел к ним, царевна сказала служанкам:

«Посмотрите на человека, который еще недавно казался таким устрашающим! Он очень красив и величав. Хотелось бы нам видеть его почаще. А теперь, мои служанки, принесите страннику еды и питья».

Они подошли к нему, предложили ему еду и питье, и он с жадностью принялся есть и пить, ибо давно не вкушал пищи. Пока он ел, Навсикая и ее спутницы спустились к морскому берегу и собрали высохшую одежду, распевая при этом песни. Они запрягли мулов, сложили одежду и оставили ее на повозке.

Когда они были готовы отправиться в путь, Навсикая подошла к Одиссею и сказала ему: «Странник, если ты хочешь добраться до города, пойдем сейчас с нами, чтобы мы могли проводить тебя. Но сначала выслушай, что я скажу. Пока мы будем идти через поля и мимо усадеб, иди позади, держась поблизости от повозки. Но когда мы войдем на улицы города, не иди дальше с нами. Люди могут недобро отозваться обо мне, если увидят меня со странником, подобным тебе. Они могут сказать: "Кого это Навсикая ведет в дом своего отца? Вероятно, того, кого она хотела бы сделать своим мужем". Чтобы нам не столкнуться с подобной грубостью, я хочу, чтобы ты пришел в дом моего отца один. Слушай же, и я расскажу тебе, как тебе это сделать».

«На расстоянии крика от города есть роща, посвященная богине Палладе Афине. В той роще есть источник, и когда мы приблизимся, я хочу, чтобы ты пошел и отдохнул у него. Затем, когда решишь, что мы уже пришли в дом моего отца, входи в город и спрашивай дорогу к дворцу царя. Когда доберешься до него, быстро пройди через двор и через большой зал и дойди до того места, где моя мать сидит, прядя пряжу при свете огня. Мой отец будет сидеть неподалеку, попивая вино вечером. Пройди мимо его кресла, подойди к моей матери, обхвати руками ее колени и проси о помощи. Если она проникнется к тебе симпатией, наш народ поможет тебе и даст средства, чтобы вернуться в твою родную землю».

Так наказала ему Навсикая. Затем она коснулась мулов кнутом, и повозка тронулась. Одиссей пошел со служанками следом. На закате солнца они подошли к роще, что была за пределами города, — к роще Паллады Афины. Одиссей вошел в нее и сел у источника. И пока он был в ее роще, он молился богине: «Услышь меня, Паллада Афина, и даруй мне предстать перед царем этой земли как человеку, вполне достойному его жалости и помощи».

III

Примерно в то время, когда дева Навсикая пришла в дом своего отца, Одиссей поднялся с того места, где сидел у источника в роще Паллады Афины, и вошел в город. Там он встретил человека, который указал ему путь к дворцу царя Алкиноя. Двери того дворца были золотыми, а дверные косяки — серебряными. У главных ворот был сад, полный плодовых деревьев: груш и гранатов, яблонь, а также деревьев, приносящих инжир и оливы. Ниже него был виноградник с гроздьями винограда. Тот сад и тот виноградник были чудом, ибо плоды в них никогда не падали и не собирались без того, чтобы на их месте не созревали другие; из сезона в сезон в царском саду были плоды для сбора.

Одиссей стоял перед бронзовым порогом, и множество мыслей было у него в голове. Но наконец, вознедя молитву Зевсу, он переступил порог и прошел через большой зал. В тот вечер военачальники и советники феаков сидели, попивая вино с царем. Одиссей прошел мимо них и не остановился у кресла царя, а направился туда, где сидела царица Арета. Он опустился перед ней на колени, обхватил ее колени руками и обратился к ней с мольбой:

«Арета, царица! После многих трудов и опасностей я пришел к тебе, к твоему мужу и к этим, твоим гостям! Пусть боги даруют всем присутствующим счастливую жизнь, и пусть каждый увидит своих детей в благополучном владении своими домами. Я пришел к тебе с просьбой, чтобы ты помогла мне отправиться в мою родную землю, ибо долго я терпел тяжкие страдания вдали от своих друзей».

Сказав это, Одиссей отошел и сел в золу у очага, склонив голову. Долгое время никто не произносил ни слова. Затем престарелый советник, находившийся там, обратился к царю.

«О Алкиной, — сказал он, — негоже страннику сидеть в золе у твоего очага. Прикажи страннику встать, дай ему кресло и поставь перед ним ужин».

Тогда Алкиной взял Одиссея за руку, поднял его с того места, где он сидел, и велел своему сыну Лаодаманту уступить ему место. Он сел в кресло, инкрустированное серебром, а ключница принесла ему хлеб, вино и лакомства. Он поел, и царь Алкиной обратился к собравшимся со словами:

«Завтра я созову вас, и мы угостим этого странника пиром в наших чертогах, и мы посоветуемся, как нам проводить его в его родную землю».

Военачальники и советники согласились с этим, а затем каждый поднялся и отправился в свой дом. Одиссей остался в зале один с царем и царицей. Арета, внимательно присмотревшись к Одиссею, узнала плащ, который был на нем, ибо она сама соткала его со своими служанками. И когда все гости разошлись, она обратилась к Одиссею и сказала:

«Странник, кто ты? Разве ты не говорил, что прибыл к нам из-за моря? И если ты прибыл этим путем, кто дал тебе одежду, которая на тебе?»

Одиссей ответил: «Госпожа, семнадцать дней я плыл через море, и на восемнадцатый день я увидел холмы твоей земли. Но мои беды на этом не закончились. Штормовые ветры разбили мой плот, и когда я пытался высадиться, волны накрыли меня и бросили на огромные скалы в пустынном месте. В конце концов я вышел к реке, переплыл ее устье и нашел укрытие от ветра. Там я пролежал среди листьев всю ночь напролет, от рассвета до полудня. Затем твоя дочь спустилась к реке. Я заметил, как она играет со своими подругами, и к ней я обратился с мольбой. Она дала мне хлеб и вино, одарила меня этими одеждами и проявила понимание, далеко превосходящее ее годы».

Тогда царь Алкиной сказал: «Наша дочь поступила нехорошо, не приведя тебя прямо в наш дом».

Одиссей ответил: «Мой господин, не вини девушку. Она велела мне следовать за ее свитой, и она лишь заботилась о том, чтобы никто не имел повода для необоснованных замечаний о страннике, которого она нашла».

Тогда царь Алкиной похвалил Одиссея и сказал, что хотел бы, чтобы такой человек остался в его доме, и что он даст ему землю и богатство в стране феаков. «Но если не в твоей воле остаться с нами, — сказал он, — я дам тебе корабль и отряд людей, чтобы они отвезли тебя в твою родную землю, даже если эта земля так же далека, как Эвбея, которая, по словам наших людей, является самой дальней из всех земель». Сказав это, Одиссей вознес молитву в своем сердце: «О отец Зевс, даруй, чтобы царь Алкиной исполнил все, что обещал, — и пусть за это слава его никогда не угаснет, — и чтобы я мог вернуться в свою родную землю».

Арета велела служанкам приготовить постель для Одиссея. Они сделали это, бросив на нее теплые покрывала и пурпурные одеяла. И когда Одиссей подошел к постели и лег в нее, после морской качки отдых в ней показался ему удивительно приятным.

На рассвете он отправился с царем на собрание феаков. Когда князья, военачальники и советники собрались вместе, Алкиной обратился к ним со словами:

«Князья, военачальники и советники феаков! Этот странник прибыл в мой дом во время своих скитаний, и он желает, чтобы мы дали ему корабль и отряд людей, чтобы он мог пересечь море и вернуться в свою родную землю. Давайте, как мы делали это для других в былые времена, поможем ему в его путешествии. Более того, давайте прямо сейчас спустим черный корабль на воду, посадим на него пятьдесят двух наших благороднейших юношей и подготовим его к плаванию. Но прежде чем он покинет нас, приходите все на пир, который я устрою для этого странника в своем доме. И, кроме того, давайте возьмем с собой нашего певца, слепого Демодока, чтобы его песни радовали нас на пиру».

Так сказал царь, и князья, военачальники и советники феаков отправились с ним во дворец. В то же время пятьдесят два юноши спустились к морскому берегу, спустили корабль на воду, установили на нем мачты и паруса и оставили весла в кожаных петлях. Сделав все это, они отправились во дворец, где давался пир и куда собралось много людей.

Слуга привел певца, слепого Демодока. Боги наделили его доброй и злой судьбой — даром песни при отсутствии зрения. Слуга провел его через собрание, усадил на кресло, инкрустированное серебром, и повесил его лиру на колонну над его местом. Когда гости и певец закончили пир, слепой Демодок снял лиру и запел о вещах, которые уже были знамениты, — о подвигах Ахилла и Одиссея.

Когда Одиссей услышал слова, которые произносил певец, он схватил свой пурпурный плащ и накинул его на голову. Слезы катились по его щекам, и он стыдился того, что их могут увидеть. Никто не заметил его плача, кроме царя, и царь удивился, почему его гость так взволнован тем, о чем повествует певец.

Когда они закончили пир и певец спел для них, Алкиной сказал: «Давайте выйдем сейчас и примем участие в играх и состязаниях, чтобы наш гость-странник мог рассказать своим друзьям, когда будет среди них, на что способны наши юноши».

Все вышли из дворца к месту, где проводились игры. Там были бег наперегонки, кулачный бой, борьба и метание тяжестей. Все присутствующие юноши приняли участие в играх. А когда состязания подходили к концу, Лаодамант, сын царя Алкиноя, сказал своим друзьям:

«Пойдемте, друзья, и спросим странника, искусен ли он или упражнялся ли в каком-либо спорте». И, сказав это, он подошел к Одиссею и произнес: «Друг и странник, приходи сейчас и испытай свое мастерство в играх. Отбрось заботы, ибо твое путешествие не будет долго откладываться. Уже сейчас корабль спущен на воду, и у нас есть отряд юношей, готовых помочь тебе добраться до твоей родной земли».

Одиссей ответил: «Печаль ближе моему сердцу, чем спорт, ибо многое я перенес в недавние времена».

Тогда юноша, который был с Лаодамантом, Эвриал, победивший в борьбе, дерзко сказал: «Лаодамант, несомненно, ошибается, думая, что ты должен быть искусен в спорте. Глядя на тебя, я думаю, что ты человек, который совершает путешествия ради наживы — торговец, чьи мысли заняты только своим грузом и своей прибылью».

Тогда Одиссей с гневом сказал: «Ты нехорошо сказал, молодой человек. У тебя, конечно, есть красота, но нет ни изящества в манерах, ни в речи. И ты взволновал дух в моей груди, обратившись ко мне с такими словами».

Тут же, прямо в своем плаще, Одиссей вскочил, взял тяжесть, которая была больше любой из тех, что поднимали до сих пор, и одним махом метнул ее из рук. Она пролетела дальше всех отметок, и кто-то, стоявший поодаль, воскликнул: «Даже слепой, странник, мог бы понять, что твой снаряд не спутать с другими, ибо он лежит далеко за ними. В этом состязании никто из феаков не может превзойти тебя».

И Одиссей, повернувшись к юношам, сказал: «Пусть кто хочет, превзойдет этот бросок. А если кто-то из вас хочет состязаться со мной в кулачном бою, борьбе или даже в беге, пусть выйдет вперед — любой, кроме Лаодаманта, ибо он из дома, который оказал мне гостеприимство. Грубым человеком был бы тот, кто стал бы соперничать со своим хозяином».

Все хранили молчание. Тогда царь Алкиной сказал: «Чтобы тебе было о чем рассказать своим друзьям, когда ты будешь в своей родной земле, мы покажем тебе игры, в которых мы наиболее искусны. Ибо мы, феаки, не идеальные кулачные бойцы или борцы, но мы превосходим всех в беге, танцах и гребле. Ну же, танцоры! Выходите вперед и покажите свою ловкость, чтобы странник мог рассказать своим друзьям, когда будет среди них, насколько мы превосходим всех людей в танцах, а также в мореходстве и быстроте ног».

Место для танца было выровнено, и слепой певец Демодок взял в руки лиру и заиграл, в то время как юноши, искусные в танце, ударяли ногами о землю. Одиссей, наблюдая за ними, восхищался их грацией и духом. Когда танец закончился, он сказал царю: «Мой господин Алкиной, ты хвалился, что твои танцоры — лучшие в мире, и твои слова нельзя отрицать. Я поражен, глядя на них».

В конце дня Алкиной обратился к своему народу и сказал: «Этот странник во всем, что он делает и говорит, показывает себя мудрым и могучим человеком. Пусть каждый из нас теперь даст ему дар странника. Здесь двенадцать князей феаков, и я тринадцатый. Пусть каждый из нас даст ему достойный дар, а затем давайте вернемся в мой дом и сядем ужинать. Что касается Эвриала, пусть он загладит перед странником свою грубость в речи, предлагая ему свой дар».

Все согласились со словами царя, и Эвриал подошел к Одиссею и сказал: «Странник, если я сказал что-то, что обидело тебя, пусть штормовые ветры подхватят это и унесут прочь. Пусть боги даруют тебе увидеть свою жену и вернуться в свою родную страну. Слишком долго ты терпел страдания вдали от своих друзей».

Сказав это, Эвриал дал Одиссею бронзовый меч с серебряной рукоятью и ножнами из слоновой кости. Одиссей взял его и сказал: «И тебе, мой друг, пусть боги даруют всяческое счастье, и пусть ты никогда не пожалеешь о мече, который ты мне дал. Твоя любезная речь стала полным возмещением».

Каждый из двенадцати князей дал дары Одиссею, и дары были принесены во дворец и оставлены рядом с царицей. А сама Арета дала Одиссею красивый ларец с одеждой и золотом в нем, а царь Алкиной дал ему красивую чашу, всю из золота.

Во дворце для Одиссея была приготовлена баня, он вошел в нее и был рад теплой воде, ибо с тех пор, как он покинул остров Калипсо, у него не было теплой бани. Он вышел из бани, надел прекрасную одежду, которую ему дали, и прошел через зал, выглядя как царь среди людей.

Дева Навсикая стояла у колонны, когда он проходил мимо, и она поняла, что никогда не видела человека более великолепного. Она думала, что странник, которого она спасла, останется в доме ее отца и что однажды он станет ее мужем. Но теперь она знала, что он ни за что не останется в земле феаков. Когда он проходил мимо, она обратилась к нему и сказала: «Прощай, о странник! И когда ты будешь в своей родной стране, вспоминай иногда обо мне, Навсикае, которая помогла тебе». Одиссей взял ее за руку и сказал ей: «Прощай, дочь царя Алкиноя! Пусть Зевс дарует мне вернуться в мою родную землю. Там каждый день я буду воздавать почести памяти о тебе, которой я обязан своей жизнью».

Он прошел дальше и дошел до того места, где сидели князья, военачальники и советники феаков. Его место было рядом с царским. Затем слуга привел певца, слепого Демодока, и усадил его на место у колонны. И когда был подан ужин, Одиссей послал Демодоку часть своего собственного мяса. Он также похвалил певца, сказав: «Очень хорошо ты поешь о греках и обо всем, что они совершили и претерпели — так хорошо, мне кажется, как если бы ты сам присутствовал на Троянской войне. Я хотел бы спросить, можешь ли ты спеть о деревянном коне, который принес разрушение троянцам. Если можешь, я буду свидетелем среди всех людей, что боги поистине даровали тебе дар песни».

Демодок снял лиру и запел. Его песня рассказывала о том, как одна часть греков уплыла на своих кораблях, а другие, с Одиссеем во главе, находились в центре города Приама, скрытые в огромном деревянном коне, которого сами троянцы втащили через свою разрушенную стену. Так стоял деревянный конь, и люди, собравшиеся вокруг, говорили о том, что следует сделать с такой удивительной вещью — взломать ли его бревна, или оттащить на крутой холм и сбросить на скалы, или оставить там как подношение богам. Как подношение богам его в конце концов и оставили. Затем певец запел о том, как Одиссей и его товарищи вышли из чрева коня и взяли город.

Когда певец пел, сердце Одиссея растаяло, и слезы покатились по его щекам. Никто из присутствующих не видел, как он плачет, кроме царя Алкиноя. Но царь крикнул собравшимся: «Пусть певец умолкнет, ибо есть среди нас тот, кому его песня не по душе. С тех пор как она началась, странник здесь плачет, и слезы текут по его щекам».

Певец умолк, и все присутствующие с удивлением посмотрели на Одиссея, который сидел, склонив голову и закутавшись в плащ. Почему он плачет? — спрашивал каждый. Никто не спрашивал его имени, ибо каждый считал более благородным служить страннику, не зная его имени.

Царь, снова заговорив, сказал: «На месте брата стоит странник и проситель, и как брат ты для нас, о неизвестный гость. Но не будешь ли ты по-братски относиться к нам? Скажи нам, каким именем называют тебя в твоей родной земле. Расскажи нам также о своей земле и своем городе. И расскажи нам, куда тебя заносило в твоих скитаниях и в какие земли и к каким народам ты приходил. И как брат, скажи нам, почему ты плачешь и скорбишь душой над рассказом об исходе греков на Троянскую войну. Был ли у тебя сородич, павший перед городом Приама — муж дочери, или отец жены, или кто-то более близкий по крови? Или у тебя был любящий друг, который пал там — человек с понимающим сердцем, который был тебе как брат?»

Такие вопросы задал царь, и Одиссей, сняв плащ с головы, повернулся к собравшимся.

IV

Затем Одиссей заговорил перед собравшимися и сказал: «О Алкиной, прославленный царь, хорошо слушать такого певца, как Демодок. А что до меня, то я не знаю большего наслаждения, чем когда люди пируют вместе с открытыми сердцами, когда столы обильно накрыты, когда виночерпии разливают доброе вино в чаши и когда певец поет им благородные песни. Это кажется мне истинным счастьем. Но ты попросил меня рассказать о моих скитаниях и моих трудах. Ах, с чего я могу начать этот рассказ? Ибо боги послали мне больше бед, чем человек может высказать!»

«Но прежде всего я открою вам свое имя и свою страну. Я — ОДИССЕЙ, СЫН ЛАЭРТА, и моя земля — Итака, остров, вокруг которого лежит множество островов. Итака — суровый остров, но хороший воспитатель стойких людей, и я, например, обнаружил, что нет места прекраснее, чем собственная земля человека. Но теперь я расскажу тебе, царь, и расскажу князьям, военачальникам и советникам феаков историю моих скитаний».

«Ветер понес мои корабли от берегов Трои, и с поднятыми белыми парусами мы подошли к мысу, который называется Малея. Если бы мы смогли обогнуть этот мыс, мы бы вскоре вернулись в свою страну, совершенно невредимыми. Но подул северный ветер, сбил нас с курса и погнал скитаться мимо Киферы».

«Затем девять дней нас несли ужасные ветры, прочь от всех известных земель. На десятый день мы прибыли в чужую страну. Многие из моих людей высадились там. Жители той земли были безобидными и дружелюбными, но сама земля была очень опасной. Ибо там рос медово-сладкий плод лотоса, который заставляет всех людей забывать о прошлом и пренебрегать будущим. И те из моих людей, кто съел лотос, предложенный им жителями той земли, забыли о своей стране и о пути, который лежал перед ними. Они хотели вечно оставаться в стране лотоса. Они плакали, когда думали обо всех трудах, что ждали их впереди, и обо всем, что они перенесли. Я отвел их обратно к кораблям, и мне пришлось уложить их под скамьи и оставить в оковах. И я приказал тем, кто отведал лотоса, немедленно подняться на борт кораблей. Затем, когда я собрал всех своих людей на кораблях, мы поспешили уплыть».

«Позже мы прибыли в землю циклопов, народа великанов. За гаванью их земли есть пустынный остров, и на нем есть источник чистой воды, вокруг которого растут тополя. Мы прибыли на этот пустой остров, вытащили наши корабли на берег и убрали паруса».

«Как только наступил рассвет, мы прошли по пустому острову, спугнув диких коз, которые были там стадами, и перестреляв их из луков. Мы убили там так много диких коз, что у нас было по девять на каждый корабль. Впоследствии мы посмотрели на землю циклопов, услышали звуки голосов, увидели дым костров и услышали блеяние стад овец и коз».

«Я созвал своих товарищей и сказал: "Было бы хорошо, если бы некоторые из нас отправились на тот другой остров. Я отправлюсь туда на своем корабле и с отрядом, который находится на нем. Остальные из вас оставайтесь здесь. Я узнаю, что за люди там живут и будут ли они обращаться с нами по-доброму и дадут ли нам дары, которые причитаются странникам — дары провизии для нашего путешествия"».

«Мы сели на корабль и прибыли в ту землю. Рядом с морем была пещера, а вокруг пещеры были огромные стада овец и коз. Я взял с собой двенадцать человек, а остальных оставил охранять корабль. Мы вошли в пещеру и не нашли там никого. Там были корзины, наполненные сырами, сосуды с сывороткой, ведра и чаши с молоком. Мои люди хотели, чтобы я взял немного сыров, угнал несколько ягнят и козлят и ушел. Но я не стал этого делать, ибо предпочел бы, чтобы тот, кому принадлежали запасы, дал нам по своей доброй воле подношения, которые причитались странникам».

«Пока мы были в пещере, вернулся тот, чьим жилищем она была. Он нес на плече огромную охапку дров для своего костра. Никогда в жизни мы не видели существа столь ужасного, как этот циклоп. Он был гигантом по размеру, и, что делало его ужасным на вид, у него был только один глаз, и этот единственный глаз был у него на лбу. Он бросил на землю охапку дров, которую нес, произведя такой шум, что мы в ужасе бросились в углы и ниши пещеры. Затем он загнал свои стада в пещеру и начал доить своих овец и коз. А когда он загнал стада внутрь, он поднял камень, который не все наши силы могли сдвинуть, и поставил его как дверь ко входу в пещеру».

«Циклоп разжег свой костер, и когда он вспыхнул, он увидел нас в углах и нишах. Он заговорил с нами. Мы не знали, что он сказал, но наши сердца содрогнулись от ужаса при звуке его глубокого голоса».

«Я обратился к нему, сказав, что мы люди Агамемнона, возвращающиеся домой после взятия города Приама, и умолял его отнестись к нам по-доброму, ради Зевса, который всегда находится в обществе странников и просителей. Но он ответил мне: "Мы, циклопы, не обращаем внимания на Зевса или на любого из ваших богов. В своей силе и власти мы считаем, что мы могущественнее их. Я не пощажу вас и не дам вам ничего ради Зевса, а только так, как велит мне мой собственный дух. А для начала я хочу, чтобы вы рассказали мне, как вы попали в нашу землю"».

«Я знал, что лучше не давать циклопу знать, что мой корабль и мои товарищи находятся в гавани острова. Поэтому я ответил ему хитростью, сказав, что мой корабль разбился о скалы и что я и люди со мной — единственные, кто избежал полной гибели».

«Я снова умолял его поступить с нами так, как справедливые люди поступают со странниками и просителями, но он, не говоря ни слова, схватил двух моих людей и, размахнувшись ими за ноги, размозжил им головы о землю. Он разрезал их на куски и съел на наших глазах. Мы плакали и молились Зевсу, став свидетелями столь ужасного деяния».

«Затем циклоп растянулся среди своих овец и уснул у костра. Тогда я раздумывал, не взять ли мне свой острый меч в руку и, нащупав, где его сердце, вонзить его туда. Но вторые мысли удержали меня от этого. Я мог бы убить его, пока он спит, но даже со всеми моими товарищами я не смог бы откатить огромный камень, закрывавший вход в пещеру».

«Наступил рассвет, циклоп проснулся, разжег костер и подоил свои стада. Затем он схватил еще двух моих людей и приготовился к своему полуденному обеду. А теперь он откатил огромный камень и выгнал свои стада из пещеры».

«Я обдумывал способ побега и придумал кое-что, что могло бы сбить циклопа с толку. У меня был с собой большой мех со сладким вином, и я подумал, что если смогу напоить его вином, то я и мои товарищи сможем справиться с ним. Но сначала нужно было сделать другие приготовления. На полу пещеры лежало огромное бревно из оливкового дерева, которое циклоп срубил, чтобы сделать дубину, когда дерево высохнет. Оно было еще сырым. Я и мои товарищи пошли, отрезали сажень дерева, заострили его, отнесли к костру и закалили в жаре. Затем я спрятал бревно в нише пещеры».

«Циклоп вернулся вечером, открыл пещеру и загнал свои стада. Затем он снова закрыл пещеру камнем, пошел и подоил своих овец и коз. Снова он схватил двух моих товарищей. Я подошел к ужасному существу с чашей вина в руках. Он взял ее, выпил и закричал: "Дай мне еще одну чашу этого и скажи мне свое имя, чтобы я мог дать тебе дары за то, что ты принес мне этот медовый напиток"».

«Я снова ответил ему хитростью и сказал: "Никто — мое имя. Никто называют меня мой отец и моя мать"».

«"Дай мне еще этого напитка, Никто", — закричал он. "И дар, который я дам тебе, будет в том, что я сделаю тебя последним из твоих товарищей, кого я съем"».

«Я снова дал ему вина, и когда он выпил третью чашу, он повалился навзничь, и сон одолел его. Тогда я с четырьмя товарищами взял то оливковое бревно, теперь превращенное в твердый и заостренный кол, и сунул его в золу костра. Когда заостренный конец начал светиться, мы вытащили его из пламени. Затем я и мои товарищи схватились за огромный кол и, бросившись на циклопа, вонзили его ему в глаз. Он издал ужасный крик, от которого зазвенели скалы, и мы бросились в ниши пещеры».

«Его крики привели других циклопов ко входу в пещеру, и они, назвав его Полифемом, окликнули его и спросили, что заставило его кричать. "Никто", — закричал он, — "Никто убивает меня хитростью". Они ответили ему: "Если никто не убивает тебя, мы ничего не можем для тебя сделать, Полифем. То, что тебя мучает, послано тебе богами". Сказав это, они ушли от входа в пещеру, не пытаясь сдвинуть камень».

«Полифем, стоная от боли, откатил камень и сел перед входом в пещеру с распростертыми руками, думая, что поймает нас, когда мы выскочим. Я показал своим товарищам, как мы можем пройти мимо него. Я схватил нескольких баранов из стада и связал троих из них вместе гибкими прутьями. Затем на среднего барана я посадил человека из моего отряда. Таким образом, каждые три барана несли человека. Как только наступил рассвет, бараны поспешили на пастбище, и, когда они проходили мимо, Полифем клал руки на первого и третьего из каждой тройки, проходившей мимо. Они вышли, и Полифем не догадался, что баран, которого он не коснулся, вынес человека».

«Что касается меня, я взял барана, который был самым сильным и шерстистым во всем стаде, и поместился под ним, вцепившись в шерсть на его животе. Когда этот баран, лучший из всего его стада, проходил мимо, Полифем, положив на него руки, сказал: "Если бы ты, лучший из моего стада, был наделен речью, чтобы ты мог сказать мне, где спрятался Никто, который ослепил меня". Баран прошел мимо него, и когда он отошел недалеко от пещеры, я освободился от него и пошел освобождать своих товарищей».

«Мы собрали много овец Полифема и погнали их к нашему кораблю. Люди, которых мы оставили позади, заплакали бы, если бы узнали, что случилось с шестью их товарищами. Но я велел им погрузить на борт овец, которых мы привели, и отвести корабль от той земли. Затем, когда мы отплыли на определенное расстояние от берега, я не смог удержаться, чтобы не выкрикнуть свои насмешки в пещеру Полифема. "Циклоп", — крикнул я, — "ты думал, что у тебя в компании дурак и слабак, чтобы съесть. Но ты был побежден мной, и твои злые дела были наказаны"».

«Так я кричал, и Полифем подошел ко входу в пещеру с великим гневом в сердце. Он поднял камни и бросил их в корабль, и они упали перед носом. Люди налегли на весла и отвели корабль, иначе он был бы разбит камнями, которые он бросал. И когда мы были дальше, я крикнул ему:

"Циклоп, если кто-нибудь спросит, кто оставил на тебе свой след, скажи, что это был Одиссей, сын Лаэрта"».

«Тогда я услышал, как Полифем закричал: "Я призываю Посейдона, бога моря, чей сын я есть, отомстить тебе, Одиссей. Я призываю Посейдона даровать, чтобы ты, Одиссей, никогда не вернулся в свой дом, или, если боги предрешили твое возвращение, чтобы ты пришел к нему после многих трудов и страданий, в жалком состоянии и на чужом корабле, чтобы найти горе в своем доме"».

«Так молился Полифем, и, к моему несчастью, Посейдон услышал его молитву. Но мы продолжали путь на нашем корабле, радуясь нашему спасению. Мы прибыли на пустынный остров, где были другие мои корабли. Весь отряд радовался, видя нас, хотя им пришлось оплакивать своих шестерых товарищей, убитых Полифемом. Мы разделили между кораблями овец, которых взяли из стада Полифема, и принесли жертвы богам. На рассвете следующего дня мы подняли паруса на каждом корабле и уплыли».

V

«Мы прибыли на остров, где находится жилище Эола, Повелителя Ветров, того, кто может дать морякам хороший или плохой ветер. Со своими шестью сыновьями и шестью дочерьми Эол живет на плавучем острове, который окружен стеной из бронзы. И когда мы прибыли на его остров, Повелитель Ветров принял нас по-доброму и держал нас в своем жилище целый месяц. Когда пришло время нам уезжать, Эол не пытался удержать нас на острове. И мне, когда я спускался к кораблям, он дал мех, сделанный из шкуры быка, и в этом мехе были все ветры, которые дуют. Он завязал горловину меха серебряным ремешком, чтобы ни один ветер, который мог сбить нас с курса, не мог вырваться. Затем он послал Западный ветер дуть в наши паруса, чтобы мы могли достичь нашей родной земли так быстро, как только может идти корабль».

«Девять дней мы плыли, подгоняемые Западным ветром, и на десятый день мы увидели Итаку, нашу родную землю. Мы видели ее побережье, сигнальные огни на побережье и людей, следящих за огнями. Тогда я подумал, что проклятие циклопа было тщетным и не могло причинить нам вреда. Сон, который я долго отгонял от себя, я позволил одолеть меня, и больше не держал вахту».

«Затем, пока я спал, несчастье, против которого я бодрствовал, обрушилось на меня. Ибо теперь мои люди заговорили между собой и сказали: "Там наша родная земля, и мы возвращаемся к ней после десяти лет борьбы и трудов, с пустыми руками. Иначе обстоит дело с нашим господином Одиссеем. Он везет золото и серебро из сокровищницы Приама в Трое. И Эол тоже дал ему сокровище в бычьем мехе. Но давайте возьмем что-нибудь из этого меха, пока он спит"».

«Так они сказали, и развязали горловину меха, и вот! все ветры, которые были связаны в нем, вырвались наружу. Затем ветры погнали наш корабль в открытое море и прочь от нашей земли. Что стало с другими кораблями, я не знаю. Я проснулся и обнаружил, что нас носит туда-сюда ветрами. Я не знал, прыгнуть ли мне в море и тем самым положить конец всем моим бедам, или мне следует перенести это ужасное несчастье. Я закутал голову в плащ и лег на палубу своего корабля».

«Ветры принесли нас обратно на плавучий остров. Мы высадились, и я отправился к жилищу Повелителя Ветров. Я сел у колонн его порога, и он вышел и заговорил со мной. "Как же так, Одиссей?" — сказал он. "Как это ты вернулся так скоро? Разве я не дал тебе попутный ветер, чтобы доставить тебя в твою родную страну, и разве я не связал все ветры, которые могли быть против тебя?"»

«"Мои злые товарищи", — сказал я, — "стали моей погибелью. Они разрушили все добро, которое ты сделал для меня, о Царь Ветров. Они открыли мех и выпустили все ветры. А теперь помоги мне, о Повелитель Эол, еще раз"».

«Но Эол сказал мне: "Далеко от меня помогать такому человеку, как ты — человеку, несомненно, проклятому богами. Уходи с моего острова, ибо я ничего не сделаю для тебя". Затем я ушел из его жилища и направился к кораблю».

«Мы уплыли с острова Эола с тяжелыми сердцами. Затем мы прибыли на Ээю, где встретили Цирцею, волшебницу. Два дня и две ночи мы были на том острове, не видя признаков жилья. На третий день я увидел дым, поднимающийся от какого-то очага. Я сказал об этом своим людям, и нам показалось правильным, чтобы часть нашего отряда пошла посмотреть, есть ли там люди, которые могли бы нам помочь. Мы бросили жребий, чтобы узнать, кто пойдет, и выпало Эврилоху идти с частью отряда, в то время как я остался с другой частью».

«Так Эврилох пошел с двадцатью двумя людьми. В лесных чащах они наткнулись на дом, построенный из полированных камней. Вокруг этого дома бродили дикие звери — волки и львы. Но эти звери не были свирепыми. Когда Эврилох и его люди направились к дому, львы и волки ластились к ним, как домашние собаки».

«Но люди испугались и встали вокруг внешних ворот двора. Они услышали голос внутри дома, поющий, и им показалось, что это голос женщины, поющей, пока она ходит взад и вперед перед тканью, которую она ткала на станке. Люди закричали, и та, что пела, открыла полированные двери и вышла из жилища. Она была очень красива. Открыв двери дома, она пригласила людей войти, и они вошли в ее чертоги».

«Но Эврилох остался позади. Он наблюдал за женщиной и видел, как она дает людям еду. Но он увидел, что она подмешала зелье в то, что дала им поесть, и в вино, которое дала им выпить. Не успели они съесть еду и выпить вино, как она ударила их жезлом, и вот! люди превратились в свиней. Затем женщина выгнала их из дома, поместила в свинарники и дала им желуди, буковые орешки и плоды кизила».

«Эврилох, увидев это, побежал обратно через лес и рассказал мне все. Тогда я накинул на плечо свой хороший бронзовый меч и, велев Эврилоху оставаться у кораблей, пошел через лес и пришел к дому волшебницы. Я встал у внешнего двора и позвал. Тогда Цирцея-волшебница распахнула сияющие двери и позвала меня войти. Я вошел в ее жилище, и она подвела меня к креслу и подставила скамеечку под ноги. Затем она принесла мне в золотой чаше вино, в которое добавила вредоносное зелье».

«Когда она протянула мне чашу, я выхватил меч и бросился на нее, как человек, жаждущий убить ее. Она отпрянула от меня и закричала: "Кто ты, способный разгадать мои чары? Воистину, ты Одиссей, о котором мне говорил Гермес. Нет, убери свой меч, и давай будем друзьями. Во всем я буду обращаться с тобой по-доброму"».

«Но я сказал ей: "Нет, Цирцея, ты должна поклясться мне сначала, что не будешь обращаться со мной коварно"».

«Она поклялась богами, что не будет обращаться со мной коварно, и я убрал меч. Затем служанки Цирцеи приготовили баню, я искупался и натерся оливковым маслом, а Цирцея дала мне новый плащ и камзол. Служанки вынесли серебряные столы и поставили на них золотые корзины с хлебом и мясом, а другие принесли чаши с медовым вином. Я сел перед серебряным столом, но не чувствовал удовольствия от еды передо мной».

«Когда Цирцея увидела, что я сижу молчаливый и встревоженный, она сказала: "Почему, Одиссей, ты сидишь как безмолвный человек? Ты думаешь, в этой еде есть зелье? Но я поклялась, что не буду обращаться с тобой коварно, и эту клятву я сдержу"».

«И я сказал ей: "О Цирцея, волшебница, какой человек с добрым сердцем мог бы есть и пить, пока его товарищи — как свиньи в свинарниках? Если ты хочешь, чтобы я ел и пил, сначала позволь мне увидеть моих товарищей в их собственном обличье"».

«Цирцея, услышав, как я это сказал, пошла к свинарнику и помазала каждую из свиней, что там были, заклинанием. Как только она это сделала, щетина опала, и стали видны человеческие конечности. Мои товарищи снова стали людьми и были даже выше и красивее, чем были прежде».

«После этого мы жили на острове Цирцеи в дружбе с волшебницей. Она больше не обращалась с нами коварно, и мы пировали в ее доме целый год».

«Но у всех нас было стремление вернуться в свою родную землю. И мои люди пришли ко мне и умоляли, чтобы я попросил Цирцею отпустить нас в обратный путь. Она дала нам разрешение уйти и рассказала о многих опасностях, с которыми мы столкнемся в нашем путешествии».

VI

«Когда солнце село и наступила тьма, мои люди пошли лечь у канатов корабля. Тогда Цирцея-волшебница взяла меня за руку и, усадив рядом с собой, рассказала о путешествии, которое ждало нас впереди».

«Сперва ты придешь к Сиренам, — сказала она, — к Сиренам, что сидят на своем цветочном лугу и околдовывают всех, кто к ним приближается. Тот, кто подойдет к Сиренам, не зная их повадок, и услышит звук их голосов, — никогда больше не увидит ни жены, ни детей, ни радости возвращения домой. Вокруг того места, где сидят Сирены, лежат целые груды человеческих костей. Но я скажу тебе, Одиссей, как ты можешь миновать их».

«Когда приблизишься, залепи воском уши своим спутникам, чтобы никто из них не услышал песни Сирен. Но если ты сам пожелаешь послушать, пусть твои люди привяжут тебя за руки и за ноги к мачте. И если ты станешь умолять их развязать тебя, пусть они свяжут тебя еще крепче. Когда твои спутники проведут корабль мимо того места, где поют Сирены, тогда ты сможешь быть развязан».

«За тем местом, где сидят Сирены, есть поистине опасный путь. С одной стороны возвышаются огромные скалы, которые боги называют Блуждающими. Ни один корабль, идущий тем путем, не спасается. И вокруг этих скал обломки кораблей и тела людей мечутся морскими волнами и огненными бурями. Лишь один корабль когда-то прошел там — корабль Ясона, «Арго», и тот корабль разбился бы о скалы, если бы богиня Гера не помогла ему пройти из любви к герою Ясону».

«По другую сторону Блуждающих скал есть две вершины, между которыми тебе придется провести свой корабль. Одна вершина гладкая и отвесная, уходящая в небесные облака. Посреди нее есть пещера, и эта пещера — логово чудовища по имени Сцилла. У этого чудовища шесть шей, и на каждой шее — отвратительная голова. Она держит свои головы над бездной, выискивая добычу и ужасно визжа. Ни один корабль не проходил там, чтобы Сцилла не схватила и не унесла в каждой пасти своих шести голов по человеку».

«Другая вершина рядом. Ты мог бы пустить в нее стрелу из логова Сциллы. На той вершине растет смоковница, а под ней находится логово Харибды. Она сидит там, всасывая воду и извергая ее обратно. Да не окажешься ты рядом, когда она всасывает воду, ибо тогда ничто не спасет тебя. Держись ближе к скале Сциллы, чем к скале Харибды. Лучше потерять шестерых из своих спутников, чем потерять корабль и всех людей. Держись ближе к скале Сциллы и плыви вперед».

«Если ты благополучно минуешь смертоносные скалы, охраняемые Сциллой и Харибдой, ты придешь к острову Тринакия. Там пасутся стада Солнца, охраняемые бессмертными нимфами. Если придешь на этот остров, не причиняй вреда этим стадам. Если причинишь им вред, я предвижу гибель твоего корабля и твоих людей, даже если ты сам спасешься».

Так говорила мне Цирцея, и, поведав мне все это, она направилась вглубь острова. Затем я пошел к кораблю и разбудил своих людей. Они быстро взошли на борт и, заняв места на скамьях, ударили веслами по воде. Затем были подняты паруса, подул ветер, и мы отплыли от острова Цирцеи-волшебницы.

Я рассказал своим спутникам то, что Цирцея поведала мне о Сиренах на их цветочном лугу. Я взял большой кусок воска, разломил его и разминал, пока он не стал мягким. Затем я залепил уши своим людям, а они привязали меня в вертикальном положении к мачте корабля. Ветер стих, и море стало спокойным, словно бог утишил воды. Мои спутники взялись за весла и поплыли. Когда корабль оказался на расстоянии человеческого крика от земли, к которой мы приблизились, Сирены заметили нас и завели свою песнь.

«Сюда, сюда, о Одиссей, — пели Сирены, — останови свой корабль и послушай нашу песнь. Никто еще не проплывал здесь, не услышав из наших уст голоса, сладкого, как мед, и не получив от него радости, и не отправившись дальше более мудрым человеком. Мы знаем все — все страдания, что претерпели греки в войне за Трою, и мы знаем все, что будет на земле в будущем. Одиссей, Одиссей, приди на наш цветочный луг и услышь песню, которую мы споем тебе».

Мое сердце безумно жаждало слушать Сирен. Я кивнул головой своим спутникам, приказывая развязать меня, но они связали меня еще крепче, налегли на весла и поплыли дальше. Когда мы миновали место, где обитали Сирены, люди вынули воск из ушей и развязали меня.

Но едва мы миновали остров, как я увидел поднимающийся дым и услышал рев моря. Мои спутники в ужасе побросали весла. Я ходил среди них, подбадривая их, и заставил вспомнить, как благодаря моей хитрости мы спаслись из пещеры Циклопа.

Я ничего не сказал им о чудовище Сцилле, чтобы страх перед ней не сломил их дух. И вот мы начали пробиваться через этот узкий пролив. С одной стороны была Сцилла, а с другой — Харибда. Страх охватил людей, когда они увидели, как Харибда поглощает морскую воду. Но пока мы проплывали мимо, чудовище Сцилла схватила шестерых из моих спутников — самых стойких из тех, кто был со мной. Когда их подняли в пасти ее шести голов, они взывали ко мне в своей агонии. Но я ничем не мог им помочь. Их унесли, чтобы сожрать в логове чудовища. Из всех зрелищ, что я видел на морских путях, это было самым жалостным.

Миновав скалы Сциллы и Харибды, мы прибыли на остров Тринакия. Еще находясь на корабле, я услышал мычание стад Солнца. Я обратился к своим спутникам и сказал им, что мы должны проплыть мимо этого острова и не рисковать выходить на него.

Сердца моих людей были разбиты этими словами, и Еврилох ответил мне, говоря с печалью.

«Легко тебе, о Одиссей, говорить так, ибо ты никогда не устаешь и обладаешь силой без меры. Но неужели и твое сердце из железа, что ты не позволишь своим спутникам ступить на берег, где они могли бы отдохнуть от моря и спокойно приготовить себе ужин?»

Так сказал Еврилох, и остальные спутники присоединились к его словам. Их сила была больше моей. Тогда я сказал: «Поклянитесь мне великой клятвой, все до единого, что если мы сойдем на этот остров, никто из вас не убьет ни одной головы скота из стада».

Они дали клятву, которую я потребовал. Мы привели наш корабль в гавань и высадились возле источника пресной воды, и люди приготовили себе ужин. Поужинав, они принялись плакать, ибо вспоминали своих товарищей, которых сожрала Сцилла. Затем они уснули.

Наступил рассвет, но мы обнаружили, что не можем вывести корабль из гавани, ибо Северный и Восточный ветры раздули ураган. Так мы остались на острове, и дни и недели шли своим чередом. Когда зерно, которое мы привезли на корабле, было съедено, люди бродили по острову, рыбача и охотясь. Мало что удавалось им добыть, чтобы утолить голод.

Однажды, пока я спал, Еврилох дал людям самый злой совет. «Любая смерть, — сказал он, — ненавистна человеку, но смерть от голода — худшая из всех. Лучше уж нам угнать лучший скот из стад Солнца. А если боги захотят погубить нас в море за этот поступок, пусть делают это. Я предпочел бы погибнуть на волнах, чем умереть от мук голода».

Так он сказал, и остальные одобрили его слова. Они закололи животных и зажарили их мясо. Именно тогда я проснулся от сна. Когда я спустился к кораблю, до меня донесся запах жареного мяса. Тогда я понял, что совершено ужасное деяние и что страшная участь постигнет всех нас.

Шесть дней мои спутники пировали, поедая лучший скот. На седьмой день ветры стихли. Тогда мы пошли к кораблю, установили мачту и паруса и снова отправились в открытое море.

Но после того как мы покинули остров, никакой другой земли не показалось, и видны были лишь небо да море. Облако постоянно висело над нашим кораблем, и под этим облаком море темнело. Западный ветер налетел порывом, мачта сломалась и, ломаясь, сбила голову кормчему, и он упал прямо в море. Удар молнии поразил корабль, и людей смыло с палубы. Больше я не видел ни одного из своих спутников.

Западный ветер перестал дуть, но пришел Южный ветер и погнал корабль обратно по его курсу. Он мчался к ужасным скалам Сциллы и Харибды. Всю ночь меня несло, и на восходе солнца я оказался возле Харибды. Мой корабль был засосан в пучину. Но я ухватился за ветви смоковницы, росшей из скалы, и висел на ней, как летучая мышь. Там я оставался до тех пор, пока обломки моего корабля не были выброшены Харибдой обратно. Я спрыгнул на них. Сидя на досках, я греб руками и миновал скалу Сциллы, так что чудовище не увидело меня.

Затем девять дней меня несло волнами, и на десятый день я прибыл на Огигию, где живет нимфа Калипсо. Она приняла меня в своем жилище и отнеслась ко мне с добротой. Но зачем рассказывать об остальных моих трудах? Тебе, о царь, и твоей благородной жене я уже поведал, как я выбрался с острова Калипсо, и я не из тех, кто повторяет однажды рассказанную историю.

VII

Одиссей закончил, и все в зале сидели молча, словно завороженные. Затем царь Алкиной заговорил и сказал: «Никогда, покуда мы, феаки, живы, ты, Одиссей, не будешь лишен пути домой. Завтра мы дадим тебе корабль и провожатых, и мы высадим тебя на Итаке, твоей родной земле». Князья, военачальники и советники, изумляясь тому, что встретили прославленного Одиссея, разошлись по своим домам. Когда наступил рассвет, каждый принес к кораблю, на котором должен был отплыть Одиссей, дары для него.

Когда солнце склонилось к закату, они все вернулись в чертог царя, чтобы проститься с ним. Царь наполнил большую чашу вином в качестве подношения богам. Затем Одиссей встал и вложил в руки царицы чашу с двумя ручками, и сказал: «Прощай, о царица! Да будешь ты долго радоваться своему дому, своим детям и своему мужу, Алкиною, прославленному царю».

Он переступил порог царского дома и спустился к кораблю. Он взошел на борт и лег на палубу на простыню и ковер, которые были расстелены для него. Моряки тотчас взялись за весла и подняли паруса, и корабль помчался, словно сильная морская птица. Одиссей спал. И легко мчался корабль, неся того человека, который претерпел столько сердечных мук, проходя через людские войны и бурные моря, — корабль мчался, а он спал, забыв обо всем, что пережил.

Когда наступил рассвет, корабль был недалеко от острова Итака. Моряки направили его в гавань, возле которой была большая пещера. Они вытащили корабль на берег и вынесли Одиссея, завернутого в простыню и ковры, все еще спящего. Они оставили его на песчаном берегу его родной земли. Затем они взяли дары, которые дали ему царь и царица, князья, военачальники и советники феаков, и положили их у оливкового дерева, немного в стороне от дороги, чтобы никто из странников не наткнулся на них, прежде чем Одиссей проснется. Затем они вернулись на свой корабль и отплыли от Итаки в свою страну.

Одиссей проснулся на берегу своей земли. Туман окутывал все вокруг, и он не знал, в какую страну попал. Он подумал, что феаки оставили его в одиночестве на чужом берегу. Оглядываясь вокруг в недоумении, он увидел приближающегося человека, похожего на царского сына.

Человек, подошедший к нему, был не юношей, а богиней Палладой Афиной, принявшей облик юноши. Одиссей поднялся и спросил ее, в какую страну он попал. Богиня ответила ему: «Это Итака, земля, хорошая для коз и скота, земля лесов и источников».

Даже пока она говорила, она изменила свой облик юноши, и Одиссей увидел перед собой высокую и прекрасную женщину. «Неужели ты не узнаешь меня, Палладу Афину, дочь Зевса, которая всегда помогала тебе? — сказала богиня. — Я была бы чаще рядом с тобой, если бы не хотела открыто выступать против моего брата Посейдона, бога моря, чьего сына Полифема ты ослепил».

Когда богиня заговорила, туман, лежавший на земле, рассеялся, и Одиссей увидел, что он действительно на Итаке, в своей родной стране — он узнал гавань, пещеру и холм Нерит, покрытый лесом. Узнав их, он опустился на колени и поцеловал землю своей страны.

Затем богиня помогла ему сложить его добро в пещеру — золото, бронзу и тканые одежды, которые дали ему феаки. Она заставила его сесть рядом с собой под оливковым деревом, пока рассказывала ему о том, что происходит в его доме.

«В твоих чертогах беда, Одиссей, — сказала она, — и тебе лучше некоторое время не открывать, кто ты такой. Закаляй свое сердце, чтобы ты мог еще немного потерпеть дурное обращение от людей». Она рассказала ему о женихах его жены, которые весь день наполняли его чертоги, расточали его добро и которые убили бы его, если бы он не наказал их за дерзость. «Чтобы тебя не постигла участь Агамемнона — быть убитым в собственных чертогах, — я изменю твой облик, чтобы никто не узнал тебя», — сказала богиня.

Затем она изменила его облик, что было бы злом, если бы не должно было продлиться лишь недолгое время. Она сделала его кожу дряблой, а сияющие глаза — тусклыми. Она сделала его желтые волосы седыми и редкими. Затем она сменила его одежду на лохмотья нищего, рваные и испачканные дымом. Через плечо она набросила ему оленью шкуру и вложила в руки посох нищего, с потрепанной сумкой и веревкой, чтобы носить ее. И, совершив это изменение в его облике, богиня покинула Одиссея и ушла с Итаки.

Именно тогда она пришла к Телемаху в Спарту и посоветовала ему покинуть дом Менелая и Елены; и уже было рассказано, как он отправился с Писистратом, сыном Нестора, и пришел к своему кораблю. Его корабль был окликнут человеком, который бежал от тех, кто хотел его убить, и этого человека Телемах взял на борт. Имя чужеземца было Феоклимен, и он был прорицателем и ясновидцем.

А Телемах, возвращаясь на Итаку, подвергался смертельной опасности. Женихи его матери обнаружили, что он уплыл с Итаки на корабле. Двое из женихов, Антиной и Евримах, были сильно разгневаны дерзким поступком юноши. «Он отправился в Спарту за помощью, — сказал Антиной, — и если он найдет тех, кто поможет ему, мы не сможем противостоять его гордости. Он заставит нас поплатиться за то, что мы растратили в его доме. Но давайте и мы действовать. Я возьму корабль с двадцатью людьми и буду поджидать его в проливе между Итакой и Самосом, и положу конец его поискам отца».

После этого Антиной взял двадцать человек на корабль, и, установив мачту и паруса, они отправились в море. Между Итакой и Самосом есть небольшой островок — Астерида, как его называют, — и в гавани этого острова он и его люди устроили засаду на Телемаха.

VIII

Недалеко от того места, где высадился Одиссей, жил старик, который был верным слугой в его доме. Эвмей было его имя, и он был свинопасом. Он устроил себе жилище в самой дикой части острова, построил вокруг него стену и сделал во дворе загоны для свиней — двенадцать загонов, и в каждом было по пятьдесят свиней. Старый Эвмей жил в этом месте, присматривая за свиньями с тремя молодыми людьми в помощниках. Загоны для свиней охранялись четырьмя собаками, которые были свирепы, как лесные звери.

Когда он приблизился, собаки бросились на него, визжа и щелкая зубами; и Одиссей мог бы сильно пострадать, если бы свинопас не выбежал со двора и не отогнал свирепых псов. Увидев перед собой человека, похожего на старого нищего, Эвмей сказал: «Старик, хорошо, что мои собаки не разорвали тебя, ибо они могли бы навлечь на меня позор твоей смерти. У меня и так достаточно горя и боли, боги знают, без такого случая. Здесь я сижу, оплакивая своего благородного господина, и откармливаю свиней для других, в то время как он, быть может, скитается в голоде по какому-нибудь чужому городу. Но входи, старик. У меня есть хлеб и вино, чтобы дать тебе».

Свинопас ввел мнимого нищего во двор, позволил ему сесть на кучу хвороста и расстелил для него козью шкуру. Одиссей был рад приему своего слуги и сказал: «Пусть Зевс и все другие боги даруют тебе самое заветное желание твоего сердца за тот прием, который ты оказал мне».

Эвмей-свинопас сказал: «Добрый человек смотрит на всех странников и нищих как на посланников самого Зевса. И самое заветное желание моего сердца — чтобы мой господин Одиссей вернулся. Ах, если бы Одиссей был здесь, он дал бы мне что-то, что я мог бы считать своим собственным — клочок земли для обработки и жену, чтобы утешить меня. Но мой господин не вернется, и мы, рабы, должны жить в страхе, когда молодые господа приходят, чтобы властвовать над нами».

Он пошел к загонам для свиней, вывел двух поросят, заколол их, мелко нарезал и зажарил мясо. Когда все было готово, он принес порции Одиссею, посыпав их ячменной мукой, и принес ему также вина в глубокой чаше из плюща. И когда Одиссей поел и попил, Эвмей-свинопас сказал ему:

«Старик, ни один странник не приходит в эту землю, чтобы наша госпожа Пенелопа не посылала за ним и не оказывала ему гостеприимство, надеясь, что он сможет рассказать ей что-нибудь о ее господине Одиссее. Все они делают то, что сделал бы и ты, если бы пришел к ней — рассказывают ей историю о том, что видели или слышали о ее господине, чтобы завоевать ее внимание. Но что касается Одиссея, что бы ни говорили странники или бродяги, он никогда не вернется — собаки, или дикие птицы, или рыбы морские уже давно сожрали его тело. Никогда больше я не найду такого хорошего господина, и не нашел бы такого доброго, даже если бы вернулся в свою собственную страну и увидел лица своего отца и матери. Но не столько о них я скорблю, сколько о потере своего господина».

Одиссей сказал: «Ты говоришь, что твой господин никогда не вернется, но я замечаю, что ты не спешишь верить своим собственным словам. Теперь я говорю тебе, что Одиссей вернется, и в этом же году. И так же верно, как старая луна убывает и рождается новая, он отомстит тем, о ком ты говорил — тем, кто поедает его добро и бесчестит его жену и сына. Я говорю это и клянусь клятвой».

«Я не внемлю твоей клятве, — сказал Эвмей-свинопас. — Я не слушаю бродяжьих сказок о моем господине с тех пор, как сюда пришел один чужеземец и обманул нас своей историей. Он сказал нам, что видел Одиссея в стране критян, в доме героя Идоменея, где тот чинил свои корабли, разбитые бурей, и что он будет здесь к лету или к сбору урожая, принеся с собой много богатства».

Пока они говорили, младшие свинопасы вернулись из лесов, загоняя стадо свиней во двор. Стоял страшный шум, пока свиней загоняли в их загоны. Настало время ужина, и Эвмей, Одиссей и младшие свинопасы сели за трапезу. Эвмей нарезал свинину, отдавая лучшую порцию Одиссею, с которым он обращался как с почетным гостем. И Одиссей сказал: «Эвмей, несомненно, ты наставлен Зевсом, раз ты отдаешь лучшее мясо даже такому, как я».

И Эвмей, думая, что Одиссей хвалит его за доброе отношение к страннику, сказал: «Ешь, странник, и веселись тем, что есть».

Ночь выдалась холодной и дождливой. Тогда Одиссей, чтобы испытать доброту свинопаса, сказал: «О, если бы я был молод и мог вынести эту горькую ночь! О, если бы я был в лучшем положении! Тогда кто-нибудь из вас, свинопасов, дал бы мне накидку, чтобы укрыться от ветра и дождя! Но сейчас, поистине, я изгой из-за моих жалких лохмотьев».

Тогда Эвмей вскочил и устроил постель для Одиссея у огня. Одиссей лег, и свинопас укрыл его плащом, который держал для укрытия на случай сильных бурь. Затем, чтобы лучше охранять свиней, Эвмей, закутавшись в плащ и взяв с собой меч и копье, чтобы отгонять диких зверей, если они приблизятся, пошел лечь поближе к загонам.

Когда наступило утро, Одиссей сказал: «Я иду в город просить милостыню, чтобы мне больше не нужно было ничего брать у тебя. Пошли кого-нибудь со мной в проводники. Я хотел бы пойти в дом Одиссея и посмотреть, смогу ли я заработать немного у женихов, которые там находятся. Я мог бы хорошо послужить им, если бы они взяли меня. Не было бы лучшего слуги, чем я, когда дело доходит до колки дров, разведения огня и нарезки мяса».

«Нет, нет, — сказал Эвмей, — не ходи туда, странник. Никто здесь не в убытке от твоего присутствия. Оставайся, пока не вернется сын Одиссея, Телемах, и он сделает что-нибудь для тебя. Не приближайся к женихам. Не таких, как ты, они хотели бы видеть своими слугами. Останься сегодня с нами».

Одиссей не пошел в город, а остался на весь день с Эвмеем. А ночью, когда он, Эвмей и младшие свинопасы сидели у огня, Одиссей сказал: «Ты тоже, Эвмей, много странствовал и перенес много печалей. Расскажи нам, как ты стал рабом и свинопасом».

ИСТОРИЯ ЭВМЕЯ-СВИНОПАСА

«Есть, — сказал Эвмей, — остров напротив Ортигии. На том острове два города, и мой отец был царем над ними обоими».

«В город, где жил мой отец, пришел корабль с купцами из земли финикийцев. Я был тогда ребенком, и в доме моего отца была финикийская рабыня, которая нянчила меня. Однажды, когда она стирала одежду, один из матросов с финикийского корабля заговорил с ней и спросил, не хотела бы она вернуться с ними в их родную землю».

«Она заговорила с тем матросом и рассказала ему свою историю. «Я из Сидона в финикийской земле, — сказала она, — и моего отца звали Артибас, и он был знаменит своим богатством. Морские разбойники поймали меня однажды, когда я переходила поля, украли меня, привезли сюда и продали хозяину вон того дома».

«Тогда матрос сказал ей: «Твои отец и мать все еще живы, я знаю, и они не потеряли ничего из своего богатства. Не хочешь ли ты поехать с нами и увидеть их снова?»

«Тогда женщина заставила матросов поклясться, что они благополучно доставят ее в город Сидон. Она сказала им, что когда их корабль будет готов, она придет к нему, и что она принесет с собой все золото, которое сможет захватить в доме своего хозяина, и что она также приведет ребенка, которого нянчила. «Он смышленый ребенок, — сказала она, — и вы сможете продать его в рабство, когда прибудете в чужую страну».

«Когда финикийский корабль был готов к отплытию, они послали весть женщине. Матрос, который принес весть, принес также золотую цепь с янтарными бусинами, нанизанными то тут, то там, для моей матери, чтобы она купила ее. И пока моя мать и ее служанки рассматривали цепь, матрос кивнул женщине, и она вышла, взяв с собой три золотые чаши и ведя меня за руку».

«Солнце село, и все пути погрузились во тьму. Но финикийская женщина спустилась в гавань, пришла к кораблю и взошла на борт. И когда матрос, ходивший в дом моего отца, вернулся, они подняли мачту и паруса, взяли весла в руки и отвели корабль от нашей земли. Мы уплыли, и я остался с разбитым сердцем. Шесть дней мы плыли по морю, а на седьмой день женщина умерла, и ее тело было брошено в пучину. Ветер и волны принесли нас на Итаку, и там купцы продали меня Лаэрту, отцу Одиссея».

«Жена Лаэрта растила меня с добротой, и я вырос вместе с младшей из ее дочерей, прекрасной Ктименой. Но Ктимена уехала в Саме и вышла замуж за одного из князей того острова. Впоследствии госпожа Лаэрта отправила меня работать в поле. Но она всегда относилась ко мне с добротой. Теперь госпожа Лаэрта мертва, она угасла от горя, когда не получила никаких вестей о своем единственном сыне Одиссее. Лаэрт еще жив, но после смерти своей благородной жены он никогда не покидает своего дома. Весь день он сидит у своего огня, говорят, и думает о судьбе своего сына, и о том, как добро его сына растрачивается, и о том, что сыну его сына почти ничего не достанется в наследство».

Так Одиссей провел часть ночи, слушая рассказы Эвмея о его странствиях и печалях. И пока они говорили, Телемах, сын Одиссея, прибыл на Итаку на своем добром корабле. Антиной устроил засаду на него и расставил дозорных, чтобы следить за его кораблем; тем не менее Телемах проплыл мимо, не будучи замеченным своими врагами. И, прибыв на Итаку, он велел одному из своих товарищей привести корабль в городскую пристань, а сам отправился в другое место. Оставив корабль, он пришел к жилищу слуги, которому доверял больше всего — к жилищу Эвмея, свинопаса.

IX

Утром четвертого дня его пребывания на Итаке, когда он и свинопас вместе ели, Одиссей услышал звук шагов, приближающихся к хижине. Свирепые собаки были снаружи, и он ожидал услышать их лай при приближении чужака. Ни звука не донеслось от них. Затем он увидел юношу, подошедшего ко входу во двор, и свинопасских собак, ластящихся к нему.

Когда Эвмей увидел этого юношу, он выронил сосуды, которые нес, и, подбежав к нему, поцеловал его в голову, глаза и руки. Пока он целовал его и плакал над ним, Одиссей услышал, как свинопас говорит:

«Телемах, ты вернулся к нам? Ты появился, словно свет во тьме! Я думал, что мы никогда больше не увидим тебя, когда услышал, что ты взял корабль до Пилоса! Входи, дорогой сын, входи, чтобы я мог увидеть тебя еще раз в своем доме».

Одиссей поднял голову и посмотрел на своего сына. Как лев мог бы смотреть на своего львенка, так он смотрел на Телемаха. Но ни свинопас, ни Телемах не замечали взгляда Одиссея.

«Я пришел повидаться с тобой, друг Эвмей, — сказал Телемах, — ибо прежде чем я войду в город, я хотел бы знать, все ли еще моя мать в доме Одиссея, или кто-то из женихов наконец взял ее в жены в свой дом».

«Твоя мать все еще в доме твоего отца», — ответил Эвмей. Затем Телемах вошел во двор. Одиссей в облике старого нищего встал со своего места, но юноша вежливо сказал ему: «Сиди, друг. Для меня найдется другое место».

Эвмей набросал зеленого хвороста и расстелил на нем руно, и Телемах сел. Затем Эвмей принес ему еду — овсяные лепешки, свинину и вино. Пока они ели, свинопас сказал:

«У нас здесь странник, который скитался по многим странам и пришел в мой дом как проситель. Возьмешь ли ты его к себе на службу, Телемах?»

Телемах сказал: «Как я могу содержать кого-либо? У меня нет силы в руках, чтобы защитить свой собственный дом. Но для этого странника я сделаю все, что смогу. Я дам ему накидку и камзол, обувь для ног и меч для защиты, и я отправлю его в любой путь, куда он захочет идти. Но, Эвмей, я не хотел бы, чтобы он приближался к дому моего отца. Женихи становятся все более дерзкими с каждым днем, и они могли бы насмехаться над странником, если бы он оказался среди них».

Тогда сказал Одиссей, заговорив впервые: «Юный господин, то, что ты сказал, кажется мне странным. Неужели ты добровольно терпишь дерзость в доме своего собственного отца? Но, возможно, это потому, что жители города ненавидят тебя и не хотят помочь тебе против твоих врагов. Ах, если бы у меня была такая молодость, как мой дух, или если бы я был сыном Одиссея, я бы пошел к ним в этот самый день и стал бы проклятием для каждого из них. Я предпочел бы умереть в своих собственных чертогах, чем видеть такой позор, о котором рассказывают — как над странниками насмехаются, слуг обижают, а вино и еду расточают».

Телемах сказал: «Жители города не ненавидят меня, и они помогли бы мне, если бы могли. Но женихи моей матери — могущественные люди, люди, внушающие страх городским жителям. И если бы я выступил против них, я бы наверняка был убит в доме моего отца, ибо как я мог бы надеяться одолеть столь многих?»

«Что бы ты хотел, чтобы я сделал для тебя, Телемах?» — сказал свинопас.

«Я хотел бы, чтобы ты пошел к моей матери, друг Эвмей, — сказал Телемах, — и дал ей знать, что я благополучно вернулся из Пилоса».

Эвмей тотчас надел сандалии на ноги и взял посох в руки. Он попросил Телемаха отдохнуть в хижине, а затем покинул двор и направился в сторону города.

Телемах лег на свое место и закрыл глаза от усталости. Ему привиделось, будто он только спит, что к воротам двора подошла женщина. Она была прекрасна, высока и великолепна, и собаки с визгом отпрянули от ее присутствия. Она коснулась нищего золотым жезлом. Как только она это сделала, следы старости и нищеты спали с него, и человек встал, высокий и благородный на вид.

«Кто ты?» — воскликнул Телемах, вскакивая. — «Еще мгновение назад ты выглядел дряхлым нищим! Теперь ты выглядишь как предводитель людей! Ты один из небожителей?»

Одиссей посмотрел на него и сказал: «Сын мой, не говори так со мной. Я Одиссей, твой отец. После многих страданий и многих странствий я пришел в свою родную страну». Он поцеловал сына, и слезы текли по его щекам, а Телемах обнял отца за шею, едва веря, что отец, которого он искал, действительно перед ним.

Но сомнений не осталось, когда Одиссей заговорил с ним и рассказал, как он прибыл на Итаку на корабле, данном ему феаками, и как он привез с собой дары из бронзы и одежды, которые были спрятаны в пещере, и рассказал ему также, как Паллада Афина изменила его облик на облик старого нищего.

И когда его собственная история была закончена, он сказал: «Приди, сын мой, расскажи мне о женихах, которые расточают добро нашего дома — расскажи мне, сколько их числом и кто они, чтобы мы могли подготовить способ расправиться с ними».

«Даже если ты великий воин, мой отец, ты и я не можем надеяться справиться с ними. Они пришли не только с Итаки, но и со всех окрестных островов — из Дулихия, Саме и Закинфа. Мы двое не можем справиться с такой толпой».

Одиссей сказал: «Я придумаю план, как справиться с ними. Иди домой и будь среди женихов. Позже днем свинопас приведет меня в город, и я войду в дом в облике старого нищего. И если ты увидишь, что кто-то из женихов плохо обращается со мной, закаляй свое сердце, чтобы вытерпеть это — даже если они потащат меня за ноги к дверям дома, сохраняй спокойствие. И пусть никто — даже твоя мать Пенелопа или мой отец Лаэрт — не узнает, что Одиссей вернулся».

Телемах сказал: «Мой отец, ты скоро узнаешь, какой дух во мне и какой мудростью я обладаю».

Пока они разговаривали, корабль, который взял Антиной, когда отправился поджидать Телемаха, вернулся. Женихи собрались и обсуждали, не убить ли им Телемаха, ибо теперь возникла опасность, что он привлечет людей на свою сторону и таким образом соберет силу, которая сможет изгнать женихов с Итаки. Но они не согласились убить его тогда, ибо среди них был один, кто был против этого деяния.

Эвмей принес Телемаху и Одиссею новость о возвращении корабля Антиноя. Он вернулся в хижину после полудня. Паллада Афина снова придала Одиссею облик старого нищего, и свинопас не заметил никаких изменений в своем госте.

X

Пришло время Телемаху идти в город. Он надел сандалии на ноги, взял копье в руку и, обращаясь к свинопасу, сказал:

«Друг Эвмей, я сейчас иду в город, чтобы показаться матери и дать ей услышать из моих собственных уст рассказ о моем путешествии. И у меня есть приказ для тебя. Возьми этого странника в город, чтобы он мог ходить, где пожелает, прося милостыню у людей».

Одиссей в облике нищего сказал: «Благодарю тебя, господин Телемах. Я не останусь здесь, ибо я не того возраста, чтобы слоняться вокруг хижины и двора, выполняя приказы хозяина, даже если этот хозяин такой же хороший человек, как твой свинопас. Иди своим путем, господин Телемах, а Эвмей, как ты ему велел, отведет меня в город».

Телемах вышел со двора и пошел по дорогам, пока не пришел в город. Когда он вошел в дом, первым человеком, которого он увидел, была его кормилица, старая Эвриклея, которая встретила его с радостью. Эвриклее он рассказал о госте, который прибыл на его корабле, Феоклимене. Он сказал ей, что этот гость будет в доме в тот день и что с ним нужно обращаться со всем почетом и уважением. Женихи вошли в зал и окружили его с ласковыми словами на устах. Затем все сели за столы, и Эвриклея принесла пшеничный хлеб, вино и лакомства.

Как раз в это время Одиссей и Эвмей направлялись в город. Одиссей в облике нищего имел через плечо рваную сумку, и он нес посох, который дал ему свинопас, чтобы помочь ему на скользкой земле. Они шли по неровной тропе и пришли к месту, где источник впадал в бассейн, сделанный для его воды, и где был алтарь Нимфам, у которого люди совершали подношения.

Пока Эвмей и Одиссей отдыхали у источника, мимо проходил слуга из дома Одиссея. Это был козопас, и Меланфий было его имя. Он вел стадо коз, чтобы женихи закололи их, и когда он увидел свинопаса с мнимым нищим, он закричал:

«Теперь мы видим, как подлец ведет подлеца. Скажи, свинопас, куда ты ведешь этого негодяя? Легко увидеть, что это за тип! Он из тех, кто трется о многие дверные косяки, выпрашивая объедки. Ни на что другое он не годен. Но если бы ты отдал его мне, свинопас, я бы заставил его сторожить мои поля, вычищать мои стойла и носить свежую воду козлятам. Он получал бы от меня свою порцию сыворотки. Но такой парень, как этот, не хочет честной работы — он хочет слоняться по стране, набивая брюхо, ничего не делая для людей, которые его кормят. Если он пойдет в дом Одиссея, я молюсь, чтобы его вышвырнули за дверь».

Он сказал все это, подходя к ним со своим стадом коз. И проходя мимо, он пнул Одиссея.

Одиссей задумался, ударить ли ему этого парня посохом или сбить его с ног. Но в конце концов он закалил свое сердце, чтобы вытерпеть оскорбление, и позволил козопасу идти своей дорогой. Но, повернувшись к алтарю, который был у источника, он помолился:

«Нимфы источника! Если когда-либо Одиссей приносил вам подношения, исполните для меня это желание — чтобы он — сам Одиссей — пришел в свой родной дом и имел силу покарать дерзость, которая собирается вокруг его дома».

Они пошли дальше, и когда подошли ближе, то услышали звук лиры внутри дома. Женихи пировали, и певец Фемий пел для них. И когда Одиссей оказался перед своим собственным домом, он внезапно крепко схватил свинопаса за руку и сказал:

«Смотри же, я, скитавшийся по многим землям и прошедший в муках через многие города, наконец пришел в дом Одиссея. Вот он, стоит, как и прежде, здание за зданием; со своими стенами и зубцами; своими дворами и дверями. Дом Одиссея, поистине! И смотри! Незваные люди пируют в нем, и дым их пира поднимается вверх, и слышен звук лиры, играющей для них».

Эвмей сказал: «Что ты хочешь, чтобы я сделал для тебя, друг? Должен ли я ввести тебя в зал и к компании женихов, пока я останусь здесь, или ты хочешь, чтобы я вошел перед тобой?»

«Я хочу, чтобы ты вошел перед мной», — сказал Одиссей.

И вот, когда они проходили через двор, случилось то, что наполнило глаза Одиссея слезами. В грязи двора лежал пес, пес очень старый. Совершенно заброшенный, лежал он в грязи, старый и немощный. Но он был знаменитым псом, и сам Одиссей дрессировал его, прежде чем отправиться на Троянскую войну. Аргос было его имя. Теперь, когда Одиссей подошел ближе, пес Аргос узнал его, встал перед ним, заскулил и опустил уши, но у него не было сил подойти ближе. Одиссей узнал пса, остановился и посмотрел на него. «Хороший пес лежит там, — сказал он Эвмею, — когда-то, я думаю, он был так быстр, что ни один зверь в глубоких лесных чащах не мог убежать от него». Затем он пошел дальше, а пес Аргос лег в грязь двора, и в тот же день жизнь покинула его.

Вслед за Эвмеем-свинопасом он вошел в свой собственный зал в облике нищего, жалко одетый и опирающийся на посох старика. Одиссей посмотрел на молодых господ, которые сватались к его жене, а затем сел на пороге и не пошел дальше в зал.

Телемах был там. Увидев Эвмея, он позвал его, дал свинопасу хлеба и мяса и сказал: «Возьми это, отдай страннику у дверей и скажи ему, что он может ходить среди компании и просить милостыню у каждого».

Одиссей ел, пока певец заканчивал свою песнь. Когда она смолкла, он поднялся и вошел в зал, прося подаяния у каждого из женихов.

Увидев его, Антиной, самый дерзкий из женихов, закричал: «О, проклятый свинопас, зачем ты привел сюда этого человека? Разве нам мало бродяг? Неужели тебе нипочем, что всякие никчемные люди приходят сюда и пожирают добро твоего господина?»

Услышав такую речь от Антиноя, Телемах ответил: «Антиной, я вижу, как сильно ты печешься обо мне и о моем достоянии. Дивлюсь я, что ты проявляешь такую заботу. Но хочешь ли ты, чтобы я прогнал странника от дверей? Боги не допустят, чтобы я совершил подобное. Нет, Антиной. Дай страннику что-нибудь ради этого дома».

«Если все в этом собрании дадут ему столько же, сколько я, то ему хватит на три месяца, чтобы не просить милостыню», — сказал Антиной, имея в виду, что причинит нищему какой-нибудь вред.

Одиссей подошел к нему. «Говорят, ты самый благородный из всех женихов, — сказал он, — и по этой причине ты должен дать мне нечто большее, чем дали другие. Посмотри на меня. У меня тоже был свой дом, и я считался богатым среди людей, и у меня были слуги, которые прислуживали мне. И много раз я радушно принимал странника и давал ему что-нибудь из своих запасов».

«Отойди подальше от моего стола, жалкий человек», — сказал Антиной.

Тогда Одиссей сказал: «Ты красив, господин Антиной, но нет в тебе мудрости. В своем собственном доме ты не дал бы и крупицы соли просящему. И даже сидя за чужим столом, ты не находишь в своем сердце желания дать что-то из того изобилия, что перед тобой».

Так сказал Одиссей, и Антиной пришел в страшную ярость. Он схватил скамеечку для ног и ударил ею Одиссея в спину, у основания правого плеча. Другого человека такой удар сбил бы с ног, но Одиссей выстоял, не пошатнувшись. Он бросил один взгляд на Антиноя, а затем, не говоря ни слова, подошел и снова сел на пороге.

В сердце Телемаха вспыхнул могучий гнев из-за удара, нанесенного его отцу. Но он не позволил ни одной слезе упасть из глаз и сидел очень тихо, вынашивая в сердце зло против женихов. Одиссей через некоторое время поднял голову и проговорил:

«Женихи прославленной царицы, — сказал он, — слушайте, что велит мне сказать вам дух внутри меня. Нет ни боли, ни позора в ударе, который человек может получить в битве. Но в ударе, который нанес мне Антиной — ударе, направленном в нищего, — есть и боль, и позор. И теперь я призываю того бога, который мстит за оскорбление бедняков, принести Антиною не свадьбу, а смерть».

«Сиди там и ешь свою еду молча, — крикнул Антиной, — иначе тебя протащат через весь дом за пятки, и плоть слезет с твоих костей».

А тем временем в зал вошла госпожа Пенелопа. Услышав, что там находится странник, она послала за Эвмеем и велела свинопасу привести его к ней, чтобы она могла расспросить его о том, что он слышал об Одиссее. Эвмей пришел и передал ему просьбу Пенелопы. Но Одиссей сказал: «Эвмей, я очень хочу рассказать правду об Одиссее прекрасной и мудрой Пенелопе. Но сейчас я не могу говорить с ней. Иди к ней и скажи, что когда женихи уйдут, я поговорю с ней. И попроси ее дать мне место у огня, чтобы я мог сидеть и греться, пока буду говорить, ибо одежда, что на мне, не дает тепла».

Когда Эвмей передал это послание госпоже Пенелопе, один из присутствующих, Феоклимен, гость, прибывший на корабле Телемаха, сказал: «О жена прославленного Одиссея, будь уверена, что твой господин вернется в свой дом. Когда я плыл сюда на корабле твоего сына Телемаха, я видел событие, которое является предзнаменованием возвращения Одиссея. Птица, ястреб, вылетела справа. В когтях она держала голубку, ощипала ее и разбросала перья на корабле. По этому знамению я знаю, что господин этого высокого дома вернется и нанесет здесь удар в своем гневе».

Пенелопа покинула зал и вернулась в свои покои. Затем Эвмей ушел присматривать за своими свиньями. Но женихи продолжали пировать, а Одиссей по-прежнему сидел в обличье нищего на пороге собственного дома.

XI

На Итаке был один обычный нищий; он был очень жадным человеком, и его прозвали Иром, потому что он обычно бегал с поручениями для слуг дома Одиссея. Он пришел вечером и, увидев сидящего на пороге человека, похожего на нищего, пришел в ярость и закричал на него:

«Убирайся отсюда, старик, не то тебя вытащат за руки или за ноги. Смотри! Господа в доме подмигивают мне, чтобы я выгнал тебя. Но я не могу унижаться, прикасаясь к таким, как ты. Вставай сейчас же и уходи, пока я добр к тебе».

Одиссей посмотрел на него и сказал: «Я не причинил тебе вреда ни делом, ни словом, и я не завидую тебе ни в чем, что ты можешь получить в этом доме. Порог, на котором я сижу, достаточно широк для нас двоих».

«Какие слова у этого парня! — сказал нищий Ир. — Он говорит, как старик, сидящий у огня. Я не буду тратить на него больше слов. Вставай, толстобрюхий, и раздевайся для драки, ибо я собираюсь показать всем господам, что могу охранять для них дверь».

«Не провоцируй меня, — сказал Одиссей. — Хоть я и кажусь старым, я могу пустить тебе кровь».

Но Ир продолжал кричать: «Я выбью зубы из твоей челюсти». «Я проучу тебя». Антиной, самый дерзкий из женихов, увидел перепалку и рассмеялся, глядя, как эта пара бросает друг другу вызов. «Друзья, — сказал он, — боги добры к нам и не забывают посылать нам развлечение. Чужеземный нищий и наш Ир угрожают друг другу. Давайте проследим, чтобы они не отступили от драки. Давайте стравим их друг с другом».

Все женихи сбежались к порогу и встали вокруг оборванцев. Антиной придумал, как сделать игру еще веселее. «В кладовой есть два больших пудинга, — сказал он. — Давайте предложим их в качестве приза этим кулачным бойцам. Ну же, Ир. Ну же, странник. Выбор пудингов тому из вас, кто победит в поединке. Да, и не только это. Победитель получит право каждый день есть в этом зале, и ни одного другого нищего не подпустят к дому. Начинайте, могучие мужи». Все женихи столпились вокруг и подбадривали их к драке.

Одиссей сказал: «Друзья, такой старик, как я, не может драться с тем, кто моложе и сильнее».

Но они кричали ему: «Давай, давай. Вступай в драку, иначе получишь удары по своему телу».

Тогда Одиссей сказал: «Поклянитесь мне все, что никто из вас не окажет предпочтения Иру и не нанесет мне подлого удара».

Все женихи закричали, что никто не будет потворствовать Иру или наносить его противнику подлый удар. И Телемах, который был там, сказал: «Тот, кто ударит тебя, странник, будет иметь дело со мной».

Одиссей немедленно подпоясал свои лохмотья. Когда стали видны его могучие руки, плечи и бедра, женихи изумились, а Ир испугался. Он бы ускользнул, если бы Антиной не схватил его и не сказал: «Ты, увалень! Если ты не выйдешь против этого человека, я прикажу бросить тебя на мой корабль и отправить к царю Эхету, который отрежет тебе нос и уши, а твою плоть отдаст на съедение своим собакам». Он схватил Ира и втащил его в круг.

Бойцы встали друг против друга. Но Одиссей с поднятыми руками долго стоял, не нанося удара, ибо раздумывал, нанести ли Иру сильный или слабый удар. Ему показалось лучше ударить его слегка, чтобы его сила не стала предметом, который женихи заметят и которому будут удивляться. Ир ударил первым. Он ударил Одиссея в плечо. Тогда Одиссей нанес удар в шею, чуть ниже уха, и нищий упал на землю, а из его рта и носа хлынула кровь.

Женихи не жалели Ира. Они смеялись до тех пор, пока не были готовы упасть навзничь. Затем Одиссей схватил Ира за ноги и вытащил его из дома к воротам двора. Он поднял его и поставил у стены. Вложив посох в руки нищего, он сказал: «Сиди там, отгоняй собак и свиней и не позволяй таким, как ты, господствовать над странниками. Могло случиться и худшее».

Затем он вернулся в зал со своей нищенской сумой на плече, а его одежда была еще более рваной, чем прежде. Он вернулся, и когда женихи увидели его, они разразились взрывами хохота и закричали:

«Пусть Зевс, о странник, исполнит твое самое заветное желание и мечту твоего сердца. Только ты будешь нищим на Итаке». Они смеялись и снова смеялись, когда Антиной вынес большой пудинг, который был призом. Одиссей принял его из его рук. И другой жених предложил ему выпить из золотой чаши, говоря: «Пусть ты вернешься к своему, о нищий, и пусть счастье будет твоим в грядущие времена».

Пока происходили эти события, жена Одиссея, госпожа Пенелопа, позвала Эвриклею и сказала: «Сегодня вечером я пойду в зал нашего дома и поговорю со своим сыном Телемахом. Вели моим двум служанкам приготовиться идти со мной, ибо я не решаюсь идти к женихам одна».

Эвриклея пошла сказать служанкам, а Пенелопа смыла со своих щек следы слез, которые она пролила в тот день. Затем она села ждать, когда придут служанки. Ожидая, она погрузилась в глубокий сон. И пока она спала, богиня Паллада Афина омыла ее лицо Водой Красоты, сняла всю усталость с ее тела и вернула ей всю ее молодость. Звук голосов служанок, когда они вошли, разбудил ее, и Пенелопа поднялась, чтобы идти в зал.

Когда она вошла к ним со своими двумя служанками, по одной с каждой стороны, женихи были поражены, ибо никогда не видели никого столь прекрасного. Сердца всех были очарованы любовью к ней, и каждый молился, чтобы она стала его женой.

Пенелопа не посмотрела ни на одного из женихов, но подошла к своему сыну Телемаху и заговорила с ним.

«Телемах, — сказала она, — я слышала, что с одним странником в этом доме плохо обошлись. Как, дитя мое, ты допустил, чтобы такое случилось?»

Телемах ответил: «Госпожа моя мать, ты не имеешь права гневаться на то, что произошло в этом зале».

Так они говорили друг с другом, мать и сын. Теперь один из женихов, по имени Евримах, обратился к Пенелопе, говоря:

«Госпожа, если бы еще кто-то, кроме нас, увидел тебя в той красоте, что у тебя сейчас, то завтра у тебя было бы еще больше женихов».

«Не говори так со мной, господин Евримах, — сказала Пенелопа, — не говори о моей красоте, которая увяла в горе, что я испытала, когда мой господин отправился на Троянскую войну».

Одиссей встал и посмотрел на свою жену, стоявшую среди женихов. Евримах заметил его и, подойдя, сказал: «Странник, не хочешь ли ты быть моим наемником? Если бы ты поработал на моей ферме в горах, я дал бы тебе еду и одежду. Но я думаю, что ты искушен только в хитростях и уловках и что ты предпочел бы просить милостыню, странствуя по стране».

Одиссей, стоя там, сказал этому гордому жениху: «Господин Евримах, если бы между нами двумя состоялось состязание в труде, я знаю, кто из нас оказался бы лучшим. Я хотел бы, чтобы мы стояли рядом, с косой в руках у каждого, и чтобы нам предстояло скосить хороший луг — тогда я потягался бы с тобой, не евши от рассвета до вечерней тьмы. Или хотел бы я, чтобы мы вместе пахали. Тогда ты увидел бы, кто проложит самую длинную и лучшую борозду! Или хотел бы я, чтобы мы оба оказались на войне! Тогда ты увидел бы, кто был бы в первом ряду битвы. Ты считаешь себя великим человеком. Но если бы Одиссей вернулся, эта дверь, какой бы широкой она ни была, оказалась бы слишком узкой для твоего бегства».

Евримах был так разгневан этой речью, что ударил бы Одиссея, если бы Телемах не подошел к женихам, сказав: «Этого человека больше нельзя бить в этом зале. Господа, если вы закончили пировать и если пришло ваше время, идите в свои дома, идите с миром, я прошу вас».

Все были удивлены тем, что Телемах говорит так смело. Никто не ответил ему, ибо один говорил другому: «То, что он сказал, правильно. Нам нечего возразить. Оскорблять странника в доме Одиссея — позор. Давайте теперь совершим возлияние вина богам, а затем пусть каждый идет в свой дом».

Вино было разлито, и женихи удалились. Затем Пенелопа со своими служанками ушла в свои покои, а Телемах остался со своим отцом Одиссеем.

XII

Телемаху Одиссей сказал: «Сын мой, мы должны теперь убрать оружие из зала. Сними его со стен». Телемах и его отец сняли шлемы, щиты и остроконечные копья. Затем сказал Одиссей, когда они выносили их: «Завтра, когда женихи заметят отсутствие оружия и скажут: "Почему их убрали?", ответь им так: "Дым от огня затупил их, и они больше не похожи на то оружие, которое мой отец оставил, когда ушел на Троянскую войну. К тому же я боюсь, как бы однажды компания в зале не затеяла ссору друг с другом и не схватилась за оружие в гневе. Раздор уже пришел сюда. А железо притягивает железо, как говорят люди"».

Телемах вынес доспехи и оружие из зала и спрятал их в женских покоях. Затем, когда зал был очищен, он пошел в свою комнату.

Именно тогда Пенелопа вернулась в зал, чтобы поговорить со странником. Там была одна из ее служанок, по имени Меланто, и она сердито говорила с ним. Эта Меланто была гордой и жестокосердной, потому что Антиной часто беседовал с ней. Когда Пенелопа подошла ближе, она говорила:

«Странник, ты все еще здесь, вынюхиваешь и шпионишь за слугами? Будь благодарен за ужин, который ты получил, и убирайся отсюда».

Одиссей, свирепо глядя на нее, сказал: «Почему ты должна говорить со мной в таком тоне? Если я хожу в рваной одежде и прошу милостыню по всей земле, то это из-за моей нужды. Когда-то у меня был дом со слугами и большим достатком, и странника, который приходил туда, не оскорбляли».

Госпожа Пенелопа позвала служанку и сказала: «Ты, Меланто, слышала из моих собственных уст, что я намеревалась поговорить с этим странником и спросить его, нет ли у него вестей о моем господине. Поэтому тебе не подобает поносить его». Она обратилась к старой няне, которая пришла с ней, и сказала: «Эвриклея, принеси к огню скамью с овечьей шкурой, чтобы этот странник мог сесть и рассказать мне свою историю».

Эвриклея принесла скамью, и Одиссей сел у огня. Тогда госпожа Пенелопа сказала: «Сначала, странник, не скажешь ли ты мне, кто ты, как твое имя, твой род и твоя страна?»

Одиссей сказал: «Спрашивай меня обо всем, что хочешь, госпожа, но не спрашивай о моем имени, роде или стране, чтобы ты не наполнила мое сердце болью, которую я не в силах вынести. Воистину, я человек скорби. Но разве у тебя нет истории для меня? Мы знаем о тебе, Пенелопа, ибо слава о тебе доходит до небес, и никто из смертных людей не может найти в тебе изъяна».

Тогда Пенелопа сказала: «То совершенство лица и фигуры, что у меня было, покинуло меня, когда мой господин Одиссей ушел из этого зала на Троянскую войну. И с тех пор, как он ушел, множество бед обрушилось на меня. Ах, если бы он был здесь, чтобы оберегать мою жизнь! Господа всех окрестных островов — Дулихия, Самы и Закинфа, а также господа земли Итаки пришли сюда и сватаются ко мне против моей воли. Они пожирают достояние этого дома, и мой сын нищает».

«Давным-давно бог внушил мне мысль, как уберечься от брака с кем-либо из них. Я установила большой стан на своем ткацком станке и сказала женихам: "Одиссей, несомненно, мертв, но я прошу вас не спешить с этой свадьбой. Подождите, пока я закончу полотно, которое тку. Это саван для отца Одиссея, и я готовлю его к тому дню, когда придет к нему смерть. Не будет женщины, которая позаботилась бы о Лаэрте, когда я покину дом его сына, и я не хочу, чтобы такой герой лежал без савана, чтобы женщины нашей земли не обвинили меня в небрежении к отцу моего мужа в его последние дни"».

«Так я сказала, и они согласились ждать, пока полотно будет соткано. Днем я ткала его, а ночью распускала. Так прошло три года. Затем настал четвертый год, и с женихами стало трудно иметь дело. Мои предательские служанки застали меня, когда я распускала полотно. И теперь я не могу придумать никакого другого плана, чтобы избежать брака. Мои родители приказывают мне выйти замуж за одного из женихов. Мой сын не может долго видеть, как растрачивается достояние его дома и полей, и как уничтожается богатство, которое должно принадлежать ему. Он тоже хотел бы, чтобы я вышла замуж. И нет причин, по которым я не могла бы выйти замуж снова, ибо, несомненно, Одиссей, мой господин, мертв».

Одиссей сказал: «Твой господин был мне знаком. По пути в Трою он прибыл в мою страну, ибо ветер сбил его с курса, заставив блуждать мимо Малеи. Двенадцать дней он пробыл в моем городе, и я оказал ему хороший прием и позаботился о том, чтобы он ни в чем не нуждался — ни в скоте, ни в вине, ни в ячменной муке».

Когда заговорили об Одиссее, сердце Пенелопы растаяло, и слезы потекли по ее щекам. Одиссей пожалел свою жену, когда увидел, как она плачет по человеку, который в тот самый момент сидел рядом с ней. Слезы потекли бы и по его собственным щекам, если бы он не был достаточно силен, чтобы сдержать их.

Пенелопа сказала: «Странник, я не могу не расспросить тебя об Одиссее. Какая одежда была на нем, когда ты видел его? И какие люди были с ним?»

Одиссей сказал: «Госпожа, трудно тому, кто так давно расстался с ним, рассказать тебе то, о чем ты просила. Прошло уже двадцать лет с тех пор, как я видел Одиссея. На нем был пурпурный плащ, скрепленный брошью. На этой броши было изображение гончей, державшей олененка между передними лапами. Все люди дивились этой броши, ибо она была из золота, а олененок и гончая были сделаны как живые. И я помню, что у Одиссея был слуга — человек несколько старше своего господина, сутулый, с темной кожей и курчавыми волосами. Его звали Эврибат, и Одиссей почитал его больше остальных своих спутников».

Когда он говорил, приводя такие приметы Одиссея, Пенелопа снова заплакала. И когда она долго плакала, она сказала:

«Странник, ты был принят радушно, но теперь тебя будут почитать в этом зале. Ты говоришь об одежде, которую носил Одиссей. Это я дала ему эту одежду, сама складывая ее и вынося из покоев. И это я дала ему брошь, которую ты описал. Ах, это была злая судьба, которая забрала его у меня, приведя в Трою, место, слишком злое, чтобы я могла назвать его».

Одиссей наклонился к ней и сказал: «Не терзай свое сердце бесконечным плачем, госпожа. Прекрати сетования и сохрани в своем уме слово, которое я даю тебе. Одиссей близко. Он потерял всех своих спутников и не знает, как войти в этот дом — открыто или тайно. Я клянусь в этом. Очагом Одиссея, к которому я пришел, клянусь, что сам Одиссей встанет здесь прежде, чем старая луна угаснет и родится новая».

«Ах, нет, — сказала Пенелопа. — Часто и прежде странники говорили мне такие утешительные вещи, и я верила им. Теперь я знаю, что твое слово не может исполниться. Но тебе пора отдохнуть, странник. Мои служанки приготовят для тебя постель в вестибюле, а затем придут к тебе и омоют твои ноги».

Одиссей сказал: «Твои служанки не захотят прикасаться к ногам такого странника, как я. Но если в доме есть какая-нибудь старая женщина, которая перенесла такие же беды, как я, я хотел бы, чтобы мои ноги омыла она».

Пенелопа сказала: «Здесь есть пожилая женщина, которая нянчила и выхаживала того несчастного человека, Одиссея. Она взяла его на руки в тот самый час, когда он родился. Эвриклея, омой ноги этого человека, который знал твоего господина и моего».

Тут няня, старая Эвриклея, принесла воды, горячей и холодной, и поставила таз у очага. И, стоя перед Одиссеем в мерцающем свете огня, она сказала: «Я омою твои ноги, и ради Пенелопы, и ради тебя самого. Сердце мое тронуто при виде тебя. Много странников приходило в этот зал, но я никогда не видела никого, кто был бы так похож на Одиссея, как ты».

Одиссей сказал: «Многие люди говорили, что мы с Одиссеем похожи друг на друга».

Его ноги были в воде, и она положила руку на одну из них. Как только она это сделала, Одиссей отвернул лицо в темноту, ибо ему внезапно пришло в голову, что его няня, старая Эвриклея, может узнать шрам, который был на этой ноге.

Как он там появился, этот шрам? Он был сделан давным-давно, когда клык вепря разорвал плоть на его ноге. Одиссей был тогда юношей, и он отправился на гору Парнас, чтобы навестить там отца своей матери.

Однажды утром вместе со своими дядьями юный Одиссей поднялся на склон горы Парнас, чтобы поохотиться с гончими. В густом логове лежал могучий вепрь. Когда звук шагов людей приблизился к нему, он вскочил с горящими глазами и встал перед ними всеми. Одиссей, держа копье в руках, бросился на него. Но прежде чем он успел ударить, вепрь бросился в атаку, глубоко вонзив клык в его плоть. Тогда Одиссей пронзил его копьем через плечо, и вепрь был убит. Его дядья остановили кровь, и он остался с ними на горе Парнас, в доме своего деда, пока рана не зажила.

И теперь, когда Эвриклея, его старая няня, провела руками вдоль его ноги, она внезапно выпустила его ступню. Его колено ударилось о таз, и сосуд с водой опрокинулся. Няня коснулась подбородка Одиссея и сказала: «Ты — Одиссей».

Она посмотрела туда, где сидела Пенелопа, чтобы подать ей знак. Но Пенелопа отвела глаза. Одиссей положил руку на рот Эвриклеи, а другой рукой притянул ее к себе.

«Женщина, — прошептал он. — Ничего не говори. Молчи, чтобы мои враги не узнали того, что ты знаешь теперь».

«Буду молчать, — сказала няня Эвриклея. — Ты знаешь меня. Я тверда и непоколебима, и ни единым знаком я не дам никому узнать, что ты пришел под эту крышу».

Сказав это, она вышла из зала, чтобы принести воды взамен той, что была пролита. Она вернулась и закончила омывать его ноги. Затем Одиссей поправил лохмотья вокруг своей ноги, чтобы скрыть шрам, и придвинул скамью ближе к огню.

Пенелопа снова повернулась к нему. «Ты мудр, мой гость, — сказала она, — и, возможно, ты именно тот человек, который может истолковать сон, что постоянно снится мне. У меня во дворе двадцать гусей. Во сне я вижу их, а затем огромный орел слетает с гор, ломает им шеи и убивает их всех, и складывает их в кучу в этом зале. Я плачу и сетую о своих гусях, но потом орел возвращается, садится на балку крыши и говорит со мной голосом человека. "Ободрись, о жена Одиссея, — говорит орел, — это не сон, а истинное видение. Ибо гуси, которых ты видела, — это твои женихи, а я, явившийся как орел, — твой муж, который быстро принесет смерть женихам". Затем сон исчезает, и я просыпаюсь, смотрю на дневной свет и вижу своих гусей во дворе, клюющих пшеницу в корыте. Можешь ли ты истолковать этот сон?»

«Госпожа, — сказал Одиссей, — сон истолковывает сам себя. Все произойдет так, как ты видела во сне».

«Ах, — сказала Пенелопа, — но теперь это невозможно, ибо день моего горя близок. Родители принуждают меня выбрать мужа из женихов и покинуть дом Одиссея».

«И как же ты будешь выбирать среди них?» — спросил Одиссей.

«Вот как я сделаю выбор, — сказала Пенелопа. — Великий лук моего мужа все еще в доме. Тот, кто сможет согнуть этот лук и пустить стрелу через отверстия в двенадцати топорах, поставленных один за другим, — того я выберу себе в мужья».

Одиссей сказал: «Твой замысел хорош, Пенелопа, и какой-то бог надоумил тебя сделать это. Но не откладывай состязание с луком. Пусть оно будет завтра».

«Это твой совет, о странник?» — спросила Пенелопа.

«Это мой совет», — сказал Одиссей.

«Благодарю тебя за совет, — сказала она. — А теперь прощай, ибо я должна идти на покой. А ты ложись в вестибюле, на постели, которая была приготовлена для тебя».

Так сказала Пенелопа, и затем она ушла в свои покои со своими служанками. И в своей постели она обдумывала все, что странник рассказал ей об Одиссее, и снова плакала о нем.

XIII

Всю ночь Одиссей лежал без сна, ворочаясь с боку на бок, размышляя о том, как ему перебить женихов и спасти от них свой дом. Как только наступил рассвет, он вышел на свежий воздух и, подняв руки, молился Зевсу, величайшему из богов, чтобы ему был послан какой-нибудь знак, одержит ли он победу или потерпит поражение.

А затем, входя в дом, он услышал голос женщины, которая молола ячменную муку между камнями. Она была одной из двенадцати, но остальные женщины уснули у жерновов. Это была старая, несчастная женщина, покрытая с ног до головы зерновой пылью, и, когда Одиссей подошел к ней, она подняла руки и слабым голосом взмолилась:

«О Зевс, исполни молитву даже для меня, несчастной! Пусть этот день станет последним, когда женихи пируют в доме Одиссея! Они подкосили мои ноги жестоким трудом, который заставили меня выполнять, перемалывая для них ячмень на хлеб, который они едят. О Зевс, пусть сегодня они отужинают в последний раз!»

Так сказала работница у жерновов, когда Одиссей переступил порог. Он был рад ее словам, ибо ему показалось, что ее слова — это знамение от Зевса и что возмездие вскоре свершится над гордыми и жестокосердными людьми, которые расточали добро дома и угнетали слуг.

А теперь служанки вошли в зал из женских покоев, и одни убирали столы, а другие брали кувшины и шли к колодцу за водой. Затем вошли слуги-мужчины и кололи дрова для огня. Другие слуги вошли во двор — Эвмей-свинопас, пригоняя откормленных свиней, лучших из своего стада, и Филотий-пастух, приведший теленка. Козопас Меланфий, тот самый, которого Одиссей и Эвмей встретили на дороге накануне, тоже пришел, ведя лучших коз из своего стада, чтобы их закололи для пира женихов.

Когда Филотий, пастух скота, увидел незнакомца в обличье нищего, он, привязывая теленка во дворе, окликнул его: «Приветствую тебя, странник! Мои глаза наполняются слезами, когда я смотрю на тебя. Ибо сейчас, даже в этих лохмотьях, ты напоминаешь мне моего господина Одиссея, который, быть может, скитается сейчас по чужим краям, как и ты. О, если бы он вернулся и разогнал женихов в своем доме!» Свинопас Эвмей подошел к Филотию и вознес ту же молитву. Эти двое, да еще старуха у ручных жерновов, были единственными из слуг, кого он слышал молящимися о его возвращении.

А теперь в зал вошли женихи. Филотий, пастух скота, и Мелантий, злой козопас, ходили среди них, подавая хлеб, мясо и вино. Одиссей стоял снаружи, пока Телемах не подошел к нему и не ввел его внутрь.

Среди женихов был человек по имени Ктесипп, самый грубый и дерзкий из всех. Увидев, что Телемах вводит Одиссея, он закричал: «Вот гость Телемаха, которому мы должны сделать подарок. Будет неприлично, если он сегодня уйдет ни с чем. Поэтому я дам ему это в знак внимания».

Сказав это, Ктесипп схватил коровью ногу и со всей силы швырнул ее в Одиссея. Одиссей отпрянул, и коровья нога ударилась о стену. Тогда Одиссей мрачно усмехнулся, глядя на женихов.

Телемах сказал: «Воистину, Ктесипп, этот бросок обернулся удачей для тебя самого. Ибо если бы ты попал в моего гостя, в доме твоего отца вместо свадебного пира был бы погребальный. Я непременно пронзил бы тебя своим копьем».

Все женихи притихли, когда Телемах произнес эти дерзкие слова. Но вскоре они разразились смехом из-за чего-то, сказанного одним из них. Там был гость с корабля Телемаха, Феоклимен; он вскочил и направился к выходу из зала.

«Куда же ты уходишь, мой гость?» — спросил Телемах.

«Я вижу стены и балки крыши, забрызганные кровью, — сказал Феоклимен, наделенный даром провидения. — Я слышу голос плача. Я вижу щеки, мокрые от слез. На людях передо мной саваны. Двор полон призраков».

Так сказал Феоклимен, и все женихи рассмеялись над провидцем, ибо он спотыкался, проходя по залу, словно в темноте. Тогда один из женихов сказал: «Выведите этого человека из дома, ибо он явно не отличает день от ночи».

«Я уйду отсюда, — сказал Феоклимен. — Я вижу приближение смерти. Никто из всей компании передо мной не сможет ее избежать».

Сказав это, провидец вышел из зала. Женихи, переглянувшись, снова рассмеялись, и один из них сказал:

«Телемаху не везет с гостями. Один — грязный нищий, который думает только о том, что бы еще ухватить, а другой хочет стоять здесь и играть роль пророка». Так женихи насмехались, но ни Телемах, ни Одиссей не обращали внимания на их слова, ибо их мысли были устремлены к тому времени, когда они отомстят им.

XIV

В сокровищнице дома хранился великий лук Одиссея. Этот лук был подарен ему героем по имени Ифит давным-давно. Одиссей не взял его с собой, когда отправился на Троянскую войну.

Пенелопа направилась в сокровищницу. В руке она несла большой ключ, открывавший двери — ключ из бронзы с рукоятью из слоновой кости. Когда она вставила ключ в замки, двери застонали, словно бык. Она вошла внутрь и увидела великий лук на его крюке. Она сняла его, положила себе на колени и долго думала о том, кто когда-то натягивал его.

Рядом с луком лежал колчан, полный стрел с бронзовыми наконечниками. Служанка взяла колчан, а Пенелопа — лук, и они вышли из сокровищницы в зал, где находились женихи.

Войдя, она обратилась к собравшимся: «Господа Итаки и окрестных островов! Вы пришли сюда, каждый желая, чтобы я стала его женой. Теперь пришло время мне сделать выбор среди вас. Вот как я его сделаю».

«Это лук Одиссея, моего господина, которого больше нет. Кто из вас сможет натянуть этот лук и пустить из него стрелу через отверстия в двенадцати топорах, которые я прикажу расставить, за того я выйду замуж и уйду в его дом, покинув дом моего брака, этот дом, полный сокровищ и богатств, дом, который я буду помнить в своих снах».

Пока она говорила, Телемах взял двенадцать топоров и расставил их вертикально в ровную линию, чтобы можно было пустить стрелу через отверстие в обухе каждого топора. Затем Эвмей, старый свинопас, взял лук Одиссея и положил его перед женихами.

Один из женихов взял лук и попытался натянуть его. Но он не смог, и положил его у дверного проема вместе со стрелой. Другие тоже брали лук, грели его у огня и натирали салом, чтобы сделать более податливым. Пока они это делали, свинопас Эвмей и пастух Филотий вышли из зала.

Одиссей последовал за ними во двор. Он положил руку на плечо каждому и сказал: «Свинопас и пастух, я хочу сказать вам слово. Но сохраните ли вы его в тайне? И прежде всего, что бы вы сделали, чтобы помочь Одиссею, если бы он вернулся? Встали бы вы на его сторону или на сторону женихов? Ответьте мне сейчас от чистого сердца».

Филотий, пастух скота, сказал: «Пусть Зевс исполнит мое желание и вернет Одиссея! Тогда ты узнаешь, на чьей стороне я буду». А Эвмей сказал: «Если бы Одиссей вернулся, я был бы на его стороне, и со всей силой, что есть во мне».

Услышав это, Одиссей открылся им. Воздев руки к небу, он сказал: «Я ваш господин, Одиссей. Спустя двадцать лет я вернулся в свою страну и вижу, что из всех моих слуг только вы двое желаете моего возвращения. Если вам нужно доказательство того, что я действительно Одиссей, посмотрите на мою ногу. Видите там шрам, который оставил дикий вепрь в дни моей юности?»

Он тут же оттянул лохмотья, открывая шрам, и свинопас с пастухом увидели его и сразу узнали. Поняв, что перед ними действительно Одиссей, они обняли его и стали целовать в голову и плечи. Одиссей был тронут их слезами, и он целовал их головы и руки.

Когда они возвращались в зал, он велел Эвмею принести ему лук, когда тот будет проносить его через зал. Он также велел ему приказать Эвриклее, верной кормилице, запереть двери женских покоев в конце зала и наказать женщинам, даже если они услышат стоны и шум, не выходить в зал. А пастуху Филотию он поручил запереть ворота двора.

Когда он вошел в зал, один из женихов, Евримах, пытался натянуть лук. Пытаясь сделать это, он громко застонал:

«Я стону не потому, что не могу жениться на Пенелопе, а потому, что мы, нынешние юноши, оказались слабаками по сравнению с Одиссеем, чей лук мы никак не можем натянуть».

Тогда Антиной, самый гордый из женихов, ответил: «Зачем нам сегодня пытаться натянуть лук? Нет, отложи лук в сторону, Евримах, и пусть виночерпии нальют каждому по кубку. Утром мы принесем жертву богу-лучнику и помолимся, чтобы лук покорился кому-то из нас».

Тогда Одиссей вышел вперед и сказал: «Господа, вы правильно делаете, что откладываете лук на сегодня. Но не дадите ли вы лук мне, чтобы я попробовал натянуть его и сам судил, осталась ли во мне хоть капля той силы, что была когда-то?»

Все женихи разозлились, что какой-то нищий пытается натянуть лук, который никто из них не смог одолеть; Антиной резко обратился к нему:

«Ты, жалкий нищий! Мало того, что тебя пустили в этот высокий зал собирать объедки, ты еще смеешь слушать наши речи и вмешиваться в наш разговор? Если ты натянешь этот лук, обещаю, мы с тобой быстро расправимся. Мы посадим тебя на корабль и отправим к царю Эхету, который изрубит тебя на куски и скормит твою плоть своим псам».

Старый Эвмей взял лук. Когда он понес его к Одиссею, некоторые из них закричали: «Куда ты несешь лук, безумец? Положи его». Эвмей смутился от их криков и положил лук.

Тогда Телемах сказал ему: «Эвмей, остерегайся быть человеком, который служил многим господам». Эвмей, услышав эти слова, снова взял лук, принес его Одиссею и вложил ему в руки.

Пока Одиссей стоял в дверях зала с луком в руках и стрелами, рассыпанными у его ног, Эвмей подошел к Эвриклее и велел ей запереть дверь женских покоев в глубине дома. Затем пастух Филотий вышел из зала и запер ворота, ведущие со двора.

Долго стоял Одиссей с луком в руках, обращаясь с ним так, как менестрель обращается с лирой, когда натягивает струну или подкручивает колок. Затем он натянул великий лук; он натянул его без усилий, и от его прикосновения тетива издала звук, похожий на крик ласточки. Женихи, увидев, как он натягивает этот могучий лук, почувствовали, каждый из них, острую боль в сердце. Они увидели, как Одиссей взял стрелу и приложил ее к тетиве. Он взял ее за зарубку, натянул тетиву и пустил стрелу с бронзовым наконечником прямо через отверстия в обухах топоров.

Затем, когда Эвмей поднял топоры и вынес их наружу, он сказал: «Видишь, господин Телемах, что твой гость не позорит тебя глупым хвастовством. Я натянул лук Одиссея и пустил стрелу как надо. Но теперь пора готовить пир для господ, которые сватаются к твоей матери. Пока еще светло, пир должен быть подан, а за пиром должны быть музыка и танцы».

Сказав это, он кивнул Телемаху, нахмурив свои грозные брови. Телемах мгновенно опоясался мечом и взял в руку копье. Снаружи послышался гром Зевса. И теперь Одиссей сбросил с себя лохмотья и стоял во весь рост, выглядя как повелитель мужей. Могучий лук был в его руках, а у ног были рассыпаны многие стрелы с бронзовыми наконечниками.

XV

«Конец, — сказал Одиссей. — Мое испытание окончено. Теперь у меня будет другая цель». Сказав это, он приложил стрелу с бронзовым наконечником к тетиве лука и выстрелил в первого из своих врагов.

Он целился в Антиноя — в Антиноя, который в тот самый момент поднимал золотой кубок с вином и улыбался, не помышляя о смерти. Одиссей прицелился и поразил его стрелой в горло, и острие вышло насквозь через шею. Кубок с вином выпал из его рук, и Антиной упал замертво поперек стола. Тогда все женихи подняли крик, угрожая Одиссею за то, что он пустил стрелу невпопад. Им и в голову не пришло, что этот странник-нищий целился, чтобы убить Антиноя.

Но Одиссей крикнул им в ответ: «Псы, вы, кто в своих сердцах говорили, что Одиссей никогда не вернется домой, вы, кто расточали мое имущество, тревожили мою жену и обижали моих слуг; вы, кто не выказали страха ни перед небом, ни перед справедливым судом людей; узрите Одиссея вернувшимся и знайте, какая смерть обрушивается на вас!»

Тогда Евримах закричал: «Друзья, этот человек не опустит рук и не перестанет стрелять из лука, пока мы все не будем убиты. Теперь мы должны вступить с ним в бой. Обнажите мечи, поднимите столы перед собой как щиты и наступайте на него».

Но едва он успел это сказать, как Одиссей с грозным криком выпустил в него стрелу и пронзил Евримаха в грудь. Тот выронил меч из рук и тоже упал замертво на пол.

Один из банды бросился прямо на Одиссея с мечом в руке. Но Телемах был рядом и пронзил этого человека копьем через плечи. Затем Телемах быстро побежал в комнату, где лежало оружие и доспехи. Свинопас и пастух присоединились к нему, и все трое облачились в доспехи. Одиссей, пока у него были стрелы для защиты, продолжал стрелять и поражать женихов. Когда все стрелы закончились, он надел шлем, взял щит, который принес Телемах, и два больших копья.

Но тут Мелантий, козопас — тот, кто был врагом Одиссея, — пробрался в комнату, где хранилось оружие, вынес копья, щиты и шлемы и раздал их женихам. Увидев, что козопас возвращается за новой порцией оружия, Телемах и Эвмей бросились в комнату, схватили его, связали веревкой, подтянули к потолочным балкам и оставили висеть там. Затем они закрыли и заперли дверь и встали на страже.

Многие женихи лежали мертвыми на полу зала. Теперь один из них, по имени Агелай, выступил вперед и приказал женихам метать копья в Одиссея. Но ни одно из брошенных ими копий не попало в него, ибо Одиссей сумел уклониться от всех.

А теперь он приказал Телемаху, Эвмею и Филотию метать свои копья. Когда они метнули их вместе с Одиссеем, каждое попало в цель, и четверо женихов пали. И снова Одиссей приказал своим спутникам метать копья, и снова они метнули их и сразили своих врагов. Они гнали тех, кто остался, из одного конца зала в другой и перебили их всех.

Тут же распахнулись двери женских покоев, и появилась Эвриклея. Она увидела Одиссея среди тел убитых, всего в крови. Она воскликнула бы от торжества, если бы Одиссей не остановил ее. «Радуйся в своем сердце, — сказал он, — но не кричи вслух, ибо нечестиво торжествовать над мертвыми. Этих людей покарали сами боги из-за их собственных черствых и несправедливых сердец».

Когда он говорил, женщины вышли из своих комнат, неся в руках факелы. Они бросились к Одиссею, обнимали его, прижимались к нему и целовали его руки. Его охватило желание заплакать, ибо он помнил их с давних пор — каждую из служанок, что были там.

XVI

Эвриклея, старая кормилица, поднялась в верхнюю комнату, где на своей постели лежала Пенелопа. Она склонилась над ней и позвала: «Проснись, Пенелопа, дитя мое. Спустись вниз и увидь своими глазами, что произошло. Женихи повержены. И тот, кого ты так долго ждала, вернулся. Одиссей, твой муж, вернулся. Он убил гордых женихов, которые так долго тревожили тебя».

Но Пенелопа лишь посмотрела на кормилицу, ибо подумала, что та лишилась рассудка.

Эвриклея продолжала твердить: «Одиссей действительно здесь. Это тот самый гость, которого все женихи бесчестили в зале».

Услышав эти слова Эвриклеи, Пенелопа вскочила с постели и обняла кормилицу за шею. «О, скажи мне — если то, что ты говоришь, правда, — скажи мне, как этот странник убил женихов, которых было так много».

«Я не видела самой битвы, — сказала Эвриклея, — но я слышала стоны людей, когда их убивали. А потом я нашла Одиссея, стоящего среди множества мертвецов, и сердце мое возрадовалось, увидев его там, подобного разъяренному льву. Пойдем со мной сейчас, госпожа, чтобы вы оба могли насладиться счастьем — вы, что перенесли столько страданий. Твой господин вернулся живым к своему очагу, и он нашел свою жену и сына живыми и здоровыми».

«О нет! — сказала Пенелопа. — О нет, Одиссей не вернулся. Тот, кто убил женихов, — один из бессмертных богов, спустившийся, чтобы наказать их за несправедливость и жестокосердие. Одиссей давно потерял путь к возвращению и лежит мертвым в какой-то далекой стране».

«Нет, нет, — сказала Эвриклея. — Я могу доказать тебе, что в зале действительно Одиссей. На его ноге шрам, который оставил ему клык вепря в былые дни. Я заметила его, когда мыла ему ноги вчера вечером, и хотела рассказать тебе об этом, но он прижал руку к моим губам, чтобы остановить меня. Клянусь жизнью, это Одиссей, и никто другой, кто находится сейчас в зале внизу».

Сказав это, она взяла Пенелопу за руку и повела ее из верхней комнаты в зал. Одиссей стоял у высокой колонны. Он ждал, когда жена подойдет и заговорит с ним. Но Пенелопа стояла неподвижно, долго смотрела на него и не сделала ни шагу навстречу.

Тогда Телемах сказал: «Мама, неужели твое сердце так ожесточилось? Вот мой отец, а ты не хочешь подойти к нему и даже не спрашиваешь его ни о чем».

Пенелопа ответила: «Мой разум поражен, и у меня нет сил говорить, ни спрашивать его о чем-либо, ни даже смотреть ему в лицо. Если это действительно Одиссей, вернувшийся домой, для него должно быть приготовлено место».

Тогда Одиссей сказал Телемаху: «Иди сейчас в баню и очистись от следов битвы. Я останусь и поговорю с твоей госпожой матерью».

«Странная госпожа, — сказал он Пенелопе, — неужели твое сердце так твердо? Ни одна другая женщина в мире, я думаю, не стала бы так отстраняться от своего мужа, который после стольких трудов и испытаний вернулся через двадцать лет к своему очагу. Неужели здесь нет для меня места, и мне снова придется спать на постели чужеземца?»

Пенелопа ответила: «Ни на какой постели чужеземца ты не будешь лежать, мой господин. Иди, Эвриклея. Поставь для него его собственную кровать вне его спальни».

Тогда Одиссей сказал ей в гневе: «Как же это моя кровать может быть переставлена с места на место? Не такую кровать я построил для себя. Разве ты не знаешь, как я строил свою постель? Сначала во дворе выросла оливковое дерево. Вокруг этого дерева я построил комнату, хорошо покрыл ее крышей и поставил двери. Затем я обрезал все лишние ветви на растущей оливе, обтесал ствол теслом и сделал дерево опорой для кровати. Начав с этой опоры, я смастерил кровать, а когда закончил, украсил ее серебром и слоновой костью. Такую кровать я построил для себя, и такую кровать нельзя переставить с места на место».

Тогда Пенелопа твердо узнала, что человек, стоящий перед ней, — действительно ее муж, стойкий Одиссей, — никто другой не знал, где стоит кровать и как она была построена. Пенелопа заплакала и обняла его за шею.

«О Одиссей, мой господин, — сказала она, — не сердись на свою жену. В моем сердце всегда жил страх, что какой-нибудь коварный чужеземец придет сюда, выдавая себя за Одиссея, и что я приму его как своего мужа. Как ужасно это было бы! Но теперь мое сердце свободно от всех сомнений. Не сердись на меня, Одиссей, за то, что я не бросилась тебе на шею, как это сделали служанки в доме».

Тогда муж и жена заплакали вместе, и Пенелопа сказала: «Это боги сделали с нами, Одиссей, — боги, которые пожалели, что мы могли бы радоваться дням нашей юности».

Затем они рассказывали друг другу о том, что произошло за двадцать лет разлуки; Одиссей говорил о своих трудах и печалях, а Пенелопа рассказывала, что ей пришлось пережить от рук женихов. И пока они рассказывали друг другу свои истории, их сморил сон, и рассвет застал их спящими бок о бок.

XVII

И все же предстояло столкнуться со многими опасностями. Женихи, которых убил Одиссей, были самыми богатыми и могущественными из господ Итаки и островов; у всех них были отцы и братья, которые жаждали отомстить за них их убийце.

Еще до того, как кто-либо в городе узнал о его возвращении, Одиссей отправился на ферму, где жил Лаэрт, его старый отец. Приблизившись, он увидел старика, работающего в винограднике, вскапывающего землю вокруг растения. Подойдя к нему, он увидел, что этот старик — не раб и не слуга, а Лаэрт, его собственный отец.

Увидев его, изнуренного старостью и всеми забытого, Одиссей остановился, опираясь рукой о грушу, и скорбя в своем сердце. Старый Лаэрт опустил голову, продолжая копать, и не видел Одиссея, пока тот не встал перед ним и не сказал:

«Старик, ты хорошо ухаживаешь за этим садом, и все здесь процветает — смоковница, виноград, олива и груша. Но, если странник может так сказать, сам ты не ухожен».

«Кто ты, что говоришь со мной так?» — спросил старый Лаэрт, подняв голову.

«Я странник на Итаке, — сказал Одиссей. — Я ищу человека, которого когда-то радушно принял, — человека по имени Одиссей. Он пришел ко мне как странник и объявил, что он с Итаки, и что однажды он отплатит мне гостеприимством за то, что я оказал ему. Я не знаю, жив ли этот человек».

Старый Лаэрт заплакал перед Одиссеем. «Ах, — сказал он, — если бы ты смог найти его здесь, дары, которые ты ему дал, не были бы потрачены зря. Истинное гостеприимство ты получил бы от Одиссея, моего сына. Но он погиб — далеко от родной земли погиб он, несчастный, и ни мать его не оплакала, ни жена, ни я, его отец».

Так он сказал, а затем взял руками пыль с земли и посыпал ею свою голову в своем горе. Сердце Одиссея сжалось от скорби. Он бросился вперед, упал на шею отцу и поцеловал его, говоря:

«Смотри, я здесь, это я, мой отец. Я, Одиссей, вернулся в свою страну. Прекрати свой плач, пока я не расскажу тебе о том, что случилось. Я убил женихов в своем зале и отомстил за все их обиды и все их неправедные дела. Ты не веришь этому, отец? Тогда посмотри на то, что я покажу тебе. Узри на моей ноге след от клыка вепря — он остался там с дней моей юности».

Лаэрт посмотрел на босую ногу, увидел шрам, но его разум все еще был омрачен сомнением. Но тогда Одиссей повел его по саду и рассказал о фруктовых деревьях, которые Лаэрт посадил для него, когда он, Одиссей, был маленьким ребенком, следуя за отцом по саду, — тринадцать груш, десять яблонь и сорок смоковниц.

Когда Одиссей показал ему их, Лаэрт понял, что перед ним действительно его сын — его сын, вернувшийся после двадцати лет скитаний. Он обнял его за шею, и Одиссей, подхватив его, прижал к своей груди и повел в дом.

В доме были Телемах, свинопас Эвмей и пастух Филотий. Все они пожали руку Лаэрту, и их слова подняли ему дух. Затем его искупали, и, когда он вышел из бани, натертый оливковым маслом, он выглядел бодрым и сильным. Одиссей сказал ему: «Отец, верно, кто-то из богов сделал тебя красивее и величественнее, чем ты был еще недавно».

Старый герой Лаэрт сказал: «Ах, сын мой, если бы у меня была такая сила, как тогда, задолго до твоего рождения, когда я взял замок Нерик там, на мысе. Если бы с такой силой и в таких доспехах я стоял вчера рядом с тобой, когда ты сражался с женихами».

Пока они так разговаривали, слух об убийстве женихов разнесся по городу. Тогда родственники убитых вошли во двор дома Одиссея и вынесли тела. Тех, кто был с Итаки, они похоронили, а тех, кто был с островов, погрузили на корабли и отправили с рыбаками, каждого в свой дом. Многие были разгневаны на Одиссея за убийство друга. Больше всех был разгневан Эвпейт, отец Антиноя.

Состоялось собрание жителей страны, на котором выступил Эвпейт, и все присутствующие сочувствовали ему. Он рассказал, как Одиссей увел лучших людей Итаки и как он погубил их на своих кораблях. И он рассказал им, как, вернувшись, он убил благороднейших мужей Итаки и островов в своем собственном зале. Он призвал их убить Одиссея, говоря: «Если мы не отомстим убийце наших родных, нас будут вечно презирать как слабых и трусливых людей. Что до меня, то жизнь мне больше не мила. Я предпочел бы умереть прямо сейчас и быть с усопшими. Вставайте же, и давайте нападем на Одиссея и его сторонников, прежде чем они сядут на корабль и сбегут через море».

Многие на том собрании облачились в доспехи и вышли вместе со старым Эвпейтом. И когда они шли через город, они встретили Одиссея и его сторонников, которые возвращались из дома Лаэрта.

Когда два отряда сблизились — Одиссей с Телемахом и Лаэртом, со свинопасом и пастухом, с Долием, слугой Лаэрта, и шестью сыновьями Долия — и Эвпейт со своими друзьями, — между ними возникла великая фигура. Это была фигура высокой, прекрасной и величественной женщины. Одиссей узнал в ней богиню Палладу Афину.

«Остановите яростную битву, мужи Итаки, — воззвала богиня грозным голосом. — Остановите руки». Тут же оружие выпало из рук каждого человека. Затем богиня созвала их вместе и заставила заключить договор о том, что все кровопролитие и обиды будут забыты, а Одиссей останется править Итакой как царь в мире.

Так заканчивается история Одиссея, который отправился с царем Агамемноном на Троянскую войну; который придумал план деревянного коня, с помощью которого город Приама был наконец взят; который сбился с пути своего возвращения и попал в страну лотофагов; который пришел в страну ужасных циклопов, на остров Эола и в дом Цирцеи-волшебницы; который слышал песню сирен и пришел к блуждающим скалам, к ужасной Харибде и Сцилле, мимо которой никто другой не прошел невредимым; который высадился на острове, где паслись стада Солнца, и который оставался на Огигии, доме нимфы Калипсо; так заканчивается история Одиссея, который был бы сделан бессмертным и вечно юным Калипсо, если бы он не стремился всегда вернуться к своему очагу и своей земле. И несмотря на все свои беды и труды, он был счастлив, ибо нашел верную жену, послушного сына и отца, который был еще жив, чтобы плакать о нем.

Отпечатано в Соединенных Штатах Америки.